Я (последний)

Я

Зачем я вообще это пишу? Не знаю… старый я стал… точнее не так – долго я жил, вот это правильные слова. Ведь старым я не становлюсь и, наверное, никогда не стану. Но эти слова… оттенки… смыслы… Сколько живу, а так и не могу до конца освоить человеческий язык. Ох эти люди – у них столько языков! И столько в каждом слов… это так трудно…

Хуже всего даже не количество слов и выражений, хуже всего то что язык меняется слишком быстро, только-только освоишь какой-нибудь, только-только появится ощущение что можешь нормально на нём изъясняться, и бац! Нет больше языка! Все кто говорил на нём убили, а те кто выжил говорят уже на другом, и опять всё по новой…

А не зная языка как с ними быть? Они ж на нём думают…

В принципе можно и без языка… как-то же я жил без языка тысячи лет… Но раньше жизнь была легче – всё было просто и понятно: ты убил или тебя убили, ты съел или тебя съели. Правда люди уже тогда были. Мне вообще кажется что люди были всегда. Наверное даже я какое-то отношение к людям имею – я ведь похож на них, у меня две руки, две ноги, одна голова. Может даже меня родил человек… то есть самка человека… как это… «женщина».

Но это было так давно.

Я даже посчитать не могу насколько. Хотя со счётом у меня лучше чем с языком. Счёт не сильно изменился за то время как я с ним освоился, слова поменялись, но сам счёт – нет. Хорошая штука, кстати, удобная. Помогает памяти. Когда столько живёшь память сильно подводит.

Не в том смысле что забываешь что-то, а в том, что уже толком не помнишь когда и что было: помнишь, например, большое наводнение – когда лес залило до подножья сопок; или огненный дождь с неба – ох и потрепало тогда лес! …но было ли это при людях, или ещё до них, а если при людях то при каких… уже не сопоставить.

А так вообще люди эти, конечно, чистое бедствие.

Раньше они были как и другие: простые, понятные, обычные в общем. В наших местах толком-то и не появлялись – чаще можно было тюленя в тайге увидеть, чем человека. Такая уж была редкость.

Я даже помню этот день. Когда первый раз человека увидел. Вот столько уже лет прошло, а это хорошо помню: диковинный зверь, вроде в шкуре, а не в своей (кстати хитро придумано! я потом взял себе на вооружение – так-то до тех пор зимой я больше спал наделав запасов с осени, а с чужой шкурой, это правда весьма хорошо! захотел одел, захотел снял, другие звери такого не могут!); вроде и лапы четыре, а ходит на двух (так-то, правда, и я умел, но я-то думал что я такой один! то есть понятно, что и медведь на двух лапах ходит, но он так долго не может).

В общем крепко я тогда удивился… и задумался.

Впрочем, в ту весну много набежало в мои края всякого зверья до селе невиданного. Особенно много появилось птиц, которых мне раньше видеть не доводилось. Что интересно: у человека две ноги, и у птицы две… может это как-то связано?

Когда я его разделал, то был очень поражён внешним сходством со мной. Даже подумалось – не одной ли я с ним породы… Ну то есть это я сейчас так говорю «подумалось», на самом деле, конечно, не мысль то была, а как бы… ощущение. Для мысли слова нужны, язык… а тогда я никакого языка ещё не знал. В смысле такого языка как у людей. Оно ведь медведю, или белке что-то объяснить такого вот прям… «настоящего» (во!) языка не надо, они что видят и слышат – тем и думают. У волков, там, немного посложнее. У птиц настоящий язык, как у людей, но по птичьи говорить и думать я не могу – слишком уж по разному мы с ними живём. Я даже сейчас, зная сложную речь людей многих птичьих слов не понимаю – наверное есть в человеческих языках нужные слова, но не могу представить, как с птицей договориться чтобы все её слова понять: она же летает, смотрит на мир сверху, да и видит как-то по другому, что-то такое, что люди видеть вообще не могут, какие-то только им известные направления в воздухе, совсем в другом… не знаю как сказать… в общем глазами видят, но не как люди, и даже не как волки… в общем совсем другое видят – так и дорогу находят до своих гнёзд.

Короче тяжело с птицами, с людьми или медведями попроще: живём одинаково, едим одно и то же – так что сразу понятно, что говорить и как.

На вкус человек оказался так себе – мясо сладковатое и жёсткое, кроме того очень быстро портится… и портиться так, по нехорошему: в принципе подгнившее мясо съедобно, но вот именно человеческое вызывало… скажем так – неприятные ощущения. В дальнейшем я решил, что люди не слишком съедобны, ну вроде как и медведи, и больше их не ел, хотя в моём лесу их становилось всё больше и больше.

Не сразу, конечно, но через несколько лет – сколько именно не знаю, как и сколько я уже живу: в то время я не знал даже математики, а посчитать задним числом все эти годы совершенно невозможно – в лес пришли ещё люди. В этот раз их было больше, и они были с детёнышами. Тут то я и понял что мне придётся потесниться – в тайге появился новый зверь, злобный и опасный, гораздо хуже медведя… ну примерно как если бы медведи жили семьями и охотились стаями: в общем чистый кошмар, прям ужас во плоти, вот что такое – человеческая стая.

Понял я это именно по детёнышам. Трудно объяснить, как это связано… но человеческие детёныши орут! Дико визгливо, противно и очень громко. Казалось бы, где тут связь с опасностью, которую представляют люди?

А она есть!

Любой другой детёныш в тайге таится, без родителей сидит тиши воды ниже травы, наступи на него – звука не издаст. А человечьи дети орут по любому поводу, не только когда угрожает смертельная опасность, но и просто так, когда опасность им только кажется. Перед смертью, уже схваченный за горло, орёт даже зайчонок – терять-то уже нечего, но человечёнок орёт даже завидев хищника, а вовсе не таится чтобы его не заметили.

Я сразу смекнул о чём это говорит (хотя и слов тогда не знал) значит родители этих голых хилых пузатых малышей – очень опасные хищники. ОЧЕНЬ опасные! Такие опасные, что в тех местах где они живут, перед ними все остальные животные испытывают страх и трепет.

Похоже в наших местах себя ведут только медвежата – завидев любую опасность орут благим матом – почему они так делают? Потому что прятаться им вовсе не надо, если им кто-то угрожает, им достаточно позвать мать – ведь нет в тайге зверя способного представлять опасность для взрослой медведицы.

Какому-нибудь зайчонку, бельчонку или даже волчонку звать взрослых смысла нет – чем они помогут ему против тигра или медведя? Оттого нет у них такого… как это? Такое странное слово у людей есть… «инстинкта» (во!) То есть поведения которому не надо учить, того которое сохранилось лишь потому, что все кто им НЕ обладал умерли не оставив потомства. Потому каждый представитель вида умеет это (нечто) с рождения, а если вдруг по причине неполноценности не имеет, то шансы его дожить до зрелости и родить своих детёнышей сильно убывают.

В общем инстинкт детёныша орать вместо того чтобы таиться – верный признак что его мать лютый и опасный зверь…

Так я подумал в начале…

Но всё оказалось даже хуже чем я мог вообразить.

Мне было интересно, от чего эти голые звери похожие на меня такие опасные? Я взял из их стада одного ребёнка и увёл его в лес (ну как взял… это трудно объяснить даже человеческими словами… заставил его видеть то, чего нет, я так могу, но могут ли другие, хоть кто-нибудь… не знаю). Как и предполагалось его сразу же хватилась мать и пошла от стойбища его искать. Детёныша я вывел на поляну, на то же место направил взрослого медведя и стал ждать. Ждать долго не пришлось: увидев медведя детёныш истошно заорал, мать сразу же его услышала и поспешила на помощь…

То что произошло дальше стало для меня полнейшей неожиданностью: вместо того чтобы каким-то хитрым, неизвестным мне образом расправиться с медведем, самка человека поступила также как и детёныш: издала пронзительный истошный визг.

Я думал нет ничего громче и ужаснее звуков издаваемых человечёнками, но я сильно ошибался: самка человека визжала так, что напугала даже медведя – грозный хищник завидев столь громкую подмогу поспешил в чащу ломая ветки.

Я даже было подумал что вот оно, грозное оружие людей – в принципе похожее я уже видел: в большом озере под горой жила сущность (позднее люди стали называть их русалками), которая заманивала зверей в воду своеобразными звуками – так охотилась. Но и тут я ошибся: не успел медведь скрыться в чаще, как на поляну выбежали несколько крупных человеческих самцов с палками.

Это было интересно. Такого я не видел никогда.

Выходит своими криками детёныши звали не матерей, а взрослых самцов! И самки делали тоже самое! Причём не одного самца, что ещё можно было как-то объяснить – в конце концов иногда, очень редко, но бывает что и самцы заботятся о потомстве, у –кабанов, например, я такое видел; но чтобы о детёныше и самке заботились сразу несколько самцов? Такого мне до сей поры видеть не приходилось.

Я очень долго об этом думал и не мог найти в природе ни одного такого примера.

Да, волки могут действовать сообща, но только в общих интересах, на охоте, в поиске пищи… но защищать чужого волчонка? Да зачем это вообще может быть нужно? Это же глупость: тратить силы на защиту чужого детёныша отрывая их от своего? Как вообще могло возникнуть такое поведение? Зачем? На редкость странные звери…

Я не находил ответов на эти вопросы… защищать чужую самку это ещё туда-сюда: сегодня она чужая, а завтра будет твоя (как я понял у людей в этом отношении также как у медведей и тигров – пары правда живут дольше, не один сезон размножения, но и не всю жизнь; наверное это связано с тем что их детёныши долго растут), но защищать чужого детёныша – это какая-то несусветная глупость.

Но одно я понял точно: держатся они стаями, в этом их сила. По одиночке звери это не особо сильные, хотя и сильнее волка, но тигру или медведю не ровня… по одиночке… Однако в том-то и проблема, что поодиночке они не водятся. Получается, как бы стая маленьких медведей, организованная как волчья или даже лучше… страшное дело.

Хотя тогда люди были не такие как сейчас, речь их была проще, а орудия не опаснее клыков тигра. Людей я старался без надобности не убивать и разделил с ними лес так, чтобы не встречаться. Это оказалось не сложно: людские мысли, такие тонкие и точные, оказались достаточно легко управляемы – их легко чувствовать, легко корректировать.

Так мы жили с этими людьми долго, сколько не знаю – они не знали математики, не знал её и я. Люди рождались и умирали, их стаи разрастались и разделялись, или наоборот скукоживались и гибли от голода и болезней.

Поскольку люди были похожи на меня, их было легко различать – некоторых я даже знал лично: они чем-то напоминали вожаков волчьих стай – могли управлять стаей или несколькими особями, как я мог управлять ими и животными, хотя механизм этого управления был не такой как у меня или у волков.

А потом этих людей не стало.

С юга пришли другие люди: были они мельче, и имели странный разрез глаз. Но были лучше вооружены и носили странную одежду – я увёл одного из них в лес и водил между деревьев пока тот не ослабел достаточно чтобы стать для меня безвредным. Тогда я убил его и изучил его припасы.

У него были очень странные вещи: острые зубы из неизвестного материала – такого нет в тайге, нет ни у одного зверя (мои-то люди использовали просто заострённые камни) – он резал им растения и разделывал мясо, когда я позволял ему поймать добычу. При нём было странное оружие (я уже знал это слово, хотя он произносил его иначе): палка с натянутой поперёк жилой, которая с большой силой пускала вперёд другие палки на концах которых были закреплены зубы из того же странного материала – она могла кусать зверей на большом расстоянии, и убивала нанося небольшую на вид рану. Но самое странное было в его одежде: он по прежнему был лыс сам по себе, даже лысее тех, других людей, которых он и его соплеменники убили, но обёрнуто это лысое тело было не в шкуру убитых зверей, а в совершенно новый, никогда не виданный мною материал из странных волокон похожих на длинные волосы.

Его одежда была мне мала, но убив ещё несколько таких людей я понял что она бывает разного размера – одна из них мне подошла. Что я могу сказать об этой одежде? Она была лучше шкур – удобнее, но и грела хуже.

В след за передовым отрядом этих людей пришло огромное количество – я никогда прежде не видел таких огромных стай хищников. В тот день я впервые почувствовал страх: я понял что убить столько людей я не смогу, и контролировать их мысли я тоже не в состоянии. А это значит что скоро они убьют всё живое в тайге (как они убили людей живших тут до них), и пойдут дальше – потому что прокормить такую огромную стаю крупных хищников просто невозможно.

На некоторое время, на несколько лет, я ушёл дальше в леса, ожидая когда схлынет эта напасть (понятно же, что тысячи медведей, пусть и маленьких, просто выжрут всех зверей, как саранча траву и вымрут… ну или уйдут дальше). Но вернувшись обнаружил что людей стало ещё больше…а лес и жизнь в нём они так и не истребили.

Я очень заинтересовался – как им это удалось, и с удивлением обнаружил что они на удивление мало охотились и почти совсем не добывали плодов и кореньев (как делали это те, кто был до них). Низкорослые узкоглазые люди выламывали леса и на расчищенных местах вырастала какая-то странная трава, которой точно не было в наших местах до них.

Эту траву они срезали своими странными ручными зубами, и питались её семенами.

Потом я узнал что трава вырастает не сама – часть семян люди оставляли до следующего года и раскидывали их по земле, чтобы странная трава всходила снова. Так появилось понятие «сеять».

Сеяли они не только траву, но и другие растения, иногда даже деревья.

Это было во истину чудное изобретение человеческой мысли: вместо того чтобы искать съедобные растения – садить их самим и точно знать потом где и что собирать. Ни одному животному не пришла бы в голову такая хитрость!

Но ещё удивительнее было то, как они повелевали животными.

Они делали это не как я, как-то по другому: совмещая слова на своём языке, жесты и несильные удары по бокам, угрозы и предложения пищи. Но эта странная технология давала результаты. Животные слушали их, шли куда приказывали люди, отдавали им свои соки и потомство, а когда приходила пора без сопротивления позволяли себя убивать – да, несмотря на выращивание специальных растений эти люди, как и те до них, были хищниками В принципе меня это не удивило – я уже понял что хотя они и способны есть коренья и траву, как медведи, предпочитают они мясо… также как и медведи.

Двуногие существа вообще были очень похожи на медведей, только умнее и опаснее.

Кстати, из той же травы получали они и свои странные шкуры.

Умели они и добывать рыбу. Чем впервые покусились на владения озёрной сущности.

Не смотря на то, что большую часть еды они создавали сами, мои опасения не были совсем уж беспочвенны – люди часто охотились, и еды в лесу стало меньше. Чтобы не выпускать из виду этих забавных зверей я не хотел вновь уходить вглубь леса, и попытался как и они добывать рыбу в воде, но озёрная сущность делиться со мной не пожелала.

Тогда я впервые вступил в борьбу с кем-то, кто был равен мне по мощи и долгожительству: русалка пыталась заманить меня в озеро и утопить, я пытался вывести её из воды и убить.

Целыми днями мы вламывались друг к другу в мысли и пытались одержать верх, но силы были равны. Я не смог убить и съесть русалку, она не смогла убить и съесть меня. С тех пор я перестал подходить к озеру.

Тогда я стал уводить из поселения (назвать эту огромную толпу, непрерывно живущую в одном месте стаей, было бы уже не верно) детей и есть их. Однако это очень не понравилось людям. Они стали изводить леса и проводить облавы и даже один раз чуть меня не настигли – стрела вонзилась мне под левое плечо, мне пришлось повозиться заживляя рану и с тех пор я больше никогда не поворачивался к людям спиной.

Русалка топила людей в омутах и заливала их поселения водой. Я уводил их в леса и скармливал диким зверям. Но людей меньше не становилось.

В конце концов мы заключили что-то вроде мирного соглашения. То есть мы с ними по прежнему не говорили. Но люди пошли на уступки: стали оставлять в тайге свою еду и мясо специально для меня. Для русалки кидали в воду лепёшки и уже убитую рыбу и она тоже как-то от них отстала.

Я позволил им ходить по лесу.

Она разрешила передвигаться по глади волн.

В общем рядом с людьми – если их специально не убивать – оказалось не так уж и плохо, и я даже научился извлекать из нашего соседства выгоду.

Ах да! Из всех чудесных изобретений маленьких лысых существ всех чудеснее оказалась странная вода: странным образом обработанный сок растений и трав, дававший поразительное ощущение счастья! Его они тоже стали оставлять мне в виде дара, и этот дар принимал я особенно охотно.

Жили мы с этими людьми долго… не так долго как с теми, что носили шкуры, но долго… сотни лет. От них я узнал счёт. Они знали математику, и умели (точнее научились пока жили здесь) строить огромные гнёзда из камня, такие огромные, что могли они состязаться в высоте с горами.

Так посреди тайги на сопках у моря вырос Город. Огромный город. Тысячи каменных гнёзд, десятки тысяч людей, высокие каменные стены, через которые мне проникнуть не удавалось. Много раз я подходил к большому городу, но войти в него не решался – слишком много людей, а это значит мне будет крайней трудно придерживаться правила, чтобы люди не видели меня со спины. тут я был совершенно непреклонен – к такому опасному хищнику спиной не поворачиваются!

Тогда я уже сносно научился говорить на их языке, и иногда показывался людям в небольших поселениях, но только так, чтобы со спины они меня не видели. Я даже слышал в их мыслях, что по этому поводу у них появилось какое-то поверие…

В общем жизнь с людьми – хоть они и опасны – всё равно становилась лучше: их одежда была удобна, их жилища (я быстро освоил эту «технологию», хотя без людей мне не пришло бы в голову, что дупло можно не искать готовым, а сделать самому) хорошо хранили тепло, их приспособления облегчали приготовление пищи, и вообще нагретая на огне еда была вкуснее сырой. Огонь мне тоже очень понравился, как и разные приспособления для готовки еды – правда, как они их делают я так и не понял, приходилось просто забирать оставленное без присмотра. Из-за чего моё жилище стало напоминать ихнее.

Разве что орудия для убийства я у них не брал – брезговал что ли? Убивать я по прежнему предпочитал голыми руками.

А ещё с людьми было весело играть: в их мысли проникнуть намного проще чем в мысли животных (если, конечно, понимаешь язык), ими можно до некоторой степени управлять, а уж как они чувствуют! Никакому медведю не снилось – такие богатые эмоции, такие яркие ощущения!

Короче освоился я с ними, сжился. Некоторых даже успевал научиться узнавать, пока они не умирали – жили они как медведи, но отличать их было гораздо труднее – они ж в отличии от медведей все на одно лицо, и шкуры медведи не меняют, а разная одежда одних и тех же людей меня поначалу очень сбивала… Если человек мне нравился я мог подарить ему добрую охоту, или навести на грибные и ягодные места (некоторые я охранял специально для себя, и без моего разрешения ни один человек не смог бы их увидеть, хоть 100 раз прошёл бы мимо). Ну а если не нравился, или в лесу вёл себя слишком вольно, то мог так его заморочить, что хоть и в лес не ходи.

И вот в те времена, в самую, наверное, благодатную эпоху, случилось со мной впервые то, чего я даже ожидать не мог… я встретил… до сих пор не знаю как подобрать слово… вот когда Я – это я, а когда другой тоже Я, как это сказать? Не в том смысле что он(оно? она?) часть меня, вовсе нет, но… такое же… не как человек и человек, или волк и волк, эти понятно – «мы», а как… ну как медведь и медведь. Ведь сколько медведей не будет, никакого «мы» из них не получится.

В общем я встретил другое Самосознание.

Оно пришло с востока, оттуда, куда на ночь уходило Солнце.

Пришло не одно, а вслед за большим количеством раненных и покалеченных людей. Их было много, они шли как волна. И оно затерялось среди людей.

Это другое Я тоже походило на людей внешне… но только не на самцов, как я сам, а на самок… даже больше меня походило – я всё-таки гораздо больше размером и разрез глаз у меня другой, и волос на теле куда больше. А ЭТО было почти как мелкие раскосые люди, среди которых оно обитало.

Предчувствие Чужого, я ощутил сразу – это как взгляд со спины, только заглядывающий прямо в мысли. Подслушивающий. Подсматривающий. От которого невозможно отделаться будто от комариного зуда, раздающегося не над ухом, а прямо в голове.

Как с русалкой. Наверное русалка тоже была в какой-то степени другим Я, но она была совсем глупая, и языка человеческого так и не освоила. И эмоции её были какие-то… склизкие… рыбьи… а тут тёплое, как у зверей… как у людей.

Оно могло войти в город. Могло выйти из города. Не знаю как оно к людям, но люди, видимо, принимали его (её?) за одного из своих.

Нам не нужен был звуковой язык и физическая близость чтобы говорить. Но я понимал что оно хочет встречи – несколько раз оно выходило в леса и забиралось в самую чащу, чтобы найти меня.

Не могу сказать что я особенно прятался… просто, наверное, мы мерялись силой. Сущность была слабее меня, но гораздо сложнее – языком, эмоциями, поведением. Видимо она давно жила среди людей, и прониклась сложностью их жизни.

В конце концов я позволил ей найти себя. Тогда же я впервые увидел себя со стороны – в её мысле-ощущениях. И понял что для неё я и она – «мы», а люди – «они», но такое «они», размытое, почти как «мы»… даже скорее для неё люди было «мы» в некоторой степени, но я не был «мы» с людьми – только с ней.

«Что ты?» – отозвалось у меня в голове.

«Я Хозяин», – пожал я плечами.

«Как ты и люди?» – поинтересовалась она.

«Я не», – ответил я.

«Ты старый…», – это прозвучало с тенью сочувствия, – «сколько ты жил?»

«Не знаю», – честно ответил я – «тогда не было счёта»

«А как счёт?»

«Наверное тысячи… больше чем один, меньше чем десять…»

«Много…» – с осторожностью сообщило оно, – «я – века»

«Ты как люди» – я, наконец, освободился от восприятия себя в ей глазах, и рассмотрел сущность, которая почти не отличалась внешне от раскосых низкорослых людей.

«Я – люди», – подтвердила сущность, – «я – не», – тут же опровергла она саму себя.

«Как?» – мне стало любопытно

«Мать – люди, отец – не знаю, полагаю, как ты»

Мысль была новой. Я попробовал её на вкус. Люди и Я. Мы похожи, но уж точно не как медведь и медведь или волк и волк, а… не знаю… как харза и соболь? В принципе если поставить рядом меня, медведя и человека, ещё вопрос что к чему будет ближе… хотя голова моя больше похожа на человечью, и пальцы тоже… но тело? Ох не знаю… такое равнение было трудным…

Разумеется я знал как звери производят потомство, и что люди делают также… но у меня никогда не было желания делать что-то подобное ни с медведем, ни с человеком.

Сама мысль о том что можно спариться с человеческой самкой и получить потомство была для меня новой и странной. Я был обескуражен и с трудом удерживал контроль над понятиями.

Не зная что ответить на столь странную концепцию, я поинтересовался:

«Ты зачем?»

«Мне помощь, враги»

«Враги» – это понятие было мне не знакомо, я стал вертеть его в её голове накручивая как нити на клубок оттенки смысла, понять было трудно, но за словом чувствовалась боль и страх, и ещё… не «убивать», не «несъедобно», не «хищники», но всё это вместе… тут же таилось ещё одно понятие «ненависть» – чисто человеческое, животные его не знают, Я не знал.

Враги и Ненависть сливались в страх и желание убивать.

«Зачем?» – не понимал я

«Они убивают людей»

«Едят?»

«Нет»

«Они что?»

«Люди, другие»

«Зачем?» – от объяснений сущности яснее не становилось.

«Не знаю…»

По оттенкам смысла я понял что она не понимает меня и уточнил:

«Ты зачем? Люди-людей. Пусть. Я их ел – невкусный. Пусть не будет.»

«Не хочу!» – новое чувство перелилось через край её сознания и ударило по мне так что я отшатнулся, – «Мои люди! Есть, убивать, делать новых – Я! Я хозяин людей!»

Это уже понятно. Она среди людей как я в лесу. Непонятно зачем, но ей они нужны как мне звери… вот только Я тут при чём?

«Что… хочешь… от Я» – несмотря на общий язык понятие определялись с большим трудом.

«Убей тех кто враг. Заморочь. Заблуди по лесу. Спрячь дорогу. Спрячь город»

«Зачем… это… Я?» – не смотря на то что каждое мысле-слово по отдельности было понятным, всё вместе оно просто не укладывалось в голове. Зачем мне это? С чего бы не дать другим людям убить этих? Чем эти люди лучше других людей?

Я не мог облечь это в мысль, но она поняла:

«Мне люди. Мой. Хочу. Помощь. Дам тебе. Когда будет надо.»

Ещё более странная мысль. Я покрутил концепцию в её голове наполняя смыслом: Я должен что-то сделать, а она мне тоже что-то сделает, что нужно мне, только потом… бред какой-то! Как в голове у людей наевшихся мухоморов. Глупость не существенная. Дать сейчас чтобы получить потом. Да не нужна мне ни она ни её люди, ничего у неё для меня нет.

На секунду я рассмотрел её на предмет спаривания, проник под мысли в простые механизмы регуляции тела. «Потомство», «кормить», «охранять» – не её мысли, людей. Но даже если это правда, и я могу произвести потомство от человека… то… да зачем это мне? Кормить, поить, охранять… для чего? Глупость! Такая же глупость как защищать чужую самку или спасать чужих людей.

«Нет» – я закрылся блоком от второй волны ненависти, – «тебе надо, ты и»

«Помоги!» – ненависть в её сознании сменилась подчинением, – «Помоги!»

«Не стану. Пусть умрут» – и выкинув её из своей головы я закрыл от неё мысли и исчез в чаще.

Сущность не стала меня преследовать, а только послала на прощание «А если я?»

«И ты умри», – равнодушно ответил я.

С того дня сущность больше не появлялась, ни в мыслях, ни в лесах… а потом пришли они, те кого она называла врагами.

Всё произошло быстро.

Бесчисленные полчища мелких раскосых людей на четвероногих животных заполонили леса. Но я уже знал как переждать эту напасть – ушёл в горы. Я уже делал так, когда в мой лес впервые пришли люди, те, большие и лохматые, а не эти, мелкие и раскосые. Но даже там, в большом отдалении от берега до меня долетали обрывки мыслей и чувств гибнущих людей: боль, страх, ненависть.

Осенью враги ушли через перевал обратно. А я вернулся на своё место.

Каменного города больше не было, высокие стены были разрушены, деревянные дома сожжены.

Медведи и волки обгладывали бесчисленные кости тысяч гниющих тел, и повсюду стоял невыносимый сладковатый смрад разлагающейся человеческой плоти. И почему мёртвые люди пахнут настолько ужасно? Может правда мы с ними одной породы?

Зажил я как раньше. Как в те времена когда был один… но как-то не было уже той лёгкости и радости каждого нового утра… общение с людьми избаловало меня: мне нравились их инструменты, их кухонная утварь, их корзины, кувшины и сундуки; кровати и печи. Дом из брёвен я оставил, и очаг из камней сложить смог, но вот сделать кувшин или сковороду не могу – эти тайны знали только мелкие узкоглазые человеки…

Впрочем первые 200-300 лет потерю людей я переживал нормально, но потом одежда окончательно износилась, кувшины прохудились, сковороды потускнели, и стал я возвращаться в своё старое состояние – без одежды, без языка… и почти без мыслей.

Поэтому когда через горы вновь спустилось человеческое племя маленьких раскосых человеков, я обрадовался. Это была первая настоящая эмоция, похожая на человеческую и полученная без доступа к их волшебным напиткам.

В этот раз я не стал враждовать с людьми, а сразу показал им ягодные грибные и ягодные местах, оленьи и тропы и прочее чего мне было не жаль. Я рассчитывал что они снова построят город и будут делать полезные вещи, но увы – пользы от этих людей было не много, делать вещи из металла они не умели, и зерно с деревьями не сеяли… но одежду шили, и корзины плели. Так что в моей жизни вновь появились человеческие удобства.

Увы, говорили они на совершенно другом языке который пришлось учить заново.

И у меня снова ушли на это века…

А потом люди опять сменились, но в этот раз никто никого не убивал. И новые люди пришли со стороны моря.

Эти были похожи на меня, как те что населяли мою землю тысячи лет назад, разве что мельче ростом.

Они не строили каменных стен, но очень быстро построили много крепких деревянных домой. В общем делали как те, которых убили «враги».

Быт действительно наладился, но мне опять пришлось учить новый язык. Это было ужасно. Ну правда, сколько можно? надо уже этим двуногим что-нибудь сделать с собой, и организовать какой-нибудь общий язык, один на всех…

Через несколько лет после прибытия первых кораблей поселенцев (может двадцать, может пятьдесят) полудиких людей живучих в кожаных домах почти не осталось, а спустя ещё лет, наверное, двадцать, количество прибывающих широкоглазых стало стремительно расти.

Они, наконец, оправдали мои ожидания и построили город ещё больше того, что был здесь в древности.

Я зажил как в старые времена – у меня появилось множество человеческих предметов. Из нового мне особенно понравилось то, что называлось «стеклом» – вещи из него были очень красивыми.

Они вообще всем нравились у кого был язык и чувства чтобы понимать и описывать красоту: как я уже говорил – я плохо понимаю птиц – но от стеклянных изделий они приходили в дикий восторг, это даже я понял.

Увы, мои владениям эти люди наносили урона гораздо больше, чем маленькие раскосые, что строили города до них. Ещё у этих было оружие стреляющее огнём, оставляющее в теле шары из металла – уж к этим спиной точно не повернёшься. Так что, не смотря на то, что они свои города стенами не обносили, я сам к ним в город никогда не заходил – держался близ деревянных домой вокруг него, для их обозначение использовали понятие «дача».

Кстати те самые дачи похоронили таки Озёрную Сущность.

Не знаю с какой целью, но поля для высадки растений – да, эти люди умели то же самое что древние – они решили распахать на месте озера. Зачем? Непонятно… но для озёрной сущности настали тяжёлые времена. Большие тяжёлые машины много дней засыпали озеро землёй и мяли деревья вокруг. Пока от большого озера не осталось несколько луж и ручьёв.

Как-то вечером, после того как машины уехали, а озера почти не осталось, я ходил вокруг полей оценивая ущерб своим владениям, и увидел ЕЁ… я ведь никогда не видел Озёрной Сущности, только слышал в мыслях – я знал что она не похожа на человека, хотя в мыслях она позиционировала себя похожей, но сходство было обманчивым, только в воде и под определённым углом зрения. Кроме того она могла туманить сознание искажая восприятие… но не теперь.

Она была ещё жива, слизистая туша раскаталась между корней – видимо пыталась уползти от людей и их тяжёлых машин.

Теперь она не напоминала человека даже отдалённо – просто большая рыба… или ящерица… или кальмар? Дрянь какая-то с водянистым телом расплывшаяся в сумерках между корней.

Она не пыталась влезть в мою голову, но было понятно, что она всем видом взывает о помощи. Я без труда преодолел остатки защиты в её мыслях и пролез в глубь, в это склизкое, холодное, мокрое нутро, в котором всегда жил только голод.

Она не знала языка людей, эмоций людей, но жила долго, очень долго, может быть даже не тысячи лет как я, а миллионы – когда такие как она водились в водах невиданных мною земель.

Сколько осталось таких как она? Сколько их вообще было?

«Ну что, склизкая, подыхаешь?» – поинтересовался я

«М-м-м-м-м-м!» – раздалось в ответ, напомненное болью и мокрым холодом.

«Да… плохо выглядишь… гадкая…» – добавил я поморщившись.

«Мне… помощь… потом…» – вдруг отозвалось в моих мыслях эхом от найденного ею в моих же воспоминаниях.

Меня аж передёрнуло – добралась паскудная, объяснилась!

«Сдохни тварь!» – со злостью отозвался я, дополнив свои ответ воспоминаниями о том как она пыталась утопить меня в пруду.

«Жить… мне… больше нет… могу… быть…»

Фух! Я вынырнул из склизкого сознания преодолевая тошноту и отвращение.

Жить она хочет.

Все хотят.

Чем она лучше других?

Но склизкое сознание нащупав путь к моим эмоциям не оставляло попыток донести просьбу о спасении.

Тогда я наклонился, поднял водянистое тело, и разорвал его пополам.

Влажные щупальца обвивавшие моё сознание лопнули, и лишь тина и слизь вперемешку с густой пахнущей металлом кровью осталась на моих руках.

Почему-то убивать её было особенно неприятно.

Мне не близка человеческая концепция ненависти или стыда. Да, я убиваю без жалости… но и без ненависти.

А тут как будто всё сразу. Как будто часть себя пополам разорвал. Очень неприятное было ощущение.

В общем с того дня я и остался совсем один – последний Хозяин Леса, последний Бессмертный. Может быть последний из всех.

Шли годы.

Не было ни войн ни катаклизмов, но что-то сломалось в самих людях. Они стали умирать и уезжать. Выращенные ими сады пришли в упадок, большую часть забросили и там снова поднялся лес… даже озеро стало вновь проступать через брошенные колодцы и утопающие в грязи полоски дорог – лес быстро забирает своё. Где тот прекрасный город который стоял на берегу моря меньше тысячи лет назад? От него не осталось даже воспоминаний… кроме моих, конечно.

Лес наступал на маленькие домики и крошечные квадратики полей, и мои владения возвращались вместе с ним. Я стал бывать в этих местах чаще. Что-то тянуло меня сюда. Возможно потому, что все эти тысячи лет, что я владел лесами с этой стороны Перевала, Озеро – теперь уже бывшее – так и не стало частью моих владений до сих пор. И теперь я как будто брал реванш за века потраченные на противостояние с Озёрной Сущностью, за сказания написанные не обо мне, за дары людей что достались не мне…

Тогда-то я и научился читать – эти люди много читали. Больше чем любые до них. Это на самом деле действительно интересно, ведь всю предыдущую историю было наоборот – почти все кто умел читать, за все времена что я видел, читали редко… а вот писали часто и много.

Впрочем и язык у них был другой – они придумали буквы для обозначения звуков, и если ты знал звучание букв (а его можно было подсмотреть в мыслях людей), то читать получалось легко. У всех кто был до них таких букв не было – были мысле-слова облачённые в сложные знаки, которых были тысячи.

Тот язык я читать так и не научился, хотя Городская это умела.

Может быть для этого она смогла бы мне пригодиться?

Я не понимал большей части слов, но чувствовал скрытый за ними смысл. И даже сформулировал что я и откуда взялся. Предположение конечно, но судя по всему оно близко к истине (если, конечно, люди которое это писали правда понимали хоть что-то в структуре жизни): каждое живое существо запрограммировано на смерть. Как оно запрограммировано видеть, слышать, размножаться, кричать или петь и так далее. Но врождённые программы не совершенны, иногда они ломаются: рождается рыба без глаз, птица без крыльев, зверь без шерсти… а иногда, очень редко, реже чем бывают другие отклонения, у живого существа ломается… смерть – та программа которая заставляет его стареть и умирать.

Это может случиться с кем угодно: рыбой, птицей, ящерицей… обезьяной. Правда никаких преимуществ само по себе это не даёт – бессмертный умирает также как смертный, если его убить. Требуются другие поломки («мутации») и большая удача, чтобы прожить достаточно долго… но чем дольше живёт бессмертный, тем сложнее его убить – когда ты не стареешь, с каждым годом ты становишься только сильнее, ловчее, опытнее.

Когда живёшь очень долго, появляются способности которые обычные животные просто не успевают в себе развить, хотя зачатки есть у всех. Так в общем даже у обычных людей: пока они жили 20-25 лет, они просто не успевали освоить огонь, изготовление орудий, язык, письмо и многое другое что они умеют сейчас… а ведь люди не очень-то умны.

Я прочёл это в книгах, но и без них знал всегда – ум скрывается в голове, его обеспечивает мозг, как сердце обеспечивает оборот крови, и чем мозг больше, тем существо умнее, и очень легко увидеть по черепу, что мой мозг гораздо крупнее мозга нынешних людей. те от кого я произошёл были гораздо умнее… точнее могли бы быть, но не были – не жили так долго. Так долго как люди, и уж конечно никто не жил столько, сколько я.

Озёрная сущность была глупой, но долгая жизнь сделали её хитрой, и во многом изменила. Для меня она была всегда, но сколько ей лет на самом деле? Тысячи, как мне? А может быть миллионы? Может быть когда-то таких как она было много, может быть даже некоторые были бессмертны… но сколько их осталось?

…а сколько осталось таких как Я?

Время бесконечно, людей и похожих на людей было много.

Как я понял из книг и обрывков мыслей-чувств людей вокруг себя – такие как я были ещё. Может быть десятки, а может быть и тысячи. Но их больше нет. Скорее всего я последний.

Такие как Я могли бы объединиться, подчинить людей или противостоять им, но никому из Я это не было нужно. Каждый по отдельности бил слишком силён, слишком приспособлен, слишком могуществен. И Ему не было дела ни до кого и ни до чего кроме самого себя.

Это людям нужны другие – они слабые, без своих орудий и своих сородичей беспомощны, им надо держаться вместе… а мне нет. Ведь я и без того сильнее и ловчее всех зверей в лесу: могу догнать тигра, могу свернуть шею медведю, могу разорвать волка (или человека) пополам голыми руками. Мой организм настолько отличается от других, что даже болезни не берут меня. Зачем мне кто-то ещё? Кто может дать мне то, чего у меня нет, если у меня есть всё что мне нужно?

Много раз я вспоминал убитую мною Озерную, или брошенную мною Городскую. Было бы мне лучше если бы они были живы? Не знаю… не могу понять… как можно понять нужно ли тебе что-то, чего у тебя никогда не было? Может быть они могли бы быть для меня как Огонь, который оказался очень нужным, хотя поначалу вызывал у меня ужас и отвращение.

А может быть наоборот – как мыло, вызывающее отвратительное ощущение голоты, как будто с тебя сняли кожу и бросили умирать (пробовал один раз – ужасное ощущение).

А ещё я думал как хорошо было когда я не умел читать – всякие глупости вроде тех что я только что написал в голову не лезли, а жизнь была проще и беззаботнее.

Тогда я думал что Городская была убита врагами её людей вместе с ними.

Увы, к добру или к худу, но я ошибался.

Всё открылось когда я начал уже переживать о судьбе нового города – шумные машины за высокими каменными стенами замолчали навсегда, деревянные дома вокруг каменного центра обратились в руины, лес забрал поля вокруг, коровы и другие животные которых те разводили чтобы есть – исчезли.

Людей правда оставалось ещё не мало, но: «что они теперь будут есть?» – часто думал я, прикидывая что будет с лесной живностью если они, подобно медведям, перейдут на лесную пищу…

Однако еда в город продолжала поступать, откуда – я так и не понял.

И вот сейчас, когда лес уже почти готов вернуть себе отвоёванное людьми, в моём городе (ведь если он на месте моего леса, значит он мой?) вновь появилась Она.

В этот раз это была не долга оценка сил друг друга, а резкая стремительная атака взламывающая мозг и проникающая в сознание до его глубин.

«Я!» – подала голос та, кого я обозначил для себя как «человек/нечеловек»

«Знаю» – согласился я, познав источник мысли.

«Как. Прошлое. Без люди?»

«Нехорошо» – согласно оценил я.

«Сравнение. Нравится. Довольна.»

«Думал. Ты. Нет. Больше. Как те…» – я добавил к ответу картины разрушенного древнего города и диких зверей доедающих трупные останки.

«Видишь. Нет. Были. Спасла. Увела.»

«Куда?»

«Где другие Я. За Перевал.» – к этой мысли она добавила многократное увеличение, т.е. место было не сразу за перевалом, а где-то очень-очень далеко в сторону захода Солнца. – «Там остались. Росли. Крепли. Множились.» – к мысли примешалось горделивое удовольствие. – «Другое место – САХА» – Мыслеобраз был дополнен воспоминаниями о лесах, заснеженных полях, и, почему-то, блестящих камнях похожих на стекло, но таящих в себе куда больше красоты и радости.

«Здесь. Зачем?» – спросил я не без интереса.

«Снова враги» – «помощь?»

«Мне. Враги-Враги?»

«Враги всем. Всем кто на Востоке от Перевала. Не твоего. Другого. Очень далеко. Враги всем. От Саха до Острова за Морем»

За морем есть остров? Я механически оглянулся на восток, пытаясь понять мысле-чувства, но дотянутся так далеко не смог.

«Как?» – поинтересовался я.

«Помощь. Хорошо.» – похоже мой вопрос сущность приняла за согласие.

«Нет согласие!» – тут же окоротил её я, – «Как? Зачем Я?»

«Есть другие Я. Не будешь «Я». Будешь «Мы». Как люди!»

«Не знаю. Нет согласия. Думать.»

«Пусть. Восход-Закат. Числом десять. Думать. Хорошо.»

«Где встреча?»

«Найду…»

И вот теперь я сижу у мелкого ручья, на берегу поросшей камышом лужи, на месте некогда большого озера, где жила другое Я, которое я убил и не съел. И думаю. Такие как Я были ещё. Нас было наверное не мало. Скорее всего мы люди, какие-то не такие как большинство, наверное какие-то из тех, что нынешним людям далекие предки, насколько далёкие что и не люди вовсе, но всё равно люди.

Может быть пора перестать быть Я и стать МЫ? Ведь понятно что я остался жив вовсе не потому что делал всё правильно, нет, это случайность, там где людей было больше и воевали они чаще, другие Я почти не выжили.

Говорят раньше такие были чуть не в каждом городе, в каждой роще, в каждом болоте, но все они боролись только за себя и против всех остальных: против людей, зверей, непогоды…

…и их

…не стало.

Остались лишь те, кто стали МЫ, в далёких местах между мои Перевалом и Другим Перевалом, из-за которого пришли новые враги.

А может и мне пора позаботится о ком-то кроме себя?

Или наоборот?

Как трудно решить такой трудный вопрос… а ведь до ответа остался последний закат…