Высочанка

Глава 1

Высочанка

Таков, Фелица, я развратен!

Но на меня весь свет похож.

Кто сколько мудростью ни знатен,

Но всякий человек есть ложь.

Не ходим света мы путями,

Бежим разврата за мечтами.

Между лентяем и брюзгой,

Между тщеславья и пороком

Нашел кто разве ненароком

Путь добродетели прямой.

Гавриил Романович Державин, «К Фелице»

Пролог.

Май 1796 г., почтовая станция Селищи.

В Средней России весна наступает поздно. Там, где Матвей Баранцев провел последние годы, уже разгар лета. В лимонных и оливковых рощах воздух напоен особым тонким ароматом еще не созревших плодов… С тех пор, как он пересек границу империи, то не уставал сравнивать здешние виды с италийскими, и российская природа представлялась ему какой-то особенно бедной. Впрочем, больше сравнивать было не с чем. Шесть лет назад он ехал через германские княжества и Францию, где беспорядки еще не приняли титанического размаха. Но за годы учебы воспоминания об этом как-то выветрились. Теперь обратный путь он проделал морем. Путешествовать по охваченной войнами и мятежами Европе было небезопасно, и граф предпочел оплатить морской проезд Матвея.

Однако в мае большей частью тепло и в России, и белая кипень вишневых и яблонных садов не менее ласкает взор, чем цветущие лимонные и померанцевые рощи, в особенности если это взор художника.

Почтовая станция Селищи, где он вынужден был коротать время, также соседствовала с цветущим садом, довольно милым, но, конечно, не способным сравниться с памятными ему садами Высочанки. Хотя кто знает, придутся ли они сейчас ему по сердцу? Сады и парки графов Высочанских были устроены на английский манер, а он по нынешним временам считался устаревающим. Впрочем, в письме, требовавшим его возвращения,молодой граф дал понять, что затевает в подмосковной изрядное строительство, и, возможно, Матвею придется занять перепланировкой садов и парков,хоть это и не являлось основным предметом его изучения.

Он вновь посмотрел на дорогу, но та была пуста. Правда, прибыв в Селищи, ждал не почтовых, а возок из Высочанки, но и тот задерживался в пути. Он вздохнул и вернулся к столу, где валялось несколько журналов.

--Есть ли новости о последних событиях? – спросил второй путник – он-то как раз ждал почтовой кареты.

--Какие новости, сударь? Тут иные журналы годами лежат. Удивительно, как их еще на растопку не пустили.

--Ах, да. Вы ведь упоминали, что сами недавно из-за границы. Это нам впору вас о новостях спрашивать. А не вам в этих устарелых изданьях рыться.

--Я просто забыл , сколько в России издается журналов… а может, и не обращал ранее внимания.

--И как мало среди этих журналов дельных, способствующих просвещению.

Он говорил по -русски без акцента, обычно свойственного его соотечественникам - в начале беседы Адальберт Штокрозен представился. Обычно немцы, долго живущие в России, изменяют свои имена на русский лад. Иоганн превращается в Ивана, Фридрих в Федора. Но, видимо, славянизировать имя «Адальберт» было невозможно. Да и не был он похож на тех немцев, коих Матвей успел повидать. Если бы не имя, Матвей принял бы его за эмигранта – одного из тех французских дворян, что устремились в империю, спасаясь от якобинского террора, икак говорят, предпочитали оставаться здесь, хоть режим якобинцев и пал.

Слишком уж тонкое и правильное лицо, светлая кожа, без румянца, свойственного нациям, охочим до пива и говядины. Изящные руки с длинными пальцами. Безупречный вкус в одежде, пусть и достаточно скромной. Да что там француз! До своего отъезда Матвей по простоте душевной спросил бы, не ли в собеседнике крови неведомых. Он так привык видеть их в Высочанке, и не только в качестве услужающих, но и среди графских гостей. Сам род Высочанских был чисто человеческим, но , памятуя об его связях с Разумовскими, иные склонные были относить Высочанских к новой знати, а среди таковой были семьи, заключавшие в прошлом браки с неведомыми, или вовсе к ним принадлежащие.

Но, за время пребывания за пределами страны, полагаемой дикой и отсталой, он усвоил – упоминание неведомых в разговоре будет бестактно и даже опасно. Даже теперь, во времена просвещенные.

Особенно теперь, когда многие твердили, что революцию во Франции спровоцировали тамошние неведомые, по-прежнему именуемые нечистями, демонами и бесами. Это при том, что покойный король как раз прекратил преследования нечистей, и некоторые из них, пусть даже и полукровки, вроде известного кавалера Германуса, если и не были допущены ко двору, но свободно вращались в хорошем обществе. Почти как в России.

Это, как в один голос утверждали римские, неаполитанские и миланские газеты, и было проявлением слабости, послужившей причиной падения монархии и гибели августейшей семьи. Правители европейских стран должны понять – только следование установлениям матери нашей католической церкви сохранит не только короны их, но и головы!

Государства Апеннинского полуострова, при всех своих разногласиях,в одном были едины. Демоны – там, где они не были изгнаны вовсе, не имели гражданских прав. Для проживания им были отведены особые кварталы, обнесенные прочными стенами – ради их же безопасности, ибо в прежние времена студиозусы и добрые горожане праздники любили отмечать погромами нечистей. Сейчас обычай этот несколько подзабылся, но закон, запрещающий смешанные браки под угрозой смертной казни, никто не думал отменять. А в Риме возобновили традицию, по которой община нечистей должна была по великим праздникам поставлять одного из своих представителей, который в своем природном виде должен был участвовать с в гонках вместе с лошадьми и свиньями ( раньше в этих гонках должны были участвовать и проститутки, но теперь это считалось негуманным).

И теперь Матвей не знал, сочтет ли господин Штокрозен подобный вопрос оскорбительным для себя, или, достаточно пожив в России, примет его как должное.

В любом случае следовало воздержаться, и он снова принялся перебирать журналы.

--Зачем же вы читаете их, если все эти издания содержат лишь устарелые сведения и пустые разглагольствования?

Ответ «чтобы скоротать время» был бы груб, да и не совсем верен по существу.

--Для меня любые сведения, даже и устаревшие, будут для меня не лишни.Смею напомнить, я несколько лет учился в архитектурных мастерских Рима и Милана, и можно сказать, все происходившее за это время в России , для меня внове.

--О, так вы учились в италийских государствах? Это великолепно! Стало быть, вы завершили свое образование.

--Архитектура, господин Штокрозен – та сфера умного делания, равно как живопись и ваяние, где образование завершить невозможно. Особливо в Италии, где перед глазами наилучшие образы, явленные миру со времен античной древности… - Баранцев улыбнулся, вспоминая развалины Колизея, соборы Рима и Милана, и прочие чудеса зодческого искусства. Он поглощал такие впечатления с жадностью, не поленился даже совершить поездку к древним Помпеям, которые дотошные соотечественники господина Штокрозена извлекли из-под толщ земли и окаменелой лавы.

--Вижу, вы не насытились красотами полуденных земель. Зачем же возвращаетесь в эту холодную страну, где климат даже для меня, уроженца долины Рейна, кажется излишне суровым?

А вот это действительно был бестактный вопрос, и Баранцев не мог ответить на него прямо.

Многие представители русской знати имели при своих владениях не только собственных актеров, певцов и музыкантов, но также художников и зодчих, которым предоставлялась возможность получить образование, о котором отнюдь не всякий свободный житель империи мог мечтать.

Это казалось чем-то совершенно естественным, и так же воспринимал это Матвей в детстве и юности.

Его семья среди дворовых графа Высочанского занимала привилегированное положение. Отец его, Афанасий Баранцев, крепостной человек графа, отличался значительной деловой сметкой, а потому ему поручалась доставка из малороссийских владений Высочанских всего того, что здешняя земля не рождала, а на стол было потребно в больших количествах – орехи, изюм, рис, арбузы, даже яблоки, ибо местные казались кислы, поэтому их южных краев их везли возами, иногда в свежем виде, но чаще мороженом. То, что не шло на стол в имении, продавалось на московских рынках. Граф, который был вовсе не чужд соображений практических, обнаружил, что это приносит неплохой доход, и препоручил Афанасию закупку разнообразных товаров, производимых не только на Юге, но и в прочих краях, а также доставляемых из других стран - таких, как чай, что везли из Китая через Кяхту на Макарьевскую ярмарку, или английские сукна, ввозимые в Архангельск. Там, в Архангельске, Афанасий Баранцев и подхватил гнилую горячку, которая вскорости и свела его в могилу. Событие, конечно, печальное, но в ту пору не слишком изменившее жизнь маленького Матюши. Матушка его была при графине барскою барыней, и овдовев, ею и осталась. Сам Матюша возрастал, играя вместе с барчатами, а позже домашний учитель подметил, что барич усваивает уроки лучше, находясь в компании, и дворовому Матюше позволили учиться вместе с молодым графом. Со временем определился талант Баранцева к рисованию и зодчеству. Заметим, что наследник Высочанских к изящным искусствам склонности не имел, да ему это и не было нужно. Старый граф намеревался направить сына на дипломатическую стезю. Сам же граф Андрей мечтал о карьере военной, но родитель и слышать об этом не хотел. Предки Высочанских, говорил он, достаточно послужили отечеству на бранном поле, ныне же статская служба предоставляет благородным людям не меньшие возможности. Поэтому по окончании учебы молодому графу суждено было ехать в службу, в Иностранную коллегию. Баранцева же граф отправил за границу, чтобы впоследствии иметь собственного архитектора.

Это казалось совершенно разумным, и до отъезда Матвей своего рабского положения не то, чтобы совсем не осознавал, но оно его не тяготило. Ему было положено достаточное содержание, его знания и манеры не делали его изгоем в приличном обществе. В Высочанке он, помимо французского, отчасти приобщился к древним языкам, а уж после отъезда самостоятельно изучил итальянский. Он мог свободно общаться с преподавателями, посещать собрания и клубы, где собирались лучшие умы, читать книги и газеты, в Россию не поступавшие. Вот тогда – не только книги и клубы, но и общие веяния, витавшие в те годы над Европой, и коим никакие запреты властей не могли воспрепятствовать, и заставили его понять, кто он такой.

Раб.

Крепостной.

Даже хуже, чем крепостной – он дворовый. Крепостных барин, по российским законам, не может продать без земли, к которой они прикреплены. Но дворовые – в его полной воле. И он, Матвей Баранцев, со своими латынью и греческим, альбомами, заполненными зарисовками с антиков и набросками собственных проектов – ничем не лучше тех поваров и прачек, объявлениями о продаже коих пестрят страницы как столичных, так и московских газет.

И вот господин Штокрозен спрашивает, зачем он возвращается в Россию. И что Матвей должен ему ответить? Что он может ответить?

Что старый граф умер, Андрей Высочанский вступил в права наследства, и велел былому товарищу по детским играм возвращаться?

И Матвей послушался. Мог ли он отказаться? Разумеется, мог. Власть российских законов не достигала Апеннинского полуострова. Но он не посмел. Оправдывал себя тем, что его отказ повредил бы матушке – из барских барынь ее сделали бы скотницей иди еще кем-то ниже. А ведь она уже в годах и не вынесет такого!

Про себя он, однако, догадывался, что граф счел бы ниже своего достоинства сводить счеты с дворовой, да и старая графиня, привыкшая к услугам вдовы Баранцевой, заступилась бы за нее. Нет, единственное, что действительно мог сделать граф Андрей – прекратить выплату содержания, за счет которого Матвей привольно жил все эти годы. И что же? Неужели он, со своими талантами и знаниями, не нашел бы себе в просвещенной Европе заработка? Уж наверняка нашел бы, и его товарищи, отговаривавшие его от возвращения в страну медведей и льдов, твердили ему то же самое. Но он не привык искать заработка, все, что он получал, доставалось как бы само собой. И у Матвея хватало ума понять, что это было не счастием, но признаком глубочайшего унижения.

Барскими милостями, подачками рабу.

И сам он раб, стыдящийся своего положения, и в то же время стремящийся извлечь из него все возможные выгоды.

Он понимал, что молчание чрезмерно затянулось, и, наконец, нашелся с ответом.

--Я многим обязан графу Высочанскому, моему покровителю, и не могупренебречь его приглашением.

Приглашение, как же! Конечно, граф Андрей в своем письме был безукоризненно вежлив, но иначе, чем приказ , это невозможно было истолковать.

Ему показалось, что господин Штокрозен все понял, и ожидал увидеть во взгляде его брезгливость – низкий раб смеет притворяться человеком из хорошего общества. Или, наоборот, жалость – несчастный раб вынужден исполнять приказы хозяина. И неизвестно, что хуже.

Но Штокрозен сказал только:

--Не спросить ли нам чаю? В столице я заказал бы кофию, но на почтовых станциях покамест не научились его варить.

Тут Матвей был согласен с собеседником. Однако ж и умение заваривать чай обошло Селищи. Что делать? Если не брать во внимание крепкие напитки, то дворяне в России пьют по возможности кофий, купцы и мещане предпочитают чай, но это касается лишь больших городов. Смотритель станции предложил господам сбитню или квасу со всяческими заедками. Выбрали сбитень, от которого Матвей отвык совершенно. Не пил его, кажется, с тех пор, как умер отец – тот сбитню любил отдать должное, хоть и ведал закупками чая.

Штокрозен не жаловался, хоть и вздохнул о том, что привычка к посещению кофеен портит человека – ведь там обычно вместе с кофием подают и свежую газету….

- Вы поэтому, сударь, о новостях осведомлялись?

Баранцев был доволен, что беседа вернулась в безопасное русло.

--Да, последнее, о чем я читал, было взятие Дербента.

Баранцев не сразу понял, о чем речь, наморщил лоб, припоминая.

--Да, что-то я такое слышал.

--Ну как же, сударь! Газеты переполнены были победными реляциями. «Золотые врата Кавказа»! Господин Державин очередной одой разродился.

В голосе его как бы послышалась легкая насмешка.

--Вы, кажется, не в восторге от этого.

--Представьте себе, да. «Иностранец не может ликовать победам русского оружия», быть может, подумали вы. Но я нашел в России свою вторую родину, и как раз поэтому сей «поворот на Восток» не нахожу для России полезным. Даже если одноногий генерал удачно возьмет на шпагу закавказские ханства и продолжит поход, новые земли станут для империи скорее бременем, чем удачным благоприобретением.

--Одноногий генерал? Сударь, простите мое невежество…

--Таково прозвание командующего сим предприятием.

Матвей вспомнил фамилию, которую слышал в Европе, а возможно, и ранее, в Высочанке, в разговорах господ. О любимце государыни. Но у того имелся младший брат…

Матвей припомнил внезапно, как в Неаполе его соученик Аньоло Пикколини, горячий поклонник Костюшко ( фамилию коего с трудом выговаривал), в траттории швырнул на стол свежую газету – тут Штокрозен был прав, в цивилизованных странах без газет обходиться было никак невозможно.

--Взгляни, Маттео! Сколь справедлива бывает судьба! Этот палач вольнолюбивого сарматского народа, этот выкормыш кровавого Суварина…

--Суворова, -- машинально поправил Матвей.

--Какая разница! Один из выводка тех демонов похоти, что окружили вашу старую императрицу!

Нынче в официальных газетах не принято было бранить государыню, как делалось совсем недавно, ибо Россия оставалось оплотом монархии против мятежной Франции. Не полагалось и намекать, что нынешний фаворит государыни происходит из семейства нечистей. Однако либеральные листки, которые почитывал Аньоло, всячески на это напирали.

--Так что с ним произошло?

--Он сражен метким выстрелом повстанческой пушки! – Аньоло торжествующе взмахнул газетой. –Пишут, что ему оторвало ногу, и он не выживет!

Когда же это было? Польская кампания, да. Года два назад. Стало быть, генерал Зубов не только не умер, но и командует действующей армией. И правда, что ли, кровь дивьих сказывается?

Однако господин Штокрозен, похоже, не одобрял закавказский поход не из-за причастности к нему неведомых, а по какой-то другой причине.

--Заметьте, я не говорю, что все прожекты генерал-фельцехмейстера дурны. Освоение земель малороссийских, до того находившихся в полном небрежении, и укрепление портов на Черном море приобщают Россию к средиземноморской цивилизации. Сие есть великая ступень в ее развитии. Но что даст империи завоевание закавказский ханств, совершенно диких и отсталых, развращенных нравственно и чуждых религиозно?

--Наверное, то же, что дает Индия Британскому королевству.

--Это сравнение ошибочно. Британия расположена на островах, не имеет природных богатств, и потому вынуждена обзаводиться приморскими владениями. Не говоря уж о том, что богатства Индии многократно превосходят те, коими обладают закавказские ханства. Как говорят в России, «овчинка выделки не стоит»

Все, что говорил Штокрозен, было для Матвея ново, и он слушал со вниманием.

--Россия должна быть устремлена к Европе и стать ее частью, -- продолжал Штокрозен.—Это понял ваш великий государь-преобразитель, когда выстроил столицу на землях Ингерманландских, на брегах моря, омывающего север Европы. И нынешняя государыня, объявив себя продолжательницей его замыслов, во многом следовала по стопам его. И нынешний поход являющий собою отступление от прежних замыслов, я вынужден считать следствием пагубного влияния семейства Зубовых. Уже раздаются в некоторых гостиных голоса, обвиняющие неведомых во всех злах, как это было в странах европейских, и это весьма прискорбно. Ведь немало есть неведомых, что приносят империи сугубую пользу.

--То есть вы сами не думаете, что они есть зло, и властям не следует им потакать?

Штокрозен тонко усмехнулся.

--Политика государыни в этом отношении двойственна. Но вновь завоеванных территориях, таких как Польша или Бессарабия, она ограничивает нечистей в правах, запрещая им въезд в коренные российские земли, или сохраняя обычай держать их в крепостной зависимости, как делали со своими нечистями румынские и бессарабские помещики. Когда же неведомые из просвещенных европейских стран просятся в русскую службу, их прошения нередко отвергают. Говорят, на одном из таких прошений императрица оставила своеручную резолюцию: «В России и без того много нечистей!» И это совершеннейшая правда, их здесь больше, чем где-либо, если не брать в расчет совсем дикие или экзотические страны, вроде расположенных в Африке или том континенте, что в недавнее время открыл капитан Кук. Но неведомые, считающие себя исконно русскими, имеют привилегии, недоступные их европейским собратьям. Не создает ли это своего рода парадокс? Однако не будем углубляться в подобные материи, ибо рискуем ступить на чрезмерно скользкую тропу. Что до меня, то я я придерживаюсь мнения, что неведомые, как и люди, бывают как полезными, так и зловредными, и главное – не спутать одних с другими, как это сделал Парацельс, и не вы выдавать истину под видом пасквилей, как злосчастный аббат Монфокон де Виллар или этот ваш молодой соотечественник… как бишь его… он еще журнал издавал?

Матвей развел руками.

--Увы, в этих вопросах я совершенный профан. Если еще имя Парацельса, мелькавшее прочитанных мною книгах, несколько знакомо, то о других я слышу впервые.

--Просто все это имеет некоторое отношения к моим повседневным занятиям. Я – естествоиспытатель, и был приглашен описать некоторые находки, собранные с Санкт-Петербургской кунсткамере. Приходилось ли бывать там?

--Увы, нет. Стыдно признаться, но, будучи природным россиянином, ни разу не был я в столице империи.

--Так ведь и , друг мой, не столичный житель. Квартирую в Гатчине. Ах, как полезно было бы молодому архитектору побывать в этом прелестном городе! Вы обучались за границей, но, уверяю вас, из Европы в империю едут те, кто уже снискал себе имя.

--Вы о господине Камероне? – разумеется, Матвей слышал о славном шотландце.

--И о нем тоже. Но сейчас весьма приметен талант молодого его ученика, Винценцо Бренны. Несомненно , Петербург не имеет себе равных в пышности и роскоши, но города, окружающие его, являют собой подобие драгоценного ожерелья. Если Камерон украсил своим дарованием Паульюст, превратив обычное имение в сказочный дворец, то Бренна сейчас превращает Гатчину в жемчужину зодческого искусства.

--Вы знакомы с господином Бренной?

--Имею счастье. Все же Гатчина – небольшой город, и знакомства было бы трудно избежать.

--Хотелось бы мне побывать там, -- вздохнул Баранцев.

--Это было бы замечательно! Там совершенно особенная атмосфера. Вокруг «малого двора» собираются ученые, художники и музыканты. Среди них природные русские и иностранцы, люди и неведомые – великий князь привечает всех.

Баранцев как-то упустил из внимания, что Гатчина является резиденцией наследника престола, и потому именуется «малым двором». Если бы он не отсутствовал в отечестве своем так долго, то разумеется, помнил бы об этом.

--Вряд ли для меня будет возможность приобщиться к этому обществу, -- печально сказал он.

--Кто знает, кто знает, друг мой? Быть может, ваш покровитель пожелает, чтоб вы, ради совершенствования своего мастерства, ознакомились с работами господина Бренны и сделали зарисовки. Пока же на всякий случай я запишу вам адрес, на который вы можете мне написать, буде пожелаете продолжить нашу беседу эпистолярно.

Он кликнул смотрителя и велел принести бумаги, чернильницу и перо. Сии принадлежности, как ни странно, на станции нашлись. И Штокрозен начертал красивым летящем почерком несколько строк на листе, который передал Баранцеву. Он успел это сделать как раз перед тем, как на дороге заклубилась пыль из-под лошадиных копыт. Приближалась отнюдь не почтовая карета, ожидаемая Штокрозеном, а возок из Высочанки.

Собеседники попрощались с искренней теплотой, и молодой зодчий,кряхтя, подхватил два тяжелых баула и потащил их к возку. Кучер и не подумал слезть с козел и помочь ему. Лошади его не выглядели уставшими, очевидно, в пути возок не раз останавливался ради отдохновения и лошадей, и кучера. Так что в Селищах посланец графа Высочанского не стал задерживаться, но забрав Баранцева, покатил в обратную сторону.

Тот, кто именовал себя Адальбертом Штокрозеном, вернулся за стол, придвинул новый лист бумаги и принялся писать.

«Гатчина, Дворцовый театр, обер-балетмейстеру господину ван Тюлипу».

Это были единственные слова начертанные в письме по-русски. Все прочее п отправитель писал на родном языке, и если бы в управлении почт вдруг решили письмо распечатать, то вряд ли сумели бы его прочесть, ибо языком этим вовсе не был немецкий.

Людей, знающий этот язык , было чудовищно мало, и даже господин Макферсон, утверждавший что сумел расшифровать тексты древнейших кельтских поэм, к ним не принадлежал.

Вот что было написано в гатчинский театр со станции Селищи.

«Высокочтимый брат!

До того, как я завершу свою миссию в Москве и вновь увижу тебя, хочу сообщить о некотором происшествии, быть может, и малозначительном. В пути я случайно свел знакомство с неким юнцом, принадлежащим к дворне графов Высочанских. Ты знаешь, что здешняя знать имеет капризы давать некоторым рабам своимприличное образование, порою и европейское. Так было и с сим юнцом он годами жил в итальянских королевствах, позабыл здешние обычаи, и теперь, волею хозяина, принужден возвратиться. Ты знаешь, брат мой, что Высочанские поддерживает партию тех, кто имеет наглость производить имя от divus. Предвидя неизбежные события, было бы неплохо иметь своего агента в их окружении. Мне кажется, мальчишка вполне готов к использованию, и, если ты одобришь мой замысел, я возьмусь за его разработку на пользу цесаревичу и нашему делу. Если же нет, я забуду о нем.

До встречи, и пусть эфир дарует тебе все то, чего ты достоин.

Твой брат Алтей, именуемый также Malva».

Глава 2

Август 1797 г. Имение Высочанка

Если ознакомится с Бархатной книгой и другими родословиями русского дворянства, то окажется, будто все древние и почтенные семейства происходят от чужестранных выходцев. Начиная с тех времен, когда словом «русь» именовались не местные жители, но пришельцы из туманной Скандии, и до принявших православие утеклецов из Золотой орды. Об литовских же князьях и поминать не стоит, так их много. Словно бы русская земля рождала исключительно простолюдинов и неведомых. Возможно, все эти чужеземные выходцы были выдуманы ради стремления отделить себя от смердов и нечистей.

Графы Высочанские к старинной русской знати не принадлежали, так же как не относились к знати новейшей, обязанной титулами царскому фавору либо семейным капиталам. И предки их действительно могли считаться иностранными выходцами. Какими же – малороссийскими или польскими, это вопрос.

По легенде, в отдаленные времена род, этот еще не носивший звучной фамилии Высочанских (кое-кто добавлял, что тогда у них было прозвище «Дылда») принадлежал к запорожскому казачеству. Однако некий юноша из этого рода влюбился в польскую деву, дочь магната, и ради любви к прекрасной панне перешел в католичество и на службу польской короне. За что был вознагражден землями, получил фамилию Высочанский, и смог жениться на любимой панне. И быть бы их потомкам самим магнатами, если бы не сохранили они в душе приверженность православию, и в итоге не вернулись к исконной своей вере. По каковой причине подверглись гонениям, и потеряли часть владений, сохранив лишь те, что находились в землях малороссийских.

Недоброжелатели семейства утверждали, что эта история есть выдумка, баснь, которой и нынешние сентиментальные сочинители пренебрегли бы. Совершенно невозможно, чтоб польский магнат выдал дочь за беглого казака Дылду, пусть бы и принявшего католичество. Ибо гордые сыны Речи Посполитой относились к малороссам как хлопам и быдлу, и породниться с таким было бы все равно что с жидом или нечистем.

Достоверная история рода Высочанских восходит ко временам, когда Малороссия вернулась под руку русских царей. Помещики Высочанские соседствовали и приятельствовали с казацким родом Розумов, и это уж точно не легенда – жена одного из Высочанских была из этой семьи. Когда же высоко взошла звезда Розумов, теперь уже Разумовских, они по-родственному облагодетельствовали Высочанских. Получили они земли под Москвой, а дед нынешнего владетеля Высочанки за военные заслуги был государыней Елисавет жалован графским титулом. Сохранив некоторые владения на юге, Высочанские предпочли сделать резиденцией своей подмосковное имение.

По семейной традиции, старший сын в роду всегда получал имя Андрей. Однако в старшем поколении сын в графском семействе был только один. Было у него две сестры – старшая Софья и младшая Евдокия, а более Высочанским детей Господь не дал. Да и грех жаловаться – все трое выросли здоровыми и крепкими. Обеим графинюшкам родители подобрали подходящих женихов, и обе ныне были замужем. И теперь, когда граф Андрей Андреевич жив в имении, матушка стала подыскивать невесту и ему. Тот матери и открыто не перечил, ибо сыном был почтительным, но с женитьбой не спешил.

Граф Андрей взял отпуск на службе немногим более двух лет назад, после смерти отца, чтобы привести дела в порядок, отдать распоряжения по давно задуманной перестройке имения, а затем вернуться на службу. Но прошлой осенью почила в Бозе государыня, на престол вступил государь Павел, и после некоторых сопутствующих сему событий Андрей Андреевич подал прошение об отставке. Оно было удовлетворено. Был жив отец, он бы неминуемо огорчился, что карьера сына, шедшая вверх, оборвалась столь внезапно. Но матушка была только рада, что теперь Андрюшенька будет рядом с нею. Сам же Андрей Андреевич, что при нынешних обстоятельствах лучше уйти в отставку добровольно, чем быть сосланным в имение по высочайшему приказу. Нет, Андрей Высочанский не принадлежал к числу любимцев покойной государыни, но кое-кого из них его семья поддерживала, и, несомненно, нашлись бы желающие донести это сведения Павла Петровича.

Зато теперь он мог заняться устройством поместья. Это с самого начала входило в его намерения, но тогда он собирался, составив общий план, препоручить дальнейшее слугам. Кроме того, когда он испрашивал отпуск после смерти родителя, государыня благосклонно выразила намерение посетить Высочанку. Почему и затеяна была перестройка — дабы достойно принять императрицу и порадовать ее взор. Теперь высочайшего визита не приходилось ждать, а значит, и спешить не было некуда.

В отличие от большинства помещиков, вставал Андрей Андреевич рано – это была петербургская привычка, от которой он не успел избавиться, хотя ехать в присутствие теперь не надобно было. Он умывался, выпивал чашку крепчайшего кофию, и шел в кабинет, где занимался письмами – писал ответы на полученные, либо адресовался своим знакомым. Всегда делал это сам, секретаря для подобных надобностей не имел.

К этому времени поднималась матушка, и можно было проследовать в столовую, где Высочанские завтракали. Затем граф возвращался в кабинет, и выслушивал доклад управляющего. А затем, если не ожидался приезд гостей, или не была назначена охота, обходил поместье или объезжал свои владения верхом. По воскресеньям и праздникам вместе со старой графиней посещал церковь. Таков был повседневный быт графа, который, казалось, должен был прискучить молодому человеку. Но граф не выказывал неудовольствия подобным образом жизни, по крайней мере внешне, и к удивлению соседей, совершенно вникал в дела поместья.

День выдался ясный и солнечный, какие порой случаются в первой половине осени, и кажется, что короткое русское лето решило задержаться в этих краях. Однако ж люди опытные утверждают, что такие погоды предвещают морозную зиму.

В любом случае сегодняшний день располагал к прогулке, и граф решил, что, когда покончит с делами, отправится верхом.

Поскольку гостей нынче не было, к столу был допущен домашний архитектор Баранцев, в прошлом году вернувшийся из-за границы. Его мать, барская барыня, также присутствовала в столовой, но за стол не садилась, стояла за плечом графини и прислушивалась к ее пожеланиям.

Граф расспрашивал Баранцева о дельнейших действиях. Вскоре по возвращении Матвей представил его сиятельству планы и эскизы. Поначалу граф хотел построить в Высочанке театральное здание. Сам он театралом не был. Но не иметь собственного театра теперь в обществе считалось неизящным.

Однако покуда обсуждался проект и подвозились потребные материалы, пришла весть во кончине императрицы. И, хотя государь Павел не требовал соблюдения глубокого траура, граф счел уместным отложить постройку театра. И зиму Баранцев провел, поновляя церковь во имя первых святых, в земле Российской воссиявших – Инны, Пинны и Риммы, умученных от языческого князя кесарского во граде Корсуни, что была заложена дедом нынешнего графа.

Теперь же пришел черед постройки нового господского дома. И это было самое сложное. Покамест дело не подвинулось дальше планов, регулярно представляемых Баранцевым.

В прежние годы, когда был жив старый граф, а сестры Андрея Андреевича не покинули родительского гнездо, семейство на зиму перебиралось в московский особняк. Но уже второй год старая графиня предпочитала оставаться в поместье. Более нет нужды вывозить дочерей в свет, и сирой вдовице, говорила она, ни к чему посещать балы и приемы. Андрей Андреевич также не спешил на зиму отправляться в Первопрестольную.

Москва, как всякому известно, — ярмарка невест, и Андрею Андреевичу продыху не будет от маменек и папаш, спешащих пристроить дочек. Старая графиня это решение поддерживала. Конечно, она хотела женить сына, но не на одной из тех девиц, которые провинциальные помещики тащат в Москву, дабы сбыть с рук.

А это означало, что господский дом, в ожидании постройки нового, сносить никто не будет.

Так что пока следовало хотя бы определиться с месторасположением нового дома, и сообразно этому, какой участок земли следует под него расчистить.

Дав Матвею указания, граф вернулся в кабинет, где у дверей уже поджидал управляющий, Казимир Борута.

Если насчет принадлежности предков Высочанских к ляхам были сомнения, то среди лиц , им услужающих были такие, где сомнений никаких не возникало.

Тут надобно снова вернуться к истории рода. Когда Высочанские еще обитали на землях, принадлежавших Речи Посполитой, но уже вернулись в православие (а может, никогда и не оставляли его), то приняли под свою руку некоторое количество нечистей, преследуемых католиками. Взамен те обязались служить роду Высочанских. По правде говоря, защита им была необходима. Во время мятежей в Малороссии православные холопы изничтожали нечистей с не меньшей ярости, чем католические ордена. И болтали, что некоторые дворянские роды благосостояние своим были обязаны службе нечистей, коих покрывали.

Так или иначе, когда Высочанские получили земли в коренной России, то сочли, что народишка в их новых деревнях не хватает, а землю кому-то пахать надо. Поэтому часть южных крепаков переселили сюда. Естественно, поближе к барам, сообразно своему договору перебрались и ляшские нечисти.

Переселенцы поначалу держались обособленно. Вместо изб ставили мазанки, хозяйство вели на свой лад, еду готовили, какую привыкли. Но по прошествии нескольких десятилетий смешались с местными, позабыли южный говор, и поняли, что здешними зимами в мазанках не согреешься. Зато бабы в деревнях и селах Высочанских знатно готовили вареники, галушки и сиченики. И даже вишневые сады, окружавшие имение, были высажены переселенцами.

Но все это качалось людей, жизнь которых коротка, а память и того короче.

В подмосковных владениях Высочанских обитали свои неведомые. И связаны они были, как это зачастую бывает в России, с землей и водой, где водятся, а не с родами, что числятся владельцами этих земель и вод.

Края под Москвой – не Урал и не Сибирь, даже не Заволжье с его необъятными лесами. Мест, где могли укрыться неведомые, становилось все меньше, да, по правде говоря, и незачем им было укрываться. Крестьяне знали, где обитают местные нечисти, оказывали им уважение, и лешаки, водяницы и всяческие русалки им не вредили.

И, в отличие от людей, смешения местных нечистей с пришлыми не произошло. Даже сколько-нибудь добрых отношений не сложилось.

Пришлые нечисти ставили себя неизмеримо выше здешних, как шляхта, пусть и мелкая, выше холопов. Соответственно, они пытались внушить местным почтение, а те упорно не поддавались.

Была и еще причина, по которой местные неведомые враждебно относились к ляшским. Последний раз ляхов здесь видели во время Смуты, без малого двести лет назад.

Во времена войн и нашествий даже те нации, что истребляли и угнетали своих нечистей, об этом забывали. Ведь нечисти вполне могли служить оружием. А те зловредные их разновидности, что имели наклонность убивать и пожирать людей, специально пригонялись на захваченные земли.

В подобных случаях местные нечисти обычно поддерживали защитников своих земель, ибо им соперники тут были ни к чему.

Так, говорят, было в Москве, где ляхи, закрепившиеся в Кремле, зачистили город от природных нечистей, а горожан хватали на улицах, чтобы скармливать своим – даже, сказывали, солили впрок и в кремлевских подвалах хранили. И было так, пока князь Пожарский и земский староста Минин не привели вместе с ополчением заволжских медвежьих пастухов, и подземных кузнецов из пещер Правобережья.

Но то Москва, а здесь погулял отряд лисовчиков, где нечисти составляли чуть не половину. Как раз поэтому даже сто с лишним лет спустя Высочанские обнаружили, что население на их землях необходимо восполнять.

Да, ляшские нечисти пользовались защитой рода, и потому причисляли себя к панству, зато местные были сильнее. Неведомые живут долго, но они не бессмертны, и необходимо им продолжать свой род. Местные всегда могли найти себе пару в соседних лесах, реках и озерах, да и союзов с людьми они никогда не чурались. Для нечистей ляшских дело обстояло сложнее. Их сородичи были далеко. Прежде можно было отпроситься у господ ради поисков спутниц жизни. Но после раздела Польши пришельцев из России сородичи встречали враждебно. При подавлении польского восстания никто из Высочанских в армии не служил, но взгляды этой семьи были известны, равно как и то, какую партию при дворе они поддерживали. Так что на родину лучше было не соваться.

Чтобы сохранить чистоту крови, пришлые нечисти вступали в браки между своими, а это, как известно, ведет к падению силы. Так что прямые столкновения между местными и пришлыми обычно заканчивались не в пользу последних. Вот тогда ляшские и прибегали к заступничеству господ. Ибо прежний договор о защите Высочанские не разрывали.

Судя по кислой физиономии Боруты, опять случилось нечто подобное. Будь беда посерьезнее, он был дожидаться окончания завтрака не стал.

Казимир Борута служил Высочанским с прадедовских времен, возможно, застал еще легендарного первого Андрея (Анджея? Андрия?). Граф о том не спрашивал, равно как о том, почему Борута попросил защиты у Высочанских. Это не было важно. Главное, что управляющий исполнял свои обязанности. Он был из породы тех нечистей, что охраняют доверенные их попечению кладовые и денежные накопления. Сильнее борут в их краях было только клобухи – обогатители, коими становятся духи мертворожденных детей, что под этими сокровищницами похоронены. Но они встречаются редко. И клобухов, и борут в нынешнее время стремились заполучить банкиры и крупные негоцианты. Однако, как сказано, пан Казимир причислял себя к шляхте, и подобную службу считал для себя унизительной. Его ли стараниями род процветал, или этим дом был обязан родству с Разумовскими и трудам умных дворовых, вроде старшего Баранцева – кто знает?

Но, если Борута действительно преумножал благосостояние дома Высочанских, можно было несколько потерпеть его занудный и мелочный нрав.

Граф угадал – сегодня, впрочем, как и обычно, пан Казимир не сказал ничего существенного. Обычные склоки между нечистями. В свое время, дабы этих склок избежать, дед графа выделил на реке места, не занятые фараонками, берегинями и водяными, для пользования пришлых богинок, по какой-то прихоти часто именуемых русалками. Разумеется, они постоянно ссорились из-за этих владений и примыкающих берегов с их обитателями.

Причем местные бабы и девицы не вступались за своих, ибо водяницы уводили мужчин, а женихов в деревнях и так не хватало. По правде говоря, чаще все обстояло наоборот – парни сами хотели жениться на водяницах. А как такую приманить, всякому известно – надо всего лишь несколько дней походить без нательного креста, тогда водяница сама придет. Тут и следует накинуть крест ей на шею, и тогда она станет доброй женой.

Церковь не то, чтобы одобряла подобные браки, но закрывала на них глаза, так как дети водяниц, принявших человеческий облик, всяко были крещены. И немало жителей деревень и сел, расположенных близ водоемов, числили водяниц среди своих бабок.

Неизвестно, были ли такие обычаи у католиков. Но католиков в здешних краях не водилось. Потому, по общему мнению, пришлые русалки принуждены были киснуть в девках, ибо от слуг их топельцев – оживленных утопленников, в этом смысле толку не было. По этой причине были богинки особо злыми, и в деревнях приписывались им разные пакости, вроде кражи молока у коров. Что хуже, говорили, будто неспособные родить сами, богинки воруют младенцев у деревенских баб. Правда это или нет, графу сейчас крайне не хотелось разбирать подобное дело.

Но все оказалось гораздо проще. Водяницы и богинки снова не поделили участки на реке. По мнению Боруты, водяницы захватили те, что изначально были отведены богинкам. И русалки вынуждены были прибегнуть к помощи топельцев.

Поскольку бабы и девки из Медведихи — ближайшему к имению села, и соседних деревень стирали на берегах, подчиненных водяницам, в том числе спорных, топельцы все их порты, сарафаны и рубахи отбирали и утаскивали. Ладно, хоть самих баб пока не трогали. Но те озлились и кликнули на помощь мужиков, а те внезапно вспомнили, что у них водяная родня имеется. Короче, имела место драка с участием как нечистей, так и поселян.

Раздраженный Андрей Андреевич сказал, что не собирается вникать, кто и у кого таскал грязные мужицкие порты, и если пан Казимир сам не может в этом разобраться, то пусть ступает к матушке и попросит направить в Медведиху вдову Баранцеву, чтоб та буйным бабам сделала внушение. С тем управитель и удалился. А граф остался в кабинете, погруженный в раздумия.

Глупая история со склокой, сама по себе ничего не значившая, странным образом отражала некие глубинные процессы, давно происходившие в Российской империи, а в последний год заметно обострившиеся. Об этом напомнило графу доставленное вчера письмо, по прочтении которого он прошел в библиотеку, нашел на полке изрядно запылившуюся стопку журналов и принес их в кабинет.

В России в прежнее царствование и впрямь издавалось много журналов. Но «Почта духов» господина Крылова давно прекратила выходить. Этот журнал выписывал еще покойный батюшка. А сейчас он и вовсе мог стать библиографической редкостью. В полученном письме, помимо прочего, сообщалось, что некий издатель купил право на новую публикацию «Почты духов». Однако весь тираж был полностью конфискован, а типография, где тираж был отпечатан, внезапно сгорела дотла.

Спрашивается, кому могла помешать давно устаревшая сатира, опубликованная под видом переписки эльфов, сильфов, ондинов и прочих саламандров? Как раз это Андрей Андреевич и хотел узнать, забрав «Почту духов» в кабинет. Но, бегло пролистав журналы, решил, что смысла в том нет. Достаточно того, что факт публикации затрагивает болезненную проблему.

Покойная государыня, как известно, была натурой практической. И лишь тем неведомым, что приносили прямую пользу империи, даровала льготы и одобряла их деятельность. Мистики и оккультизма он терпеть не могла, независимо от того, кто проповедовал сии учения – неведомые или люди, претендующие на владение магией. Всякие масонские, иллюминатские и розенкрейцерские общества были запрещены. Маги, имевшие огромный успех если не при дворах, то в светских салонах Парижа, Лондона и Вены, покидали Санкт-Петербург с проклятиями в адрес этой варварской страны, и царящего здесь деспотизма, противного духу века Просвещения.

Теперь, по прошествии времени, даже ярые иностранные критики приумолкли, ибо стала видна дальновидность ее величества, не допустившей в России того, что произошло в Франции. Кто стоял за свержением монархии и гибелью династии? Всем известно – масоны, иллюминаты и всяческие алюмбрадос. Кто составлял значительную часть этих обществ – сильфы всех мастей, саламандры и ондины, все те разновидности нечистей, что легко проникали в светские салоны, отравляя умы, и коих императрица не хотела видеть в России.

Иное дело – наследник.

Его взгляды были полностью противоположны взглядам матери. Говорили, что еще в молодости, совершая вояж по Европе под именем графа Северного, он свел знакомство с некоторыми неведомыми из масонской среды, и даже, возможно, сам принял посвящение.

И что мы видим теперь. Как только Павел Петрович утвердился на троне, сильфы всех мастей повыскакивали, словно и-под земли – или явились из воздуха, ибо духами воздусей они себя именуют.

Всячески прокламировалось, что нравы прежнего царствования были не соблюдением исконных обрядов плодородия, но следствием природной развращенности императрицы и ее приближенных. Им противопоставлялся чистый рыцарственный дух нового двора.

Большинство тех, кто прежде был в фаворе, теперь находились в опале, и хорошо еще, если дело ограничивалось ссылкой в имения. Зато в силу вошли те, кто окружали государя в бытность его наследником. Причем среди них были как люди, так и те, кто ранее прикидывался людьми. Теперь же они сбросили маски.

И если государь действительно по натуре был рыцарем, и не стал уничтожать даже тех, кого считал виновниками гибели своего отца, и ненавидел всем сердцем, то сильфы и саламандры таких ограничений не имели.

Калязинский сатирик со своим журналом случайно попал в точку. И сожжение типографии с уничтожением тиража должно было служить предупреждением ему и его соратникам.

А может, и не случайно…. Корреспондент графа как бы невзначай напоминает о вышедшей более века назад книге «Граф Габалис»- о магиках и природных духах. Предполагалось, что это сатира, высмеивающая увлечение тайными науками. Но как таковую ее очень многие не восприняли. Книга вскорости разошлась по всей Европе, не раз переиздавалась. Автору же, некоему аббату Монфокону де Виллару, перерезали горло на большой дороге. И хотя официально утверждалось, что это сделали разбойники, все знали, что элементали злопамятны, и не выносят, когда разглашают их секреты.

Ладно, понадеемся, что господин Крылов поймет, что ему делать. Равно, как наш великий пиит Державин. Гавриил Романович, певец и опора прежнего царствования, помимо прочего, известен дружбой с непобедимым полководцем нашим Суворовым, который, впрочем, сейчас тоже в опале, ибо под его началом служило много природных неведомых. Да и не только под началом…

Что ж, оставим литераторов в покое, пора подумать о насущном. Не зная точно, приглядывают ли противники за Высочанкой, граф, как некоторые его корреспонденты, не пользовался услугами почты. Послания переправлялись с оказией.

Сейчас графу предстояла весьма важная встреча, и он хотел обсудить кое-какие предварительные условия. Адресат в настоящее время жил также в своей подмосковной, и в прежние времена граф бы просто послал казачка с письмом. Но теперь он не был уверен, что письмо дойдет в целости.

Он еще подумал, потом позвонил в колокольчик, и велел вбежавшему лакею кликнуть старшего егеря Ерофея. Нет, на охоту граф сегодня не собирался. Однако нужно было кое-что узнать.

Глава 3

Матвей пересек парк и прошел вдоль березовой аллеи туда, где культурные насаждения сменялись буйными зарослями орешниками, ольхи и бузины. А за ними поблескивала река – та самая, из которой местные парни приманивали водяниц, а топельцы воровали порты и рубахи.

Надо было найти пенек или хотя бы сухую кочку, чтобы сесть, достать альбом и сделать зарисовки. Но он медлил. Недостаточно рисовать красоты графских владений. Нужно думать о проекте нового господского дома. Но никаких идей в голову не приходило. О, если бы он мог поехать в столицу и познакомиться с творениями Камерона и Бренны! Однако молодой Баранцев понимал, что сейчас просить разрешения на поездку было бы неуместны. И он чувствовал себя в Высочанке словно в тюрьме, в сравнении с прошлыми годами, когда он посещал итальянские города, когда хотел.

Приходилось изыскивать другие возможности добывать сведения.

Он первым написал по адресу, который господин Штокрозен ему оставил, и не удивился бы, если бы тот не ответил. Встреча была мимолетной, и Штокрозен мог позабыть случайного собеседника с почтовой станции. Но ответ воспоследовал. Завязалась переписка, и со временем господин Штокрозен открыл молодому зодчему, что в действительности является элементалом, из тех, что принято называть сильфами. Баранцев нисколько не был потрясен – ему сразу померещилось в собеседнике нечто нечеловеческое. Он заверил Адальберта, что сие обстоятельство никак не изменит доброго его отношения, в чем ни словом не лгал. Он расспрашивал Штокрозена о новых течениях в зодчестве, Штокрозен рассказывал о творениях господина Бренны, и попутно разъяснил сложившиеся в России ошибочное представление об элементалах, которых путали с британскими эльфами, каковые имеют совсем другую природу.

Тем временем сменилось правление, и граф Высочанский вышел в отставку, постоянно проживая в имении. Адальберт предложил Матвею прекратить открытую переписку – она могла не понравиться графу – но прерывать общение. Благо сильфы обладали волшебным даром передавать сообщение на расстоянии, и теперь Адальберт не должен был этого скрывать. Он мог пересылать по воздуху свой голос. Поначалу Матвей думал, что Адальберт впрямь говорит с ним на расстоянии. Но тот объяснил, что воздушный поток лишь запечатляет слова, подобно тому, как грифель воспроизводит пейзажи на бумаге. О, если бы Матвей мог отвечать так же! Говорят, иные маги к этому способны, но Матвей магическим даром, в отличие от художественного не обладал. Ему необходимо было излагать свои мысли письменно.

По счастью, одним из умений сильфов была способность повелевать птицами. О нет, не почтовыми голубями, которыми люди пользовались повседневно, но и не воронами и совами, к помощи коих прибегали колуны и магики. За минувшие месяцы письма Матвея доставляли черные дрозды, а чаще скворцы. Птицы эти могли не только забрать письмо Матвее, но, умея подражать человеческому голосу, могли передать послания Адальберта вслух, не понимая его смысла так же, как делала это ветер.

Так было и на сей раз.

В прежние месяцы, когда Адальберт разъяснял Матвею разницу между разноплеменными неведомыми, он также поведал о природе тех, кто был представлен при прежнем дворе, и какую опасность они представляют. Хотя русские нечисти сильно отличаются от европейских, у некоторых наблюдается определенное родство. Так, те, кого на Британских островах именуют народом холмов, имеют сходство с теми, кого в России именуют дивьими людьми, или просто дивьими. Отмечено, что входы в их исконные обиталища находятся под холмами или горами. Не следует путать их с теми нечистями, чьи жилища – шахты и рудники, а занятия – добыча самоцветов и руды – германских кобольдов и цвергов, польских краснолюдов, дварфов, обитающих в той же Британии. Народы холмов имеют нечто вроде собственных царств, которые люди без их приглашения не могут посетить и даже увидеть. Они считают себя чем-то вроде аристократии мира неведомых. Правда же в том, что некоторые из них отличаются красотой и привлекательностью, смущающей людские сердца. При этом они – существа зловредные и развращенные. Известно, что иные представители этого племени (сидов, или эльфов или альвов) вступали в связи с человеческими женщинами. И дети, рожденные от этих союзов, наследуют красоту и обольстительностью нечеловеческих предков. Такое говорили о некоторых знаменитых фаворитках, вроде Дианы Пуатье, Габриэли д’Эстре, маркизы Помпадур, и фаворитах – герцоге Бэкингеме и Станиславе Понятовском, которому даже удалось увенчать себя короной.

Что касается дивьих людей, то природа их мало изучена, отчасти потому, что исходно они обитали в краях отдаленных, и мало сообщавшихся с Европой. Гнездилищем их считаются Уральские горы, отделяющие европейскую часть России от азиатской. Однако, когда царить в России стали императрицы, дивьи люди не только вышли из-под земли, но и перестали скрываться. Некоторые из них более чем преуспели. Взгляните, мой друг, на семейство Зубовых, — говорил Адальберт.— Эти дивьи не только зачаровали императрицу и двор, но, фактически, взяли под контроль армию, породнившись с графом Суворовым. И неизвестно, какая судьба ждала бы империю, если бы на престол не воссел государь Павел, очистивший двор от влияния Зубовых.

Однако государь, воистину великодушный и милосердный, никого не казнил смертью, даже в Сибирь не сослал. А ведь Зубовы еще сохранили влияние в армии, пусть Суворов и снят с поста и направлен в свое имение.

И теперь, когда над головой Матвея закружил скворец, и молодой зодчий протянул руку, могла на нее сесть, он испытывал одновременно радость и тревогу. Не случилось ли в столице чего-то угрожающего?

Скворец опустился на руку, и перепорхнул на плечо Матвея. Со стороны могло показаться, что юноша умиленно слушает пение скворушки. На деле же Адальберт предупреждал конфидента, что в Высочанке могут появиться люди, близкие к дивьим, если не сами таковые, и они способны вовлечь графа в предприятия противогосударственные. Адальберт понимал, что Матвей не может пойти против своего господина, и не просил этого. Единственное, что требовалось от Баранцева – наблюдать за гостями, никак не вмешиваясь в их общение с графом, и рассказать о них.

Матвей выслушал птицу, передал ей заранее заготовленное письмо. Рисовать сегодня не было желания. Предстояло обдумать то, что сообщил Адальберт.

По пути к усадьбе он сперва услышал в аллее топот копыт, а потом увидел графа верхом на гнедом Баярде. На этом коне Андрей Андреевич обычно выезжал на охоту. Но нынче он такого намерения не высказывал, да и оружия при нем не было. Не взял он с собой ни егеря, ни доезжачих, ни собак. Стало быть, просто прогулка.

Матвей поклонился барину, но тот, не обращая на него внимания, направился в сторону леса.

Когда приезжали гости, Матвея за стол не звали. Поначалу это казалось оскорбительным, но потом он привык. Трапезничал, разумеется, не в людской, а у себя в покойчике, обед же приносила ему матушка.

Да и что ему было в том господском столе, за которым помещицы в чепцах, которых в Европах лет десять как не носят, расписывали графу достоинства своих переспелых дочек, а их надутые мужья пытались рассуждать о политике. Граф с трудом скрывал скуку при этих визитах, а старая графиня вовсе не всегда спускалась к столу, объясняя это соблюдением траура.

Но на сей раз было по-иному. Принимали гостей без большой пышности, но тут графиня не стала отсиживаться у себя в покоях. Еще накануне она через барскую барыню велела привести господский дом в полнейший порядок, чтоб ни пылинки, ни соринки. И вдова Баранцева гоняла прислугу так, что все носились как оглашенные. Зато окна и зеркала засияли, а мебели, перила и полы были заново отполированы.

Гости, сверх ожидания, приехали не в карете, а верхами. Господ – барина и барыню, сопровождало полдюжины слуг, явно опытных вояк.

Матвей в породах коней не разбирался, но господский Ерошка сказал, — те, что под господами, называются алхатекинцы – он с гордостью выговорил сложное слово, и они хороши, да уж больно норовисты.

То же самое, подумал Матвей, можно было сказать и о господах. И барин, и барыня были чудо как хороши. Да бы не подумали, что он грубо пялится, Матвей скрылся за спинами дворни, однако наметанный взгляд художника позволял разглядеть гостей.

Матвей не был приучен обращать внимание на мужскую красоту, если это не красота античных статуй и портретов работы старых мастеров. Но он был натурой артистической, и потому не мог не отметить, насколько хорош собою приезжий господин. Тонкие и в то же время мужественные черты лица, тронутого загаром, нос с горбинкой и чувственные губы. Без парика – и волосы его, более длинные, чем допускали приличие, не напудрены – когда он снял перед графиней треуголку, стало видно, что черная грива его собрана на затылке лентой. Под стать лицу было и сложение – уж если вспоминать античные статуи, он подходило скорее Аполлону, чем Геркулесу. Словом, наружность его можно было бы назвать идеальной – если б не стало видно, когда он спешился, что он хромает, и один из слуг подал ему трость.

Хотя он был в партикулярном платье, по какой-то причине понятно было, что военный мундир ему привычнее.

Спутница его также была весьма привлекательна. Хотя, соберись здесь дамское общество, они в первую очередь оценили бы элегантный костюм для верховой езды и покрой бархатного плаща. Ко всему прочему дамы могли бы придраться. Она ничуть не соответствовала идеалу хрупкой и грациозной красоты уходящего галантного века, но и телесная пышность, столь ценимая в России, была ей чужда. Высокая, стройная дама была явно из тех женщин, что одинаково неутомимы в танцах на балах и маскарадах, и на охоте, о прочем же предпочтительнее умолчать. Как ее спутник, она не пудрила волос, и локоны ее растрепал ветер . На губах дамы играла улыбка, каковую можно было счесть и задорной, и насмешливой.

Андрей Андреевич вполне искренне рассыпался в комплиментах прекрасной амазонке, а пан Казимир, единственный из прислуги, допущенный к приветствию гостей, разве что не стлался у ее ножек.

Граф, приветствуя гостя, называл его «высокопревосходительством». Тот в ответ попросил обращаться попросту, и добавил «к тому же мы оба сейчас в отставке». В последующей беседе граф назвал прибывшего Валерианом Александровичем. До Матвея не сразу дошло, кто это, хотя имя «Валериан» довольно редко в России. Когда же дошло, молодой зодчий словно бы остолбенел.

Одноногий генерал-аншеф! Младший брат еще недавно всесильного временщика Платона Зубова, соратник и свойственник Суворова.

И один из своры дивьих, угнездившихся подле вершины власти.

Когда Матвей несколько пришел в себя, то гости вместе с Андреем Андреевичем и матушкой его, удалились в дом. Матвей один стоял во дворе, даже Ерошка убежал на конюшню, куда увели редкостных коней. Надобно было поспешить к себе, дабы не привлекать лишнего внимания.

Усевшись за стол, Матвей постарался вспомнить все, что он знал об одноногом генерале. Слухов о Валериане ходило множество, как и обо всех Зубовых, и не всегда эти слухи были ему к чести.

Все Зубовы были хороши собой, как и подобает дивьим. Но Валериан превосходил всех. Поэтому болтали, что Платон с юных лет услал его на войну, чтобы младший брат не оттеснил его с места фаворита, как он сам оттеснил Потемкина. Потемкин же, по понятной причине ненавидевший Зубовых, и в те поры осаждавший Измаил, отправил юного Валериана возглавить атаку под огонь турецкой батареи, что было равносильно смерти. Но тот не только не погиб, но и лихой атакой снес ту батарею, со своим отрядом ворвался в крепость, и русские войска смогли ее захватить. С тех военная карьера Валериана Зубова круто пошла вверх, и, что бы ни болтали о нем, ею он был обязан не только заступничеству брата и дружескому расположению Суворова. Впрочем, не всегда ему везло так, как под Измаилом. Однако даже после того, как пушка польских инсургентов лишила его ноги, он вернулся на войну, где, как говорили, сутками мог находиться в седле. Неизвестно, кровь ли дивьих или природная выносливость была тому причиной. Полтора года назад он начал было победоносный поход в Закавказье, захватил его в считанные недели, и уже вторгся было в Персию, как скончалась императрица, новый же государь считал сей поход для России не нужным и даже вредным. И генерал-аншефу Зубову (он был первым в истории Российской, кто получил это звание в столь молодом возрасте) пришлось возвращаться, не солоно хлебавши. Он был отправлен в отставку и сослан в подмосковное имение (и впрямь мягкое наказание, учитывая отношение государя к Зубовым).

О графине Матвей слышал гораздо меньше – только то, что была она польской аристократкой, и подтверждала репутацию своих соотечественниц как дам крайне легкомысленных – сбежала к любовнику, позабыв и мужа своего и отечество. Впрочем, болтали, что перед Валерианом не могла устоять ни одна женщина, и, увидев генерала воочию, Матвей не мог столь уж сильно тех женщин осуждать.

А польское происхождение графини Зубовой объясняло, почему Казимир перед ней так лебезил. Вероятно, и прочие слуги из польской нечисти будут вести себя так же.

Однако появление графа и графини Зубовых в Высочанке подтверждало худшие опасения Адальберта. Ничего хорошего лишенный власти и славы генерал замышлять не мог. Как и прочие Зубовы. Матвей вспомнил слухи о том, что Платон Зубов причастен к скоропостижной смерти князя Таврического, и по спине его пробежал холодок. Конечно, убеждал он себя, до государя они добраться не могут. Вокруг него достаточно верных людей… и нелюдей. Но что, если обиженный генерал замыслил измену? И эта его польская жена… может, ее инсургенты нарочно к Зубову подослали, чтобы склонить его перейти на их сторону… вот и про первого Высочанского что-то подобное рассказывали…

О, если бы он мог немедленно сообщить Адальберту о происходящем! А так придется выжидать, когда вновь прилетит птица.

Осторожность, напомнил он себе, и еще раз осторожность. Он не должен попадаться генералу на глаза. Кто знает, на что способны дивьи, кроме как очаровывать?

Подслушивать и подсматривать Матвей, таким образом ,не может. Но и сидеть сложа руки тоже нельзя.

На счастье, есть матушка. Она постоянно сопровождает старую графиню, а также распоряжается женской прислугой, и следит, чтоб та тщательно исполняла свои обязанности. Стало быть, она просто обязана бывать и в столовой, и в гостиной, а, отдавая приказы горничным девкам, заходить в гостевые покои. И она расскажет своему Матюше о том, что видела и слышала

Конечно же, он не станет посвящать матушку в свои планы. Он просто проявит любопытство. И матушка не откажет кровинушке в том, чтоб его удовлетворить.

Матвей не ошибся. Вдова Баранцева была только рада тому, что сынок ее, по возвращении из-за границ ставший молчаливым и нелюдимым, внезапно проявил интерес к хозяйским гостям. Правда, поначалу ничего достойного внимания Матвей не услышал. Матушка, как и все женщины, независимо от возраста и сословия, восхищалась генералом – «Ясный сокол, как ни погляди!», и шипела в адрес его супруги «вот уж ляшская вертихвостка, только и знает, что глазами стрелять, как будто супруга законного рядом нет! Да и венчаны ли они? Сказывают, что первый муженек ейный недавно помер, да кто правду-то знает? А Казимирка наш такой: «Ах, ясновельможная пани, ах!»

Но Зубовы были не единственными гостями, посетившими имение. На другой день подкатила карета, не слишком броская, но из дорогих, такую в России только в столице можно было купить. Герба на дверце не было, а сопровождали карету вооруженные гайдуки. Они-то и привлекли в первую очередь внимание Матвея. Русские баре стремились привлечь к своей свите особей экзотических, как людей, так и нечистей. Особенно по этой части славилась Москва – там выезды знати сопровождали и персы, и арапы.

Неизвестно, прибыла ли карета из Первопрестольной. И хоть сопровождали ее отнюдь не арапы, но и к природным россиянам, людям или нечистям, их никак нельзя было отнести.

Все как на подбор смуглы, горбоносые, усатые, в бараньих шапках, но не казачьего образца. Одежда их также никак не напоминала ту, что обычно носили гайдуки – черные кафтаны, перетянутые наборными поясами. При каждом были сабля и мушкет.

Господин же их, при том, что отличался такой же экзотической наружностью, одет был, как подобает русскому сановнику высокого ранга. И так же, как граф Зубов, он явно был военным, пусть и не носил сейчас мундира. И подобно Зубову, приехал он не один. На его спутницу дворня Высочанских таращилась сверх всяких приличий, ибо восточных дам тут еще не видывали. Одежда ее, украшенная драгоценной вышивкой, сочетала утонченность европейской моды и роскошь обыкновений азиатских. Лицо было прикрыто тонкой, но плотной вуалью, оставлявшей открытыми лишь большие черные глаза. Двигалась она, несмотря на тяжелый наряд, с необыкновенной легкостью. При этом выйти из кареты ей помогал не муж – или кем он ей там приходился, а сопровождавшая барыню служанка.

Матвей счел полезным, вернувшись к себе, зарисовать экзотическую пару, матушка, заскочившая поутру, и занеся горячей каши с пирогами и чаю, поведала следующее.

— Басурманские это князья. Барыня, охти мне, даже царица вроде, Шемаханская или какая еще. И барина кличут вроде как шакал…

— Так он оборотень? Шакалом перекидывается?

Матушка посмотрела с удивлением. Она ведь и зверя такого не знает, сообразил Матвей.

— Это на ихнем тарабарском языке титулование, вроде князя или графа, так мне барыня наша растолковала. А еще он в чинах генеральских, вместе с красавцем тем, Валерьян Александровичем служил. Как увидели друг друга, обрадовались, точно братья родные после разлуки. Только, как я поняла из разговоров ихних, красавец-то в отставку вышел, а басурманский князь все еще в службе. Его как раз государь в столицу вызывал, награду вручал самолично, перо алмазное на шапку — жаль, право, что сейчас не надел.

Матвей нахмурился. Такая награда, как право ношения алмазного пера на шляпе, давалась чрезвычайно редко. На памяти Матвея ее был удостоен лишь граф Суворов.

Он вспомнил сообщение Адальберта, что государь очищает армию от нечистей.

— Стало быть, он не из неведомых.

Матвей произнес эти слова вслух. А матушка откликнулась.

— Да кто их, басурман, разберет. Мы тут разве что шуралей татарских видывали, а они от лешаков наших недалеко ушли. И вот что я тебе скажу, Матюша – не женаты они еще, хоть, сказывают, помолвлены. В разных покоях ночуют. И уж коли речь зашла, неведомые они или нет, насчет князя пока не скажу, а про царицу евонную вот что мне Дуняшка наболтала….

— Какая Дуняшка?

— Из комнатных девушек барыни нашей. Госпожа наша послала их гостьям прислуживать. Ну, ляшской вертихвостке в самый раз, она без своей камеристки приехала, тьфу, ровно гусар какой! Разве можно благородной мадаме так разъезжать?

— Матушка, так что ж сказала эта Дуняшка про восточную царицу?

— А вот что. Та с собой прислужницу привезла, есть кому госпожу одеть-причесать. А вот прибирать в покоях не ее дело. Опять же, служанка та по-нашему ни бельмеса, как барыне что занадобится – с поварни принести, или еще что – кто передаст? Для того Дуняшка и нужна. Вот как раз Дуня и несла то ли яблок свежих, то лимонов с оранжереи, и вошла как раз в тот миг, как служанка барыню одевала. Они ж там корсетов и юбок с фижмами не носят, как наши благородные дамы, но все равно, одежды на них столько понадевано, что без служанки переодеться никак. Ну вот, Дуняша с подносом вошла, барыня верхние одежды как раз скинула, в сорочке и шали осталась. Ей-то на Дуняшку, поди, все равно, а вот служанка шипеть принялась, аки зверь лютая, и давай Дуняшку за дверь выталкивать. Прямо за нож хваталась – за кушаком у ней нож, кривой такой…

— Да что ж такого твоя Дуняшка увидела, что едва не прирезали ее?

— Ну, может, и не хотела девка басурманская Дуняшку убивать, просто припугнуть хотела, чтоб не смотрела. А все ж Дунька молвила, что у ханум этой самой, то, что сперва шалью из перев ей показалось – это крылья из спины росли. – И, забирая посуду, вдова Баранцева завершила свою речь. – А все ж я думаю, напутала Дуняшка или помстилось ей. Крылья – они у ангелов Божиих. А какой ангел из басурманки, будь она хоть царица, хоть кто!