Воля меча

Глава 1

Несколько столетий назад в отдаленном краю острова Хонсю, на возвышенности у реки, находился окруженный лесом и отсеченный от бурной жизни столичного Киото и прочих провинций монастырь Комода. Путники часто проходили мимо, даже не подозревая о его существовании: местные монахи приняли решение не покидать стены своего дома и засадили деревьями некогда пролегавшую рядом тропинку, дабы скрыть ее от посторонних глаз. Спустя несколько лет, когда деревья выросли, монастырь спрятался за целой стеной густого леса — так, что ни один император или сёгун никогда бы не прознал о Комоде. Вместе с этим монахи отказались от обрядов в виде жертвоприношений, чтобы дым костра не выдал местоположение общины.

Несмотря на все эти труды, сокрытый в тени густого леса монастырь едва ли не с момента основания превратился в легенду. Говорили, что только здесь можно получить просветление, что местные сутры лучше всех прочих очищают ум и что только тут царят верные порядки. Это побуждало людей, замученных мирскими страданиями, пускаться на поиски благого места. Лишь единицы доходили до его ворот — но каждому добравшемуся они обязательно открывались.

Тогда перед глазами представал одноэтажный простенький храм, где находился главный зал со статуей будды. Здание окружали каменные дорожки. Одна вела в садовую беседку около пруда, а другая — к небольшим огородам, которых вполне хватало, чтобы прокормить небольшую общину Комоды.

Именно сюда однажды прибыла семья Икимура. Родители вместе с крохотным мальчиком Ундзё бежали от самурайских войн: отец и мать желали, чтобы их ребенок вырос в окружении покоя. Монахи согласились принять только дитя: они уверили родителей в том, что их присутствие будет сбивать сына с истинного пути безмятежности. Отец с матерью с трудом, но все-таки согласились: ведь может ли существовать место спокойнее Комоды? Если себя уберечь не получилось, то пусть хотя бы их сын найдет спасение, решили они и оставили малыша.

Монахи тут же отнесли Ундзё к главе монастыря — безымянному главному наставнику, который неустанно медитировал перед статуей будды в зале. Окруженный свечами и благовонием он спокойно взял мальчика на руки, развернул лицом к статуе и нарек его Дзенбуцу — тем, кто предстал перед буддой.

Маленький Дзенбуцу рос под тихое пение монахов. В Комоде сутры распевали шепотом: считалось, что это усиливает связь с буддой. Монахи обучали мальчика грамоте и обрядам, рассказывали про наставления будд и бодхисаттв. Позже, когда Дзенбуцу научился более-менее внятно говорить и читать, монахи дали ему главные сутры для разучивания. Если мальчик ошибался, его спокойно просили еще раз все выучить. Никаких телесных наказаний Дзенбуцу не знал — в случае чего его просто отправляли медитировать в сад под присмотром одного из монахов. В основном причиной для подобных «поучений» становилась неусидчивость мальчика во время ежедневных песнопений.

С возрастом Дзенбуцу стал гораздо спокойнее, и необходимость в принудительной медитации отпала. По своему уму и стремлению к будде уже юноша считался одним из самых талантливых монахов Комоды: он знал наибольшее количество сутр, а в своих суждениях о жизни проникал в куда более глубокую суть, чем некоторые наставники.

Однажды впечатленный такими достижениями глава монастыря — тот самый, что дал мальчику имя — позвал молодого монаха на разговор в главный зал. Дзенбуцу был взволнован. С самого младенчества он лишь изредка видел верховного наставника, гуляющим по территории монастыря. Но это было редкостью. Большую часть времени старик проводил в медитации перед статуей. Монахи говорили, что наставник постоянно вел духовные беседы с самим Буддой, но слуху «непробудившихся» эти речи были недоступны. Оттого в главном зале чуть ли не всегда стояла мертвая тишина. Прерывать беседу наставника с Буддой разрешалось только для совместного прочтения сутр.

Оттого Дзенбуцу едва ли не с тревогой отворил двери в зал. Поскольку его учили спокойствию и умиротворению, выход из равновесия казался неестественным состоянием человеческого духа. Но в момент встречи с самим главным наставником юношество возобладало над зрелым умом: лоб покрылся потом, а по рукам пробежала дрожь. Войдя, побелевший Дзенбуцу затворил двери и, не сделав дальше ни шагу, смирно сел на колени.

Перед ним была темная комната, точечно освещенная небольшими огоньками у колонн и стен. Больше всего свечей окружало будду, силуэт которого частично закрывал дым благовония. В самом низу, у ног статуи, сидел он — наставник. С бусами на шее и в черной рисе с бежевой накидкой старик сидел спиной к юноше. Как только молодой монах устроился на полу и в зал вернулась полнейшая тишина, наставник тихо, но певуче начал проговаривать сутру сердца.

— Кан. Дзи. Дзай. Бо. Сацу. Гё. Дзин…

Дзенбуцу затаил дыхание и боялся малейшим шорохом прервать мастера.

— …Му. Кэн. Кай. Най…

Юноша смиренно сложил ладони и с закрытыми глазами начал вторить наставнику:

— …Со. Гя. Тэй. Бо. Дзи. Со. Ва. Ка. Хання Сингё.

Дочитав сутру, Дзенбуцу трепетно поднял взгляд. Наставник не сдвинулся с места, но все-таки промолвил первые слова:

— Я рад, что ты понял. Будда наставил нас на один путь. — Старик помолчал. — Подойди ко мне, юный брат Дзенбуцу.

Юноша медленно поднялся и неуверенно шагнул в сторону мастера.

— Смелее. Здесь нечего бояться.

Чуть быстрее, но все еще сдержанно молодой монах наконец приблизился к наставнику и поклонился ему. Старик встал и развернулся. Небольшие глаза, скрытые под морщинами, встретились с крупными юношескими зрачками. Мастер улыбнулся. Юноша не произнес ни слова, отстраненно посмотрев на лицо наставника. Прошло достаточно времени, чтобы Дзенбуцу смог наконец взять себя в руки и вернуть разуму покой. Наставник не мог этого не заметить, и оттого его улыбка сделалась еще добрей.

— Замечательно, Дзенбуцу. Этот день настал.

Старик подошел к статуе и начал отодвигать свечи с ее пьедестала. Он сделал пару непонятных для Дзенбуцу жестов и открыл какой-то тайник. Через мгновение юноша увидел в руках наставника настоящую катану, завернутую в ткань. Внутренний покой вновь был утерян — но даже так монах не нарушил молчания. За него все сказали расширившиеся глаза. Заметив это, наставник ухмыльнулся:

— Ты не первый, кто так смотрит на великий меч Комоды.

Он развернул ткань, и перед глазами Дзенбуцу предстал невероятно красивый клинок с алыми ножнами и золотой рукоятью.

— Перед тобой, мой юный друг, причина, по которой мы скрываемся вдали ото всех.

Дзенбуцу переводил взгляд с катаны на наставника и наоборот. Старик заметил это, но так как ему было понятно удивление юноши, он промолчал.

— Давным-давно этот меч нам передал сам Фудо Мё [1]. Он вдохнул жизнь в бездушную сталь и наделил ее своей силой. Это божественный дар нашему монастырю, и мы призваны его хранить, передавая из поколения в поколение. Ты наверняка интересовался, почему мы никогда не проводили обрядов в честь великого Фудо — как раз потому, что у нас есть этот меч. Его сохранение и есть наш обряд. И сегодня тебе, брат Дзенбуцу, выпала честь стать следующим хранителем меча.

Юноша не находил слов. Наставник протянул ему катану — и Дзенбуцу покорно ее взял.

— Теперь ты должен пройти обряд посвящения в монахи. Отнеси меч на гору Сирояму и прочитай над ним сутру сердца. Ты хорошо ее усвоил, так что ступай.

После этих слов наставник вернулся к медитации перед статуей будды. Не успел Дзенбуцу обдумать все услышанное, как мастер уже нашептывал сутру. Юный монах понял, что время для вопросов истекло — да и спросить было нечего. Дзенбуцу поклонился и покинул главный зал. Он спрятал меч в ткань и взял под мышку. Монахи у ворот выслушали рассказ о новой должности своего брата и понимающе выпустили его за пределы монастыря, пожелав хорошего пути.

Дзенбуцу отлично знал, как дойти до Сироямы — путь туда занимал почти треть дня. На горе монахи Комоды обучались медитации и запоминали большинство сутр. При этом паломничество в гору не противоречило стремлению скрыть Комоду от чужих глаз. Об имени Сироямы не слышал ни один японец: простой житель, самурай или даже сёгун проходили мимо нее, принимая за очередное нагромождение камней и земли. Потому туда ходили только монахи скрытого монастыря. При этом у каждого были свои пути, чтобы ненароком не создать тропинку.

Вот и Дзенбуцу пошел собственной дорогой: он спустился с возвышенности к близлежащей реке, проходившей вдоль леса, и последовал за ее течением, временами ступая прямо по воде у берега. Река вела прямиком к Сирояме, возвышавшейся у морского побережья.

Дзенбуцу старался не терять внутреннее равновесия, чтобы провести ритуал с чистым умом и безмятежностью. Но этот юношеский пыл! Как ни старался монах усмирить себя, его душа купалась в предвкушении. Он не мог не представлять, какое наслаждение получит от того покоя, что обретет на вершине горы. Взирая на море, он будет читать сутры над священным мечом. Все божественное сольется воедино и окружит его — простого монаха. Позволит прикоснуться к высшему. Хоть ненадолго, но, быть может, наконец настанет она — нирвана. Да, это вряд ли возможно, но все же…

Дзенбуцу ступал уверенно. Он смело обходил камни, промачивая ноги в воде, рукой защищался от летнего солнца и все время крепко прижимал меч к боку. В таком ритме прошло несколько часов пути. Уставший от изнуряющей ходьбы, монах то и дело подумывал устроить привал где-нибудь в тени деревьев — но понимал, что так нельзя. Паломничество на Сирояму проверяло стойкость духа. Идущий должен был доказать, что достоин принять на хранение дар самого Фудо и проявить стойкость. Потому хоть Дзенбуцу и сбавил шаг, но продолжил идти.

Из-за крон деревьев уже показалась вершина горы — до выхода из леса осталось немного, дорога уже пролегала к предгорью. Представив грядущие красоты, юноша замедлился еще сильнее и начал глубже дышать. Вместе с этим он мыслил о своем пути, о принятии испытываемых в паломничестве муках от усталости. «Мне нужно просто смириться и сделать то, что должно», — провозгласил про себя Дзенбуцу, вдохновившись собственными рассуждениями.

Среди стволов деревьев уже виднелась целая долина, полная красочных цветов. А от нее шел путь к Сирояме. Все шло гладко, а потому обрадованный монах сосредоточился на том, чтобы усмирить нараставшее волнение. Вдох. Вы-ы-ыдох. Вдо-о-ох. Вы-ы-ыдох. Вдо-о-ох. Свист. Треск. Плеск.

Бездыханный Дзенбуцу лежал на самом берегу реки. Большая часть его тела оказалась в воде, но на самом краю — потому течение бы не смогло унести его целиком. Оно подбирало только кровь, вытекавшую из головы — прямо из виска, пронзенного стрелой.

В кустах меж деревьев тут же раздался шелест, и из них вышел смердящий человек с небрежной бородой, одетый в лохмотья, без штанов и даже самой простой обуви. За спиной у него был лук, а в руке две стрелы. С раскрытым ртом он осматривал тело монаха.

— Фух! Я уж думал, что все… унесет течением. Ан, нет. Повезло, хе-хе. Удачный денек!

Он присел на корточки перед Дзенбуцу и попытался выдернуть стрелу из головы. Не получилось. Стрела крепко застряла в черепе юноши.

— Давай! Давай же! — Хруст. Древко сломалось пополам. — Тьфу ты, черт тя дери! Тупой монах. Взял и испортил мне стрелу.

В раздумьях незнакомец надул губы, словно от обиды, посмотрел по сторонам. Вдруг ему как будто пришла какая-то внезапная мысль, и он начал тыкать пальцем в монаха.

— Эй, парень, ты живой? Мало ли…

Дзенбуцу не отзывался. Пришедший почесал подбородок, осмотрелся и тут же оживился. Он взял монаха за голову и опустил ее лицом в реку, крепко прижав ко дну.

— Ага, все, нормально. Пузырей нет. Значит, труп! Вот так удача! Мне бы в армию к какому-нибудь даймё [2], а не грабежами заниматься. Вон как метко стреляю! Только вот стрелу… Эх, ладно. Лучше посмотрим, что тут у нас.

Разбойник осмотрел тело монаха и довольно быстро разочаровался. Убитый отправился в путь без всякой еды или денег. При нем был только непонятный сверток ткани. Разбойник взял его в руки и убежал подальше в лес, куда глаза глядят, чтобы никто не увидел его рядом с трупом. Здесь, конечно, редко кто ходил, но рисковать не стоило. Сарумару — так звали убийцу — поселился здесь совсем недавно: ему понравилось, что путники встречались редко, но поскольку, вероятнее всего, их путь был длинным — иначе бы они здесь не оказывались — у них было чем поживиться. Да и раз уж тут мало кто ходил, то и свидетелям неоткуда было взяться. А с трупами уж как-нибудь разберутся лесные хищники.

Сарумару надеялся получить достойное оправдание потерянной стреле. Удалившись на безопасное расстояние, он со зверской жадностью начал разворачивать ткань. «Что же это? Что-то тяжелое», — думал разбойник. Всего через пару мгновений его глаза заблестели от красоты очаровывающей стали. Сарумару с замиранием сердца рассматривал добытый меч. Лежавшие рядом алые ножны так и блестели, словно на них постоянно падали лучи солнца, а лезвие сверкало подобно молнии, отражаясь в глазах разбойника. Он аккуратно провел по клинку пальцами, как будто это что-то значило. Кивая головой, завороженный вор прикидывал, за сколько сможет продать меч.

— Отличные ножны, — рассуждал он вслух. — Весьма богатая рукоять. А как украшена! Какие яркие цвета! Да тут хватит риса на несколько лет, если не до конца жизни! Глядишь, я бы смог стать большой шишкой в самом Киото. А, может, я наконец…

— Стой, странник!

Сарумару едва не подскочил на месте и тут же оглянулся. Никого не было. Он решил прислушаться — разбойничий опыт неплохо натренировал его слух. Все еще тишина, слегка прерываемая лесными звуками. Трещат цикады, дует легкий ветер, никаких человеческих шагов. Сарумару расслабился:

— Так о чем это я? Ах да…

— Этот путь не имеет смысла.

Разбойник повторил все то же самое: оглянулся, прислушался, но теперь еще серьезнее насторожился. Он взял меч, встал в не самую правильную стойку (в бою его бы легко сбили с ног) и закричал: «Выходи! Кто бы ни был, выходи! Прими смерть, трус!» Легкий замах, неровный удар по воздуху — пару секунд Сарумару боролся с пустотой, чтобы продемонстрировать свои якобы пугающие возможности. А затем учащенное дыхание прервал тот самый грубый голос, по звучанию чем-то напоминавший эхо.

— Я в мече.

Выпученные с ужасом глаза вора устремились на рукоять, в которую до этого он так крепко вцепился. Вскрикнув, Сарумару откинул меч, будто все это время держал в руках змею. Он спешно отполз в сторону ближайшего дерева и прижался к нему спиной. Напуганный взгляд вонзился в лежащую на земле катану, по всему телу пробежали мурашки.

— Негоже так обращаться со своим оружием. Подними его.

Сарумару застыл, приоткрыв рот. Он больше не знал, что делать. Разбойник даже перестал думать. В голове начали пробегать все молитвы, которые он разучивал еще ребенком и оттого плохо помнил — но из его уст не последовало ни звука. Было даже трудно сказать, дышал ли он еще. Сарумару старался не делать никаких движений. Он как будто превратился в камень и не желал возвращать себе человеческий облик.

— Сарумару! — грозно вонзил голос. — Подними меч!

— К-к-кто… ты? — выдавил из себя разбойник.

— Мое имя — Фудо. Я тот, кто ведет людей к просветлению. Перед тобой меч из монастыря Комода. В этот клинок я вложил свою силу как дар ищущим.

— Комода? Фудо? — Сарумару нахмурился. — Я… Я верю, да. Раз тут такое творится, то… верю.

Конечно же, он врал. Просто у него не возникало желания спорить с непонятным голосом, провозгласившим себя гневным божеством.

— Это не вопрос веры.

— Ладно-ладно, я… я понял.

Разбойник почувствовал небольшое облегчение, после того как получил хоть какое-то объяснение происходящего. Голос явно говорил осмысленные вещи. Сложившееся положение, конечно, все равно напрягало, но Сарумару довольно быстро с этим смирился. Его в жизни в целом мало что удивляло и интересовало: голос из меча — это, конечно, странно и непонятно, но не так уж и страшно.

— Что ты хочешь? Отомстить мне за монаха?

— Что ты собираешься делать с мечом?

— С мечом? — Сарумару посмотрел на катану с бездумным выражением лица. — А что еще с ним делать? Я бы его продал, да вот только… Эх, неудобно ведь лес будет покинуть.

— Почему?

— Ну, видишь ли… — разбойника не особо волновал статус Фудо, да и о формальностях он забыл давным-давно. — Если коротко, я тут задолжал кое-кому. Нужно расплатиться. А я как бы, ну это… И не собирался, ведь платить-то было нечем.

— Не нужно отдавать меч. Возьми его себе.

— Не понял сейчас. Сам Фудо одобряет грабеж?

— Теперь меч твой. Я даю тебе эту частицу своей силы — с ней ты можешь добиться многого. Скажи, Сарумару, чего ты хочешь?

Разбойник остолбенел. Он никогда раньше об этом сильно не задумывался. Сарумару давно перестал мечтать и чего-то хотеть. По-настоящему хотеть.

— Помню, — задумчиво начал он, — в детстве я желал податься в самураи. В отличие от нас, бедняков, эти всегда жили припеваючи. Вот и я так хотел. К тому же, сколько потрясающих легенд про самураев и сколько про нищих… Так что думаю, стать самураем было бы неплохо.

— Тогда я помогу тебе в этом.

— Пф, как?

Фудо никак не отреагировал на усмешку разбойника

— Теперь этот меч твой. С его помощью я буду направлять тебя. Мне ведомо, как именно привести людей к их истине. И поскольку ты стал хозяином частицы моей силы, я поддержу твой путь.

— Звучит сомнительно. Как понять, что ты… ну, не глюк?

— Что ж, позволь мне убедить тебя. Отправляйся к своему досо [3], и я избавлю тебя от долга.

Сарумару исподлобья посмотрел в сторону меча.

— Избавишь, значит? Хм, ну, давай проверим.

Разбойник поднял меч с земли и вернул его в ножны, а затем стал дожидаться первых лучей солнца. Он считал, что это было самое безопасное время, чтобы отправиться к досо: не слишком темно, но и пока не особо светло. Но прежде чем отправиться в путь, по велению меча Сарумару выбросил лук со стрелами.

Он пробирался через теснящиеся стволы сосен, протискивался сквозь бамбуковые рощи, переходил по скользким камням лесные реки — и все для того, чтобы не попасть на местные тропы. Наконец впереди осталось лишь поле мискантуса. Однако едва деревья остались позади, разбойник замер на месте.

— Ты чего? — спросил голос Фудо. Сарумару промолчал — теперь он точно знал, что вероятный глюк все еще никуда не делся. — Пошли, зачем встал?

— Да я это… — Сарумару уставился вдаль отчаянным взором. — Может, ну его, не надо?

— Ты струсил? Ты жалкий разбойник или гордый самурай?

— Ну, я это…

Когда дух говорил, Сарумару невольно поглядывал в сторону меча, словно пытался поймать его взгляд. Но вместо этого его встречали пусть и говорящие, но все же безжизненные ножны.

— Ты не понимаешь. Этот досо… Его имя Дзинбун — самый страшный человек провинции. Страшнее и богаче местного даймё. Все деньги местных земель именно у Дзинбуна. А тут как: кому подчиняется монета — тот и главный. И вот ты мне предлагаешь просто пойти к нему и… и что? Отрезать ему голову? Да меня ж тогда на куски порвут.

— Даже если так, разве самурай должен этого бояться? Для него честь погибнуть за благое дело!

— Какое ж оно тут благое?

— Ты очищаешь свое имя, защищаешь свою честь.

— Да куда уж там… Просто долг не могу вернуть. А убийство — вроде бы простой способ расплатиться, но…

— Дзинбун несет зло твоей провинции. Ты положишь этому конец и поможешь даймё вернуть себе всю власть. А вместе с тем как победитель Дзинбуна и его людей ты потребуешь от здешнего господина титул самурая.

— Вот так просто? Быстро ты придумал… — Сарумару призадумался. — Ну, не знаю. Победить людей Дзинбуна…

— В твоих руках сила Фудо. Разве ты можешь сомневаться в своей победе?

Разбойник все еще не мог сдвинуться с места. Терзающие разум сомнения не давали ему ступить ни шагу.

— В конце концов что ты теряешь? Хочешь прожить всю жизнь, прячась от Дзинбуна — и это когда ты можешь покончить с этим раз и навсегда? Теперь у тебя есть сила. Теперь ты решаешь судьбу этих земель. Ты и только ты, пробудившийся воин Сарумару, — твердо произнес Фудо.

Слова духа словно ударили в самое сердце разбойника и звоном разнеслись по всему его телу. Сарумару встрепенулся, расправил плечи и наконец переступил границу леса. Впереди был путь в поместье Дзинбуна.

Оно находилось к северу от леса, скрывавшего Комоду. Путь туда был не самый близкий, но и не самый дальний. Главное — он был простой. Ни горы, ни реки, ни болота не преграждали дорогу. Вокруг были лишь цветы да редкие деревья. Сарумару помнил каждое из них: убегая от досо, он ночевал средь здешних равнин и холмов, искал еду (чаще всего безуспешно). Эти воспоминания хотелось забросить, но сейчас они были нужны как никогда раньше: в них Сарумару черпал ярость и решимость навсегда покончить со злобным богачом.

Спустя день на горизонте показался роскошный двухэтажный дом. Его окружала деревянная стена с большими воротами, по бокам которых стояло два стражника.

— Почему этот досо живет так далеко от остальных? — услышал Сарумару голос духа.

Разбойник решил ответить шепотом, еле открывая рот, чтобы не привлекать излишнего внимания:

— Дзинбун старается держаться подальше от остальных. Любит, чтобы нуждающиеся сами тащились к нему, как к сёгуну. Он даже не покидает поместья — словно возомнил себя наследником богов.

— Откуда же он берет еду и питье?

— Много разных должников. В качестве уплаты долга заставляет всяких крестьян привозить запасы. Порой даже берет свыше должного — если ты вдруг умудрился его как-то прогневать. Таков закон Дзинбуна. — Хмурый Сарумару сжал кулаки и произнес сквозь зубы: — Паскуда.

Разбойник двинулся в сторону главных ворот. Обратившая на него внимание стража в лице двух человек не поколебала решимости Сарумару. Его не смутили даже боевые стойки и наклонившиеся нагинаты [4]. Когда Сарумару оказался в нескольких метрах от ворот, они внезапно открылись — и там появился человек в переливающихся синим цветом доспехах с дорогими ножнами изумрудного оттенка. Это был командир стражи поместья — Ринсей Норифумэ. Жестом он приказал своим людям успокоиться и вернуться в прежнее положение.

— Что ты здесь забыл, Сарумару? Неужели пришел вернуть долг? — прохрипел басом Норифумэ. — Господин Дзинбун уже заждался.

Командир с приподнятым подбородком широко расставил ноги и упер руки в бока. Могучий и необыкновенный рост позволял ему смотреть на разбойника (да и практически на всех в целом) свысока. Сарумару ничего ему не ответил, а лишь застыл на месте с опущенной головой. Он не хотел, чтобы Ринсей видел его испуганные глаза.

— Ты чего там? — вскрикнул Норифумэ. — Приуныл, Сарумару? Где долг-то?

Сарумару оцепенел и не смог сдвинуться. Его терзали сомнения. Зачем он сюда пришел? Чего ждал? На что надеялся? Его же убьют. Убежать сейчас уже не получится. Это не ночь. Его спокойно подстрелят из лука. Он слишком много должен Дзинбуну. Живым не уйти. Может, отдать катану? Она же вроде дорогая. Нет. Едва он перейдет порог поместья, его голова слетит с плеч. Дзинбун так долго ждет, что уже не будет его слушать. Просто заберет все, что найдет, а труп выкинет гнить. А что, если…

— Достань меч.

Сарумару словно очнулся ото сна. Голос явно звучал только у него голове, ведь Норифумэ никак не реагировал. Это был…

— Уничтожь врага. Достань меч.

Шепот Фудо словно обрел форму и начал окутывать разбойника с ног до головы, как аура, по энергии которой то и дело разносились слова сурового духа:

— Перед тобой путь к просветлению. Давай! Действуй! Посмотри вперед. Это преграда на дороге, ведущей тебя к свободе. Истинный самурай не колеблется перед врагом. Он смотрит ему в глаза и одаривает достойной смертью. Ты же хочешь быть самураем, Сарумару? Достань меч. Достань его. Достань.

Сарумару всматривался в лицо Норифумэ.

— Достань меч!

Как будто ужаленный, разбойник резко вынул катану и набросился на Ринсея. Тот не ожидал атаки от, казалось бы, трусливого бродяги и спешно и неуклюже попытался парировать удар ножнами — вытащить катану он уже не успевал. Тут же раздался треск и звук пролившейся крови. Сарумару разбил клинок Норифумэ пополам и разрезал его туловище: катана разбойника застряла в районе печени. Отпихнув ногой труп Ринсея, он перевел горящий взгляд на стоявших рядом стражников — они были в ступоре и не знали, как реагировать на смерть командира. Думать долго не пришлось. Парой движений Сарумару снес обе головы и суровым шагом направился в покои Дзинбуна.

Досо тем временем сидел в своей комнате, где не было ничего, кроме скромного столика, за которым он изучал список должников и попутно попивал привезенный из Китая зеленый чай. Дзинбун размышлял о том, что потребовать с каждого из «провинившихся» (так он называл задолжавших ему), а кого уже пора устранить за длительную неуплату. Неплательщики достойны смерти, ибо нарушают уговор — а на такое способны только бесчестные люди. Следовательно, смерть для них была отличной возможностью искупить свою вину. Так считал Дзинбун, убежденный в том, что он щедрее положенного, раз дает должникам такой шанс. Просматривая различные фамилии, он все пытался вспомнить каждого из этих людей.

— Сато… Хммм… А, это тот крестьянин с тремя детьми. Ну, вроде старший, он говорил, уже взрослый. Прокормит остальных. — Дзинбун взял кисть, макнул ее в чернила и зачеркнул фамилию. — Скажу Норифумэ, что надо избавиться от него, а старшего сына пусть оповестят о долге. Так. Теперь у нас тут… Мусоку. Мусоку-Мусоку. Та молодая вдова. Да-да, обедневшая госпожа с погибшим на войне мужем. Ну, вряд ли она чем-то заплатит. Хм. Вроде одному моему другу в Киото не хватало одной юдзё [5] для его заведения. Что ж, отлично. Мусоку переезжает — так и запишем. Хе-хе, из богатой госпожи в шлюху… Хе-хе. Дальше у нас… Сарумару. А, этот…

Тут тонкую фусуму [6] перед глазами Дзинбуна пробило тело одного из его людей. У него было изуродовано лицо, отрезаны руки и выколоты глаза. От испуга ростовщик перевернул стол с бумагами и бросился в угол. Он прикрыл лицо руками и попытался сквозь пальцы понять происходящее. В дверной дыре показалась фигура дикого двуногого зверя. Он был одет в лохмотья и весь, буквально с ног до головы, покрыт брызгами крови. Его морда словно скрывалась в тени, но глаза… Даже из угла Дзинбун ощущал всю ярость, что в них горела.

— Ч-чего ты хочешь? Г-где Норифумэ? — заблеял досо. — Норифумэ! — Дзинбун дрожал так, будто в летний день внезапно рассвирепел мороз. — Бери все! Весь рис! Все монеты! Что угодно!

Зверь вошел в комнату, и пробивавшиеся в нее лучи солнца частично осветили его.

— Сарумару?.. — прошептал ростовщик с выпученными глазами.

Разбойник тяжело дышал, но это не мешало ему медленно приближаться к углу комнаты. Дзинбуну было невыносимо смотреть ему в глаза, но еще сильнее его тяготила беспомощность. Досо не находил сил сдвинуться с места — он буквально застыл в страхе сделать хоть малейшее движение. Он знал, что если ничего не предпринять, то его с высокой долей вероятности убьют.

— Как ты… — недоумевал хозяин дома, который вроде как находился под охраной двух десятков воинов и нескольких слуг.

Тут взгляд Дзинбуна пал чуть ниже — на руки Сарумару, одна из которых крепко сжимала меч. Сталь словно закипала, как будто ее только-только ковали. Пламенный цвет сливался с багровым — это кровь стекала по клинку. Дзинбун в отчаянии поднял глаза на разбойника.

— Сарумару… Мы же можем договориться… Разве нет? Замени Норифумэ… Или нет, стань моим партнером! Мы вместе…

Договорить Дзинбуну помешало лезвие, пронзившее его рот насквозь. Досо попытался закричал от боли, но ему перекрыло дыхание. Он с ужасом встретил безжалостный взгляд своего убийцы. Сарумару сморщился от гнева и со всей силы развернул меч в глотке досо, а затем резким боковым ударом срезал ему часть лица. Дзинбун в считанные секунды утонул в крови.

Похожий на безумца, Сарумару стоял над обезображенным трупом своего обидчика. Он с полным отвращения прищуром осматривал изрубленное лицо. Внутри разбойника что-то внезапно вскипело, и с отчаянными воплями он неистово начал наносить удары по мертвому Дзинбуну. В стороны летели ошметки одежды, хлестала кровь. На теле ростовщика не осталось целого места, у него ослабли конечности. Спятивший от злости убийца отбросил меч и руками начал отрывать сперва побледневшие ноги, потом кисти. Затем Сарумару ринулся избивать Дзинбуна, пока наконец не решил оторвать ему голову — именно за ней он сюда и пришел. Он взял первый попавшийся в доме мешок и положил туда свой трофей. В поместье не осталось никого живого. Сарумару убил всех.

Спустя некоторое время, когда он уже достаточно далеко отошел от поместья, сознание разбойника проснулось. Сарумару завопил во весь голос и кинулся на землю. Он вцепился пальцами в волосы и нервно застонал.

— Я убивал… Я уже убивал… Но чтоб так… Так жестоко… Я вырвал его сердце… А-а-а! — Он стоял на четвереньках, уткнувшись носом вниз. — Это все ты… — Сев на колени, он выхватил из-за пояса меч. — Ты во всем виноват!

— Виноват?

— Я словно был сам не свой — это ты всех зарубил!

— Я просто высвободил твои истинные чувства. Все содеянное — твоя воля, Сарумару. Разве ты не этого хотел?

— Но…

— Ты описывал Дзинбуна как жестокого человека. Его настигла карма. Такова жизнь.

— А я?

— А ты получаешь то, о чем просил меня. Шанс стать самураем. Отдашь даймё голову досо — и твоя мечта исполнится. Нищий обретет почет.

Сарумару подуспокоился. Раз сам Фудо ведет его по этому пути, то значит, все так и должно быть, рассудил разбойник. «Ведь так?»

Вести о смерти Дзинбуна и его приближенных обошли провинцию, еще прежде чем Сарумару добрался до даймё. Бывшие должники досо обнаружили, что им больше не нужно ничего отдавать. Ликование одних перемешалось с коварством других: пока кто-то радовался свободе от долгов, некоторые уже строили планы, как стать новым Дзинбуном. Вот только вряд ли бы у них получилось: едва местный даймё Райгондзу прознал о гибели ростовщика, он тут же повысил налоги для самых обеспеченных жителей его земель и приказал созвать к себе всех крупных местных торговцев. Смерть Дзинбуна стала идеальной возможностью вернуть себе власть над собственной территорией. Впереди предстояло совершить множество реформ. И, конечно, даймё не особо задумывался, кому должен быть благодарен за столь неоценимую услугу, хотя порой подобные мысли все же проскальзывали в его голове.

Через несколько дней к воротам поместья Райгондзу явился Сарумару. Весь в высохшей крови, с покрасневшим мешком за спиной и грозным взглядом он почти что вступил в бой со стражей, которая всячески отказывалась пускать к господину нищего оборванца. Услышавший звуки-предвестники боя и вести о человеке, утверждающем, что ему нужно напрямую поговорить с господином, Райгондзу своими руками открыл ворота, чтобы познакомиться с наглым гостем.

При появлении даймё Сарумару не произнес ни слова, а только бросил в сторону стражи мешок с предложением посмотреть, что внутри. Как только один из самураев заглянул туда, он с широко раскрывшимися глазами тут же подскочил к господину и в поклоне передал мешок. Райгондзу не стал всматриваться, а просто вытащил голову Дзинбуна. Стоявшая вокруг стража едином возгласом ахнула и, раскрыв рты, вперила взгляд в трофей.

Райгондзу по достоинству оценил подношение гостя и спросил, чего тот хочет за освобождение провинции от ига злого досо. Сарумару поначалу запнулся, но с поддержкой Фудо все же выдавил из себя желание стать одним из главных самураев провинции. Волна возмущения прокатилась по рядам стражников, но даймё остановил ее поднятой рукой.

— Если верить твоему виду и этому подношению, — Райгондзу поднял голову Дзинбуна, — ты в одиночку перебил всю свиту самого богатого и влиятельного человека провинции, а может, и всей Японии. Твое деяние соответствует твоему желанию. Но все-таки я бы хотел лично убедиться в твоих умениях, — тут Райгондзу сделал небольшую паузу, пристально осмотрел Сарумару и встретился с ним взглядами. Он чувствовал необузданную дикость в стоявшем перед ним бедняке. — Прежде чем я назначу тебе дуэль с одним из своих воинов, скажи: откуда у такого нищего столь изысканный меч?

Самураи посмотрели на Сарумару: кто недоумевающе, кто озлобленно, а кто и вовсе с презрением. Разбойник же сохранил невозмутимость.

— Сами боги привели меня сюда! — воскликнул он.

Даймё с любопытством осмотрел гордо вставшего перед ним, самоуверенного оборванца. Надменно хмыкнув, Райгондзу сказал:

— Сейчас увидим. Мифунэ!

Из толпы стражников вышел воин в лазурных доспехах, шлем которого отличался символом в виде заключенной в ромб звезды — это был герб клана Райгондзу.

— Мифунэ — один из моих лучших воинов. Еще в девять лет он смог на равных выстоять в бою с искусными мастерами. Если сможешь выжить после пяти минут сражения или даже убить его, то я возьму тебя на службу и сделаю одним из самых уважаемых самураев.

Мифунэ достал меч и поднял над головой: его лицо скрывала боевая маска в виде демонического оскала, над которой пылал взгляд с готовностью одним ударом покончить с противником. Сарумару слегка дрогнул.

— Я помогу тебе! Помни! — раздался голос Фудо.

Слова друга придали Сарумару уверенности . Он обхватил рукоять меча двумя руками и приблизил его к голове, сохранив в прямом положении. Самураи окружили дуэлянтов и создали искусственную арену для боя.

— Сосредоточься на враге, — заключил Фудо.

Началась дуэль взглядов. Сарумару-Мифунэ. Мифунэ-Сарумару. Долг. Верность. Упорство. Стремление. Сарумару впервые ощущал, будто его душа напрямую столкнулась с другой, но он выдержал этот напор.

Мифунэ и Сарумару стояли на месте. Самурай держался твердо. Разбойник же следил за ногами противника. Он не собирался атаковать первым. Вместо этого Сарумару рассчитывал грамотно парировать удар и ответить смертельным взмахом — а то и вовсе закончить поединок собственным одним ударом. Он думал, что если сможет вот запросто убить самурая, то даймё еще сильнее впечатлится его мастерством, а значит, точно возьмет на высокую должность. До мечты Сарумару оставалось всего несколько мгновений. Нужно было только выждать подходящий момент.

Самурай сделал пару шагов в сторону разбойника — но тот не шелохнулся. Тогда Мифунэ начал постепенно подбираться к Сарумару. Шаг за шагом, каждое движение самурая отчетливо отражалось звуками мнущейся земли и шорохом доспехов. Вот-вот и это случится. Чем ближе Мифунэ подбирался к сопернику, тем реже становился его шаг. Сарумару не спускал глаз с вражеских поножей. Они не спеша приближались, передвигались одна за другой.

— Приготовься, — прошептал Фудо.

Сарумару крепко схватил меч и наконец поднял взгляд на Мифунэ. В глазах разбойника играл огонь. Самурай не мог этого не заметить и слегка опешил.

— Сейчас! — вскрикнул дух.

Божественный клинок уже пошел сбоку, чтобы отсечь голову противнику. Взмах, удар, кровь, тяжелый звук упавшего тела, а следом и упавшего меча.

Сарумару лежал плашмя на земле, с его плеча и груди стекала кровь. Он чувствовал, что начинает задыхаться. Как же так вышло? Почему-то в момент удара меч в его руке стал таким тяжелым. Он должен был отрубить голову самураю, но не успел… Мифунэ оказался просто быстрее. С трудом, словно уставший от многолетней беспрерывной работы, Сарумару перевел взгляд на лежавший перед ним меч. Катана будто бы испарялась.

Сарумару уже не соображал, что происходит, но он отчетливо видел, как дым, исходивший от клинка, образовывал человекоподобную фигуру. Бесформенные клочки превращались в плоть темного цвета, руки, ноги и туловище покрывались кровавыми узорами — такие же вырисовывались на разгневанном лице. Сарумару приподнял брови: его глаза встретились с глазами воплотившегося духа.

— Здравствуй, Сарумару! Я Фудо, тот, кто помогает людям вернуться на путь просветления. Твоя нынешняя реинкарнация подходит к концу.

— Об-манщик…

Фудо никак не отреагировал на последние потуги разбойника.

— Я обещал, что, как и других, я проведу тебя по пути к прозрению. Я выполнил свой долг. Твоя карма за содеянные злодеяния искуплена — но, увы, лишь частично. Впереди, в следующей жизни, тебе предстоит многое исправить.

— Т-ты… Ты обещал… что я стану… саму-раем… Сказал, что поможешь…

— Да, я сказал, что помогу тебе в этом. В исполнении твоего пути. А твой путь, Сарумару, как и у другого любого живого существа, должен лежать к просветлению. К сожалению, в этой жизни ты сбился с него, а потому я помог тебе вернуться. Я тебя не обманул. Ты умираешь более чистым, нежели мог оказаться.

— Т-ты…

— Эта жизнь окончена. Быть может, ты встретишь меня в следующей. Прощай, Сарумару!

На глазах разбойника Фудо испарился вместе с дымом, а меч поглотила земля. Он уже не знал, было это в агонии или это узрели и все остальные. Сарумару даже не успел удивиться произошедшему: он испустил дух сразу же, как только взгляд божества растворился в небытии.

Райгондзу приказал сжечь тело разбойника, а его меч никто даже не стал искать. Все посчитали Сарумару сумасшедшим сказочником, который просто хотел богатства и славы. Позже не нашлось ни одного человека, который бы вспомнил его имя или даже о его существовании.

Тем временем меч Фудо вновь хранился в главном зале монастыря Комода. Монахи нашли его лежащим на земле прямо у порога в храм. Такое внезапное появление не вызвало удивления. Из поколения в поколение наставники монастыря передают легенду о великом даре самого Фудо Мё. Согласно ей, великое божество вложило часть своей силы в самый обычный меч для связи с людьми и передало его на хранение одному монаху-воину. Монах решил сберечь силу меча от злых рук и по наставлению божества основал монастырь в неприступной глуши вдали от всех, где передал оружие самому достойному из своих последователей. Вступившего в связь с катаной ждало испытание — путь к просветлению. Но об этом хранители меча, начиная с основателя Комоды, умалчивали, чтобы по-настоящему проверить наследников. Ничего не ведая, те не могли слукавить. Идущего верной дорогой Фудо не защищал и не делал сильнее. Он мог лишь создать иллюзию подобного. Дух помогал обрести мудрость. Сбившегося же с пути — направлял на очищение кармы. Как именно — Фудо решал сам. Но во всех случаях меч возвращался в Комоду, в место, скрытое от человеческих страстей и пороков.

[1] Санскритское имя Фудо Мё — Ачала. Буквально означает «Неподвижный царь мудрости». Японский вариант имени можно перевести как «непоколебимый». Способен провести человека через искушения на пути к просветлению.

[2] Даймё — крупнейшие военные феодалы в средневековой Японии. Владели провинциями, обладали собственной армией. Фактически высшая элита Японии того времени.

[3] Досо — ростовщик в средневековой Японии. Занимался финансами и торговлей, в основном выдавал денежные кредиты или рисовые займы.

[4] Нагината — японское холодное оружие с длинной 2-метровой рукоятью, на конце которой располагается односторонний изогнутый клинок длиной 30-50 см.

[5] Юдзё — дословно «женщина для удовольствий»; собирательное название для проституток.

[6] Фусума — раздвижная перегородка внутри помещения, которая также носит декоративный характер за счет нанесенной гравюры.