Высшая награда

Глава 1

Морская пехота. Элита Военно-морского флота. «Чёрной смертью» звали её враги. Немало славы снискали эти бравые вояки за долгие четыре года боёв. Они проявили себя и в ожесточённых боях за Севастополь, и в боях за Ленинград. Они всегда были на острие атаки, нещадно громили врага. Когда Германия была повержена и СССР обратил взор на Восток, где американские войска боролись против «самураев», освобождая остров за островом, долг союзника не позволил СССР остаться в стороне: едва завершились бои в Европе, на Восток потянулись эшелоны самой мощной армии мира, чтобы вбить последний гвоздь в крышку гроба старой карги войны.

Бронекатер «Большой охотник» окатывали волны. Морская вода заливала палубу. Десант медленно приближался к порту Маока, ещё одним препятствием на пути Красной Армии к победе в Великой Войне. Десантники стояли на палубе. Каждый был серьёзен, как никогда. Каждый понимал, что бой предстоял тяжёлый. Капитан Ладыгин смотрел в бинокль. Сквозь непроглядную пелену тумана не было видно ни зги.

— Хоть глаз выколи… — нахмурился капитан и вздохнул. Настроение было ни к чёрту. Но всё же немного приподнятое: война подходила к концу, это чувствовали все. Нужно было ещё немного поднажать. Но каждый понимал, что не всем удастся дожить до победы… Ладыгин посмотрел на часы. Девять тридцать. Пора ребят готовить.

— Товарищ капитан! — послышался знакомый голос. Ладыгин обернулся. По ступенькам поднимался ефрейтор. Он споткнулся и чуть не расквасил нос о палубу. Ладыгин усмехнулся. Ох, Гришка, Гришка… Как только в морскую пехоту попал? Неуклюжий, как слон в посудной лавке. «Как он до сих пор ещё за борт не упал?» — подумал Ладыгин и спросил:

— Что такое, Семёнов?

— Да там это… — замялся ефрейтор.

— Ну, говори, чего стоишь, будто воды в рот набрал? — улыбнулся Ладыгин.

— Морозову опять плохо, — ответил Семёнов. Улыбка сползла с лица капитана. Ох и намучился же он с этой сухопутной крысой. Неженка, одним словом. Одна головная боль с ним. Даже половины кружки морской воды не выпил. Но что уж поделать: приказ начальства есть приказ начальства. Девать, говорят, некуда. Вон раньше не хватало, а теперь солдат, как собак не резанных? Ладыгин посмотрел на палубу. Солдат в выцветшей зелёной гимнастёрке стоял у правого борта и еле держался на ногах. Он был бледным, как барашек морской волны.

— И долго он стоит там? — вздохнул Ладыгин.

— Да почти с семи утра, как мы гавань покинули, — ответил Семёнов. — То в трюм уходит, то на палубу возвращается. Эх, жалко его, товарищ капитан. Как он с нами в атаку пойдёт?

— Пинками вперёд погоним, — усмехнулся капитан. — Ладно, что мы — звери что ли? Дай ему что-нибудь попить. Через полчаса будем на месте, так что приведи его в порядок.

— Есть, — отчеканил Семёнов. — Разрешите идти?

— Иди, Семёнов, иди, — охнул Ладыгин и продолжил смотреть в бинокль. Семёнов ответил: «Есть!» — и поспешил в камбуз. Кок Валерий Павлович был настоящий морской волк. Несколько раз экватор переходил. До войны он служил на грузовом судне. Историй рассказывал — не счесть. Добрый дядька был, матросы в нём души не чаяли. Семёнов спустился в камбуз и застал Валерия Павловича за уборкой.

— Валерий Павлович! — окликнул кока Семёнов. — Тут у нас Морозову плохо. Вот ведь девица красная, а! Дали же нам на свою голову…

— Ты бы варежку не разевал, — посетовал Валерий Павлович и вытер руки о передник. — Человек всю войну прошёл и поболее тебя видел. Веди, накормим, напоим.

Семёнову стало неловко. Он почесал затылок, вздохнул и направился за Морозовым. Он застал его у борта. Выглядел Морозов неважно: бледный, как мел, вид болезненный, будто отравился просроченным мясом. Сразу было видно, что вода — не его стихия.

— Миша! — окликнул солдата Семёнов. — Тебя Валерий Павлович зовёт. Морозов обернулся, кивнул и заторопился к камбузу. Едва Морозов переступил порог, его встретил кок. Старый моряк улыбнулся и пригласил к столу: — Потрепало тебя море, конечно. Присаживайся, Миш. В ногах правды нет.

— Спасибо, — кивнул Морозов и сел на табуретку. Валерий Павлович дал солдату воды и кусок хлеба.

— Глаза у тебя чудные, Миша, — улыбнулся усатый кок. Морозов встревожился. «Неужели заметили?» — промелькнула мысль.

— Глаза как глаза, — улыбнулся Семёнов. — Ну цвет чудной, да. И что с того?

— Да не про то я, — отмахнулся Валерий Павлович. — Добрые они. Сколько матросов и солдат ни встречал, ни у кого таких не видел. Душа чистая. Богом поцелованный.

Морозов на мгновение замер, будто задумавшись о чём-то, отвёл взгляд и продолжил есть.

– Горе-то какое, Миша, — пожалел солдата кок. — Повидал ты, вижу, много. Одних нашивок за ранения сколько…

— Ага, много, — усмехнулся Семёнов. — Где ж он повоевать-то успел? В тылу?

— Было это в октябре сорок первого, под Вязьмой, — сухо начал Морозов. — Моя рота попала в окружение. Да что там рота — я потом узнал, что вся 20-я армия в котёл попала. Долго бодались, пытались выйти, а немцы везде. Вот и сидишь, варишься. Над тобой «Лапотники» кружат, вой сирен сводит с ума. Ты окапываешься, зарываешься в землю, ногтями роешь и молишь пустоту, чтобы осколок тебя не зацепил. Каждый день нас становилось меньше. Я как мог раненым помогал, перевязывал. И вот решили прорываться. Спланировали всё. Я ребят подбадривал, говорил, что к своим выйдем. И все мне верили. Лейтенант нас на прорыв повёл ночью. Идём, идём, почти крадёмся, и тут — вспышки! Там, тут. Словно искры. Люди стали падать, как колосья. Мы залегли. А я слышу, как вопят ребята. Раненые. И убитых уже тьма. Лейтенант поднялся и на прорыв было повёл, так ему осколком мины голову срезало. Он так и рухнул. Смотришь — язык дёргается, кровь струйками хлещет на траву, тело, будто током бьёт. И вот ты лежишь, пули свистят, мины рвутся. Кто орёт от страха, кто маму зовёт. Трассеры тьму разрывают. Ну я подумал: «Если останемся тут — так и поляжем». Действовать надо. Ну я страх поглубже загнал, поднялся и ребят в атаку повёл. Добежали до окопов, я заметил немца и выстрелил. Он так и упал. Я ворвался в окоп, сцепился с немцем в рукопашную. Он на меня с ножом, я с прикладом. Упали мы на землю. Вокруг гвалт, крики, у него лицо перекошено в страшной гримасе, сопит, пыхтит, весь красный. И вот катаемся мы по окопу. Вокруг стрельба, крики, хрипы. Он нож выхватил и собрался было мне в грудь вонзить, но я удержал. Под рукой нет ничего, отбиваться нечем, смерть в спину дышит. И тогда… Я не помню, что нашло на меня. Я рванулся вперёд и вцепился зубами ему в шею. Сжал так сильно, что чувствовал кровь на зубах, чувствовал её солёный привкус. Я мычу, ору, ещё сильнее давлю. Он захрипел. А я всё сжимаю и сжимаю. Артерию перекусил, кровь мне в лицо фонтаном брызнула. Отпустил. Немец упал, за горло схватился. Я вскочил, не видно ни зги. Только крики, хрипы, вопли. И тьма. Я перевалился через окоп, крикнул: «За мной!» — и бросился вперёд. Бежал и бежал, бежал и бежал. Бежал, пока не почувствовал, что далеко уже. Схоронился за пригорком, отдышался. Пришёл в себя, оглянулся. А вокруг никого… И тишина… Только вдали канонада ухает да пулемёты трещат. И вот лежу я один, смотрю в небо, а перед глазами — вся рота. Все, кого ты обещал вывести. И все молчат. В тишине стоят. И смотрят на тебя, безотрывно. В гробовой тишине…

Все стихли. Семёнов побледнел. Валерий Павлович так и застыл с ножом в руке. Настолько страшен был рассказ рядового.

— По местам! — голос капитана нарушил тишину. Морозов вскочил с места, взял ППС-43 и заторопился наверх.

— Давай, иди! Чего встал? — Валерий Павлович отвесил Семёнову подзатыльник и пригрозил кулаком. Неловко стало ефрейтору. Но извиняться было поздно. Предстоял тяжёлый бой.

***

Первый катер разрезал туман и подобрался к причалу. На часах было десять утра. Морпехи застыли, как вкопанные, боясь издать звук, чтобы не нарушить внезапность атаки. Семёнов крепко сжал СВТ-40 и примкнул штык. Капитан снял с предохранителя ППШ. Морозов вставил магазин в ППС-43 и осторожно зарядил верный пистолет-пулемёт. Сколько раз он выручал его, сколько раз спасал ему жизнь. Морозов бросил взгляд на причал и остолбенел: на мостках стоял японец, по всей видимости, сторож. Он сматывал канаты и всматривался в туман. Морозов привлёк внимание капитана и показал на японца. Ладыгин кивнул, приложил палец к губам и пригнулся. Морпехи последовали примеру командира. Нарушать маскировку — смерти подобно. Замерли не только бойцы — казалось, остановилось время. Никто не проронил ни звука. Японец заметил катер, когда тот приблизился к причалу почти вплотную. Старик замер и растерянно оглянулся, чтобы позвать на помощь, но Семёнов тут же остановил его, взяв в прицел винтовки. Старик остановился. Катер причалил. Японец принял причальный конец, морпехи сошли на мостки. Ладыгин жестом остановил отделение. Все замерли. Напряжение нарастало. Никто не посмел нарушить тишину.

И тут — грянуло! Залпы артиллерии разорвали тишину. Заработали корабли поддержки. Снаряды разорвали в клочья береговую оборону. В воздух полетели осколки укреплений и пулемётных точек. Земля содрогнулась, дома сложились, как карточные домики. Старик растерялся, замешкался, но Морозов тут же подскочил к нему, повалил на землю и закрыл телом. В городе началась паника: тодзё повыскакивали из казарм в надежде найти укрытие от губительного огня корабельных орудий. Пулемётные точки превращались в месиво из крови, дерева и железа. Морпехи замерли, не поднимая головы. Как только канонада стихла, Ладыгин поднялся во весь рост и с криком «вперёд!» повёл бойцов за собой.

— Ну, не робей, Семёнов! — Морозов помог бойцу подняться. — Беги вперёд, я прикрою!

С этими словами он бросился следом за морпехами. Японцы оправились от внезапного удара и принялись стягивать к причалу новые подразделения. Крики «банзай!» смешались с громогласным «ура!». Солдат в выцветшей зелёной гимнастёрке среди бойцов в чёрной форме с пулемётными лентами крест-накрест казался чем-то инородным. Казалось, он был совсем не к месту. Но только на первый взгляд. Семёнова восхищало, как синеглазый боец бесстрашно бросался в атаку и косил японцев одного за другим. Как он самоотверженно, не щадя живота своего, бросался на выручку краснофлотцам, на которых с яростным криком мчались японцы с «Арисаками» наперевес. В рукопашной Морозову не было равных: он перекидывал солдат через бедро одного за другим, будто детей, молниеносны были его удары, он выворачивал руки, ломал ноги, ловко отводил штыки «Арисак» и шёл вперёд, ведя товарищей за собой. Но не было жестокости в его глазах, не было ярости, затмевающей рассудок. Лишь каменное спокойствие.

Морпехи пробирались вглубь города. Повсюду лежали дымящиеся обломки домов, окровавленные тела попадались на каждом шагу. Морозов, пробегая разрушенные дома, вспоминал бои в Сталинграде, Кёнигсберге, Берлине, Воронеже, Курске, Минске… Сколько ещё жертв заберёт Арес в свои объятия? Когда же он насытится? Упьётся кровью? На этот вопрос он пытался ответить не одно столетие. Следующим на пути стал сквер, где стояло большое двухэтажное здание; именно туда в спешке отступали японцы. Бойцы бросились на штурм. Вперёд полетели гранаты. Но едва отделение бойцов подошло к дому, как прогремел взрыв. Ударная волна выбила стёкла. Град обломков разлетелся в стороны, будто шрапнель. Морозова отбросило назад. Обломки больно ударили по голове. Спасла только каска. Свист… Крики, гвалт… В голове — туман… Морозов поднялся и зажал руками уши. По ладоням стекала кровь. Мостовую заполонили убитые и раненые. Тёплые алые струйки затапливали щели. Морозов оклемался и поспешил к морпеху, который держался за перебитую осколком ногу и корчился от боли.

Боец кричал и просил о помощи. Морозов взял бойца под мышки и оттащил в сторону. Не успел рядовой перевести дух, как сзади послышался крик. Морозов обернулся. На него бежал японец с «Арисакой» наперевес. В голове тут же промелькнули сотни рукопашных, что ему пришлось пережить. Доля секунды отделяет его от смерти. Молниеносен был выпад. Все движения за сотни лет кровавых сражений были доведены до автоматизма. Морозов схватил винтовку за цевьё, отвёл в сторону штык и подсёк японца. Тот упал. Прежде чем солдат успел что-то сообразить, Морозов резким ударом вырубил его. Морозов подошёл к кричавшему от боли бойцу и присмотрелся к ране. Осколок торчал из ноги, засел неглубоко. Значит, можно вытащить. Морозов резко потянул осколок на себя. Боец заорал от боли. Тут же Морозов приложил ладонь к ране и сосредоточился. Из ладони полился яркий белый свет, который в мгновение ока затянул рваную рану. Морпех удивился — раны как не бывало.

Бой не утихал ни на мгновение. Японцы бросались в самоубийственные штыковые с криком «банзай». Двор за двором, дом за домом зачищают краснофлотцы Маоку. Сминают всё сопротивление на своём пути. Не уйти врагу от праведной ярости! Но тают ряды, всё меньше и меньше в строю отважных моряков. Но продолжается бой, торжествует бог войны на крошечном клочке суши. Рвутся гранаты, строчат пистолеты-пулемёты. Вдруг в разгар боя Морозов услышал, как из небольшого дома слева раздались крики о помощи. Отчаянный женский крик и плач ребёнка… Ёкнуло сердце Морозова. Сжалось оно, будто губка. Не медля ни секунды, солдат бросился к дому. Пулей ворвался в дом Морозов и ужаснулся. В углу комнаты сидела девушка с маленьким мальчиком лет четырёх-пяти на вид. Мальчик плакал навзрыд от страха, девушка что-то тараторила на японском. Японский офицер был явно не в себе. Он держал в руке пистолет «Намбу» с лезвием катаны сверху. Много видел Хранитель Добра странных и жутких изобретений войны за всю свою долгую жизнь, но такое он встречал впервые. Японец обернулся, что-то прокричал и выстрелил. Хранитель Добра выронил ППС-43, схватился за живот и истошно закричал. Острая боль пронзила тело. Ладони окропила кровь. Хранитель Добра упал на пол. Японец перевёл внимание на мальчика и девушку. Морозов бросил взгляд в их сторону. Страх неминуемой смерти отразился в глазах несчастных. Безысходность, отчаяние затмило их души. Нет! Только не сейчас! Только не здесь! Слишком много забрала эта война, слишком много судеб поломала, столько жизней оборвала. Столько чистых, невинных душ. Забрала тех, кто мог вести человечество к процветанию. И чтобы сейчас, вот так, на его глазах? Не бывать этому! Хранитель Добра сжал кулаки. Ультрамариновые глаза заблестели. «Вставай! Вставай! Это твоя судьба! — твердит он себе. — Защити! Спаси! Это твоё предназначение!» Замахнулся японец мечом. Вот-вот оборвутся две ниточки жизни. Хранитель Добра собрал все свои силы. Рывок! Вдох-выдох… Катана устремилась вниз. Вдох-выдох… Секунды текут, как мёд из сот улья. И вот, когда меч устремился вниз, Морозов выскочил перед японцем и резким движением остановил клинок, зажав его между ладонями. Офицер обомлел. Остолбенели и девушка с мальчиком. Хранитель Добра опалил ледяным дыханием лезвие. Японец в ужасе наблюдал, как катана покрывается льдом. Морозов собрал в кулак оставшиеся силы и резким движением переломил меч пополам. На глазах ошеломлённого офицера лезвие со звоном упало на землю.

Морозов не стал медлить. Он выбил из рук офицера пистолет и резким ударом повалил на землю. Японец рухнул. Морозов отдышался и посмотрел на забившихся в угол мальчика и девушку. Девушка заплакала и прошептала: «Аригато…» В этот момент в дом ворвался Семёнов с автоматом наперевес. Морпех посмотрел на девушку, затем на вырубленного японца, наконец, перевёл взгляд израненного Морозова и воскликнул: — Миша! Вот же гадина… Миша, слышишь меня?

Но Морозов уже был не в силах что-либо ответить. Ноги подкосились, и он рухнул на пол. Сознание поплыло. Привкус пыли на губах. Силы уходят в пол. Хранитель Добра закрыл глаза и погрузился в сон.

***

Двадцатого августа в двенадцать часов дня, после двухчасового боя, морские пехотинцы заняли порт Маока, а в два часа дня советские войска захватили и сам город. Японцы отступили, но бои продолжились: морские пехотинцы с боями прошли Футомата, Отомари, Рудака — много пришлось повоевать морской пехоте. Но прошли они этот путь уже без Морозова: его отправили в госпиталь неподалёку от порта Маока. Отлежался он в госпитале чуть больше недели. Как раз за это время Хранитель Добра полностью поправился и хотел было снова броситься в бой, но не успел. Шли дни, Морозов следил за новостями с фронта и всё переживал, как бы с его боевыми товарищами ничего не случилось. Но, к сожалению, как бывало много раз, что-либо узнать о старых знакомых ему не удалось. Оставалось лишь надеяться, что с ними всё было хорошо.

В тот день Морозов сидел на перевязочном пункте. Рядом лежал вещмешок. Только сам Морозов знал, что в нём. Остальным говорил, что это строжайшая военная тайна. Солдаты и медсёстры только смеялись. Санитарка зашла в палатку и перевернула календарный лист. Второе сентября. На первый взгляд обычный день. Но именно этот день стал одним из самых светлых воспоминаний Хранителя Добра. Сначала он даже не понял, что произошло: в палатку вбежал лейтенант и всё никак не мог собраться.

— Ну, что же там? Ну, говори! Не томи! — кричали наперебой все, кому не лень.

— Ребята! — воскликнул лейтенант. — Японцы сдались! Сегодня! В 9:04! Победа!

Радости людей не было предела. Кричали так громко, что даже, наверное, перекричали бы артиллерийскую канонаду. Они поедут домой. Они все скоро, очень скоро поедут домой. Увидят родных, близких. Семьи. И заживут новой жизнью. В мире. Долгожданном мире. Вскоре газеты запестрят громкими заголовками. Вскоре в каждом уголке мира будут праздновать победу.

День превратился в настоящий праздник. Матросы и солдаты танцевали с медсёстрами под «В лесу прифронтовом» и «На сопках манчжурии». Офицеры поздравляли друг друга и пили за победу. Морозов не остался в стороне от общего праздника. По такому торжественному случаю он надел все свои медали, которых к тому моменту набралось довольно много. В тот день Морозов был в центре внимания: каждый с уважением спрашивал его о медалях, где он воевал, как получил ранения. И Хранитель Добра всё рассказывал, как есть: и грустные моменты, и весёлые, о том, как выжил жарким летом сорок первого, как бился под Москвой, Сталинградом, Ржевом, как подбивал танки под Курском, как громил врага в операции «Багратион», как попал в плен в конце сорок четвёртого, как сбежал из плена вместе с Джозефом Байерли, как спас девочку в Кёнигсберге, как встретился с союзниками в Торгау, как штурмовал Рейхстаг. И все внимательно слушали рядового Морозова — воплощение несгибаемого духа и человечности. Рассказы закончились только под конец дня. Вечером Морозов сказал, что устал и хотел бы побыть один. Никто не стал его отговаривать.

Хранитель Добра попрощался с ППС-43, который служил ему верой и правдой все эти годы, сдал его на склад оружия, взял вещмешок и направился к небольшой речке. Не успел он отойти от лагеря, как его окликнул женский голос:

— Миша, подождите!

Хранитель Добра остановился и обернулся. К нему бежала медсестра.

— Что-то случилось, Зина?

— Совсем забыла, — сказала медсестра, отдышавшись. — Вам та девушка с мальчиком передать просили. Еле разобралась, что они хотели от меня. Пришлось переводчика просить, Сашу. Я-то только «оригато» знаю. Вот, возьмите.

Она протянула Хранителю Добра бумажного журавлика. Морозов удивился и бережно взял поделку.

— Она там написала что-то, — добавила Зина. — Я не поняла, может быть, Вы прочтёте. Мне сказали, что Вы немного знаете японский. Вот решила передать, а то вдруг сегодня-завтра домой отправят.

— Спасибо, Зина, — улыбнулся Морозов. — Живи счастливо. После войны самое время начать всё сначала.

— И Вам тоже большого счастья, Миша, — улыбнулась Зина, поцеловала Морозова и заторопилась к лагерю. Хранитель Добра усмехнулся и продолжил идти к речке.

Добравшись до места, Морозов вдохнул полной грудью и прислушался. Ни канонады, ни треска пулемётных очередей, ни грохота танковых гусениц. Лишь журчание ручейка, крик чаек и шум прибоя где-то вдалеке. Хранитель Добра присел на камень. Ноги устали от бесконечных маршей и километров пройденных дорог. Сколько же прошли его боевые товарищи? Сколько километров он пропахал в этих «кирзачах»? Морозов уже сбился со счёта. Он снял сапоги и осторожно поставил их рядом. Дальше пошли портянки. Хранитель Добра бережно размотал их, замочил в чистой родниковой воде и повесил сушиться на камень. Он опустил ноги в ручей. Ступни впервые за долгое время ощутили приятный холод. Душу охватила вселенская благодать. Стало вдруг так хорошо… Так спокойно… От счастья хотелось петь. Насладившись минутами долгожданного мира, Морозов взял журавлика и внимательно прочитал иероглифы.

«Спасибо, что подарили нам будущее!» — гласила надпись. Тут Хранитель Добра не сдержался. Он заплакал. Он утопил лицо в ладонях и всё плакал и плакал. Вместе со слезами выходили из души Хранителя Добра все тяготы, невзгоды, лишения, боль, горечь и скорбь, что накопились за эти страшные шесть лет самой кровопролитной войны в истории человечества. Слёзы падали в ручей, что уносил печаль далеко-далеко. Совесть грызла его изнутри. Ведь он не смог предотвратить столь страшную трагедию, что перемолола жизни десятков миллионов человек. Но всё-таки, в конце концов, за слезами боли пришли слёзы счастья. Ведь жертвы этих людей оказались не напрасными. Его усилия, все лишения и ужасы, что ему довелось пережить, – всё это было не зря. Ведь на Земле наступил долгожданный мир. Мир вечный, мир живой. Это была самая главная, высшая награда.