Тылгур про унаков

Про то, как Ворон землю создал

Раньше только вода кругом была. Ворон Кутх летал, летал - устал. Крылья отваливаются, хвост дрожит, клюв-железный нос, и тот на бок свернулся - так устал! Вниз смотрит - везде вода. Некуда сесть, негде отдохнуть. Увидел, как киты плывут. Одному на спину сел. Просит кита: принеси, друг, хоть немного земли со дна! Насыплю - остров будет. Сосна вырастет, будет где отдыхать, гнездо вить. Посмеялся кит. Дохнул - сбил Ворона в воду. А та мокрая, холодная! Взлетел кое-как. Летит. Крылья дрожат, с хвоста капает, клюв-железный нос ржаветь начинает. Увидел каланов. Калан ракушку со дна поднял, грызет. Ворон летает, просит - принеси, пушистый друг земли немного, островок будет. Куст вырастет, будет где от дождя прятаться. Посмеялся калан, кинул в Кутха ракушкой - чуть не убил. Улетел Ворон. Летит, летит. Совсем сил нет. Думает - поднимусь к солнцу, крылья сложу и упаду. Утону, так утону! Хочет к солнцу лететь - а сил нет, не держат крылья. Тут видит, сивуч с моржом плывут. Тоже грустные. Говорят Ворону: хотим на берегу лежать, а нет берега. Один есть, да на нем злая старуха сидит, выгоняет сразу. Ворон на морже посидел, клюв когтем почистил. И говорит друзьям - не беда, придумал я, как со старухой нам быть! Приплыли к островку. На нем старуха-великанша сидит. С одного боку на берег морж полез, бивнями сверкает. Старуха к нему побежала - пять шагов сделала, остров кончился. Морж в воду - бултых, только круги пошли. Старуха на берегу встала, ругается. Тут с другого бока сивуч полез. Великанша к нему! Тут ворон сверху свалился. Земли наглотался, полный клюв набрал, в каждую лапу набрал. Еле взлетел! Старуха увидала, за ним кинулась. Бежит, кричит, камни кидает! Бежала, бежала... Глубоко стало! Утонула. Ворон землю выплюнул, из лап выпустил. Полетел к острову старухи. А там сивуч с моржом дерутся, решают, чей остров будет. Посмотрел Кутх как друзья ссорятся, покачал головой, полетел обратно. Где он плевал, из лап ронял - там другие острова выросли. Много-много! На одном сразу гора появилась, огнем дышит. Хорошо, красиво! Тут чувствует ворон, что зря он землю глотал, назад просится. Подпрыгнул, крыльями хлопнул - взлетел! Где облегчился, там еще острова появились. Только без горы, что огнем дышит. Время прошло, Ворон унаков сделал, на своих островах поселил, рядом с горой. На большом острове ненастоящие появились, сивуча с моржом выгнали - Ворон их простил, сказал - на моих живите. А кита и калана Ворон не простил. Дал их унакам в добычу.

А на тех островах, что у Кутха сзади вывалились, всякая сволочь завелась, которая и унакам вредит, и ненастоящим. И кит-байдару еще не придумали, чтобы вверх-копье пустить, да сволочь утопить! Чтобы волны над ним хоровод водили. Но и Ворон терпелив, и унаки ждать умеют. Дождутся!

Ворон Кутх - общий для большинства палеоазиатских мифологий герой. Выступает как творец мира, прародитель человечества, шаман, возмутитель спокойствия и вообще, весьма многогранная личность!

Про то, как люди появились

Летал Ворон Кутх над островами, вниз смотрел. Лес растет, кабан бегает, медведь ходит, заяц скачет. Птица гнезда вьет. А для кого? Зачем все? Чтобы было?

Сел Ворон на самую высокую сосну, клюв железный чистит, глазом водит. Придумал! Великаны нужны. Но маленькие. Чтобы на острове дюжина дюжин помещалась, и еще место осталось сивучу и моржу на берегу спать, а медведю берлогу в лесу городить.

А как сделать таких, чтобы и как великан, и маленький? Долго думал! Три раза пожалел, что злая старуха утонула - она давно жила, много видела - вдруг подсказала бы. Но утонула давно - ее рыбы съели уже, не спросишь. Значит, самому надо думать!

Слетел с сосны, по берегу ходит. А берег из глины. Она под лапами гнется, мнется, во все стороны ползет... Придумал! Из глины можно маленьких великанов сделать!

Взял кусок, начал делать. А у него когти... Не получается. Только испачкался весь. В море зашел, глину оттирает. Видит, калан плывет. Не тот, что ракушкой кидал - тот молодой был, глупый. А этот старый. Тоже глупый, но Кутха боится. И лапы хорошие. Хоть лепить, хоть держать, все могут!

Ворон обрадовался, калана позвал. Будем вороно-великанов делать, говорит калану.

“Почему вороно-великаны, почему не вороно-каланы? Я же тебе помогать буду! Давай честно называть!”

“А давай я тебе клювом по лбу ударю?”

Задумался калан. Клюв у Кухта твердый, железный! Таким бы ракушки долбить, да крабам панцири ломать!

“Нет, - отвечает, - по лбу не надо. По справедливости надо!”

“Я старший, я главный, я справедливый! А ты жопа шерстяная!” - Кутх кричит, шумит, крыльями бьет. Потом подумал, отвечает: “Прости, друг калан! Давай сделаем, а потом придумаем, чтобы по справедливости.

Позвали медведя - дерево ломать, позвали кита - воду лить, позвали моржа - глину копать. Касатка мимо плыла, ее тоже позвали - не помогает, так хоть не мешает, уже хорошо!

Калан молодого позвал, глупого. Ты, говорит, бырбаанай лепи, а мы остальное делать будем!

Взяли бивень моржа, хребет вырезали. Взяли клыки медведя, ребра сделали. Взяли перо орла - волосы сделали. Глиной облепили Молодой калан бырбаанай прилепил. Хорошо получилось!

Встал маленький великан, посмотрел на Ворона. “Кто я?” спрашивает.

Кутх на каланов смотрит, каланы на ворона. Морж с медведем на касатку. Той смотреть не на кого - обиделась, уплыла.

“Ты - человек!” - отвечает ему Кутх.

“Буду человек!” - отвечает маленький великан.

Сидят, смотрят. Человек по лесу ходит, в море плавает, в небо подпрыгивает. Скучно ему.

Начали дальше делать. Делают, делают...

Еще одного сделали. Одну.

Тут бивни кончились, и клыки, и перья... Не из чего делать!

Тут молодой калан и говорит - “У меня глины много, гляньте, сколько наделал!”. Большая куча получилась! Не выкидывать же - старался!

Слепили из кучи бырбаанай человеков. А они сами себя делать начали! И быстро так! Весь остров в человеках! Байдары сделали, по всему миру поплыли. Испугался Кутх, взял тех двух в лапы, женщину и мужчину, отнес на небо. Посадил на облако и говорит: “Вы - человеки, вы - унаки! Тут живите. А вниз не ходите!”. И улетел.

Про унаков и дырку в небе

Унаки раньше на небе жили. По облакам ходили, через тучи плавали. Птиц из луков били, тем и жить приходилось. Птицы маленькие, быстрые. А рыбы нет, сивуча нет, табака не покурить. Ненастоящие и те, сухари не меняют. Плохо унаки жили! Был охотник, Атвук. Пошел на охоту утром. Шел по облакам, шел. Видит, птицы сидят. Целая стая! Выстрелил. Стрела в птицу летела, а потом упала. И не видно ее. Подошел Атвук, смотрит - дыра в облаке. И внизу видно что-то. Лег на край, голову вниз опустил. А там оленей стада! Кабаны дубы подрывают, лани бегают! Деревья везде! В реке горбуша плывет, под кустами гуси сидят, на Атвука смотрят. Атвук в селение побежал. Веревка нужна! Друзьям рассказал. Поверили друзья. Взяли шнуры от гарпунов, в веревку связали. Длинная получилась! К дыре пришли, вниз опускают - не достает до земли. Казалось длинная, а короткая... Из водорослей свили, привязали... Достает теперь! Как надо получилась! Полез Атвук. Спускается, а там ветер сильный. Туда его кидает, сюда его кидает. Еще немного, и сорвется, вниз полетит, словно не унак, а птица. Страшно охотнику, а лезет. Храбрец! Спустился. Руки дрожат, ноги дрожат - так устал. Тут на него лань бежит - чуть не затоптала. Атвук из лука выстрелил. Убил! Печенку сырую съел, сердце на костре зажарил. Вкусно! Ноги кусок в сумку положил, наверх полез. Еще страшнее, еще тяжелее! Но долез. Друзья мясо попробовали. И говорят: “Хватит унакам на небе жить! Хватит за птичками бегать! Унаки большие, а птички маленькие! Надо вниз спускаться! там все большое! И вкусное.” Пошли все к дыре, начали опускаться. Все спустились! Одна женщина, Лушкура, последняя спускалась. Толстая, как три старых сосны! И застряла. Мужа просит: “Помоги!”. А того ветер качает. Испугался, слез. Женщины наверх смотрят, Лушкура ногами трясет, кричит. Говорят: “Мужчины, лезьте наверх, помогите! Раз муж не смог, пусть кто другой поможет! У того две жены будет!” Посмотрели мужчины на толстую Лушкуру, как она кривыми ногами трясет, и говорят: “Залезем, выдернем, а она упадет, и нас собьет. Упадем! Высоко ведь!”. И не стали ее спасать. А тут ветер еще сильнее подул, и лестницу оторвал. А потом и облака отогнал куда-то. С тех пор, унаки на земле живут. Хотел один охотник лестницу из пяти сосен построить, чтобы на небо снова попасть, посмотреть, где дед жил, так толстая Лушкура дырку заткнула, не найти хода на небо!

На основе сказки племени варрау (Венесуэла)

Про храброго охотника и солнце

Как унаки с неба слезли, совсем хорошо зажили! Рыбу ловили, сивуча били. Смотрят - а каждый день теплее другого. Сначала радовались - ягода крупная будет, сладкая! Трава вырастет высокая - хорошо крыши стелить, ковры вязать. А сперва тепло, а потом жарко. Шубу снял - жарко! Куртку снял - жарко! Халат снял - опять жарко! Ягода выросла большая, сладкая! И высохла вся. Рыба умирает, кверху животом плывет. Сивучи плачут - вода горячая, будто море котел и на огне стоит! Плохо стало! Смотрят унаки, а это солнце большое стало. На полнеба вышло! Не бывало так, а стало! Тут один охотник взял лук, стрелы, пошел на гору. Идет, а жарко! Штаны снял, на кусты повесил. Ладонью прикрылся, чтобы колючки бырбаанай не поцарапали и дальше пошел. А воды не взял. Шел-шел и упал. Жарко, голова кружится, ноги идти не хотят. Лежит, на небо смотрит и на солнце огромное. Мимо орел летел. Увидел унака, окунул хвост в реку, прилетел к охотнику. Над ним махнул, водой окатил. Ожил унак! Встал, погрозил солнцу: “Хватит землю жечь, хватит море греть, хватит!”. Не послушалось солнце! Еще сильнее начало греть! Взял унак лук и стрелу. Прицелился... Солнцу точно в середину попал! Разлетелось на части солнце! Одна часть в море упала - морж себе взял. Вторая - в лес упала, медведь своим назвал. Третья унаку в руки упала. Отдал унак кусок солнца орлу, поклонился. Лишь четвертая часть солнца в небе осталась. Греет, а не жжет! Морж потом свой кусок русским взамен трех медных котлов отдал. Русские кусок солнца в бомбу вставили, американским показывать. Медведь в берлогу отнес, зимой греться. Орел летел, летел, устал! Выронил! И прямо на остров в океане. Хлоп, и нет острова, одни сказки остались. Одни говорят, что орла звали Сталин, другие - что Ленин, третье говорят, что это все шаманские сказки! Чам называются!

Мотив стрелка, поражающего солнце присутствует в мифологии всего региона. Чам - шаманские сказания о духах и Высоком у нивхов

Про то, как унаки в небо летали

Унаки раньше на небе жили - все знают. О том и деды говорили, и прадеды. И шаманы говорят - хотя, шаманы много чего говорят. Унак на небо смотрит - тоскует. Хорошо внизу, сытно. На земле добыча, в реке добыча, в море добыча. В тучах одни птицы, да и то редко. Ветер, дождь, холодно! А все равно, походит унак, походит, а на небо смотрит.

Найти бы ту дырку в небе, откуда унаки спустились... Лушкару-то, которая собой дыру заткнула, птицы всяко съели - им на небе тоже голодно. А кости давно вниз провалились, по земле рассыпались. Сквозь них трава проросла и бурундуки скачут.

Только как найти? Один унак лестницу строил. Высокая! Пять старых сосен извел - не достал до туч. Крепко унаки задумались. Шаман говорит, мол, в бубен ударю, второй раз ударю, в третий ударю - до середины неба долечу.

Неделю бил. Ему бубен на голову надели, сели дальше думать. Тут один охотник говорит, что видел, как кит-байдара в небо плюет - выше любой тучи получается. Как бы так сделать, чтобы самим так плюнуть? Тут второй охотник говорит, что слышал, как брат матери отца первой жены рассказывал, что как раз рыбу ловил, и видел, чем кит-байдара плюется. Чуть его не пришибло ветрами!

Рассказал. Покивали унаки. Работы много, а выше пяти сосен взлететь хочется. По берегу пошли. Нашли три бочки из железа. Одну на другую поставили, третью на вторую. Высоко получилось! Рыбьим клеем бересту приклеили, сверху дегтем березовым обмазали... Воду налили - не течет вода, хорошо получилось!

Воду вылили, нерпичий жир залили. Самый лучший, самый чистый!

Подожгли. Жир горит, вверх-копье горит, в небо только искр летят. И пламя с черным дымом.

Тут кит-байдара к берегу подошла. Русские на дым пришли, думали, беда у унаков. Или вулкан взорвался. Посмотрели на вверх-копье, головами покивали. Подарили унакам бочку жира кит-байдары. Сильно воняет жир! Понятно, почему плюется хорошо!

Унаки в вверх-копье жир кит-байдары залили. Подожгли... Лучше бы вулкан взорвался! Огонь! Дым! Грохот! Улетело вверх-копье. Только струя дыма в небо тянется. Пробили тучу!

Обрадовались унаки. Решили второе вверх-копье делать, человека сажать.

Тут снова русские на кит-байдаре к берегу подошли. Говорят, вы, унаки, маму вашу, бабушку, прабабушку и толстую Лушкару до кучи. Вы что сделали? Кому мы теперь бомбу показывать будем?

Про унака, сивуча и горных духов

Раньше оно как было? Да так и было! Ходили унаки по берегу, тропу битвы видели, но не понимали. Видят, а не видят! На тропе битвы водоросли видели, но не понимали. Ветви еловые, сломанные и разбросанные видели, но не понимали... Потом стали понимать. Теперь унаки, увидев тропу битвы, сразу узнают: гора победила, или море вверх взяло. Если русские желтых били - тоже понятно - но там проще, желтых много валяется. Как русские водку пьют - тоже понятно - бутылок много валяется... А как различать стали? Научились! Давным давно, еще до того времени, как ненастоящие с Глупого Берега первый раз приплыли, случай был. Пошел один унак в лес, за соболем. И заблудился. День шел, второй шел! Семь дней шел, на восьмой спать лег. Спит, сон видит! Другой человек его в свое селение позвал. Приходи, говорит, чаю попьем, трубку покурим. А селение - в самой середке горы. Долго шли, устал! Во сне, а устал! Как пришли, его как почетного гостя встретили! Пый на пыньх несут, из утки и глухаря! Ша ма несут, ша чо жир капает! Потом мос принесли, брусникой присыпанный! Ай, хорошо унака встретили! День кончился, в юрту пришел - молодая баба ждет, на сех легла, ноги раздвинула. Хорошо гостем быть! Наутро смотрит унак, а вокруг не простые люди. Горные! Как из горы выходят, медвежью шкуру надевают, медведями становятся. А как вернутся в селение - опять люди! Удивился. Тот, кто его сюда привел - старший у горных людей. Сели чай пить, он и говорит: “Последний год товарищей вижу. Следующий год придет, не смогу!” Унак и спрашивает: “Почему так, в чем причина?” “Мы, горные люди-духи, позволяем злому духу себя убить иногда” Унак спрашивает: “Что же это за злой дух?” Горный дух отвечает: “Морской злой дух. Мы о вас ‘голые люди’, ‘в нижней земле живущие люди’ – так говорим. Морские люди, о вас разговаривая, ‘людьми, живущими на сухой земле’ – так называют. Морской дух – тоже человек. Но приходит такое время, и мы его злым духом считаем. У духов гор и духов моря, когда время подходит, есть закон – воевать! Если горный человек победит – морского человека убивает. Если морской человек победит – горного человека убивает. Таков закон. Раз закон таков, то что же поделаешь? Но когда бы мы ни воевали, мы, горные люди, слабыми оказываемся, никогда не побеждаем!» Время битвы пришло! Старший дух из горы вышел, шкуру медведя надел, посадил унака на спину, и пошел к морю. Спустились, видят, сивуч к берегу плывет. Большой, страшный! “С этим драться будешь?” Медведь от страху говорить забыл. Стоит, головой трясет, как желтый, который говна куриного наелся. “Да это же сивуч! Мы его едим. Что я его бояться буду? Мы его убиваем, мы его едим - а ты говоришь, что боятся надо? Глупость говоришь! Ты спокойно сиди, я вместо тебя сражаться буду. Убью, вместе съедим! Сивуч подплыл, унак его копьем ударил. Прямо в сердце попал. Убил. «Такой, что ли, ваш злой дух? Мы-то его зверем считаем, его мясо едим! Глупый он, даже заяц обманет!» Огонь развел, мясо пожарил, медведя угощает. Тот головой мотает. "Не могу. Наши предки сестрами менялись. Родич я ему! Сивуч ведь тоже медведь был когда-то, тоже его звали нупури сосики коро кур! Тоже середку горы охранял!” “Какой он родич тебе, если убить тебя хотел? Шкуру сними, человеком станешь! Человеку сивуч не родич, а еда! А я тебе скажу, что отныне вы побеждать всегда будете, если убивающего вас злого духа есть будете!» Горный дух человеком стал, начал сивуча есть. Вкусный сивуч, много мяса съели! Обернулся медведем, унака на спину снова посадил, пошли в селение. Медленно идут - тяжелые оба, у медведя живот о кусты задевает. Дошли. Дух шкуру снял. На унака показывает, говорит: “Думал, я самый сильный. А он сильнее меня! Злого духа убил. И съел!”. В благодарность, дал медведь свою сестру унаку в жены и в его селение отвез. С тех пор, у унака всегда полные сети рыбы были, а соболь сам в силок голову засовывал.

ПЫЙ НА ПЫНЬХ — суп из дичи. С дичи снимают шкуру, потрошат, разрезают на несколько кусочков и промывают в холодной воде, кладут в кастрюлю с водой и доводят до кипения. Кладут соль и крупу. Варят 20-25 минут. По вкусу добавляют лук или черемшу.

ША МА — шашлык из юколы. Юколу со шкурой хорошо промывают в горячей воде, надевают на шампуры и жарят над костром. Когда юкола примет золотисто-желтый цвет, снимают с огня и соскребают чешую. Нарезают узенькими дольками и подают к столу. Также подают рассол и нерпичий жир.

ША ЧО — шашлык из рыбы. Рыбу потрошат, очищают от чешуи, промывают в холодной воде, нарезают на пластины. С хвоста надевают на шампуры и ставят у костра. Когда рыба примет золотисто-желтый цвет, снимают с огня и подают к столу. Подают рассол и черемшу.

МОС — сладкий студень. Юколу со шкурой на ночь заливают водой. Утром юколу отделяют от шкурки. Шкурки оставляют еще на некоторое время в воде. Затем со шкурки соскребают всю мездру, оставшуюся юколу и очищают от чешуи. Шкурка должна быть совершенно чистой. Промыв в чистой воде, опускают в кипящую воду на 1-2 минуты. Быстро вытаскивают в долбленное корыто и мнут толкушкой до образования однородной молоч­ной массы, постоянно добавляя нерпичий жир и бульон, где варились шкурки. Когда образовалась густая однородная масса, добавляют отварные клубни саранки, стланиковые орешки, рассыпают бруснику, аккуратно подавливая толкушкой. Ставят в холодное место до застывания. Подают на десерт.

Про унака, желтых и уньршк

Жили унаки, жили. Бед не знали! Тут желтые пришли. Приплыли на десятке железных байдар, на берегу копье воткнули, к нему кусок полотна привязали - полотно белое, на нем пятно красное - словно зарезали кого. Наш остров, говорят. Наш архипелаг, говорят. А вы, унаки, теперь не унаки, а тоже желтые. Так и знайте! Унаки переглянулись - согласились. Для желтых себя желтыми зовут, а как те отвернутся - снова унаками. Одни охотники хотели ночью прийти, всем желтым головы отрезать. Но посчитали - не выйдет. Желтых - как муравьев. А унаков - три дюжины да еще немного. Тут бы русские помогли, да заняты. Ну и не было тогда у русских кит-байдар с вверх-копьями. Пришлось кивать. Унаки ведь храбрые, но желтые сразу за ножи хватаются. Злые, как медведи-шатуны! Не так идешь, не так смотришь, не так свистишь... Сразу за нож! А он длинный - как половина унака. И если ударить, то тоже, как половина. Только с другой стороны. Все им не так, все хотят, как у себя сделать! Чтобы женщины не халаты носили, а юбки. И чтобы с ними не муж ночевал, а осьминог. И чтобы трусы не стирали, а желтым приносили. Те их на на головы себе надевали. Говорят, желтых со звезд выгнали - шаман сэвэвонов видит, потому что, он тонкие грибы ест, а эти всегда такие. Без грибов. Один охотник пошел по берегу ходить. Полезное искать. Океан, он унакам всегда что-то приносил. То веревку, то бочку, то огромную птицу из легкого железа, то лодку... А ему унрьшк русских навстречу - и как на Архипелаг попал, как сумел? Русские давно не приходили, а уж уньршк их - еще дольше. Как попы пропали, так и русские милки с ними. Идет, рога чешет, бородой трясет. - Съем тебя, унак! - говорит. Унак нож достал, второй достал. Потом за топор взялся... Топором если промеж рог, то любой уньршк обсерется - так унаку его дед говорил, а деду - Данилко Федосеев, коий государю служил, бился явственно, на бою ранен в муде. Оттого и мудрый стал - как три шамана сразу. Понял уньршк, что тут еще непонятно кто кого съест! Но оступать некуда - за уньршк океан, а в нем вода холодная. И в волне Кеглючин клыки точит - не любит он чужих. - Не вкусный ты, унак, сразу вижу! - а сам на нож смотрит. Хороший у унака нож, длинный! Не как у желты, но похож - тоже старого мудрого Данилки подарок, коий он у змеиных людей в Литве с бою взял, трех литовских мужиков насмерть затоптав. Унак на уньршк смотрит. Смеется. - Могу кое-чего попробовать дать, вдруг понравится! Уньршк расплевался. - Уйду, - говорит, - и есть тебя не буду, если ты мне отдашь что-нибудь! - Раковину забирай, - отвечает унак. - И вторую тоже. - Не от чистого сердца даришь, не могу! - Ну тогда видишь, морж лежит. Месяц как умер! Сам бы съел, да тебе дарю. Доброму уньршк не жалко! Снова расплевался уньршк. А где он плюет, там на песке мусор всякий появляется. Думает унак - он же так весь берег засыпет! Надо придумать что-то! - Давай, - говорит, - раз моржа не хочешь - зря, кстати, вкусный, выдержанный! - то желтых забери. Всех! А то что они! Подумал уньршк, потом еще раз подумал. Вроде и от чистого сердца унак отдает, да много их, не осилить... Пока думал, унак поближе подошел, ножом ударил. Отлетела голова глупого уньршк, воткнулась рогами в песок. Унак ее подобрал, потом на столб повесил - желтых пугать. А потом и русские пришли, желтых выгнали.

По мотивам русской сказки

Про то, как унаки с русскими подружились

Унаки, как с неба спустились, долго думали, что только они на свете живут. Кухт на землю не прилетал, ничего не рассказывал. Потом самый сильный шаман во сне увидел, как Кутх с каланом людей делали, испугался. Другим все-все рассказал. Стали унаки дальше жить. Теперь по сторонам смотрят - а вдруг за кустом не медведь сидит, а тот человек, который из бырбаанай слеплен. Сидит и ждет, чтобы унак спиной повернулся...

Страшно стало жить унакам! Ходят, по сторонам смотрят. В каждый куст копье кидают - так боятся тех человеков, которые из бырбаанай! А в кустах, то медведь, то другой унак, то вообще никого.

Тут смотрят раз охотники, по реке байдара плывет. Из досок. И парус на ней. И человеки сидят, веслами машут. Глаза светлые, бороды длинные, халаты драные, голоса громкие!

Поняли унаки - бырбаанай им пришел! Собрались все вместе, решили с человеками драться. Луки взяли, копья, ножи. Доспехи надели.

Дождались, пока человеки к берегу пристанут, и на них кинулись. Копья кидают, ножами машут - любой бы испугался!

А человеки топоры достали, ножи вынули - хорошие у них ножи, длинные! Ударили унаки по человекам...

И как волна от утеса откатились. Постояли, затылки почесали... Убежали. Сели в кустах, смотрят. Человеки тоже постояли, сели в байдару, дальше поплыли. Унаки за ними, берегом идут, сквозь заросли пробираются. Стрелами ударили, где у реки поворот и байдара рядом с берегом - руку протяни. Только человеки стрелы унаков из себя выдергивают, на кровь смотрят и смеются.

Перестали унаки стрелять - к чему стрелы тратить? Как в таких стрелять? Скучно!

Пошли по берегу дальше. Тут человеки к берегу пристали, байдару вытащили. Сами топоры и копья взяли и сели унаков ждать. Унаки через реку перелезли, пришли драться.

День дерутся, два дерутся... Только человеки унакам по силе равны. Не победить!

Тут человеки и унаки поняли, что хватит! Драться не выходит, надо дружить!

Один человек из мешка хлеб достал, унакам дал. Унаки попробовал - вкусно! Потом сало достал, в тряпочке. Отрезал кусок - угостил. Потом со дна мешка прозрачный кувшин достал, угостил унаков. Оленем человеков угостили, китовым мясом. Тем тоже понравилось. Второй кувшин достали...

Тут унаки и поняли, что не враги это, а братья! И Кутх, он тот еще бырбаанай! Объелся тонких грибов как плохой шаман, перепутал небо с морем!

С тех пор унаки с русскими и дружат.

Потом вместе с желтыми дрались, потом снова с желтыми, а там, глядишь, опять то ли желтые придут, то ли американские... Глупый калан много глины зря извел! Расплодилось ненужных человеков премножество!

Про то, как шаман к русским в гости ходил тылгур смотреть

Молодой шаман решил к русским в гости сходить. Оленины взял, медвежатины взял. Юколы мешок набрал. Брусники корзинку взял. И пошел. Русские шамана встретили, подарки взяли - руку долго трясли, говорили всякие хорошие слова. А потом на кит-байдару позвали, чай пить. Шаман по мостику идет, на воду под ногами не смотрит... Опасно вниз смотреть! Старый шаман так с обрыва смотрел, с того, где дорогу американским показал. Смотрел, смотрел... А потом вперед шагнул - позвала его высота, бывает! Ногу сломал, и левый рог. Оленю. Тот под обрывом ходил, на шамана смотрел. Не повезло... Сели чай пить. Сало нарезали, огурцы из банки достали, хлеб черный, как земля... Хорошо чаю попили! Вернулся шаман в деревню, сел у дома и загрустил. К нему унаки подходят и спрашивают, чего грустный стал? В Авдах головой вперед хочешь или женится? Шаман рукой махнул и отвечает, что видел у русских чудесный тылгур в окне. Целый день смотрели, два ящика чаю выпили! А про что тот тылгур, спрашивают унаки? А про то, как один такой, вот так! А у него гуся убили! А он - да вы чо!? В морду - хрясь! А за ним те! А тот к той! И все они так! И ножом - на, ссука, на! Потом рака живого сожрал! И дых-дых-дых! И от тех, а они за ней!И шест такой - виу-виу, херак! За ними тупилак погнался! Лохматый! А потом этот такой: мва-ха-ха! Не тот, который другой! И весь такой “запомните меня!” и со всего размаху - хренак! И в небо полетели. Виу-виу! А потом тот взял, да сбежал! Наверное, раков живых жрать! Унаки покивали - хороший тылгур! Гусь какой-то, полетели куда-то, в морду - опять же. С раком нехорошо, но тут что поделаешь, съели уже. Так и сказали, что интересный, но не понятный. Как обычно с шаманами и бывает, в общем. Хорошему шаману и тонкие грибы не нужны, он и так хорошо сочиняет. На следующий день шаман унаков собрал и говорит: “Если хотите понять, что в том тылгуре было, то надо самим в таком побыть. Иначе - никак. Окно тылгур только раз показывает, но я все запомнил, так и знайте!”. Страшно стало унакам - очень уж у шамана глаза заблестели нехорошо. Но делать нечего, пообещали. А то еще чего придумает, он-то молодой, умный - с русскими опять же, чай не один раз пил. Взяли десять байдар, нерпичьего жиру пять бочек, у желтых бамбука выменяли, подлиннее. Насобирали поплавков от сетей... Женщинам сказали камлейки шить, да чтобы покрасивее! И чтобы клыки везде, иглы дикобразьи, клювы птичьи и вообще! На байдары бамбук прикрутили - чтобы спереди торчал и сверху по два. На бамбук поплавки с жиром. На байдары - рога оленьи прикрутили, глаза нарисовали, плавники... Красиво получилось! Шаман в одну байдару десять девок посадил, каждой весло дал. Сам на корму встал, к унакам повернулся и начал рассказывать, что он делал с их мамами, бабушками, а иногда и отцами. Красиво рассказал! Унаки решили - поймаем, зарежем нахуй! Не глянем, что шаман. Так шаману и сказали. А тот в своей байдаре прыгает, в бубен бьет! А девки за весла взялись. Ух, полетела байдара! Шаман на корме сел, бубен убрал, начал в унаков дохлыми крабами кидаться. Унаки за шаманом погнались! Летят, весла гнутся! Тут байдара желтых из-за мыса выплывает... Большая, длинная! Длиннее, чем кит-байдара русских! Желтые у борта стоят, пальцами тычут, удивляются унакам. Шаман хитрый, девки у него легкие, на байдаре рогов не висит, дохлые крабы кончились - в сторону ушел. А остальные тяжелые, разогнались хорошо, не свернуть! Да и зачем сворачивать? У унаков память хорошая, желтых сильно не любят! И байдаре желтых в бок - херак, херак, херак! Грохот, взрывы, дым! Унаки в одну сторону плывут, желтые в другую! Те, которые со своей стальной байдарой на дно не пошли, живых крабов кормить... Отплыл шаман в сторону, смотрит на то, как байдара желтых утонула - большая она, долго тонула! Как унаки на берег выбираются. Как желтых по голове веслами бьют... На девок своих посмотрел. А те рты раскрыли от удивления. То на воду смотрят, то на шамана.

Тут шаман и понял, что у него тылгур куда лучше получился, чем тот, что у русских смотрел. Добрее.

Про унака и железный котел

Давно это было, очень давно! Тогда еще с неба птицы падали. Подходишь, а в птице люди сидят. Страшно было!

И слышат как-то унаки, по тайге бегает кто-то. Большой, злой! Так и пыхтит!

Пошли смотреть. Никого не нашли. Только след - будто две змеи проползли. И каждая змея - как сосна в обхвате! Земля вывернута, изрублена! Испугались унаки - а вдруг такая в деревню приползет? Всех съест, всех проглотит!

Охотник один и говорит: “Зачем боитесь того, чего не видели? Зачем штаны мокрые? Найду зверя, посмотрю. Потом бояться будем!”

Сменил штаны, мокрые сушиться повесил, два копья взял, нож взял. Пошел зверя искать.

Долго шел! А следы тянутся и тянутся - а зверя не видно. Тут снег. Совсем дорогу завалил. А охотник все идет - пока слышишь где океан дышит, не заблудишься.

Тут шум, грохот! Охотник в снег прыгнул, спрятался. Смотрит, ползет зверь. Чудной! Сам как из двух корыт, из которых медведей кормят. Одно на другом, а сверху котел. А из котла труба торчит. По сторонам крутится - зверь воздух пробует, врага чувствует.

А ног у зверя нет. Вместо них - змеи. Да не простые! Их раздавили, хвост в пасть сунули, и ползти заставили. Разозлились мертвые змеи - вот за собой такой след и оставляют.

Встал охотник из сугроба, метнул копье. А потом второе сразу. И словно Адах взорвался! Огонь, дым! Чихнул охотник, глаза вытер. Взял нож, да пошел зверя добивать - тот сразу не умер, трубой-носом дергает, ногами-змеями крутит.

Подошел охотник поближе, а внутри люди сидят. На унаков похожи, только желтые все, как больные. Кричат, на унака руками машут. Унак головы им отрезал, в деревню принес. Закоптили головы, на шесты вокруг развесили.

Ходи со своим зверем дальней дорогой, желтый! Не ходи на землю унаков!

Про унаков и превращения

Сидят как-то унаки на берегу, костер жгут, чай греют, трубки курят. Смотрят, как на берег у Черного мыса, лед ползет. Хорошо ползет, прям как живой! Хруст, визг, шорох. Выше сосен та стена ледяная. Океан проснулся, потеплел. Стена растает, чего ее боятся зря? Да и долго ей не идти - в утес воткнется, поскрипит, да остановится.

Тут видят, учаг бежит. Прямо по льдинам. А за тем оленем - упряжка гонится. В нарте человек стоит, и в оленя из лука стреляет! Раз! Два! А стрелы все мимо летят. То ли устал человек, то ли руки не из плеч.

Учаг к унакам свернул. Бежит, рогами трясет. И прямо на унаков.

Пробежал, копытом чайник уронил. Весь кипяток разлил, и костер погас!

И тут же охотник на нарте катится. Его олени весь стан растоптали, унаков рогами чуть не покололи! Чайник пробили, котел опрокинули!

Схватились унаки за копья, а поздно! Наказал беспечного ездока Кутх. Нарты подпрыгнули, шею сломал. Лежит, умирает. Сипит что-то. Умер.

Обругали унаки мертвого, сапоги сняли, камлейку стащили, шапку себе забрали. На поясе у него два ножа железных, в нарте котел новый, медный - аж блестит. Оленей выпрягли.

Тут учаг-беглец подходит. В крови весь. Две стрелы из бока торчат - а ведь попадал тот, что под кустом голый лежит! ну и пусть лежит, решили унаки. Не обувать же мертвеца снова. А сапоги хорошие, почти не ношенные. Самим пригодятся. А чтобы мертвец не встал, за окном не вопил, сухожилия ему порезали.

Хотели оленя добить, даже нож достали, приметились. А потом пожалели.

- Пусть его, - решили, - раз от такого богатого человека убегал, за ним еще люди придут. Шелковыми портянками ноги обмотаем. С собой заберем!

Забрали раненого оленя с собой. Привели в лагерь. К другим оленям поставили, в загон.

Утром приходят - страшно стало. Будто дюжина росомах тонких грибов обожралась и к оленям прокралась. Все в крови, кишках. А один олень стоит. Костью хрустит. Улыбается. И на унаков смотрит. Как на свежатину.

Чувствуют унаки, пахнет нехорошо. И в штанах потяжелело. Один, Макринин зовут, за лук схватился. Три стрелы в оленя всадил. Второй, Чалдун копьем в глаз оборотню ткнул. А тот подпрыгнул, через загородку сиганул, и сбежал. И даже следа из него нет, словно и не попали охотники.

Стоят Чалдун и Макринин среди загона.

- Намотали, - Чалдун говорит, - шелковые портянки, ага. На шею сами себе! Теперь штаны новые нужны. В этих к медведю не подойди, засмеет.

- Обмотались прямо, - отвечает Макринин. И бороду стрелой чешет.

Сказали другим - росомаха бешеная была. Унаки поверили, не стали следы смотреть. Землей кровь закидали, да решили уходить отсюда.

К берегу подходят. А там Беннин бегает, топором байдары рубит. Раз! Два!

Бегут к нему унаки, кричат. А тот улыбается, пену со рта вытирает и топором машет. Кинулись все вместе, топор забрали, руки скрутили.

Тут шаман прибежал. Блархар шамана зовут.

Посмотрел все вокруг, головой покачал.

Спрашивают унаки, что вообще такое это, что за уньршк такой коварный, да глупый в Беннина вселился?! Три байдары изрубил! Как теперь домой добираться?

- Не знаю, - отвечает им шаман. - Первый раз такое вижу. Надо тонких грибов поесть, у сэвэнов спросить. Может, духи знают.

Достал две горсти тонких грибов, сжевал. На землю падать начал. Еле охотники его поймать успели. А то упал бы, нос расшиб.

Полежал шаман, в небо посмотрел. Поднялся. На унаков глянул.

- Духи про такого хитрого уньршк знают! Показали два виденья, запись на бересте...

- И что, - Макринин спрашивает, - и что ты в тех видениях видел?

- Тебя видел. Только борода у тебя там хорошая, как у нюча. Себя видел. Чалдуна видел. Всех охотников видел.

- И для того все тонкие грибы съел?! Мог по сторонам посмотреть!

- А для кого их хранить, для уньршк, что ли?!

- Мог и поделиться.

- Мне нужнее!

Шаман иголку достал, в связанного ткнул. Потом каплю крови в костер швырнул. Капля завизжала, как живая! Боязно унакам стало. А Беннина корежить стало, как с похмелья, только сильнее! Будто пиво дохлой китятиной закусывал.

- В огонь его кидайте, - кричит шаман. - Не унак это больше! Тварь это! Хуже любого уньршк! Всех съест! Во всех превратится!

Не поняли сперва унаки, а потом поняли. Страшно Беннин горел. Кричал, орал. Потом превращаться стал. То в моржа, то в калана, то в оленя, потом опять в охотника...

Посмотрели на это все унаки, и решили, что шаману тонких грибов жалеть не надо. Как попросит - сразу давать. Пусть с духами чаще говорит. Духи-то, оказывается, ему не только голых девок показывают, но и полезное.

Про Ворона, рыбалку и прически

Один раз каланы решили внутренних сэвэнов из внутренней Ительменнии выпустить. А то засидятся сэвэны, начнут в голову бить. Чтобы беды не случилось, надо брагу пить! Как русские учили!

Каланы пучку нарвали, мелко покрошили, теплой водой залили, жимолости-ягоды две горсти кинули и сели ждать. Как брага готова стала, Ворона позвали. Ворон - он умный, всякое рассказывает смешно. И клюв твердый, железный - гребешка так и лущит, только створки в стороны.

Прилетел Ворон. Начали брагу пить, мухоморами закусывать.

Ух, долго сидели! Всю брагу выпили, всеми мухоморами закусили, всех гребешков съели!

Утром встали, воды выпили, и уплыли. А Ворон на берегу остался. Сидит, глаза в кучу, голова болит - ух, хорошо посидели!

Тут видит, в океане чавыча плавает. То нырнет, то вынырнет! То левый бок солнцу подставит, то правый! Захотелось Ворону чавыче голову оторвать - а то что она?! А байдары у Ворона нет. Копья нет. Даже ножа, и того нет. Как чавычу ловить? Как внутреннего сэвэна успокаивать?

Ходил он по берегу, грустил. Тут видит, циновка на песке лежит. Старая, потрепанная. С большой байдары желтых смыло, когда в нее шаман своей байдарой стукнул. Рядом шляпа из еловых корней, на пенек надета. А в пенек старое тесло из жадеита воткнуто.

Ворон циновку расстелил, шляпу надел, тесло взял. Показывает его чавыче и кричит:

- Чавыча, чавыча!

- Чего тебе? - спрашивает его рыба.

Ворон ей тесло показывает и говорит:

- Чавыча, а старое тесло из жадеита говорит, что ты не чавыча, а желтый угорь! И отец твой - угорь. И мать твоя - тоже нехорошая.

Чавыча на Ворона посмотрела. Думает: “Точно, он же с каланами вчера брагу из пучки пил! И так дурак был, а сейчас себя дурнее стал!”.

Пока думала, ее океан подхватил, волной на мелководье выкинул. Не успела чавыча уплыть, от голодного Ворона сбежать. Ворон в воду прыгнул. Лапы замочил, хвост замочил. Но поймал за плавник и ей голову теслом отрубил.

На берег вытащил. Сел, дышит тяжело. И думает - надо бы чавычу пожарить. А то я унакам культурный предок и творец, отнюдь не могу сырьем жрать. Глисты, опять же. По сторонам посмотрел - нет ни веточки, ни листика. Вчера с каланами костер жгли. Все в нем сгорело!

Попросил птичек хворосту принести. Сказал - принесете, я с вами поделюсь! Полетели птички, принесли две елки, которые с русской байдары выкинули за два дня до того, как в небе звезды взрываются.

- Маленькие веточки, не хватит!

Улетели птички за большими.

Ворон костер зажег, чавычу пожарил. И съел. Очень голодный был! Кости на лист лопуха сложил, сверху второй положил. Не видно костей стало!

Вернулись птички. Дров принесли - ух! Костер сложишь, огонь выше гор будет!

А Ворон им на кострище показывает и говорит:

- Молния ударила! Пламя полыхнуло! Сгорела чавыча... - и крылом клюв вытирает - чешуйки прилипли.

Обиделись птицы. Кинулись все дружно на Ворона. Долго ногами его били! Долго клевали. Улетели. А напоследок, завязали Ворону волосы узлом на макушке.

С тех пор, если какого унака на плохом поймают, а он сбежать не успел, тоже волосы так завязывают. Идет такой унак, на него смотрят и понимают - ох, и бегает он плохо! И невезучий.

На основе сказки тлинкитов

Пучка - борщевик. Рецепт браги - из статьи А.Волынца

Про унака, сосну и унършк

Пошел как-то один унак в лес. Хотел сосну срубить. Взял топор, который у нюча на мешок белки выменял. Хороший топор! Десять раз ударил, сосна заскрипела, заплакала. И на унака свалилась. По голове веткой стукнула. Сломалась ветка - голова у унака крепкая - хороший воин, можно шлем не надевать в бой. И ноги придавила, сломала, не выбраться. Понял унак, что его дух леса наказал. А как иначе? Инау не жег, красную нить не вязал - сам себе яму вырыл, сам себе в ногу выстрелил. В обе. Лежит, думает. Решает, кто раньше придет унака есть. Медведь или хорек? Лучше бы оба сразу, быстрее съедят! Тут из-за куста унършк вышел. Унак на него смотрит, плеваться и ругаться хочет. А рот пересох, и слова не сказать. Посмотрел на него унършк, головой покачал и спрашивает: - Ты зачем шипишь, унак, будто гадюка? Я добро пришел сделать, а ты про маму мою, и отца с дядьками плохое думаешь. Не ври, что хорошее - по глазам вижу! Да и кто про унършк хорошее подумать может? Унак глаза закрыл и думает: “Вот же гад какой, хуже желтого! Пришел, еще и издевается!” Тут унършк говорит: - Ты, унак, если хочешь медведя ждать, то сразу скажи - у меня дел много. Унак глаза раскрыл и спрашивает: - Ты, унършк, если хочешь что сказать, то говори. Или иди куда шел, не мешай медведя ждать. Унършк засмеялся, клыки показал. Клыки у него хорошие. Длинные, желтые, блестят. - Давай, - говорит, - я тебя спасу. Но будешь должен. - А отдавать что надо? - Что скажу. Подумал унак немного, согласился. А что делать? Унършк когда еще за долгом придет, а медведь вот он сидит, облизывается. Решает откуда унака есть начинать. Дунул, унършк, плюнул. Сосна в сторону отлетела, на другую навалилась. Хруст! Скрип! Иголки во все стороны! Унак поднялся, удивился. И ноги целые, и голова не болит. Только хотел унършка поблагодарить, а тот и пропал куда-то. Унак плечами пожал, топор взял, начал с сосны ветки обрубать - зря пришел, что ли? Долго после этого унак прожил! Совсем седой стал. Белый как вершина Адаха! Помирать пора! А не хочется. Трубку закурил, думает. Тут унършк перед ним появился. Такой же точно, как в лесу тогда. Даже шерсть в иголках и смоле. - Здравствуй, унак! - Здравствуй, унършк! За долгом пришел? - За долгом, угадал! Тебя забрать хочу. - Раз угадал, дай сам выберу, отчего умирать стану. Почесал унършк затылок, кивнул. - Выбирай! - Хочу, - говорит унак, - от родильной горячки помереть. И никак иначе. Ты сам согласился. Посмотрел унършк на унака. А глаз красный стал. От злости. - Сука ты, унак, вот ты кто! Хуже желтого! И пропал, только следы на пороге остались. А унак потом еще дюжину лет прожил! Пока не надоело.

На основе испанской сказки

Про унака и озеро Дурной бабы

Жил один унак. Долго-долго! Надоело ему. Решил - пойду в лес, найду медведя, скажу - ешь меня полностью! Пошел. День идет, два идет. Ни одного медведя нет! Думал, зима. Налево посмотрел - нет сугробов, направо посмотрел - и там листья зеленые. А медведей нет. А горностай с соболем долго есть будут - надоест умирать. Решил, пойду в горы! Там горные духи водятся! Их попрошу. Листья кончились, трава кончилась, снег начался. Идет унак, ругается! Так и замерзнуть можно! Тут видит, посреди гор - озеро. Чистое, чистое! И круглое, будто в землю миску воткнули и воды налили. Подумал унак: “Раз медведи не съели, пойду хоть утоплюсь!” Ближе подошел, умылся, сел на камень, трубку закурил. Красиво! Покурил, решил, что утром утопится - куда спешить? Ветер дует, комарей сдувает. Ягоды много, есть чем перекусить. Утром проснулся и видит: первый солнечный луч озера коснулся и тут же - водоворот! Все быстрее и быстрее! Тут из воронки начала баба вставать. Встает и танцует! Хорошо танцует! На любом празднике - первая стала бы. Танцует, по сторонам не глядит. Унак раз на нее посмотрел, второй. Чувствует, штаны тесные стали. Жить захотелось. И жениться. Пару раз подряд. Подошел ближе, удивился. Одета баба ох и неправильно! Платье как у русских. Но не из ткани, а из змей! Тянутся ползучие, по бабе скользят! Испугался унак! Передумал жениться. Тут его баба увидела. Улыбается, руки протягивает. Но унак умный, два раза женат был! Близко не подошел! Стоит на берегу, нож змеям показывает. А те жалом воздух пробуют, шипят ругательно. Так и хотят унака грызануть - по глазам видно! Баба тут вдруг закричала и нырнула. И змеи с ней. Выдохнул унак, головой покрутил - есть, что рассказать другим! Жаль, не поверят! Тут у самого берега баба как вынырнет! Унак как отпрыгнет с перепугу! А баба из воды высунулась. И унаку длинный нож на руках дает. И кричит: - Укинах исханаган куганах! Укинах исханаган куганах! Унак удивился - почему “из камня”, если из озера”, но взял - отчего не взять, раз дают? Поблагодарил и назад в деревню пошел. Там из длинного ножа десяток правильных сделали. И еще на пару копий осталось. С тех пор, то озеро и стали называть озером Дурной Бабы. Разве умная просто так отдала бы такой нож хороший?

На основе испанской легенды. В основном)

Про охотника в железной парке и палонгу

Возле одной деревни палонгу завелись. Начали сети вытряхивать, каланов сманивать. Унаки терпели сперва - как не потерпеть, когда палонгу в болоте живет, попробуй его там поймай! А потом те детей начали красть. Одного, второго, третьего. Унаки за копья взялись. Начали палонгу ловить. Одного, второго, третьего. На болотах, в лесу, на берегу. Везде, где поймают, там копьем в пузо, ножом по горлу, топором по коленям - чтобы даже дух бегать не мог. Один охотник, Мерфин звали, пошел в старую деревню палонгу искать. Там давно не жил никто, одни стены остались. Хороший охотник! Нашел. Сразу два десятка. Долго дрался, долго копьем колол и ножом резал. Копье сломалось, нож тупой стал... Палонгу со всех сторон кинулись. Победили Мерфина! Руки ему сломали, ноги сломали, ребра переломали. В живот гарпун воткнули - попробуй вытащи! И ушли в самые глубокие болота. Мерфина старый шаман нашел. Не тот, который в Адах кинулся, другой. Еще старше. Идет, смотрит - вроде человек, а только голова и целая. Все остальное сломано. Но живой! Будто и не человек, а сын горного духа и морских сэвэнов. Что делать с таким? Спасать! Положил на волокушу, оленя привязал, сам лямку взял. Вытащили Мерфина из старой деревни олень и шаман! А как лечить? Кто бы знал! Но начал - шаман же, не хвост каланий! Пластинок из китовых ребер нарезал, к рукам-ногам примотал - как целые стали. Только крепче. На тело старое железо надел, которое от Якуни, страшного русского темер-нюча в роду осталось. Якуня прапрадеда шамана убил, а прадеду железную парку подарил. На память. Парка из железных колец. Крепкая! Не пробить, не проколоть! Посмотрел шаман на Мерфина и думает - все хорошо, но и на голову что-то надо! Взял свой старый шлем, сивуча отломал, усы обжег, на Мерфина надел. Хорошо получилось! Только лежит охотник, будто умер. Шаман в бубен ударил, Кутха звать начал. Долго бил! Две деревни собрались, узнать, почему не спит, почему другим унакам спать не дает. Хотели шаману в бубен дать, да Ворон прилетел. С унаками поздоровался, шамана похвалил. Ты, говорит, старый дурак, чего такое удумал? Зачем честного охотника тупилаком своим сделать хочешь?! Но хорошо удумал, такого не видел еще. Шаман Кутху нож показал. Ты, говорит, хоть и Отец, но не наглей. У меня штаны завязаны, сам видишь! А кто с завязанными штанами тупилака делает?! Поднять его хочу, чтобы за себя отомстил. И за мою внучку, которую палонгу украли. Не можешь помочь, так не мешай! А то пойду к самому главному уньршк, помощи просить! Кутх ни слова не сказал. Вырвал перо из затылка, шаману дал. Тот перо у Мерфина перед лицом сжег, пеплом нос натер. Чихнул Мерфин. Поднялся. На себя посмотрел. на шамана посмотрел. Кутху под ноги плюнул. Ты, мол, зачем позволяешь палонгу с нами на одной земле жить. Взял топор и в болота пошел. Унаки за ним сначала хотели, но шаман не пустил. Умирать начал. Отвлек. А Мерфин лес прошел, старую деревню прошел, болото прошел. На самые глубокие пришел. Палонгу его увидели, засмеялись. Один раз не умер, еще раз пришел? Ты унак или желтый? Мы тебя и второй раз убьем! И кинулись на Мерфина. Колют, режут, бьют. Парка у Мерфина крепкая, только искры летят! А он тоже бьет. Одного, второго, третьего. Десятого, одиннадцатого. Испугались палонгу, начали убегать. А Мерфин за ними. И топором по затылку. Хрясь. Хрясь. Топор сломался, начал руками шеи ломать. Хрусь. Хрусь. Всех убил. Никого не осталось. Остановился охотник. Посмотрел на свое отражение в воде. И шагнул в трясину. Незачем жить, когда таким стал. Быстро утонул. Железная парка тяжелая, на дно быстро утащила.

Напоследок Ворону кулак показал. Ты, мол, бди, не давай злу возвращаться. А то я вернусь. И из хвоста все перья выдерну.

Про унаков, умилык-шамана и глупое слово

Давно это было! Десять года как желтых с Островов выгнали. Сложно тогда получилось Кого утопили, кого зарезали, кого живым отпустили. С наказом: “Корень хрена тебе, желтый, а не Острова! Осьминога в зад целуй, а на Острова не смотри!”. Новая жизнь началась. Сложная, странная, то веселая, то как обычно. Новая, одним словом! На острове Трех Нерп русский умилык-шаман жить начал. Всем говорил, что за птицами смотрит. Перья им пересчитывает. Но унаки умные! Не за птицами, а за байдарами американских смотрит. Дело нужное, а то чего они? Нагло плавают, хуже жупанов! Умилык-шаман с унаками дружно жил. Спиртом угощал, китятиной угощался. От девок не отказывался - а как от них откажется, когда пришли, легли и просят? Одно плохо в нем было! Какой-то бырбаанай ему сказал, что унаки через слово “однако” говорят. Или не то бырбаанай, а уньршк в человека переодетый? Кто знает... Вокруг умилык-шамана дети крутятся, он им интересно про птиц рассказывает. Как какая по книжкам называется. И учит как правильно байдары американский топить. “Тропедный треугольник” считать, какие шаманские слова говорить, чтобы американский на мель сел, брюхо пропров. “Сюйт-сюйт вист!”, называются. Хороший умилык-шаман, умный! Но один ребенок “однако” подхватил, второй... Вся деревня “однакает”, однако. Тьфу, уньршкова жопа на тебя! Десять лет прожил, улетел. Обещал вернуться, но не смог. Одни говорят, на юге хорошим желтым помогал американских бить, другие говорят, что что хорошим американским против плохих. Волосы отрастил, тятя-чхаш взял, начал про сына удачи петь. Унаки подумали, и решили, пусть что хотят говорят, только не “однако”, чтоб того дурного бырбаанай медведи съели!

* Жупан - любитель "под хвоста" **Тятя-чхаш - “музыкальное бревно”. Обрядовый музыкальный инструмент у нивхов

Основано на идее Артёма Андреевского

Про охотника и ледяную бороду

На острове Перкаткун один охотник жил. Бьеорин звали. Хороший охотник! Много китов добыл, а тюленей - без счету! На всех островах его знали. Приметный! Одни говорили, что от сииртя род ведет, другие - что в тот год, когда он родился, голод был, и все дети такие получились. А русские вообще говорили, что его отец с кит-байдары сбежал - потому и борода такая. Не растет у унаков борода - и так красивые. Ростом охотник - даже самому низкому унаку по плечо. А по плечам вширь - как два унака рядом поставь и еще немножко. Ух, и сильный был!

Пошел Бьеорин на охоту, нерпу бить. Калана с собой взял, копье, два ножа. Мешков побольше - на всякий случай. В нерпу копье кинул, а нерпа в прорубь! Бьеорин за ней. Калан на Бьеорином! Выплыли все! Сидит, лед с бороды ножом скалывает. Ох, и замерзла! Как кусок льда! На калана ругается - зачем, говорит, за мной полез? Я с сэвэнами океана уже сговорился! Донной красавице сватов засылал почти! А тут ты, с лапами! И хвостом! Спасибо, друг! Но мог и быстрее, гляди, как борода замерзла! Тут Большой Белый на них. Бежит, рычит! Хочет Бьеорина съесть. И калана. Охотник вскочил. Только бежать - а ноги мокрые были, скользкие стали! На спину упал. И покатился. И прямо Большому белому между лап! Вжжух! Только бырбаанай медвежий перед глазами мелькнул - аж в боку от страха закололо. Пролетел Бьеорин под Большим Белым, в торос врезался. Встал кое-как. За второй нож взялся. А Большой Белый бежит куда-то И кричит тоненько. Бырбаанай на снегу оставил. И кровь во все стороны. Понял все охотник, головой покачал. Не было счастья, так несчастье помогло. Борода замерзла, острая стала. Летел быстро... Вот и снес все начисто. Жалко Большого Белого, но сам виноват! Не ешь охотника, все на месте останется! В деревню пришел, рассказал. Все головами покачали, Большого Белого пожалели. Потом один английский услышал. Из тех, что иногда к Островам приходили на байдарах рыбу ловить. Услышал, сказал “Танк не дед!”. И засмеялся. Не поняли унаки. Ясно ведь, что танк дедом стать не может. Унаки танки видели. Когда русским помогали черных бить. Не тех черных, которые американские - тех унаки и не видели никогда - может и нет таких. А другим, которые на людей похожи, но как черви в лежалом морже.

Страшная это штука, танк черных! Особенно, если своих нет. А английский - дурак.

Про глупого тойона, оленя и тюленя

На острове Канавентрин один охотник жил. Везучий был, и сильный! Как на охоту пойдет, всегда с добычей! Как калана в океан пустит, тот ракушку с жемчугом найдет! Все вокруг говорили - настоящий умилык! А тот слушал. И гордился! Как не гордиться, когда каждый тебе хорошее говорит?

Год так жил, два. Сам поверил! Сказал всем, что он больше не умилык! А тойон! Самый главный во всей деревне! Ворону Кутху названный брат!

Все унаки послушали - тойон, так тойон, нам не жалко. Морж байдару пропорет, сам выбирайся, раз с Кухом из одного котла есть решил. Нашелся тойон, понимаешь! Год так жил, два. Потом совсем плохой стал! Начал унакам говорить, что раз он самый главный, то все ему должны. У кого дюжина оленей, тот одного отдать должен. Кто моржа убил - один бивень отдать обязан. Тойон же! У кого жена молодая - одну ночь из дюжины должна у тойона в доме ночевать. Послушали унаки, покивали. Хотели ножи достать, наглецу показать. А там и в печенку сунуть, если намек не поймет. Но тойон сбежал быстро, не успели. В доме спрятался, дверь закрыл. Сидит, от страха дрожит. Совсем плохой стал!

Только у того охотника жена была. Старая. Как про чужих молодых жен услышала, бешеной лисой обернулась. Нож показывать не стала. Начала на тойоне резать все. Парку, камлейку... за бырбаанай схватила - еле вырвался! Чуть-чуть не оторвался! Бежит по деревне, совсем без одежды. А жена за ним. И кричит: - Я тебя, сволочь ты, неунакская, прощу, только если голым по всей деревне на олене проедешь!

А тойон быстро бежал, ветер в ушах свистел, бырбаанай по ногам бил - отвлекал. Не услышал про оленя, услышал про тюленя.

А что делать? Ничего не сделать! Нож в печень не хочется - холодный он. И острый. Побежал к океану лахтака искать. А там как раз большая волна пришла. Раз, и унесла. Будто и не было в деревне ни умилыка, ни тойона. Одна жена осталась. Стоит, нож от крови вытирает и плачет. Странные они, эти бабы! То на олене, то на тюлене! Еще бы нарвале-единороге потребовала!

*Умилык - нечто типа “уважаемого человека”. Близкий аналог богатыря и прочих пехлеванов.

Про унака, унършк и Непалец

На Островах погода простая – то есть шторм, то нет шторма. Иногда еще круши-гора-волна приходит, но она редкая, можно и не считать. Шторм, он плохой, когда ты в байдаре посреди океана плывешь, и весла нет – надо ложкой грести. Тогда страшно. Волны выше гор, брызги летят – страшно! Штаны со всех сторон мокрые. А когда в то-рыфе сидишь, в костер смотришь, трубку куришь, штаны сухие, то и не пугает. Пусть себе ветер ревет, пусть волны ярятся… Пусть океан всякое полезное на песок выбрасывает, что унаку пригодится!

Один унак по берегу и пошел. Только-только волны отгремели, как он сразу и пошел – не стал дома сидеть, чай пить. И медведь пойдет, все соберет, и другой унак может пройти – тот, еще и медведя с собой унесет! Никак медлить нельзя! Идет охотник по песку, всякое полезное в мешок кладет. Поплавок, веревка, деревянной травы кусок? Все пригодится, все в хозяйстве полезным будет! А что не пригодится, то в сарае сгниет – всяко в деле будет!

Во второй мешок унак собирает гребешка, капусту морскую себе на еду, дохлую кету – желтому на еду. Чайка лежит? Давно лежит? Тоже пригодится! Желтые, они все едят! У себя все съели, на Острова смотрят! Тут все съесть хотят! Все никак не нажрутся! Лучше бы друг дружку ели, за пятки кусали! Хорошо, унаки с русскими дружат. Раз сели чай пить, два ящика выпили, придумали как сделать, чтобы сразу понятно было. И желтым, и американским. Русские большой камень взяли, в океан воткнули, два раза вверх-копье рядом уронили… Очень похоже получилось. Смотрят желтые на тот камень, и понимают – не достанутся им Острова, как не проси. Шел унак, про тот камень думал, гребешка собирал. Понял вдруг, что под камнем стоит. А тот высокий, круглый. В небо тянется.

Решил унак под камнем заночевать. Мешки тяжелые, дома жена с детьми, каланы голодные, соседи всякие. А на берегу только крабы бегают, да чайки в небе кричат. Лучше на песок лечь, чем на постель. Холодно, зато спокойно. Плавник ножом построгал, инуа сделал, вокруг себя дюжину воткнул – чтобы унършк с берега в океан не забрал. Остальные берестой обмотал, под другой плавник сунул, зажег. Тепло стало, жарко! Унак парку снял, штаны снял, на плавник сел, думает.

Думал, думал… И снится ему, будто унършк рядом стоит, на камень высокий показывает. Как мол, унаки его называют, спрашивает.

Унак плечами пожал, и все унършку сказал, как его, лохматого и вонючего называют. И как маму унършка, и как дедушку его называют – всех вспомнил! У унака память хорошая, всех помнит.

Обиделся унършк, начал пальцем грозить. Посмотрел на него унак, засмеялся. Мы, говорит, с русскими, желтым вон что показываем, а ты тут с пальцем своим!

Еще сильнее унършк обиделся, желтым облаком стал, да и пропал.

Проснулся унак. Сон вспомнил.

Теперь тот камень Непальцем Унършка все называют. Даже желтые.

Про охотника и медвежий след

У одного охотника сын родился. Позвали шамана посмотреть. Шаман пришел, смотрит. Сын у охотника маленький, красный, вопит, верещит. И понимания никакого. Ну прямо начальник! Только ребенок вырастет, а у начальника как была пена в голове, так и останется. Еще кое-что увидел. Удивился. Охотник смотрит, как шаман смотрит и спрашивает: - А чего это ты так рожу кривишь, в угол плюешь? В том углу лыжи мои стоят, в другой плюй. Шаман головой покачал, под ноги себе плюнул – охотнику на унты попал. И отвечает: - Хороший сын вырастет у твоей жены. Только пусть по песку не ходит, всем худо станет.

Удивились все – как так, по песку не ходить? Унак же! А вокруг унака то камни, то трава, то снег, то песок. Песка больше всего. Острова же!

- Не скажу почему, - отвечает шаман, - даже если нож достанешь, показывать станешь. У меня-то, и свой найдется. На каждого, кто покажет припасено!

Унаки спорить не стали – шаман-то, он крепкий – кайнына-трехлетку два лета назад в ухо стукнул, кайнын и умер, только шерсть дыбом и когти врастопыр. Шаман всю кету собрал и домой пошел, юколу сушить. А потом и из кайнына юколу сделал, как русские учили. Опять же, никогда никому не врал. Раз сказано, по песку не ходить, значит, так и сделаем. Худо-то всем будет.

Годы идут, сын растет, сам охотником стал. Трудно ему жить! По камням ходит, по траве ходит, по снегу на лыжах бегает. А как песок, так обходить надо. Ох, и трудно! Острова же!

Пошел он на охоту. Парку надел, копье взял, русский сухарь взял. И пустой мешок. Какой унак на охоту без мешка пойдет? Только тот, у кого нет ни одного!

Идет, копьем птицу бьет, в мешок складывает. А сам смотрит, чтобы на песок не наступить. По камню прыг, по второму прыг, по китовом костям, что у Пьяного мыса лежат, прыг-прыг-прыг…

Тут ветер, волны! Тайфун на Острова пришел! Охотник в одну сторону – а там вода выше головы. В другую – а там еще выше! Одна дорога – по песку. Оглянулся охотник – нет никого. Даже чайки разлетелись. Один ворон на плавнике сидит, и то, в сторону смотрит.

Побежал охотник по песку, убежал от тайфуна. Сел в кустах, сухарь грызет.

А тут другой охотник идет. Тоже от тайфуна уходит. Смотрит – следы большого кайнына в кусты ведут. А в кустах треск стоит – будто лед весной на берег пополз. Охотник подумал – кайнын сивуча за хвост поймал, в кедрач утянул. И жрет.

И копье в кусты кинул. И второе сразу. Хотел третье, да только два было.

Из стланика крик человеческий. Унак за нож схватился – не обманешь меня, унършк коварный, не проведешь! А в кустах не унършк. Там первый охотник лежит. И остывает. Одно копье в живот ударило, прямо в печенку. Второе – в грудь, прямо в сердце.

Узнал мертвого другой охотник. Сам кричать начал. Не бывает такого! Сам следы медвежьи на песке видел! Вон там еще есть, волны не все смыли!

Другие унаки пришли. Смотрят, удивляются. Кто из рода первого охотника, потихоньку копья точат, на убийцу нехорошо смотрят.

Тут шаман пришел. Не тот, который младенца смотрел, другой, молодой совсем. Старый-то давным-давно в Адах упал, только унты вспыхнули.

Долго смотрел на охотников. На живого и на мертвого. Молчал. Потом горсть тонких грибов нашел, съел. Чаем запил и камлать начал. В бубен бьет, у сэвэнов спрашивает. Те глупое говорят, отвечать не хотят. Шаман бубен отложил, начал сэвэнов бить. Те хитрые, от шамана в унаков прячутся. Шаман сэвэна бьет, а ухо у унака болит. Хорошо, что унак не кайнын, его кулаком не убить. Топор нужен.

Шаман с сэвэнами поговорил, разбитый кулак облизал, и говорит: - Мать охотника с горным духом-кайныном путалась. Он ей золото дарил. Она честь забыла, что она унак, тоже забыла. Ворон-Кутх мимо летел, увидел. Вот и наказал.

Кто из рода убитого был, за копья взялись, на шамана пошли - чтобы плохое про их род не говорил, бедняками не называл.

Остальные унаки за шамана встали, сами копья взяли – чтобы те, кто с горными путаются, не наглели.

Тут дождь как ударил, всех разогнал! Никто не хочет в луже умирать. Грязно ведь, и холодно. А на утро драться и расхотелось. Все поняли, что люди отдельно, духи отдельно. Кто забыл, сам виноват.

Про унака и мертвячку

У одного богатого охотника дочка умерла. Ходила, чай пила. Утром не проснулась. Бывает! Сильно охотник горевал! Но что сделаешь, когда так? Ничего не сделаешь. Собой дочку не заменишь.

Мертвую охрой красной осыпали, волосы расчесали, три ленты вплели - зеленую, черную, синюю. Переодели в новый халат, новые штаны, новую куртку, в новую шубу из рыси. Положили в доме, на оленью шкуру. Рядом два стола. На столах чай, рыба, оленина, ягоды. Едят, про мертвую хорошее говорят. Плохое нельзя. Да и не было плохого. Не успела.

Тут мертвая глаза раскрыла. Да как закричит! Все унаки из дома выскочили. Один не успел, в дверях застрял. Его за руки унаки тянут, а за ноги мертвая! Чуть не разорвали! С него штаны соскочили, у мертвой остались. Без штанов убежал!

Унаки копья взяли, луки со стрелами взяли. К дому подошли, в окошко глянули.

Мертвая на шкуре лежит, руки на груди сложила. Долго смотрели. А она тихо лежит, глаза не открывает, на унаков не кричит. От того еще страшнее!

Штаны копьем зацепили, хозяину отдали. Тот их в выгребную яму кинул - боюсь, говорит, на себя надевать. У мертвячки руки холодные, выморозила штаны могильно! Надену, бырбаанай отвалится!

До вечера унаки просидели у дома. А та как лежала, так и лежит. Унаки спать пошли - чего зря сторожить? Показалось, наверное. Может в чай тонкие грибы попали или еще что? Штаны пожалели, но доставать не стали. Глубоко утонули, не достать копьем.

А ночью вся деревня проснулась. Каждому мертвячка приснилась. Косами оплела, руками обняла. За собой повела, потащила! Еще страшнее унакам стало!

Решили дом сжечь. Обложили дровами, обмотали берестой... Огонь поднесли - ветер сразу, тучи! Дождь пошел, весь огонь потушил, унаков промочил.

Что делать? Страшно унакам. И не придумать ничего. Плохое место их деревня стала, надо уезжать! Начали собираться. Жалко уходить, не спешат.

Тут видят, по тропе молодой парень идет, сам с собой говорит, руками размахивает. Сразу поняли - шаман! Из кустов вышли. А он на них идет, не замечает. Одному на ногу наступил, второго локтем в брюхо стукнул. Вроде случайно, а больно, кишки перекрутились, через рот полезли.

Начали руки крутить. Парень двум унакам носы сломал, одному ухо оторвал, еще у троих ребра хрустнули. Сразу понятно – сильный шаман!

Привели к охотнику, к тому, чья дочь то ли умерла, то ли не умерла.

Тот и говорит, спасай, мол, унаков, дорогой друг! Ты же шаман, сразу видно! Сам с собой говоришь, руками машешь, и бубен у тебя есть! Что хочешь отдам. Хочешь, обе байдары? Хочешь, дом? Не тот, в котором мертвячка лежит, другой. Хочешь, двух дочек младших в жены? Хочешь угодья ниже по течению? Все твое будет, только спасай унаков!

Подумал парень, затылок почесал. Ладно, говорит, раз спасать надо, то спасу. Иначе ж не отпустите, нож в печенку сунете. Сунем, говорят унаки, как иначе-то? Ты лучше спасай, раз шаман!

Шаман так шаман...

Парень в дом зашел, на мертвячку посмотрел. Костерок зажег, начал чай греть. Пока чай ждал, рыбы поел, оленины поел.

Тут темно стало. Парень чай пьет, на мертвячку смотрит. Та лежит тихо, как положено. Шаман отвернулся было, смотрит - а она уже сидит. Глаза закрыты, косы торчком к потолку. Бледная вся стала, в пятнах. Вот же дура - умерла, лежи себе, зачем унаков пугать?

Парень стол перевернул, нож вынул, на полу круг начертил. Знаки нужные в круг вписал. Тут мертвячка на ноги встала. По дом ходит, о стол спотыкается, на тарелки наступает. А парня в круге не видит.

Тут петь начала. Тоненько, пронзительно! Как тысяча полевок сразу! Чувствует парень, еще немного, и из ушей кровь пойдет. Бубен достал, ударил в него. Раз, другой!

Мертвячка к потолку аж подпрыгнула. Кинулась на парня, а круг переступить не может. Глаза раскрыла. Смотрит, а не видит - бельма на глазах, слепая стала, как умерла. Руками шарит, головой трясет. Ух, страшно парню стало!

Тут в доме сразу много милков стало. И уньршк дюжина, и вегрров две дюжины, и много дюжин всякой разной сволочи, которым даже имен не придумали, до того гадкие! Даже палонгу явились, уроды двупалые, что детей крадут. Понял парень, что не бывать ему в дареных угодьях. Съедят! Но бежать некуда. Со всех сторон милки! Шагни за круг, разорвут тут же!

Одно хорошо, не видят его! Смотрят, да все мимо! Клыками клацают, а все в пустоту! Когтистыми лапами бьют, да все себя!

Парень в бубен бьет, на крышу смотрит - а там только звезды видны. Долго солнца ждать! Не дождаться!

Тут мертвячка кричит:

- Знаю, тут он! Знаю! Портянки пахнут!

И все милки ей отвечают:

- Здесь он, здесь! Глаза режет!

- Наймалжа позовите!

- Здесь я уже!

Смотрит парень, и понимает, что бырбаанай ему пришел! Стоит в углу страшный милк - как человек, а вместо головы осьминог, всеми восемью руками водит. И этого не съешь - этот сам съест, клюв - как у орла! И присоски с крючками.

Парень нож поудобнее взял, милкам показал. Хороший нож! Длинный, острый!

- Пожил недолго, зато умру быстро, уже хорошо!

Милки на нож посмотрели, на то, как его парень держит. Задумались – а может, они его не видят, а? Очень уж нож длинный и острый. Тут Наймалж всеми руками на парня показывает:

- Здесь он, здесь! Ловите его, ешьте его!

Кинулись милки всем скопом на парня. Тот одного кулаком, второго ножом, третьему на ногу наступил, четвертому нос разбил, пятому ухо открутил, шестому на рога бубен надел...

Тут сверху крылья захлопали. Поморник на крышу сел. И как закричит! И тут же в дом луч солнца попал. Милки кинулись кто куда! В окна, в дверь, в очаг, в стены...

Парень моргнул, глаза открыл, а нет никого. Одна только мертвячка на оленьей шкуре лежит. Давно лежит, лишь кости остались. Парень плюнул на нее трижды. Хотел больше, да в горле пересохло...

Вышел из двери, а там ни людей, ни деревни. Только развалины кленами поросшие. Ушли все из деревни, сто лет назад! Не дождались, пока с мертвячкой справится!

Сел парень на пороге, затылок седой чешет и думает, а может, лучше было Наймалжу его съесть? Куда теперь идти, что теперь делать? Эх... Посидел, подумал...

Сто лет прошло? И ладно! Чего лишних лет боятся, когда помнишь те времена, когда унаки с неба спускались, да как глупый калан глину зря переводил.

Засмеялся парень, из затылка воронье перо выдернул, да пошел дальше.

Про унака, медведей и иркуйема

Один охотник по льду шел. Нерпу искал. Далеко от берега ушел – леса не видно, берега не видно, гор и тех не видно! Очень далеко ушел!

Тут ветер начался. А льдина тонкая, раз, оторвалась от берега. Унак к краю подошел - вода. Не перепрыгнуть, на берег не вернуться. В воду полезешь, в тебя милки влезут. Не полез.

Пошел по льдине. Шел, шел. Толстый лед начался. Унак из льда дом сделал, залез внутрь. Сидит, трубку курит, греется. Думает, как бы в деревню вернуться.

Тут раз, в дом медведь голову просунул. Унак сперва испугался, потом привык.

Медведь-то, не такой, как всегда. Шерсть - только на голове, а сам - голый!

Дай, говорит, охотник, мне кухлянку, тоже согреться хочу! Штаны себе оставь, и верхнюю оставь - из тюленя они. А вот нижнюю давай - из медведя она. Но грязная!

Оттого, говорит медведь, и нерпы ты не добыл! От кухлянки домом пахнет. Бабой пахнет. Костром пахнет. Нерпа пугается.

Медведь кухлянку в прорубь окунул, прополоскал. Надел, она и приросла.

Медведь унака поблагодарил, позвал в своей землянке пожить. Унак подумал и согласился – страшно с медведем спорить. А с таким неправильным – дважды страшнее. Голый, разговаривает – а вдруг родич, вдруг двоюродный брат по троюродному деду? А что? Бывает!

День живут, два живут. Тут медведя другой медведь на бой вызывает.

“Убьет он меня! Живым не оставит!”, говорит медведь унаку.

Унак подумал, что и хорошо было бы, но только головой покивал.

Но повезло, живой вернулся. Подраный весь, побитый. Унак медведя вылечил, а тут еще один приходит. И тоже хозяина драться зовет. Смотрит унак на раны медведя, а они уже и заросли. Удивился.

- Много там тех медведей?– спрашивает охотник.

- Нет, – отвечает медведь, – мало! Я много других убил, мало нас осталось. Но этот сильный! Тоже много кого убил! Тоже знает, что только один остаться должен!

Унак и говорит:

- Сам ты не справишься, давай помогу, пока до смерти тебя не убили! Раз один остаться должен, пусть лучше ты это будешь!

Медведь головой покачал:

- Да, надо его, пожалуй, убить. Мне тогда спокойнее будет!

Унак сажу взял, на спине шерсть измазал - метка получилась.

Вышел медведь из землянки, с другим дерется. Унак посмотрел - слабый медведь, убьют. Увидел, на какой спине сажи нет, ударил копьем. Еще раз ударил. Убил чужого медведя.

Потом два раз из лука выстрелил. В своего. Которому кухлянку дарил. Одна стрела в глаз, вторая в ухо попала. Умер. Убил! Молнии сразу во все стороны, шторм начался. Унак испугался. Смотрит на себя, а он он сам медведем стал. Большим! Выше леса, выше гор.

Тут и понял унак, что он один остался, всех убил. Теперь он – последний медведь. Только не сказал ему предпоследний, что кто один останется – иркуйемом станет.

Про то, как унаки всем жизнь испортили

Раньше хорошо было. Унаки легко жили! Все могли у духов просить - духи унаков любили, всегда помогали, никогда не отказывали!

Унаки сначала только полезное просили. То, что делать самим долго.

Попросишь новый наконечник, вот он, лежит - поднимай, к стреле крепи, жилами приматывай, клеем мажь. Нож захотел? Попроси чуть по-другому - вот он, лежит! Сразу острый, сразу в ножнах. Гарпун сломал? Проси - вот тебе новый! С пых-пыхами, с веревкой! Лодку попросил? Вон, на воде качается. Лезь и плыви - только весла попросить не забудь. Дом надо? Вот, стоит, тучам животы крышей царапает.

Потом, как время прошло, как совсем к хорошему привыкли, начали и еду просить. Зачем на охоту ходить, зачем сетку ставить, гарпуном в кита кидать? Попросил - вот юкола перед тобой, вот китового мяса полное блюдо. Совсем унаки ленивые стали!

Два охотника были. Друзья! Вместе везде ходили, дома стена к стене построили. Как на охоту ходить перестали, начали выдумывать всякое.

Один доспех попросил. Такой, чтобы его ничего пробить не могло! Чтобы ни ножом, ни стрелой, ни чем!

Второй копье у духов попросил. Такое, чтобы все пробивало! И доспех, и сосну, и скалу!

Подумали духи, друзьям-охотникам дали и копье, и доспех.

Унаки гордые стали! Есть у них то, чего нет ни у кого! Только кто лучше попросил? Первый или второй? Как понять?

Один доспех надел, встал. Второй копье взял, в друга кинул...

Как загрохотало вокруг, как солнце вспыхнуло!

Нет друзей, пропали! Совсем! Ни следа!

Унаки посмотрели, решили осторожно просить - солнце вспыхнуло, глаза заболели, кровь кожей пошла - много умерло.

Просят, а не дают духи ничего. Еще просят - не хотят духи помогать. В третий раз попросили - духи одного зайца дали, который неделю как умер. Обиделись унаки.

Пришли к шаману. Шаман в бубен ударил, две ладони тонких грибов съел, чаю попил. Глупые вы, сказал! Был большой лед - целая гора! Нет ее больше - осколки маленькие. И те тают.

Про унака, шамана ненастоящих и глупого уньршк

Островов, где унаки живут много! Дюжина дюжин и еще немного. Разные те острова. Одни большие, другие маленькие. На одних только кусты растут, на других - сосны облака царапают. Где-то горы, где-то ровное все, как океан в безветрие...

На одном острове ненастоящие поселились. Приплыли летом на большой байдаре, под красным парусом. Забор поставили, дома поставили. Жить стали.

Унаки к ненастоящим пришли. “Уходите!” сказали. Ненастоящие на унаков посмотрели. Много слов сказали. Унаки не поняли, но за копья взялись. И ненастоящие за копья. Долго дрались! Много хороших людей умерло. И настоящих, и тех, что из бырнабааев вылепленные. Но хорошо подрались.

Унаки смотрят, и понять не могут - и не победили, и не проиграли. А байдара под красным парусом снова приплыла. Еще ненастоящих привезла. Подумали унаки - надо байдару топить - а то столько привезет, что остров от тяжести утонет!

Сели в три байдары, поплыли топить.

Только ненастоящие отбились. Многих унаков сами потопили.

Вернулись унаки, сидят, думают. Драться - плохо получается. Не победить никак! Одного убьешь - двоих привезут. Дружить надо!

Пришли к ненастощим дружить. Лису принесли, соболя, сивуча… Оленей пригнали. Ненастоящие в свою деревню не пустили, у стен менялись. Ножи унакам подарили, котлы. Молоком бешеной козы угостили. Страшное то молоко! Вечером вкусно и весело, утром плохо. И в рот будто калан нагадил.

Поменялись и ушли дальше жить. Потом снова пришли меняться. Хорошо менялись! Ненастоящие - хорошие мастера. И полезного у них много, чего унаки делать не умели.

Раз пришли, а у ненастоящих новый появился. Высокий, худой, будто больной. Батька Дийга Руис зовут. В платье ходит, волосы состриг. Оказалось - шаман ненастоящих.

Унаки боялись сперва - у них хорошего шамана не было - старого милки в Авдах увели, в горящий камень сбросили, молодой еще не умеет ничего. Но Батька Руис хороший оказался. Маленьких лечил, взамен ничего не брал. Языку ненастоящих учил, подарки ученикам дарил. Хороший шаман, добрый!

Один унак смотрел на Батьку, решил - такой же стать хочу! Кухлянку в черное выкрасил, ожерелье из клювов топорков на шею повесил - глянь издалека, Батька! Из дерева бога ненастоящих вырезал, начал ему губы салом мазать. Бог помогать стал - то найдет что хорошее, то не потеряет. Хороший у ненастоящих бог - сильный!

Тот унак решил тонких грибов съесть, с богом Батьки поговорить. Вдруг что не так делает? Сразу спросить надо!

Съел. К нему уньршк ненастоящих пришел. Шерсть черная, лохматая, как у медведя. Копыта как у оленя, рога как у косули. И говорит: “Пока Батька живой - не будет с тобой бог ненастоящих говорить! Убей его, голову отрежь, закопти. Придет бог, говорить будет! Много подарков подарит!”

Унак ему в рожу плюнул. Уньршк от боли зарычал, на унака кинулся. И тут молния как ударила! Только искры полетели. С неба Ворон Кутх прилетел, крыльями пепел развеял. От уньршка и следа не осталось.

Так унаки поняли, что Батьку и его бог любит, и Кутх.

Про храбрых унаков, глиняный панцирь и злого духа

В одном стойбище, на острове Медный, унаки жили. Рыбу ловили, потрошили, на чан-сушилку вешали. Много в тот день рыбы поймали - до середины ночи работали. Спать легли. Тут шум, крики. Рычит кто-то! Копья схватили, на крик прибежали. А там милк-злой дух! Как медведь - только выше леса! Глаза - как омуты, зубы - как большие ножи! Только еще острее.

Милк крышу от дома оторвал, в сторону отбросил. Людей из дома лапой достает и ест.

Охотники прибежали, копьями ударили - сломали копья! Дух в болоте жил, весь в глине! Она застыла как панцирь, не пробить. Охотники за топоры взялись. Бьют милка, а толку нет - пыль летит, топоры ломаются! Дух-медведь храбрецов ловит и ест - кровь во все стороны брызгает.

Что делать? Никто не знает. Стоят, смотрят. Дух-медведь один дом выел, ко второму пошел. Только оттуда сбежали все. Он к третьему - запутался в сушилке. Веревки рвет, рычит - страшно!

Тут один охотник и говорит: “Берите то, что от копий останется, а я как прыгну, вы бейте! А когда бить - поймете!”

Взял нож, по рукам себе резанул и духу на морду прыгнул. За ухо его держит. “Не бейте!”, кричит, “Подождите!”. Дух головой машет, но унак крепко держится.

Кровь из рук по шее льется, и на глину попадает. Смотрел второй унак, как его брат погибает. И понял вдруг:

Глина сухая, а кровь - мокрая! Сухая глина - как камень, мокрая - как грязь!

Тут вся кровь из унака вытекла, упал он духу под ноги. Тот его топчет, рычит от радости - никто за ухо не держит, голову не тянет!

Все унаки разом копья кинули, туда, где кровь по глине текла, где броня мягкая стала. Попали! Шкуру пробили!

Заревел дух от страха, понял, что убили его унаки. И побежал. А унаки за ним! В океан убежал. А там моржи его ждали. И сивучи. Не любят они медведей и злых духов с земли - своих, морских хватает!

Утопили раненного духа, порвали бивнями, забили хвостами... Там и умер злой дух, что медведем стал, да унаков губил.

А кровь его ядовитая. Иногда к берегу приходит, все травит

Про росомаху и Ворона

Однажды Ворон нашел снежную гору. Скатился сверху. Хорошо, быстро! Мимо все так и мелькает! Второй раз скатился. Летит, песню поет. Мимо росомаха шел. Увидел ворона, тоже захотел так весело кататься. Залез на гору. Ему Ворон говорит: - Не советую, двоюродный братец! Скользко очень, море внизу. Разгонишься, к Кеглючину в гости улетишь. А он вас, из леса которые, не любят. Росомаха Ворону когти молча показал. Зацеплюсь, не укачусь! Сел, покатился! Аж свист стоит! С горы скатился, по берегу летит. Когтями зацепился, остановился. Не улетел в воду. Волна выдохнула, от берега откатилась, стала дальше ждать... Второй раз росомаха покатился. Ай, хорошо разогнался! Летел, летел... Только в воду и плюхнулся. Плывет, орет. Ворон над ним закружил, крыльями захлопал. - Вытащи меня, двоюродный брат, вытащи! Всю пушнину свою отдам! - Зачем мне она, - отвечает Ворон, - у меня и своей полно! Темер-нюча не пришли еще, Нугру не построили, меняться не с кем. - Не хочешь пушнину мою, сестру в жены отдам! У нее на спине три полоски! Только вытащи! А то у Кеглючина губы холодные! Засмеялся Ворон, ухватил росомаху за шиворот, вытащил. Росомаха на берегу посидел, шерсть обсушил. И говорит Ворону: - Какая сестра, братец? У меня и торбасов-то нет, и камлейка драная! Понял Ворон, что обманули его. А что сделаешь? Ничего не сделаешь... Разошлись двоюродные братья разными дорогами. Только Ворон вперед залетел, обернулся дохлым оленем, лег росомахе на тропу. Росомаха оленя увидел, проглотил. Идет по тропе, и чувствует, что в брюхе олень колом встал. А это Ворон снова в птицу обернулся. И спрашивает: - А что это такое в руке у меня, братец? - Ох, печенка моя, ох, больно! - А это что в руке у меня, братец? - Селезенка моя, ох и больно же! - А это что? - А это сердце мое братец! - Было твое, стало мое! Оторвал Ворон сердце росомахе, сквозь ребра клювом продолбился, выбрался. О снег обтерся и улетел. Сестры у росомахи нет, а жена найдется. Ворону без разницы.

На основе эскимосской сказки

Про духа-медведя

Жили на острове Круглый унаки. Хороши жили! Рыбу ловили, сивуча били, калана охотили. Решили ненастоящих воевать - а то что они! Плывут мимо, будто моржи какие! Подарков не дарят, в море плюют - как таких не воевать? На трех байдарах пошли. Шаман попросил, туман с Адаха спустился, в море пришел. Унаки на байдару ненастоящих поднялись, начали ненастоящих убивать - не ходи мимо без подарков, не ходи, как глухарь на току! Ненастоящие испугались, начали просить сэвэнов своих. Те посмотрели - жалко им ненастоящих стало - всех унаки убьют, кто просить будет? Послали духов на помощь. Унаки с духами драться начали. День дерутся, два дерутся. Почти всех духов убили - куда духу ненастоящих против унака? Как бельку против вожака! Надоело унакам драться. Сели в байдары, поплыли домой. Тут смотрят - один дух с ними плывет. Большой, мохнатый, рыжий - ну точно медведь! Еще и шкура стальная! Удивились унаки, но в море духа-медведя не выбросили - раз с ними плывет, значит, сам решил! Приплыли, посадили в клетку. Там всегда простые медведи жили, пока Тангах Ныдь не наступал. Хорошо духа-медведя кормили! Не обижали! Женщин водили, драться с унаками выпускали. Хорошо жил! Долго жил! Осень жил, весну жил. Уже и тангах ныдь пора делать, а жалко унакам медведя. С женщиной спит, рыбу ловит, шаману кланяется, дерется - прям как унак. Долго думали - половину лета! Тут и женщина понесла - шаман смотрел, два сына, говорит, будет. И оба - унаки! Задумались сильнее. Как в такого стрелу пускать? Как такого в котел класть? Назвали унаком, сказали - не было клетки, друг, не было! Назвали унаком, именем Красный Твердый Медведь. Тут большая байдара пришла. Ненастоящие приплыли. Начали с унаками драться. Позвали унаки Красного Твердого Медведя. Он на ненастоящих посмотрел, копье взял. Начал унаков убивать! Ходил, копьем колол. Женщину свою встретил - в живот ударил. Потом в шею. Стоял, смотрел, как умирала. Потом лук взял, стрелять начал. В кого попадал - все умерли. Убежали унаки - как с таким драться? То унак, то дух-медведь, то ненастоящий. Страшно! Говорят, потом пришел, где свою женщину убил, и себе шею перерезал. Жить не захотел. Вроде дух был, а унак оказался... Другие говорят, что не было ничего такого. Приплыли нюча из Нугры, хотели Красного Твердого Медведя с собой взять. Друг ты наш, говорили! Красный ты! Совсем забыл?! А он стоит, на женщину смотрит, на унаков смотрит, на друзей своих смотрит. Стоял, смотрел. Слезы полились. Нюча подошли, по плечу похлопали. Много оружия оставили! И копья, и стрелы, и ножи! Даже новую твердую шкуру оставили. И ушли. А Медведь с унаками жить остался. Долго жил! Пока не умер. А третьи говорят, будто было так. Приплыли нюча на большой байдаре с крыльями. Стали Красного Твердого Медведя с собой звать. Оглянулся Красный Медведь, поглядел на унаков, потом на нюча взглянул - и решил, что не унак он, а всё ж дух. Женщину обнял, а та стоит. Пошёл Красный Медведь с нюча. А женщина стояла-стояла - а потом вдруг рукавами всплеснула, как чайка крыльями. На скалу взбежала и в волны прыгнула. Забрал ее океан. А Красный Медведь, как это увидел - с байдары прыгнул. До берега доплыл, на берег вышел - а поздно уже: только волны о камень бьются... Тогда Красный Медведь на колени упал, прямо в прибой - и не встал больше. Унаки подходили, хотели поднять, увести - а он не слышит, не шевелится: так и стоит. Так и оставили его. Ветер задул, схватило на Медведе одежду льдом. Снег пошёл, и замело его с головой. И до весны подойти к нему унаки боялись. А как весной сошли снега, глядят - стоит в прибое скала, чёрная с красным верхом. Так, говорят, доныне и стоит: местные Медведь-горой зовут.

Одни так говорят, другие - так. Третьи - совсем иначе. Но кто знает, что там, на Архипелаге происходило-то?

Про унаков и учителя из океана

Раз унаки пошли в океан кита бить. Долго плыли! Нет кита! Потом смотрят - плывет! След остался, где выныривал, чтобы продышать. Налегли на весла - только пена кругом! Ох, и хорошо гребут!

Тут видят - плавник белый!

Ахавин-охотник гарпун убрал, говорит: “То белый кит! Не хочу удавленником стать! Поплыли отсюда!”.

Унаки байдару развернули, поплыли домой. Злые, голодные. Тут еще ветер поднялся, начал с волн пену срывать, унакам в лица полными горстями швырять. Еще и от берега отжимает! Совсем разозлились унаки! Кит - белый! Ветер - сильный! Вода - мокрая! Ух!

Приплыли, наконец. Вытащили байдару на песок, сидят, отдыхают. Кто трубку закурил, кто чай заварил. Хорошо все-таки, когда под ногами не покрышка моржовая, за которой вода океана промозглая, а твердость надежная.

Тут смотрят, из воды, из волн прямо, лезет кто-то. Думали, сперва, сивуч. Пригляделись - нет, не сивуч. Вроде человека, а не похож. Тупилак?!

Взяли гарпун, копья, поближе подошли. Смотрят - ну точно тупилак! Тело человечье, голова как у ящерицы, лапы - как у калана, с перепонками. На жопе хвост торчит, как у горбуши.

Решили, раз тупилак - надо копьями проткнуть, топорами разрубить, а потом сжечь!

Кекин штаны развязал и говорит: “Сперва обоссать надо! Так надежнее! Так меня темер-нюча из Нурги учили! Сам Людоед с Кроль-Вождем и прочими боотурами!”.

Тут нетупилак понял, что беда сейчас с ним приключится. Стыдная и нехорошая. Мало что топорами порубят, так еще и обоссут!

Лапы поднял, растопырил. Визжит-верещит.

Унаки прислушались - удивились. А ведь на человеческом языке говорит! Каждое слово понятно.

Поближе подошли, слушать начали. Нетупилак себя в грудь когтем тычет: “Эн-Ки! Эн-Ки!”. Имя говорит, догадались унаки. Свои ему не назвали - обойдется. Очень уж морда хитрая у этого Эн-Ки. В чешуе, опять же.

Понял он, что не будут его убивать. И Ахавин штаны завязал... Начал Эн-Ки унакам обещать всякое. Учитель я, говорит! Хороший! Многому научить могу! Как из глины таблички делать, как тростником на них писать. Как на поля воду подводить, как налоги платить, как в Энлила верить. Как из кирпича дома строить! Мой народ анунаками зовется, а значит - родичи мы унакам! Родич родичу всегда поможет!”

Посмотрели унаки друг на друга. Плечами пожали. Долго плавал, вода в уши попала, совсем глупый стал. У унаков родичи - медведи, да сивучи. Тупилак унаку не товарищ, и даже не еда! Так Ворон сказал, так всегда было!

Тут Кекин спрашивает Эн-Ки: “А что ты от унаков хочешь? Что мы тебе за науку такую полезную дадим?”.

Еще сильнее обрадовался Эн-Ки. Лапами захлопал. Мне, отвечает, совсем малость нужна от вас, мудрые унаки! Анунакам от унаков золото нужно!”.

“А девки нужны?” - спрашивает Кекин.

“Девки - не нужны!” - отвечает Эн-Ки. “Девки, только отвлекают! Нужно больше золота!”

Снова переглянулись унаки.

Не нужны унакам учителя такие! Сперва девки не нужны, потом еще чему плохому научит!

Сунули Эн-ки нож в печень, да за ноги в волны оттащили. Так и не научились из глины кирпичи делать. Да и где ее взять на Архипелаге, ту глину?

Про моржа, медведя и унака

Не очень давно, лет несколько назад, в год, когда звезда мимо летела, один унак шел в селение Сакран. Вдруг видит: черная нерпа к берегу плывет. То нырнет, то покажется. А тут с горы медведь идет. Маленький - прошлого года.

Нерпа закричала громко. Медведь тоже закричал громким голосом. Потом нерпа обратно в море поплыла, а медведь в горы ушел.

Унак догадался, что это были хин - послы от духов гор и леса и духов моря. И понял, что между горами и морем битва будет. Он тогда спрятался, сидит, смотрит, ждет.

Полдня прошло - к берегу морж плывет. Огромный! Будто кит. Клыки как три копья! С громким криком плывет. С гор медведь спускается. Тоже кричит громко - камни трескаются. Деревья как траву валит, такой большой!

Морж волну поднял - до самых гор высотой! На ней к берегу приплыл.

Смотрит унак, смотрит. А морж с медведем все дерутся! Кровь плещет, кожа летит! Страшно!

Медведь сдавать стал. Унак страх отогнал, вышел, помог моржа убить. За это медведь девять раз подряд унаку поклонился. Отсюда в гору поднимаясь, в левую сторону двадцать раз оглядываясь на унака смотрел. В правую сторону тридцать раз оглядываясь, на унака смотрел. Потом поднялся в гору, скрылся.

Унаки моржа взяли, съели. Голову морю вернули. Трех старух морю в дар принесли. Инау настрогали много - каждый строгал. В море бросили.

Четыре дюжины лет и два года потом разных зверей, с гор приходящих, убивали, богато жили. Также со стороны моря унаки и рыбу и зверя, которые будто бы сами себя притаскивали, убивали и ели. Унаки четыре дюжины лет и два года голода не знали. Юколы сушили мало, но она как бы сама вырастала, и они ее ели. Вот так они и жили. С тех пор до этого времени унаки битвы между морем и горами не видели.

Но будет скоро - волны с моря идут, деревья как трава падает.

Про унаков и время

Жил под горой старик по имени Шаман. Давно жил! Старше всех в деревне был. Молодым его и не помнил никто – думали, сразу старым родился.

Высокий как сосна, волосы - снег. Лето, зима, дождь, снег – всегда в одной и той же камлейке ходил, из паруса сшитой. Была белая, стала как снег прошлогодний за последними домами.

Камлать не умел - и в бубен бил только, если на чужой свадьбе тонкий гриб съест. А Шаманом звали - умный очень. Даже слишком! Как начнет умные слова говорить – сразу все скисает. Даже вода.

Потому один и жил - ни жены, ни детей. Только пятнистый безрогий олень. Тот слушал хорошо, не перебивал.

Но жил хорошо - даже байдара своя была. Быстрая, легкая! Мастер Делорин делал. Хорошая байдара, и как только такому старику досталась?

Пришел как-то шаману молодой охотник Жилетин, по имени Лис. Жилетином его темер-нюча из Нугры прозвали - Лис в куртке без рукавов ходил. Зимой, летом - всегда в куртке без рукавов. Куртка из мандарки, красная. Далеко видно! Сначала только темер-нюча так звали, потом и унаки начали – он обижался смешно. Нож показывал, кричал всякое.

Пришел, юколы принес, чаю. Чаю попили, тут Шаман и говорит:

- Виденье мне было, друг Жилетин!

- Знаю я твои виденья, часто рассказываешь! - смеется молодой охотник. - Снова голые девки приходили?

- Старый я для девок, - отмахивается Шаман. - Другое видел! Не такое скучное! Но помощь твоя нужна. Поможешь?

- Ты мне друг, а не охвостье медвежье, помогу, как не помочь?

В байдару сели, парус поставили. Вышли в океан. Смотрят - над Адахом пламя. И дым над водой. Вовремя вышли! Сейчас большая волна родится, остров с берега до берега перехлестнет!

Смотрят, а волна уже перед ними - в затылок ей дышат. И все больше и больше! И плывут, как летят - все быстрее и быстрее! Запрыгнули волне на спину - летят!

Шаман еще два паруса поставил. Совсем быстро поплыли, стрелу пусти - обгонят! Молнии вокруг засверкали, гром загремел. Страшно стало Жилетину, а что сделаешь, плыть надо! Шаман не боится – он старый, умирать пора! А из байдары выпрыгнешь - и Кеглючина не надо, со злыми водными сэвэнами - сам утонешь!

Тут Шаман медный котел достал. Хороший котел, большой, начищенный! Залез на мачту, на самый верх приделал. Слезть не успел, молния в котел ударила! Взорвалось все вокруг! Не видно ничего, только молнии сверкают!

Жилетин глаза открыл - кончилось все. Живые они с Шаманом. Обрадовался Лис, закричал. Тут смотрит - беда!

Уплывали - все зеленое! Деревья, кусты, трава! Птицы гнезда вьют, солнцу радуются. Тюлени в прибое плещутся, ластами бьют.

Приплыли - даже желтого с красным нет почти, ветер все оборвал. Земля холодная, птицы улетели, тюлени уплыли. Даже деревня и та - пустая! Унаки в зимнюю перебрались. Не дождались!

Жилетин Шаману в нос кулаком стукнул - кровь пошла. Потом много плохих слов сказал. И про Шамана его, и про маму его, и про всех дядьев, и даже про безрогого оленя нехорошее придумал.

Шаман послушал, головой покачал.

- Пойдем, - говорит, - друг Лис, темер-нюча искать. В острог зимовать проситься. Помрем без припасов. Только под воротами ты мне еще раз в нос стукни. Расскажу, что ради науки пострадал, быстрее пустят!

Про Ворона, земляную мышь и волну до неба

Как-то летел Ворон, летел. Тут видит, сивучи спят. А возле них много горбуши лежит. Красивая горбуша, жирная! Как мимо пролететь, если заметил? Как пару хвостов не ухватить? У сивучей много, не заметят! Сел за кустами, чтобы крыльями не хлопать. Зацокал когтями по камням. Вроде бы тихо, а сивучи заметили! Но глаза не открыли - хитрые!

Ворон к горбуше подобрался, только прицелился клювом ухватить, его сивуч ластом как треснул по затылку! У Ворона глаза чуть не вылетели! Испугался, в небо взлетел. Летает над сивучами, ругается нехорошими словами, которые у темер-нюча подслушал, из-под хвоста сыпет.

Сивучи на Ворона обиделись - очень уж вонюче из-под хвоста падает. Решили мстить. А как? Ворон высоко летает, а у сивучей крыльев нет.

Долго думали - Ворон даже устал, улетел от них. И придумали!

Ворон-то, острова создал, человеки там живут, и вообще зверей много всяких... Решили сивучи большую волну поднять, чтобы смыло все!

Пошли к Кеглючину. Говорят, Ворон-то, совсем берега потерял! Из-под хвоста на твоих племянников сыпет! Надо ему отомстить!

Хорошо, отвечает Кеглючин, за племянников мстить надо. Особенно этому, с клювом. Я на мыс залезу, с него спрыгну - волна до небес поднимется! Смоет всю Ворона работу!

А рядом калан плыл. Не тот, что на бырбаанай много глины перевел, другой. Поумнее. Услышал. И к Ворону поплыл. Обидно же будет, если сивучи испортят то, что другой калан делал! Каланы, они дружно живут. Те, кто поумнее.

Еле успел умный калан! Волна уже к небу подниматься стала. Упадет – все смоет!

Ворон испугался! Всех, кто поместился, на спину посадил. И унаков, и лисиц, и росомах с медведями и оленями - даже кротов с полевками, и тех взял - они маленькие, легкие!

Тут видит, ма-хар земляная мышь бежит, бивнями дорогу расчищает, а под ним земля стонет. Посмотрел Ворон на нее - большая ма-хар! Тяжелее шести оленей! Понял, что если на спину залезет, волна всех смоет. И Ворона тоже. Жалко, а что сделаешь?

Глаза закрыл, чтобы ма-хар не видеть, от земли оттолкнулся, взлетел кое-как. Ма-хар внизу осталась. Хобот задрала, про Ворона нехорошее говорит. А что сделаешь? И ее не спасешь, и других погубишь! И уши-то не закроешь!

Тут волна на острова пришла, залила все!

Кто к Ворону на спину не успел - все потонули.

И земляная мышь в воде плавает, ногами гребет, хоботом про Ворона всякое нехорошее продолжает говорить... Вода стоит, уходить не хочет. Птицы устали, начали земляной мыши на бивни садиться, да на спину. Большая спина, мохнатая! Одна птица села, мышь ее и не заметила. Вторая села, третья... Много птиц село, тяжелые! Начали ко дну тащить.

Ма-хар трубит, просит птиц в небо взлететь. А птицы на нее злые - много гнезд потоптала, много яиц раздавила! Не взлетели.

Смотрит Ворон, даже кругов на волнах нет. Не выплыла ма-хар. Стала мышь земляная мышью водяной.

Про унака и дырявую скалу

На острове Черный унак жил. Плохо жил, бедно. Байдары нет, каланов нет, жены нет, то-рыф и тот на столбах покосился, вот-вот крышу сбросит. Даже парка одна на лето и на зиму! Был у него только нож. От деда остался.

Взял унак нож, выстругал из ореха копье. Хорошее получилось, острое! Взял копье и пустой мешок, нож на пояс повесил и пошел на охоту – сивуча на лежбище бить. Идет, а живот песни поет, жрать просит.

На лежбище пришел, а там бырбаанай, а не сивуч! Ни сивуча, ни калана, ни антура, ни даже следа медвежьего. Одни крабы дохлые в водорослях лежат, клешнями кверху, да чайки дохлого буревестника клювами рвут, только перья летят.

Тут видит, на берегу скала из песка торчит, плавником вся заваленная. Вчера ходил, не было скалы. А сегодня есть. Удивляться не стал. Тут Острова, тут все, не как у всех. Все через эти самые.

Ближе подошел. Смотрит, а в скале дыра. Насквозь. Края ровные, гладкие. Будто не вода с песком промыла, будто не ветер промыл, а червяк-камнеед прогрыз, ракушкой своей просверлил.

Глядит унак в дыру, и видит, что с другой стороны на него унак смотрит. Другой. Парка у того из мандарки новенькой, рожа круглая – за раз не обгадить, с загривка сало капает. В руках не копье ореховое, а гвинтестер. Приклад, правда, ореховый.

Смотрит второй унак на первого сквозь дыру в скале, удивляется. Потом начал рожу свою толстую кривить, пальцем жирным тыкать.

Присмотрелся унак передкаменный к унаку закаменному. Про маму унършкову вспомнил, про палонгу и про милков зловредных. Он сам с другой стороны стоит, рожу кривит, пальцем тычет, гвинтетер по прикладу гладит. Ореховому.

Плюнул унак сам в себя, пошел к ручью в Крутом логе. Там когда-то давно русские желтых били, в океане топили. До сих пор железа всякого – унъркш ноги переломает.

Нашел, что искал. Большую круглую железку. Она как два плоских котелка, друг к другу приставленных. А сверху – словно миска-тарелка приделана.

Принес унак большую и круглую к скале. Положил на плавник, ударил кремнем по ножу, который от деда остался. Раз ударил, второй. Хорошо искра полетела! В водоросли сухие вцепилась. Загорелся плавник.

Унак побежал, за мыс спрятался. Тут как грохнуло! Только камни во все стороны!

. Нет больше скалы дырявой. Кончилась. И унака-с-той-стороннего тоже нет, как и не было. Рожу не кривит, пальцем не тычет. Падла.

Отряхнулся унак, пошел рыбу собирать. Дед ведь как учил? «Как в океане ебнет, так не зевай! Собирай горбушу с кетой, пока не утонули!»

Про унака, топор и обещания

Решил один унак новый то-рыф строить. Долго думал, как ему лучше сделать, где нужное найти?

Очень уж далеко унак от хорошего берега обитал, вот и мучался всю жизнь. Пока отлива дождешься, пока с обрыва спустишься… А как вода отступает, так там и шагнуть негде… Пошел в лес. Мешок за спиной, нож за пазухой, топор за поясом. Идет, песни поет, по сторонам смотрит. Хорошо в лесу! Налево посмотришь – отличный столб для то-рыфа стоит, к облакам тянется. Дятла с красной головой согнать, топором десять раз стукнуть, ветви обрубить и готово! И не надо по берегу ходить, плавник искать.

Направо посмотришь – тоже хорошо! Жерди орешниковые растут, на любой охват, на любую длину. Хочешь, забор строй, хочешь сушилку для рыбы или для сетей. Хочешь, в три наката потолок-крышу клади. Ровные, гладкие! Красота! На берегу таких не найти. А если и найдешь, то пока домой донесешь, весь целиком устанешь, и строить перехочется, старый кривой то-рыф новым покажется…

Тут смотрит унак, а будущие столбы и жерди на месте не стоят. К унаку идут. Колючими ветками машут. То в глаз норовят, то в ухо, то корнями ноги отдавить, в муравейник утящить. А самый главный столб, вообще в печенку острым суком метит. Понял унак, что беда пришла. Окружат, затопчут – не до нового то-рыфа будет. Мертвому дом не нужен.

Топор из-за пояса достал, лесу показал. И говорит:

- Клянусь железным клювом Ворона-Кутха, что с этого дня топор в руки не возьму. А если возьму, пусть руки у меня отсохнут и отвалятся.

Жерди и столбы, елки и орешник, унака выслушали, ветками замахали, вершинами закачали. И отступили. Поверили.

Унак топор в глубокую речку зашвырнул – пообещал же. Поехал в лабаз, там бензопилу купил, и нож-мачет – ветки крушить.

А дрова пусть теперь жена колет. Она лесу ничего не обещала, ей колун и в руки.

Про унака и папоротник

На острове Плоский унак жил. Не один, с семьей. Жена, три дочери, мать жены да мать матери жены. Одни бабы! Жил плохо. То ли Кутх его не любил, то ли какому злому шаману на спину плюнул, сам того не ведая, а тот мстить начал по всякому. На охоту унак пойдет – копье сломает. На рыбалку – уда треснет, да леса порвется. Сеть поставит – ее волнами да ветром сорвет и унесет. А то и набьет полную водорослями да дохлыми крабами – ешь унак, давись!

Другие охотники с собой не брали. А как такого невезучего возьмешь? Сядет в байдару, в ней течь сразу. По океану поплывут, все сивучи с берега попрыгают, лови их в воде!

Долго так жил. Надоело! Взял шнур от гарпуна, подергал. Нет, не рвется. Хороший шнур, крепкий. Выдержит унака, не подведет! Если Кутх снова на голову не нагадит… Пошел в лес, сук искать. Такой, чтобы унака выдержал.

Идет, а вокруг папоротник растет. Высокий! Унаку по плечо. А где и выше головы. Местами ямы в земле – кайнын копал, вкусные корни искал. Хорошо кайныну, жены нет, дочерей нет! Матери жены и той нет. За что такое везенье мохнатому? Не понятно.

Шел, шел. Тут смотрит, словно жирник кто зажег. Ярко горит, красным цветом. Ближе подошел – нет ничего. Показалось! Унак рукой махнул, да пошел дальше сук искать. На каком попало висеть не хочется. Некрасиво будет. Кто найдет, исплюется.

Идет, хочет вспомнить, не бился ли головой, не стукался ли? Вроде не бился.

Под ногами начал видеть всякое. То связка монет, то длинный нож с желтой рукояткой, то камни цветные. То кости лошадиные, к которым рога оленьи приставлены, проволокой тонкой примотаны. Ух, страшно! И интересно. Понял! Стал унак видеть то, что другие спрятали. Дальше идет, смотрит. А там то кувшины, то опять монеты, то из прозрачного черного камня полосы длинные – а эти-то зачем под корягу класть, песком засыпать? Непонятно!

Решил унак, что сук подождет. Сейчас надо домой бежать, брать лопату, пустой мешок и в лес возвращаться. Монеты выкопать, богатым стать. Новую байдару купить. Две! В одной самому в океан ходить, в другой шапку свою возить!

Побежал. А на тропе унършк стоит, не пускает. Унак пальцы в кулак сжал, унършку в ухо треснул. Тот в траву свалился. Унак его ногой в живот волосатый пнул. Тут унт с ноги слетел, на тропинку упал. А вместе с унтом и яркое что-то выпало, только сверкнуло и погасло. И тут же перестал охотник подземные богатства видеть. Да еще и забыл про те, которые до того видел. Понял унак, что цветок папоротника у него в унте лежал, скрытое видеть помогал… И что делать теперь? И на сук не забраться - пока бегал, шнур от гарпуна потерял. Отломал унак правый рог унършку, пнул его в живот, да домой пошел.

Не жил хорошо, нечего и начинать.

Про унака, жену и злого сэвэна

Возвращался как-то унак с охоты. Плохо сходил! Копье сломал, две стрелы потерял. Одно хорошо, мимо орел летел, в когтях кету нес. Унак камень в орал кинул, тот рыбу и выронил. Унак кету в мешок положил, орла обругал – мог бы и большую поймать, а не этого малька. Тут навстречу дети бегут. Его. Бегут, глаза пучат, руками машут. Унак кету вытряхнул, детям кинул – вдруг они это от голода?

Нет, не стали дети кету есть! Унака окружили, и все сразу кричать начали. В мать их, которая унаку жена, злой сэвэн вселился. Она теперь всякие вещи делает. Нехорошие. Унак кулак сжал, одного в ухо, второго в ухо. Третий сам сбежал. Вы, отвечает, про мою жену и мать вашу, плохого не говорите! А что вещи она всякие делает, так как иначе? Если их не делать, дети не получаются. А что сэвэн злой вселился, так это каждую луну бывает, пора привыкнуть. Кету подобрал, в мешок сунул, пошел дальше. Дети рядом бегут. Плачут. Больно в ухо получили. Смотрит унак, а ведь зря кулак сжимал. А жена-то, коварная! И вправду нехорошее делает. Повисла над землей, как бревно в воде. И руками-ногами молотит. Словно плывет, но на месте висит. Унак жену обошел, в то-рыфе веревку взял. Петлю сплел, на ноги закинул, затянул. Теперь жена только руками машет. Вторую веревку взял, руки затянул. Посмотрел. Хорошо получилось! Висит жена над землей, только глаза сверкают. Унак на жену сверху залез – а та, как висела, так и висит! И не колыхнулась даже. Унак детям говорит: - Несите доски и топор! Будем то-рыф чинить! Принесли доски, топор. Унак крышу перестелил. Хорошо получилось! И удобно! За веревку потянул, в сторону уехал. И лестницы не надо. Тут соседи пришли. На унака и жену смотрят, головами качают. Как хорошо придумал! Принесли еще досок, попросили им то-рфы починить. Унак отказываться не стал. Он чинит, соседи детей кормят, жена в воздухе висит. Ай, хорошо вышло! Даже от злого сэвэна добро получилось!

Про унаков, летающий то-рыф и бабу с рыжим котом

Все унаки ночью спали. Кто со своей женой, кто с чужой, а кто к медведице в гости ходил, пока медведь горбушу из реки лапой выкидывал. Потом, раз – и проснулсь все. Шум, грохот!

Думали, что снова горы с океаном воюют, волнами меряются – у кого выше. Из домов вышли, по сторонам смотрят. Нет, это не волна выше гор идет, это в небе что-то летит. Большое, красное, хвост длинный, как у змеи!

Шамана спрашивают: «Это что такое?!»

Шаман рожу кулаком протер, наверх посмотрел, и говорит: «Это пиздец летит. Русские с американцами поругались, вверх-копьями меряются – у кого громче о землю грохнется».

Унаки грустные стали, подумали, что лучше не вверх-копьями меряться, а бырбаанай на стол выкладывать. У кого длиннее, тот и победил.

Тут совсем громко загрохотало, зарычало… Вжжух, и что падало, уже на берегу стоит. Лапы растопырило, в песок уткнуло. На левый бок наклонилось. Большое, черное… На дохлого кашалота похоже. Который все лето пузом вверх плавал, а потом его об утес поколотило. Ну или на то-рыф, который строили, два ведра пучки выпив.

Унаки копья взяли, топоры взяли, пошли к тому, что прилетело. А то мало ли, кто там внутри сидит! Вдруг с когтями, клыками и клювом? Или с щупальцем, как у осьминога, чтобы честному унаку в штаны залезть? Нет, лучше топор сразу взять! И мешок пустой, глядишь, что полезное внутри найдется, в хозяйстве годное.

Тут дверь в летающий то-рыф открылась. Хорошая дверь, большая. Через нее и медведь пройдет, и горный дух! Даже кашалота можно протиснуть, если по краям чуть обрезать.

Унаки оружие покрепче взяли. Ждут, кто выйдет.

Вышли. Зеленые, в серебристых твердых парках, мелкие – унаку по плечо будет.

«Детей первыми выпустили!» поняли унаки. «Детей не жалко, еще вырастут!»

Тут небесные дети унаков увидели. Как начали лучи пускать во все стороны! В сосну попадает – упадет сосна. В камень – испарится камень. А если в унака, то еще хуже. Стоял живой, упал жареный. И лежит, обугленный.

Унаки детей в топоры и копья взяли. Коли в пузо, круши голову! Были и не стало. Не помогли серебристые парки. Взяли их, на берег сволокли. Пусть волны заберут. А в парках крабы пусть живут.

Унаки в дом вошли. Смотрят – ух! Прям как на русской кит-байдаре, только в десять раз сложнее! Все горит, переливается, звенит, на небесном кричит что-то… И взрослых никого. Поняли унаки, что не детей волны в океан уволокли, а взрослых. Плечами пожали – делов-то. И дальше смотреть начали.

Тут шаман поскользнулся, падать начал. Пока падал, за железку какую-то схватился, потянул.

Вжууух… Смотрят унаки вокруг, а они в небе летят. Черно вокруг, пусто. Только голубой шарик где-то внизу кружится.

Огорчились унаки, дали шаману в бубен. Он бубен от крови вытер, унакам нож показал – чтобы отошли подальше. И говорит им: - Деды и прадеды унаков в небе жили, по облакам ходили. Чем мы хуже?

Переглянулись унаки. Ничем не хуже. И даже лучше. У прежних небесных унаков копий не было. И топоры были мягкие, голову не расколешь.

Значит, судьба у унаков такая, чтобы на небе жить!

Стали жить. А что еще делать?

Охотники по дому ходят, еду ищут – юколы точно не найти, но вдруг что живое попадется. Шаман за железки дергает – все ту ищет, чтобы назад вернутся. Хорошо в небе, но дома лучше. Дома еда есть. И бабы.

Тут видят унаки, висит в пустоте еще один летающий то-рыф. Маленький. Шаман что-то дернул, что-то нажал.. Раз и два дома рядышком. И дверь открывается.

Унаки снова копья взяли. Вдруг снова «дети» с лучами?..

А на них ящерица кинулась! Огромная, как три унака! На задних лапах бегает, голова как два корыта, из которых медведей кормят! Зубы скалит, лапами машет! Страшная ящерица!

Унаки копья в нее кинули, ножами дорезали. Поругались на ящерицу – умерла, так умерла, зачем кровью ножи съедать?

Тут шаги услышали. Смотрят, баба идет. Растрепанная, волосы во все стороны торчат, как у утки-крохаля. Одной рукой рыжего кота держит, второй – за стену держится. Устала, наверное, котом ящерицу пугать!

Унаков как увидела, удивились сильно. Ругаться громко стала и плакать. Унаки прощения просить начали – прости нас, растрепанная баба, что твою добычу взяли. Хочешь, забирай себе! Мы разве что заднюю лапу съедим, очень кушать хочется. Тут шаман кричит, что нашел железку, которая назад всех вернет.

Баба опять в слезы. Унаки ей говорят, давай с нами лети! Чего одной в пустоте болтаться?

Баба с ними назад и полетела. С шаманом жить стала. То-рыф новый построили, назвали «Ностромо». До сих пор на Островах живут.

Про унака и Бырбаанай Разрушения

Один раз шаман пошел к русским на кит-байдару чай пить. Долго пили! Хорошо пили! Много чаю выпили! Два раза бегать за новым пришлось.

Шаман утром проснулся, смотрит – белый квадратный камень вокруг. И белое каменное кресло. Сразу понял – там проснулся, куда даже великие шаманы в одиночку ходят, сэвэнов за дверью оставляя. Шаман дверь подергал – заперта. Бывает! Или замок сломался, или вчера земля тряслась, вот стены и перекосило. Подумал, вспомнил – точно, тряслась. И кружилась, и вертелась. Хорошо чаю попили, есть что вспомнить.

Шаман на кресло сел – раз стоит, отчего бы не сесть? По сторонам посмотрел. Видит, лежит у кресла книга без обложки и многих листов – сразу понял, хорошая книга, раз в таком тайном месте лежит. Начал читать. Час читал, два читал… А там много тылгуров всяких. И каждый лучше другого!

Русские пришли, дверь открыли, шамана спасли! А он все читает, губами шевелит, руками размахивает. Поняли русские – зачитался. А шаман последнюю страницу дочитал, книгу русским отдал и говорит: - Понял я, как надо тылгуры писать. Мои, те, что учитель рассказывал - тьфу, скучные! А тут… Ух!

«Ух!», согласились русские. Налили шаману чашку чаю «на посошок», угостили соленым огурцом к чаю. Подарили ему дюжину рулонов бумаги из тайной комнаты – тылгуры записывать.

Шаман домой пришел, угольков наготовил. От первого рулона отмотал на две ладони и начал писать! Ух! Один тылгур написал, за второй взялся. Потом за третий. А там и четвертый с пятым в голове сидят, друг дружке бубен бьют – спорят, кого на бумагу раньше написать надо. Шаман от них отмахивается, не слушает – а пишет и пишет.

Тут слышит, в то-рыфе есть кто-то. А шаман как раз писал, как злой иркуйем пришел охотников есть, а те его копьями в пузо! Топорами по башке! Кулаками по морде! Понял шаман, что иркуйем из тылгура настоящим стал. И к шаману пришел. В гости.

Шаман за нож схватился, в угол укатился. Нож иркуйему показывает, кричит, трясется.

А это не иркуйем пришел. Это жена вождя пришла. Она к шаману в гости часто ходила. Муж ее на рыбалке по пояс в воде сидел. Теперь только усы вверх торчат. Не муж, а подвеска поясная…

- Ты, - говорит она шаману, - совсем уже? Хватит в Млыво летать, хватит с сэвэнами языками трепать…

- Я тут это… Тылгурами балуюсь!

Тут она первый тылгур взяла, читать начала. Читает, смеется.

Шаман из угла вылез, нож спрятал. И спрашивает: - Ты чего смеешься, дурная баба?

- Сам ты дурной! - она ему отвечает. – Пишешь ты смешно! «И тут великий шаман достал из штанов свой огненный бырбаанай, махнул им, и не стало унършка – одни уши из песка торчат».

Дальше читает, снова смеется: «Убил великий шаман унършка, а тут надпись появляется – «Ваш огненный бырбаанай становится Бырбаанаем Разрушения и увеличивает свой урон на вес трех топоров».

- Ты, - говорит, - что за ерунду пишешь? Такое те пишут, кто в жизни с женщиной не спал, а свой бырбаанай кулаком гладит. Или вовсе, полумужчина, полубаба! Выбирай, - говорит, - ты кем быть хочешь? Лучше бы писал, как один хороший унак свою жену любит, а второй, плохой, ту бабу своей сделать хочет и первому мешает.

Обиделся шаман, снова в угол сел. Молчит, на нож смотрит, на бабу.

- Отнеси тылгуры свои к яме, что за то-рыфом. Унак туда сходит, всякие места вытрет, тебе благодарен будет!

Ничего не сказал шаман, только взял и отнес. Ничего дурная баба не понимает в современной литературе, но одному спать скучно.

Про Унака-Тюленя

Давно то было, дедам деды рассказывали. Но было. Унаки врать не умеют, только преувеличивают. Разве что шаманы иногда, если им долго тонких грибов не давать.

На Кривом острове деревня была. Большая деревня - три дюжины домов, две дюжины байдар. Хорошо жили, богато и счастливо. Пока не приплыли на Кривой палонгу. Не те, у которых голова как наконечник копья, и которые в каменных домах у болот жили и детей воровали. Другие, хуже. Те, кто когда-то унаками были. На такого палонгу глянешь – вроде унак. А хуже кайнына, который зимой ходит. Страшные.

Приплыли палонгу ночью. А ночью все унаки спят, никто топор в руках не держит. Побили палонгу всех унаков. Мужиков, баб, детей, стариков. Дома сожгли, байдарам дно поломали. Ух и страшные палонгу!

Один парень сбежал. Молодой еще, поэтому драться не смог. В пять лет какой воин? Топор не поднять, стрела как копье… Убежал из деревни, спрятался на лежбище, где сивучи лежали. Палонгу за ним, а сивучи на них. Ревут, кусаются… Одного палонгу за руку схватили, в сторону швырнули – пятнадцать шагов пролетел, головой о камень стукнулся. Был плохой, стал хороший. Потому что умер.

Остальные посмотрели, кулаками помахали, да пошли себе. Когда сивуч не спит, он как четверть кайнына по силе. А тут целое лежбище. Как с ног собьют, все. Даже ножом с камней не отскрести.

Парень дождался, пока палонгу уйдут, с лежбища ушел. Сивучей поблагодарил. Те в ответ ревут – заходи, мол, если что. Еще раз спасем.

Пришел парень в деревню – заплакал. Все мертвые лежат. Как дальше жить? Тут слышит, стонет кто-то. Кинулся искать. Нашел. Старика по голове стукнули, а на ней шапка была. Шапку помяли, а сам живой.

Вдвоем легче стало. Мертвых похоронили, что от деревни осталось, сожгли – чтобы унършк не завелись. У реки то-рфы построили, стали жить. Рыбу ловили, медведей били. Сивучей не трогали – оно и понятно.

Потом русские пришли. В железных парках, с железными топорами. Парень с ними пошел. Долго ходил, год, два, три… Через десять лет вернулся. Все стал уметь. И копьем бить, и длинным ножом рубить, и из самопала комару хрен отстреливать.

А палонгу опять вернулись. Старший у них совсем без ума стал. Кого поймает, всех спрашивает, танцевал ли он с унършк под бледным светом луны. Потом убивал. И улыбался. А улыбка у него – как у медузы жопа – кто-то в рот копьем совал, вокруг рта шрамы. Или не копье, но про то молчали все – страшно спрашивать.

Парень про тех палонгу узнал, решил – буду мстить. Старик ему шкуру дивного тюленя подарил – с ушами. Хорошая шкура – ножом не пробить, дождем не намочить. Надел ее парень на плечи, уши тюленя поправил, чтобы торчали. Взял самопал, за ремень топор засунул, назвался Унак-Тюлень и пошел палонгу убивать.

Всех убил. Палонгу на него с ножом бежит, а он из самопала стреляет. Бах, и лежит палонгу. А голову по камням собирать нужно. А не приходи с ножом на перестрелку, не приходи!

Как все узнали, что на Архипелаге Унак-Тюлень завелся, сперва смеялись. Потом идут утром, смотрят – у колодца голова вожака палонгу лежит. Улыбка еще больше стала – Унак-Тюлень до ушей дорезал.

Перестали смеяться. Вдруг Унак-Тюлень шуток не понимает.

Про унака и ожидание

Один унак на берегу жил. Один жил. Никого не было у него. Ни отца, ни дядьки, ни матери. Даже калана с женой не было. Не прижились как-то. Тошно жил, но что сделаешь – как получилось.

Рыбу ловил, сивуча бил, утку с гусем охотил. Гребешка иногда собирал после шторма - когда ленился байдару на воду спускать. Море тут было не жадное. Много чем делилось. То плавник, то доски готовые, то веревку хорошую, то сразу сетку (мусор достать, дырки заштопать, груза перевесить – и всех дело-то, как новая!). Что ни попросишь, все доброе море принесет. Главное – подождать немного. И еще такое выбрасывало, что и к делу не приспособить, и выкинуть жалко. Буйки всякие, ведра битые, бутылки пустые… Один раз кит-байдару желтых выбросило, на Кашалотий Зуб надело – до сих пор на скале ржавый остов болтается. Живет унак, просит, ждет, находит… Скучно! Стал у моря бабу просить. Неделю ждет, месяц… Осенью шторма начались, весной кончились, а он все ждет.

Тут идет как-то по берегу. Смотрит – лежит! Ждет!

Кинулся к ней унак, пока бежал, чуть шею не сломал – штаны сами собой сползли, запутался.

Подбежал, стоит, смотрит. А баба мертвая. Давно. Хуже выдержанного моржа пахнет – даже чайки стороной облетают.

Постоял унак, море обругал. Оно его волной обдало, намочило всего. Остыл унак, подумал немного. Понял – море ошиблось, острова перепутало. Не со зла. Кутх попутал.

А еще унак понял, что если море мертвых баб носит, значит, это кому-то да нужно. Зашел унак в воду, дождался, пока волна повыше придет. И утопился.

Вдруг где-то баба по берегу ходит, мертвого унака ждет, зачем ждать долго? Ждать – плохо. От тоски сердце болит.

Про унака, горного духа и трех сыновей

Жил на одном острове унак. Хорош жил! Рыбу ловил, медведя бил, у желтого осьминога отбирал, желтому гарпун в это самое совал – не можешь по-людски, уж прости!

Долго жил! Борода выросла, совсем белой стала.

Три сына у унака были. Тоже хорошо жили. Одного звали – Гарпун, потому что в цель всегда попадал. Второго – Копье, потому что стройный был, красивый – все девки его любили! Третьего - Адах-гора звали. Очень уж вспыльчивый был.

Тут к старому унаку друзья с других островов приплыли. У одного байдара мандаркой обшита – словно пламя по волнам бежит. У второго - парусом от лодки желтых. Парус синий, байдара на волнах и не видна. Ох, и придумал хорошо! Одно плохо – парусов мало, на всех не хватает.

А у старого унака байдара старая была, покрышка на солнце выгорела – белая стала, как борода.

Собрались все трое, начали чай пить. Чай у русских взяли, два ящика. Хотели три взять – по одному на каждого, да подумали, что старые, не справятся.

Пьют чай, старое вспоминают. Как черных били, как желтых били, как хотели мируканов бить, да Усатый Умилык запретил. Первый ящик допили, решили, что Усатый Умилык хороший был вождь, но очень уж добрый. Зря запретил мируканов воевать. Унаки бы – ух! Всех победили бы!

Тут один из гостей и говорит: - Хорошо сидим, чай вкусный, в голову бьет. Но скучно сидим. Возьму, - говорит, - нож, пойду медведя искать. Буду с него шкуру спускать, варежки шить. Главному Умилыку в большую деревню отправлять, как там его нынче?

Пока вспоминали, как нынешнего Главного зовут, старый унак свой старый бырбаанай из штанов достал, в кусты пошел. Чай в голову давит, глаза желтые стали.

В шиповник зашел и кричит:

- Сыновья мои, где вы?

- Тут мы, - сыновья отвечают, - смотрим, как вы чай пьете, бутылки выкидываете. Вы как желтые стали, хоть и бороды белые.

Стыдно стало унаку, поэтому ударил он Адаха-гору по затылку, чтобы молчал, когда отец херню творит, и говорит: - Пойдет друг мой медведя искать. Уже нож взял. Наденьте шкуры медвежью, убегите от него. У друга ноги старые, долго бежать не сможет. Запыхается, вернется чай пить.

Поняли сыновья – горелый чай, совсем головы дурные стали. Или топить пора стариков?..

Но шкуры надели. И пошли друга искать.

Солнце на вершину неба забралось, назад скатилось.

Друг вернулся. Парка порвана, ножа нет, глаз подбит.

- Ты, - говорит он старому унаку, - почему не сказал, что у тебя тут горный дух живет? В глаз меня ударил, нож отобрал. Сказал, увидит еще раз, лицо обглодает. Ух, и страшный у тебя на острове горный дух живет! Но весело было, врать не стану.

Допили второй ящик, сели в каждый свою байдару, да уплыли. А три сына, на берег вышли в шкурах медвежьих, вслед посмотрели… Да спать пошли. Глупый отец – горе в семье.

Одно хорошо – нож острый. Пригодится. ____________________________

Идея А.Артемовского.

Про унака и поющий пенек

Раньше унаки тихо жили. Некогда шуметь! То охотятся, то спят, то едят, то новых унаков делают – хотя иногда громко получалось, когда то-рыф ломали.

Волны слушали, как ветер шумит, как кета хвостом по ручью шлепает, когда вверх идет. Иногда снег по крыше шуршал. Шур-шур-шур-шур… Рук дней послушаешь – или привыкнешь, или дураком станешь. Дураков у унаков не любили, лучше привыкать. А то сунут нож в печенку, и все дела. Никому дурак не нужен.

Еще дрались иногда. Но тоже тихо. Ножом в горло били сразу – зачем шуметь, зачем громко жить?

Пошел как-то унак в лес. То ли на ветке повиснуть, ногами перебирать, то ли птицу ловить – шаман, который этот тылгур рассказывал, не знал, а врать не хотел. Шаманы, они ведь не врут. Разве только тонких грибов поедят, или новую мандарку у другого унака не увидели.

А может, и за грибами шел, кто тех давних унаков знает!

Шел, по сторонам смотрел - нет в сугробах грибов, плохое время выбрал. Тут слышит – странное что-то. Будто ветер. Но не рычит, не хрипит, от злобы к унакам захлебываясь – не любит ветер унаков, то байдару перевернет, то крышу с то-рыфа сорвет, то струю на ноги направит – но это если унак сам виноват.

Поет ветер! И на разные голоса: Дзыыыынь! Дзззынь! Дзззыынннььь!

Удивился унак. Копье взял, топор взял, нож проверил – не застрянет ли, как придет время в печенку тыкать. Помнил унак – как удивишься, тебя или съесть захотят, или без штанов оставить.

Пошел потихоньку, копьем как щитомордник жалом – вжух-вжух-вжух. Бамбучник раздвигает, в оба уха слушает.

На поляну вышел. Сильнее удивился.

Сидит на поляне кайнын. Всем кайнынам кайнын! Большой, мохнатый, когти длинные, клыки острые. Прям иркуйем, но поменьше, и морда не такая наглая. Сидит, пенек обнимает. Пихта упала, пенек остался. И кусок пихты сверху торчит. Тонкий, белый, смола капельками.

Кайнын лапой щепу дергает, ветер петь начинает:

Дзыынь, дзыынь, дзыынь, дзынь-дзынь, дзынь-дзынь-дзыыыыыынь!

И туман по морю пополз.

Кайнын мордой качает, ушами трясет, поющий ветер делает.

Постоял унак, послушал. Хотел кайныну под лопатку копьем. Но как можно старшего брата обижать, когда хорошему учит?

В деревню вернулся, пихту свалил, сидит, щепу дергает. Жена послушала, за шаманом пришла. Вернулись, слушают.

А шаман молодой – старый прошлой зимой в Адах кинулся. Стоял, смотрел, головой трясти начал. Прям как кайнын.

Поняла жена – ничему хорошему в лесу не научат! Решила завтра тоже сходить.

Про унака и хитрого орлана

Жил один унак у моря. То-рыф свой у берега поставил. Совсем близко! Волна в берег ударит, на крышу пены горсть швырнет. Придет мороз, пена замерзнет – ни холод не просочится, ни мышь не прогрызется. Разве что желтый струей пробьет, но и то, не сразу.

Проснулся как-то унак, лежит, море слушает. Море ветром гудит, волнами в берег бьет. На волнах утки-каменушки спят, голову под крыло сунув, над волнами орланы летают, рыбу ищут. Чтоб покрасивее, да потолще. А на песке морж пахнет. Запах тот в горы летит, кайныну в нос. Кайнын мордой шевелит, но дальше спит- выберешься из берлоги, все лапы промочишь. И хвост.

Надоело унаку море слушать. А про кайнына долго думать нельзя – ему тогда не запах в нос полетит, а унръшк начнут на ухо шептать: «Встань, кайнын! Сьешь унака! Унак в то-рыфе долго лежит! Вкусный стал! Как морж».

Решил унак на другой берег сходить. Вдруг там что попадется. Вдруг там не утки-каменушки на волне спят, а утки-крохали дремлют? Интересно! Опять же, вдруг кайнын проснулся, придет – а то-рыф пустой, зря ходил. Радостно унаку станет!

Слева унак почесал, потом справа. Парку надел, снегоступья к ногам привязал, копье взял… Вспомнил, что штаны не надел. Решил, что и так хорошо – ветру будет чем заняться, может волны тише станут.

И пошел на другой берег через озеро. Когда на острове зима зеленая, через озеро на лодке плавать можно. В озере таймень живет, жаброй дергает, краб мохнатой клешней щелкает, кета хвостом бьет, на юколу просится…

Белой зимой озеро крепкое. Лед толстый. Где в нож, где в полруки, а где вода черная дрожит, в себя зовет, пузырьками шлепает – ручьев на дне много, весь год журчат.

Вдоль берега промоина на промоине. Теплая зима, неправильная! Так весь снег растает, кайныну под жопу затечет. Встанет кайнын, пойдет унака искать.

Вдоль промоин орланы сидят. Когти острые, клювы большие – как у восьминога, но на голове. Сидят орланы, на воду смотрят, плавники ждут. Только увидят – с дерева падают рыбе на спину. И клювом потом ее хрясь-хрясь. Лучше получается, чем у унака с ножом. Кровь, кишки во все стороны. Чешуя блестит, на солнце переливается.

Идет унак, орланам нож показывает. У унака в то-рыфе вторая парка есть, из рыбьей кожи. Вдруг перепутают! Лучше сразу нож показать.

Каждая птица у своей промоины сидит, свою кету сторожит.

Тут смотрит унак, на снегу знак непонятный. Две лапы орланьи, а вокруг них – круг нарисован. И других следов нет. Удивился унак, поближе подошел. Тут видит, на березе орлан сидит. И так нехорошо смотрит, что унак ему копье показал. Когда так смотрят плохо, ножа не хватит.

Понял тут унак, что это орлан это нарочно сделал. Знак такой, мол, «моя промоина, свою себе сам ищи!». А сделал хитро – опустился, наст не выдержал, треснул по кругу. Орлан ведь тяжелый – четыре птицы взять, по весу один унак будет.

Унак копье за спину убрал, хитрому орлану поклонился. Благодарю, мол, за полезное. Тоже буду такой знак везде рисовать. А кто сразу не поймет – тому топором по затылку. Топор, он убедительности добавляет.

Про унака и дружбу

Жил один унак. Жена была, ручной калан был. Два. Но часто один уходил. У него то-рыф на берегу стоял. Старый, но крепкий. Унак рыбу ловил, на журавлей смотрел, медведям говорил, что их мам в берлогу водил. Но тихо говорил, когда медведи не слышат.

Утром проснулся, из то-рыфа выглянул. Красота! Солнца нет, тучи сплошные. Присмотрелся. Нет, не красота. Волны по морю ходят, унака ждут. Мы, говорят, тихие, спокойные. Пока близко иди не будешь. Выше неба взметнемся, с размаху ударим! Ходи потом унак в мокрых штанах.

Решил унак на Три Озера сходить. Вдруг там что полезное на берегу лежит. Нож взял, копье взял. Мешок взял, который побольше – вдруг полезного много лежать будет. И пошел.

На сопку по тропе вышел, смотрит, орлан летит. Летит, а из белого хвоста перья так и сыпятся. Удивился унак, присмотрелся. А это орлан не линяет, это его белый канюк когтями бьет. То сверху упадет, как на утку, то снизу подденет, как гуся. Ох, и бьет канюк! Орлан летит, крыльями машет, клювом щелкает. Только клювом щелкать и может. Большая птица, а трусливая. Совсем не унак!

Тут уж канюк клювом щелкнул, и орлан его лапой! Из канюка перья полетели. Огорчился унак – упадет канюк в озеро, штаны промокнут. Нельзя же в озере оставить, вдруг пригодится.

Тут из-за тучи на орлана ворона! Крылья растопырил, клюв выставил – попаду, убью, тоже в озеро свалишься! Понял, унак, что не просто ворона, а сам Кутх пришел канюка спасать, унака в сухих штанах оставлять.

И как начали вдвоем орлана бить! Пух! Перья! Унак присел, копье в небо выставил – вдруг перепутают, его бить начнут.

Улетел орлан, в ельнике спрятался. Не любят в ельнике черных и крикливых. В ельнике только кайныны живут, и котан камуи, которые по ночам по ручьям ходят, лягушек за скользкие спины ловят.

Встал унак, дальше пошел. Идет, и думает. А вдруг не Кутх это был, а канюк с вороной просто дружат? Всякое ведь бывает, небывалое. Говорят, даже жаба гадюку полюбить может. И утром еще пару раз.

Задумался. Хорошо, когда есть друзья, а у друзей есть клювы!

Как домой вернулся, пошел унак в лабаз, новый топор купил. С друзьями много хорошего сделать можно. А с топором еще больше.

Про горелую сопку именем Адах

На Архипелаге горелых сопок много. Через один-другой остров поглядишь – стоят. Где-то одна, а где-то и две-три! На Черном острове сразу четыре!

Какая вершиной курится, какая потухла – только трясется иногда, чтобы унакам жизнь легкой не казалась. Старый шаман говорил, что и под водой горелые сопки есть. Унаки головами кивали, но не верили – как под водой гореть может? Погаснет сразу! Или взорвется, камни во все сторон. Глупым шаман становится, когда тонкие грибы долго не ест.

Самая большая из горелых сопок – именем Адах. Высокая – на ее коленях облака отдыхают, а Кутх пока до вершины долетит, трижды плюнет и дураком себя назовет.

Адах тоже не из моря родился, а на большом острове Авачи. Там горелых сопок много! В несколько рядов стояли, как зубы у акулы. Адах впереди всех. Море грудью встречал, на плечах своих горных духов селил.

Но другие братья решили - чего он впереди стоит? Ему нужно больше всех? Может, если море по груди бьет – это хорошо, радостно и в штанах тесно?

Начали Адаху говорить всякое. Про маму его, про папу. Про горных духов тоже вспомнили. Надоело Адаху про себя всякое слушать. Разжег в себе пламя, да воду пустил. Грохнуло, вся Авачи затряслась. Дым! Огонь! Пахнет нехорошо, как яйца чаячьи на солнце забыли. Братья глаза протерли, а нет Адаха. Вместо него озеро разлилось – люди его потом Унакским назвали.

А море радуется - нет больше того, кто волны собой ломает! Хлестнуло, всю Авачи забрызгало!

Ну а Адах взлетел выше самых легких облаков, туда, где и птицы не летают, посмотрел, остров выбрал, где дальше жить будет, от глупых братьев подальше.

Стоит теперь Адах на острове Цаца-котан, который между Кусян-котан и Маканруси. Хорошее место, важное!

На Кусян-котане Кутх вместе с каланами первых людей из глины лепили, а Маканруси Бог-Ворон из болота вытащил, чтобы на том болоте птицы не так громко кричали, спать не мешали. Птицы орать не перестали, а остров получился. Куда его девать? Да пусть стоит, не жалко!

Про унака и жару

На Острове плохо стало. Солнце на небо вылезло, и давай жарить! Рыбы нет, масла нет, а оно жарит! И облака разбежались – страшно им, злое Солнце убьет и лучом не дернет. Надо бы в Солнце стрелу метнуть, да можно без последнего остаться. Придется терпеть.

Всем плохо. И птицы не поют, и кайныны не бродят, и рыба на глубину ушла-спряталась. Одним оводам хорошо! Летают, ищут в кого жало воткнуть, всю кровь выпить!

Унак на охоту пошел. Сто шагов сделал, понял, сейчас сам добычей станет! Со всех сторон напрыгнули. И словно копьями ударили. Заорал унак, отмахнулся, десять раз скакнул, в то-рыфе закрылся – вдруг налетят, выбьют, унака за руки-ноги ухватят, во двор вытащат. И нехорошее сделают. Нехорошим способом

Это кайнын – раз лапой, второй раз лапой, и все, лежи, кишки небу показывай. А овод кружит, вьется, в лицо лезет… Пожелал унак, чтобы у Кутха из хвоста все перья высыпались – зачем такое гадкое придумал? Кутху хорошо, его не кусают, это он всех клювом железным долбит.

Унак дверь колодой подпер, на пол сел. Жарко в то-рыфе, душно. Внутри как туман стал. Бери нож, режь кусками, на лепешку клади.

Понял унак, два дня посидит, помрет. Или мокрицей станет. Торбаса снял, камлейку снял, а штаны снимать с зимы не надо. Все равно плохо. Хотел унак кожу с себя снять, да без кожи непривычно, решил оставить.

Тут глянул в щелку, видит, ворона сидит, ракушку грызет. Унак в щелку руку высунул, ворону поймал. Кутху не могу клюв набок свернуть, так хоть тебе хвост выдерну!

Ворона каркает, крыльями машет. Туман уходит. Посмотрел унак, подумал. Воздух туда-сюда ходит, нагретый в сторону убегает. Лучше стало. Не хорошо, но лучше.

Решил унак вороне помочь подвиг совершить, от жары его спасти. Вороне к лапам камень привязал. Она прыгает, крыльями бьет, в небо хочет, подальше от злого унака.

А унак не злой, ему жарко.

Про шамана, анунака и подводный остров

Жил на Серебряном острове один шаман. Звали его Мэчээс. Спасать любил, лечить умел. Юколой не корми, дай кого вылечить! Ударит в бубен, сэвэнов призовет… Ух и могучих сэвэнов звал, все могли! Все лечили! А если что не могли, то на берег шел, ракушку гребешка брал, край точил. Потом иголку брал, нитку из тюленьей жилы. Хорошо шил, крепко. Все к нему шли. И люди, и звери, и птицы. Одно плохо, если тонкие грибы ел. Совсем шаманом становился. Все шил, если убежать не успеешь! То зайцу-беляку пятую ногу, то морской корове красный камень перед мордой, чтобы не спешила. Шел по берегу как-то, мидию искать – у мидии рез тоньше, хоть и хрупче. Видит, на берегу тупилак сидит. Вроде как человек, но ласты как у сивуча. И жабры как акулы. Решил сначала, что вчерашнего дня грибы лютые оказались. Нож взял, решил шаманскую ошибку устранять. Пока другие унаки не увидели, и шаману вместе с тупилаком что-нибудь не отрезали. У унаков ножи острые, руки быстрые. Многим и жениться не надо. А тупилак живой оказался. И вовсе не тупилак, а анунак. Только маленький. Большие унаков плохому научить хотели, а маленький сидит, жрать просит. Понял шаман Мэчээс, это Кутх посмеяться решил. Или помочь хочет анунаков извести. Забрал Мэчээс маленького анунака. Назвал Тыдра-андр. Что значит – сам не понял, но красиво. Начал воспитывать. Свежей кетой кормит, про анунаков и подводный остров Инн-смут рассказывает. Учит, что надо туда приплыть и всем нож в печенку воткнуть, чтобы мирным унакам не гадили. Тыдра-андр полночи в море плавает, восьминогов ловит, у кеты жабры рвет, полдня на берегу. Нож точит. И копье. Все точит, что может. Тут видит, девушка тонет. На такую глубину ушла, куда и кашалот не ныряет. А Тыдра-андр нырнул. Спас ее анунак, из воды вынес, кальмарам и злым сэвэнам морских глубин нож показал и бырбаанай - отстали! Положил девушку на песок, посмотрел. Понял, что не все точить надо, можно иначе применять. Девушка водой поплевалась, глаза открыла. Кричать стала. Грустно стало Тыдаа-андру, тоскливо. Взял нож, поплыл подводный остров искать. Никто не знает, нашел или нет – только кровавый прибой в год пришел на Острова, все берега потравил. А девушка так на песке и сидит, Тыдру-анда ждет. Она не от страха кричала. Он ей на ногу наступил.

Идея – творческого союза «Квартет»

Про девочку, шапку с красной зведочкой и летающего медведя

На одном острове семья жила. Муж, жена, дочка и два калана. Остров большой, места много! На другом берегу мать жены жила. Рыбу ловила, папоротник сушила, капусту вялила. Одним утром жена говорит унаку:

- Надо к матери сходить. Пирожков отнести. И рыбы. Сердцем чувствую, обидится мать, байдару другим унакам подарит.

Унак подумал, затылок почесал. Байдара у матери жены старая, а всяко – пригодится. Да и жена обидится. А сам идти не хочет – только сеть развесил, только на челнок нить намотал. Пока туда, пока сюда – настроение уйдет, придется сеть дырявую ставить. Тут дочка говорит:

- Я схожу. Давно у бабушки не была. Вдруг она еще что-то, что мне обещала, другим унакам подарит. Надо проверить.

Взяла девочка туесок с пирожками. На голову шапку надела, с красной звездочкой. Шапка хорошая, старая. В ней дед на войне с черными ходил. Еще нож взяла. Нож тоже хороший, тоже старый. Им дед резал хлеб, колбасу, солдат и офицеров противника. Еще взяла два пустых мешка – шторм был вчера, полезного много на берегу найти можно. И пошла.

Сто шагов по берегу, потом в лес зашла. Идет, по сторонам смотрит. Плохо в лесу, тихо. Птица спит, соболь спит… Медведь не спит. На пеньке сидит, на девочку смотрит. Девочка нож медведю показала. Клинок давно точат, узкий стал, как шило. В печень как игла входит. Медведь пот вытер, пирожок попросил. Девочка пирожок дала и дальше пошла.

Медведь на пеньке сидит, пирожок ест. Тут чует, а брюхо-то все больше и больше. Пирожок с зажаренным боком из печи две недели назад вышел. Теперь во все стороны выйти хочет. Испугался медведь, а поздно. Начал взлетать потихоньку. И все выше, и выше. Пирожок из-под хвоста ветром выходит, вперед толкает. А в медведе свисток застрял. Турист вчера подарил. Летит теперь медведь как птица. И свистит. Громко получается. А медведь летит! Выше елок, выше сопок, выше гор.

А пирожок все давит и давит. У медведя брюхо стало тугое, как у выдержанного моржа. Еще немного, и лопнет. Был медведь, станет медуза. Тут свисток выпал, медведь вниз полетел. Лапы растопырил, пасть открыл – воздушный тормоз получился. Упал медведь в океан, брызги до неба.

Желтые, которые на соседнем острове жили, решили, что в них Король Севера вверх-копье запустил, но промазал. Утопились от страха, решили второе не ждать. Вылез медведь на берег, дрожит весь. Сел на камень и думает –надо всем медведям слова передать – не садись на пенек, не ешь пирожок!