В последнее лето

Глава 1

- Так что вы, Константин Федорович, скажете о женском вопросе?..

Отмытое дочиста после ночного шторма небо сияло, искристые блики на воде резали глаза, и Софья отворачивалась, заслоняясь от солнца ажурным парасолем: она только что приехала из Петербурга и вовсе не хотела ходить с облупленным красным носиком, как многие приезжие с севера - тем более на виду у Константина Федоровича.

Он шел рядом, поигрывая тростью. Голову он иногда склонял набок, рассматривая какую-нибудь любопытную чайку, и тогда Софья любовалась его волосами цвета темного золота, античными чертами его лица, его статной фигурой.

- Неужели, Софья Ивановна, у вас нет предмета поинтереснее? Это все так пошло и скучно и давно обговорено…

Софья замолчала - уязвленная.

Почему он считает женский вопрос пошлым? Может ли он не уважать женщин как класс?.. Он знается с социалистами и даже с этими шумными, вечно кричащими большевиками - это так, и по пятницам собирает кружок “сочувствующих делу революции в России”. Но она никогда бы не заподозрила в старом друге семьи такое небрежение вопросами важными и существенными - по крайней мере, для нее.

Или… Или ему неинтересно с ней? Она ведь еще гимназистка, на последнем курсе - это так. И поклонники есть - хоть Гриша Вишневский, хоть Лёвушка Астахов, хоть этот смешной Жан-Батист из Марселя! Что же сердце ни одному из них не отзывается, а этому, лысеющему слегка мужчине в сером льняном костюме - и открыться готово!..

Нет в жизни ни справедливости, ни счастья!

Сестра дала бы совет, Аленька понимала, что такое душевная мука, она знала терзания любви, она бы смогла услышать! Но она уехала в Европу, и сейчас, может, осматривает древние императорские дворцы в Риме, ест мороженое в кафе и смеётся…

- Софья Ивановна, вы девушка очаровательная, но чего вы хотите? Вас ваша жизнь - устраивает?

- Да что же не так, по-вашему, с моей жизнью?..

Константин Федорович вдруг остановился, хрустнули под каблуками обломки ракушек. Его глаза - светлые, тоже словно отмытые штормом души - слегка насмешливо глядели на нее.

- С кайзером будет война. А может, и революция будет. А вы…

Он замялся, не находясь со словами и Софья очень ясно поняла, что никогда, никогда Загорский ее не полюбит, потому что она - девчонка.

Вдали терялись синеватые очертания ялтинского берега и гор, и мимо, в прозрачном свете, шли дамы в светлых платьях и мужчины в льняных костюмах, и Софье немедленно же захотелось вернуться к матери в пансионат и сказать, что им нужно поехать в Пятигорск или куда-нибудь ещё на воды, только подальше от этого несносного человека!

- А царь разве допустит это, чтобы кайзер?.. - сказала она зачем-то, хотя ее не интересовал ни царь, ни война.

Загорский хмыкнул иронически. И вдруг оживился:

- О, взгляните, это не ваша сестра нам машет рукой? Вон в той черной машине! Мне казалось, она собиралась в Италию.

Софья посмотрела в ту сторону, куда он указал: и действительно, Аленька в новом узком костюме в полоску, в широкой шляпе, весело махала им из автомобиля, за рулем которого сидел какой-то местный джигит.

- Сонечка! Константин! Мы собрались в синематограф! Составите нам компанию?

Константин Федорович подошел, поклонился, поцеловал Аленьке руку, завел какой-то глупейший разговор - и Софья окончательно поняла, что он не намерен больше “возиться с ребенком”, как выражалась сестра. Ревность вспыхнула резко и остро, и все вдруг заныло, заболело, солнце сделалось нестерпимо ярким, а шум и смех - нестерпимо громким.

Она резко и быстро зашагала прочь. Мир вокруг мерк, выцветал, стирался.

* * *

За окном слоился предрассветный туман, и мысли как этот густой молочный туман - неповоротливы и тяжелы.

Софья всматривалась в прозрачные очертания кипарисов, вдыхала сладкий влажный морской ветерок, что шевелил лениво тонкий тюль. Весь вечер она провела в комнате, не вышла к ужину и отказалась от пары приглашений знакомых, сказавшись больной. ей хотелось тишины и покоя, но ни того, ни другого в душе не было. Она бралась за роман - и бросала, бралась за вышивание, за эскизы - и все было не то.

- Дружочек, а ты чего же это, почему не спишь? Я увидела свет у тебя в окне. Читаешь? - дверь тихо распахнулась, и в проём заглянула Аленька - в сиреневом шифоне, дышащая степной полынью, ночным туманом, сладким вином, парижскими духами. Она вошла без приглашения, сняла широкую шляпу и присела на краешек Софьиной постели.

- Жду тебя вот, - Софья постаралась придать голосу твёрдость и непреклонность.

- Ну что же ты, я - вот она, я никуда не пропала! Мы поехали в ресторан, потом кататься, потом… - тихо рассмеялась сестра. Она пьяна своим счастьем, своей молодостью и красотой, пьяна вином, и Софья поняла - не получится с ней сейчас никакого разговора.

- А я говорила, что это платье от Пуаре? - Аленька разгладила шифон и ленты. - Ждала полгода! И тебе непременно такое закажем, да, дружочек?

- Скажи. Ты его любишь?

- Кого? Пуаре? - Аленька удивилась как будто искренно, подняла изумленно тонкую бровку.

- Его, - София протолкнула слова с трудом, сквозь ком в горле - а ведь готовилась, перед зеркалом отрепетировала всю сцену! - Константина Федоровича.

Светлые влажные глаза сестры посмотрели на нее с каким-то особым вниманием. И вдруг она запрокинула голову и расхохоталась.

- Этого сухаря? Ты, верно, шутишь, дружочек? Он же старше меня. На двадцать лет! Он, к тому же, социалист. Ты знаешь, как я к ним отношусь!..

Серьги с аметистами вздрагивали в такт ее нежному мягкому смеху.

- Ко всему прочему - тебе ведь можно доверить тайну? - я состою с одним господином в переписке. Мы с ним познакомились в Лувре на выставке. Так что до твоего Константина Федоровича мне совершенно никакого дела нет!

- А он тебя любит! Волочится за тобой! - горькие обидные слова вышли сами собой, и Софья испугалась их, сказанных так резко и вдруг. Испугалась их правды - надо быть совсем слепой от обожания и глупости, чтобы не видеть, не понимать…

- Дружочек, я тебя клятвенно уверяю: он мне безразличен совершенно, - Аленька взяла ее руки в свои приятно округлые ладони и поцеловала. - Мы ведь не ссоримся, нет?

- Конечно, милая, нет. Нет.

- Ну вот и славно! Я так устала, представляешь? У Ветошниковых нас поили вином, и оно так кружит голову… Я пойду спать. И ты поспи!

Сиреневым смерчем она унеслась прочь - остался только нежный запах ее духов. Софья сидела в постели, уронив руки поверх одеяла с кружавчиками. В тумане вопили громко и надрывно чайки. И так легко вдруг стало, так светло - как будто где-то в этом тумане пел сладкоголосый колокол.

Нет, она совсем не девчонка. Она взрослая, самостоятельная почти барышня, и Загорский непременно увидит это, он поймет, оценит…

С этими мыслями она уснула, и во сне плакали цикады, и сквозь молочную муть росли мачты большого корабля.

* * *

Софья решила твёрдо: ей необходимо признаться в своих чувствах Константину Фёдоровичу. Разумеется, это стыдно, глупо, неправильно, разумеется, воспитанные барышни никогда не опустятся до подобного. Но как иначе этому сухарю - вот ведь привязалось аленькино словцо! - дать знать о томлении сердца? Он так и будет смеяться, играть в волан, плавать в своем полосатом смешном костюме, объедаться вишнями и персиками и курить вонючие папиросы, так ничего и не узнает!..

Они завтракали с maman на террасе, а море - древнее, огромное море - терялось в дымке на горизонте, сливалось с небом.

- Что-то ты, милая моя, грустна, - заметила maman.

Софья ответила нежной и таинственной улыбкой, баюкая в груди решение, от которого ее обливало то жаром, то холодом, от которого дрожали кончики пальцев.

- Аленька хочет сделать общую фотокарточку на память. И пригласила этого человека, которого я не одобряю, - maman поджала губы.

Софья взглянула в лицо матери - сухое, гордое, несущее отпечаток суровой скандинавской красоты.

- Кого?..

- Константина Федоровича.

- О… - только и смогла она выговорить, и видения, одно заманчивее другого, мелькнули перед внутренним взором. Вот они в беседке наедине, или на скамеечке в парке, под раскидистым платаном, или любуются цветущими олеандрами, и Константин… Федорович целует ее в ответ на пылкое “Я люблю вас!”...

- И что ты думаешь?

- Пойдем!

- Тогда решено. И надень то полосатое платье с кружевом, оно тебе очень к лицу.

Фотокарточки, сплетни, платья - как это все неважно! Легкие белые занавеси на веранде трепетали от ветра, и душа ее трепетала, и все чувства пришли в волнение.

Ждать условленного часа было мукой, и Софья провела это время, слоняясь по пляжу, разглядывая веселых купальщиков и купальщиц, белые зонтики, лотки с конфетами, раскланиваясь со знакомыми и незнакомыми, ловила на себе любопытные - и восхищенные взгляды. Ей все казалось ярким, легким, невероятным, волшебным. И свет, и рассыпанные по воде солнечные блики, и кипарисы, и полосатые тенты, и выбеленные морем лодки, и кричливые чайки над водой.

Но вот зазолотился вечерний мягкий свет, а часики показали шесть, и нужно было идти. Салон был тут же, почти на пляже, и Софья выбрала путь подлиннее - чтобы успокоить дыхание и мысли.

Она прошла мимо павильона со столиками, и вдруг заметила знакомое сиреневое платье и шляпку с цветами, обернулась, приглядываясь.

Они сидели там, вдвоем. Пили кофе, смеялись, так весело, так задорно, и вдруг этот невыносимый, невыносимый человек наклонился к Аленьке и коснулся губами ее щеки, а потом - и губ, и Софью словно ударило электричеством. Это не был дружеский поцелуй - она видела, как дрожат у него руки, как крепко цепляются за край стола, и дышать вдруг стало нечем.

Она бросилась прочь, кого-то сбила и даже не извинилась.

* * *

Софья сидела на кровати, подвернув под себя ногу, и думала о смерти.

Злые мысли текли сквозь нее, лёгкие и приятные, и только закроешь глаза - как тут же эти двое возникают, и так и хохочут ей в лицо, и сердце наливается кровью, и рука становится горячей…

Красные брызги на золотистом песке, и море охотно слизывает их.

...Револьвер maman хранила в особом ящичке, что запирался на ключ, а ключ она крепила к шатлену на поясе. Никакой возможности выкрасть!

Но, если попробовать шпилькой, поднажать на пружинку - там такой маленький, такой хлипкий замочек! Или яд? Купить яду для крыс и выпить - и пусть, пусть узнают, каково обманывать!..

В газетах пишут, что убили эрцгерцога. Смерть - это избавление от земных страстей и страданий. И будь что будет. Она расколет душу, она будет в аду, непременно будет - но ее жизнь уже ад, уже кипящий смолою котёл!

Софья до боли сжала руки. Уже разгоралось с восточного краю небо, скоро проснутся все - и надо решаться, сейчас же. Она встала, прислушиваясь - где-то брехал пес, потом затих. Шумел ветер в листьях. Два кипариса за окном стояли, точно два немых стража, и видели ее насквозь.

В комнате maman опущены тонкие шторы, и вот он, деревянный ящичек, стоит на старинном столике, лакированные бока отражают слабый утренний свет. Софья слушает сонное дыхание, легкие шорохи - сердце то прыгнет, то замрет, то обольет ужасом. Руки трясутся.

Не понадобилось даже шпильки - ключ нашелся в тумбочке у изголовья, и повернулся в замке легко, с тихим щелчком. Maman так боится, что к ней ночью явится какой-нибудь маниак, что верит - оружие ее спасет. О, милая мамочка, маниак тут, стоит рядом и смотрит на твое лицо…

София осторожно вынимает из бархатного гнезда инкрустированный перламутром револьвер. Он тяжелый, оттягивает руку. С ужасом понимает, что не знает как стрелять. Куда жать? На этот вот крючок?..

На шкатулку она кладет сложенную записочку.

...Горячий песок, синие волны, синее небо, полосатые зонты - сине-желто-белые полосы в глазах, и глаза болят от солнца и неба. Мимо проплывает яхта, и кто-то весело машет ей оттуда.

Софья стоит на берегу, в маленькой, расшитой бисером сумочке - смерть. Ну же. Будь храброй.

Она дошла до конца пляжа и побрела дальше, к сонным скалам. Обернулась - с гор стекает к воде зелень садов, крыши белеют на солнце, а эти двое - они там, целуются и обнимаются где-то в салоне…

И так жить захотелось, до невозможности! Танцевать, смотреть спектакли, ехать в поезде на север, в город, облитый желтым электрическим светом, к другому - северному - морю.

Неужели этот глупый человек так властен над ней? Так ужасна жизнь без его улыбки и ласкового слова?

Ужасна, ужасна - шепнуло море.

Софья закрыла руками лицо и разрыдалась от жалости к своей никчемной жизни, загубленной проклятым социалистом Загорским, подлым изменником!.. А после размахнулась и с отвращением бросила револьвер в воду, и волны тихо набежали на берег и отошли, и остался только песок и нить водорослей, и плоские камушки. Так грубо и глупо - нет, нет!

Софья села на песок, не заботясь о платье, закрыла глаза, чтобы не видеть всей этой жизни вокруг - волн и розовеющего рассвета, лодок вдали, словно вычерченных акварелью… Ее мир тускнел, выцветал и выворачивался.

Уйду в монастырь, - решила она.

- Никак, сердечко твое мается, не находит покоя, - сказали вдруг за спиной. Софья вздрогнула, обернулась: рядом стояла цыганка - красивая, яркая, смуглая, в пышных юбках и бусах, с платком на голове, с серьгами и кольцами. Как из сказки.

- Любишь? - сверкнули темные глаза, ослепила улыбка.

- Люблю. Жить не могу как люблю.

- А ходит он с другой, а другая - сестра тебе. А ты оттого жизнью кончить хотела, так мука тебя мучает.

- Да! Все так! Так и есть!

Ее не удивило, что цыганка знает ее душу - ведь она сейчас в ирреальном, вывихнутом мире.

- Есть средство, - цыганка улыбнулась, поправляя платок. - Как вернуть его к себе.

Она присела рядом на песок, вытянула босые ноги. Разум твердил - иди прочь, она околдует, обманет. Какое средство может быть у простой цыганки, что знает она?.. Софья посмотрела на нее - словно бы неподвластную времени женщину без возраста, и захотелось поверить словам, поверить в то, что существует средство от душевной скорби.

- Но стоит дорого, - предупредила цыганка.

Софья поколебалась миг - и решилась. Сняла золотые часики, подаренные на именины и протянула цыганке. Так примерила на смуглую руку - изящное тонкое запястье и изящная вещица пришлись друг к другу. Цыганка улыбнулась:

- И что же, не боишься моего средства?

- Не боюсь.

- Опасное средство.

- И этого не боюсь!

- Начав, не поворотишь.

- Не боюсь!

- Ну, слушай и запоминай. Вот что сделать нужно: выйдешь в четыре часа утра, перед рассветом, в это место. Разденешься…

- До… конца?

- До конца, - цыганка рассмеялась. - Иначе не сработает. В воду войдешь по пояс. Слова скажешь, какие прошепчу, - она наклонилась к Софье и прошептала несколько слов, и заставила повторить трижды, чтобы запомнить. - И ножом левую ладонь порежешь. Три капли в море. Три капли выпьешь. Всё. Коли побоишься - век тебе не видать твоей любви, уведет его красавица, а сердце твое усохнет, зачахнешь одна!

- Зачахну одна… - медленно повторила Софья. Море шептало то же: одна, одна, одна.

Злые мысли текли через нее, наполняя радостью: Аленька поплачет, и поделом! - й всегда достается то, что она хочет - платья, мамины бриллианты, мужчины… Константин Федорович.

Волны устало лизали берег. Софья огляделась - не было рядом уже цыганки, а на земле лежал, поблескивая на солнце, маленький ножик с костяной рукоятью.

* * *

Я знаю, что ты страдаешь, - шептало море, мягко касаясь босых ступней. Ты так юна и так несчастлива… Море наступало и отходило, вечное, древнее море, которое знало жизнь гораздо лучше, чем она, маленькая девчонка… Море было тут, когда люди прятались в пещерах, было, когда на эти берега высаживались римляне, генуэзцы, турки…

Софья сделала шаг, потом - еще. Огляделась - только где-то в городе мерцали два или три огонька, горы тонули во мраке. Вода - точно парное молоко, такая теплая, ласковая.

Решительно и сразу Софья стянула через голову короткую дневную рубашку, бросила назад, на песок, к туфлям, платью и чулкам. Поняла, что стучат зубы, обняла себя за плечи. Еще один шаг. Костяная рукоять ножика нагрелась в руке, и сердце уже стучало где-то в горле, в висках, шумело кровью - или то море пело свою бесконечную песню?

Смыло страх, что ее увидят. Ее уже не было в этом мире беззаботных купальщиков с сигарами и веселых купальщиц с зонтиками. Пальцев коснулась маленькая медуза, а может - рыбка. Море дышало мерно и ровно, поднималось и опадало, ласкало, как руки любовника… Эту мысль Софтя подумала со стыдом - и затаенным восторгом - скоро и она узнает, как это по-настоящему!

Три цыганских слова-заклинания она произнесла легко, как стихи. Сердце дрогнуло страхом и предвкушением, и - не глядя - она провела острым кинжалом по ладони - и ладонь обожгло.

Черные капли на белой руке набухали медленно. Три - морю. Три - выпить самой. Софья ждала знака - любого: вспухнет звезда или чайка прокричит, или поднимется ветер…

Ничего не происходило.

Стало зябко в прохладной воде, а море было прежнее, спокойное и тихое.

Под сердцем сделалось пусто и страшно, и вдруг весь этот мистический кровавый ритуал показался смешным и стыдным.

Софья выбралась на берег, закуталась в большую махровую простыню. Над горизонтом светлела зеленоватая полоска рассвета. Софья быстро оделась и вернулась в пансионат тем же путем, каким выбралась - через окно. В своей чистой маленькой комнатке она сразу же легла, и заснула сном без сновидений.

* * *

Солнце слепило, а мягкое, сухое тепло усыпляло. Накатывали волны на берег - равномерно и спокойно, и лежать бы сейчас в шезлонге, подставив лицо этому солнцу и солоноватому ветерку, лежать, не думая ни о чем, любуясь размытой линией горизонта, чайками и бликами на воде, острыми парусами, разрезающими синь… Разговоры рядом - что шепот волн - такие же монотонные.

— Сыграем вечером партию-другую в теннис? - это сестра, ее высокий нежный голос.

- Лучше поедемте куда-нибудь! В Симеиз, например. Посмотрим на мечети, - говорит ее приятельница, актриса Артамонова.

- Дамы, вы как хотите, а я намерен сегодня провести вечер с книгой, - на ленивой ноте тянет Константин Федорович.

- Позволите спросить, какая книга для вас интереснее нашего общества? - неудовольствие проскальзывает едва заметным электрическим разрядом в голосе сестры.

- Наш Константин Федорович читает только скучных философов, - смеется актриса Артамонова. - Тогда как все общество решительно зачитывается Блоком. Вы знаете, я без ума от Блока!..

- Стихи, - ворчит он. - Я, пожалуй, вернусь к князю Кропоткину.

На некоторое время они все замолкают, и Аленька просит мальчишку принести воды.

Софья обмахивается ажурным веером, но сквозь пластинки видит, что всем весело, они смеются и шутят, пересказывают столичные сплетни, и ритуал - о Господи, ритуал страшный, языческий! - видно, вовсе не сработал, цыганка обманула ее, выманила золотые часики - и сгинула, посмеялась над ней, над ее глупостью!

- Дружочек, ты сегодня все молчишь, - Аленька обращается к ней своим щебечущим тоном. - Может быть, ты хочешь чего-нибудь особенного? Мороженого? Конфет?

- Да перестаньте вы все ко мне приставать! - Софья резко поднимается с шезлонга. - Как я от вас… как я устала! - она бросается к кабинкам для переодевания, не оглядываясь, заткнув уши - чтобы не слышать возгласов, летящих вслед.

* * *

Какая она была дура, что выбросила револьвер! Сейчас бы и застрелиться, да, сейчас бы она решилась… Может, еще не поздно купить билеты и уехать? Maman устроила скандал, грозила слугам за пропажу револьвера, приводила жандарма, но ничего не нашли, никто не признался, и она решила, что сама отдала его в чистку и забыла… Может быть, еще в Петербурге - она ведь не проверяла ящичек...

...Дверь комнаты распахнулась без стука, резко, ударилась о стену, и на пороге стояла maman с перекошенным, страшным лицом.

- Аленька… Аленька… О, Софи, я думала и ты… О!

Ее сжали в объятьях, maman уткнулась в плечо мокрой щекой. Ее трясло, мелко и истерически, и пробил ужас: что, что случилось?.. Что с Алей?

- Ах, Господи, какой кошмар, какой кошмар!

Софья гладила мать по голове, по рассыпавшимся локонам, но вся словно отстранилась, поплыла куда-то, разум не принимал - не хотел принимать - того страшного и неизбежного, что вставало за словами.

- Мамочка, что с ней?..

- Константин Федорович… Этот ужасный человек… он сказал, что она пошла плавать - и все, и все… Все кончено… О!

Все кончено. Софья повторила это про себя, эти жестокие, грубые, резкие слова, которые завершили жизнь Аленьки - красивой хохотушки, которая любила стихи символистов, музыку и танцы, быстрые автомобили и скачки, любила ходить на модные спектакли, флиртовать с мужчинами, одеваться по французской моде - и все эти двадцать два года уместились в горькое “все кончено”.

Весь день к ним приходили и уходили люди - как прибой: полиция, хозяйка пансионата, все друзья. Опущенный в воду, осунувшийся, с тусклым взглядом, пришел Константин Федорович, Софья налила ему вина, и они молчали.

- Ее так и не нашли, - сказал он, выпив едва ли не залпом третий бокал. - Я вам соболезную, Софья Ивановна.

Ничего не говоря, Софья наклонилась и поцеловала его в пахнущие вином губы, и он не отстранился, не удивился - но поцелуй был горек и нерадостен, и сердце занозило болью и страхом.

- Простите меня. Простите!

- О, вам не за что извиняться, вы в горе…

- Нет. Мне есть! Есть за что!

Он непонимающе вскинул взгляд, прозрачный, как сапфир, нахмурил тонкие красивые брови. Софья не стала объясняться, она просто поднялась из-за стола и вышла на террасу, и ее обволокла теплая, пряная южная ночь.

Тень кипариса перечеркнула террасу, перечеркнула всю ее глупую и грешную жизнь.