Тетрадь Серафима

Глава 1

– Василий Маркович, этот чёртов снег когда–нибудь закончится?

– Встречал я одного старика давеча, Дмитрий Иванович, из местных, так вот он говорил, что быть такому снегу ещё долго.

– Стоит ли верить старикам, тем более местным, которые мало что разумеют в точных науках, да ещё в такой глуши?

– Э, не скажите, Дмитрий Иванович! Не смотрите, что они не знают, как писать своё имя или не сведущи в тонкостях медицины, зато они живут порой там, что кажется, сама природа даёт им часть своего знания.

– Василий Маркович, Вы восхищаетесь тёмными дремучими людьми?

– Порой, как ни странно, в Петербурге я встречал людей более тёмных и, как Вы выразились, дремучих, чем на просторах от Оренбурга до Нарыма. Тем более, что этот старик, который и по внешнему виду был из таких, что живя в Петербурге, должен был помнить, ещё как Тавриду присоединили, имел предельно ясный ум, нить разговора не терял, и вообще производил очень приятное впечатление. Но возраст был, я повторюсь, по-ощущениям, очень значительный.

– И Вы встретили его только затем, чтобы пообсуждать, как открыть отделение Главной Физической Обсерватории в этой глухомани?

– О, нет, конечно! Зная мою страсть к этнографии, мне его порекомендовал наш повар, дескать, живёт тут старичок недалеко и рассказывает очень занимательные сказки об этих местах. Например, сам повар обмолвился о том, что сам слышал историю, как на север от этого места посреди болот есть город сокрытый, что посреди него есть площадь, а на ней – огромный деревянный столб, в середине которого стоит мужик с бородой, он держит на плечах огромную жабу, и на которую опирается ногами прекрасная женщина.

– И Вам, Василий Маркович, удалось услышать эту историю?

– Нет, эту нет. Но, кроме разговора о снеге, Дмитрий Иванович, не усмехайтесь, кроме этого разговора он поведал мне историю о земле, что лежит северо–восточнее этих мест. Среди земель инородцев, именуемых тунгусами, есть место и тайному племени, которое никто никогда не видел, но которое все местные бояться. Потому что есть у этого племени в тайном месте посреди тайги чум, внутри которого стоит идол страшной сгорбленной старухи. Вокруг этого идола лежат человеческие черепа, горы черепов. Это племя ищет в тайге других людей, убивает их, а отрубленные головы жертв приносит к идолу этой старухи. Тунгусы бояться их, в места, где могут им встретиться эти другие инородцы, стараются не ходить. Вам не кажутся удивительным, что подобные сказания до сих пор имеют место быть, в казалось, уже просвещённое время?

– Не так давно читал я про деяния лорда Бентинка в Индии, который покончил с жуткими поклонниками богини Кали. И это произвело на меня впечатление, потому что, казалось бы, в Жемчужине Британской Короны, столько лет укрывались подобные кровавые душегубы. Так что я даже верю в то, что это правда, посреди этих лесов, болот и гор вполне может стоять чум, наполненный отрубленными человеческими головами. Другое дело, что я, как человек просвещённый, пока бы не нашёл такое племя, не стал бы верить в них более, чем в сказку. А сам–то этот старик откуда происходил, из чалдонов? Как он сам так много узнал?

– Вроде чалдон, а вроде как и нет. Сам–то про себя и свои сказки он говорит, что самолично видел всё это: и чум, и черепа, и даже старуху, как живую. И что меня поразило, Дмитрий Иванович, говорил он это с такой живостью ума и ясностью сознания, что я даже могу допускать, что он видел всё это сам. Единственная деталь, которая мне не даёт покоя, это то, что он упоминает, что видел этот чум, когда бывал в составе экспедиции по Туруханскому уезду Тобольского наместничества.

– Это когда ж было-то? Может, он привирает, чтобы сказка интереснее была?

– Может. Проверить сможет только экспедиция в те места.

– Да никто не будет проверять сказки старика из сибирской глухомани!

Дверь в комнату медленно и со скрипом отворилась, и из полумрака коридора на двух учёных мужей смотрел угольно-чёрный заяц. Он медленно двигал головой вправо и влево, словно переводя взгляд с одного человека на другого. Затем очень неспеша удалился далее по коридору.

– Тьфу ты, Сенька! Ты нам зайчатину на ужин готовить будешь что ли? – Василий Маркович выскочил в коридор, но зайца там уже не было, он словно растворился в тенях.

– Никак нет! – отвечал запыхавшийся повар, прибежавший на крик.

– Что за чёрные зайцы тогда по дому шастают? Иди поймай тогда!

– Не наши зайцы! – дюжий Сенька вытянулся по струнке – Сейчас словим, эка невидаль!

– Добро, зови, когда приготовишь. – Василий Маркович уже стал закрывать дверь.

– А, Василий Маркович, погодите. – Сенька разрешил себе дерзость придержать закрывающуюся дверь, – Вы ходили к Серафиму–то? Успели?

– Ходил, чего ж не успеть–то?

– Так помер он сегодня утром.

– И правда, хорошо, что успел. Иди, лови зайца! – Василий Маркович прикрыл дверь, – Слышали, Дмитрий Иванович, как жизнь–то скоротечна? Чуть промедлишь – всё, удивительного не узнаешь.

– Да, Василий Маркович, тут Вы правы. Очень сильно правы.

*** Когда ветер прогонял очередную тучу, солнце снова начинало заливать своим светом весенний лес. Путники расположились на пригорке, где было больше всего солнца, но при этом также не было никакого спасения от ветра, который то и дело прогонял по небу рваные тучи, закрывающие солнце.

Костёр горел жарко, но быстро – хворост, который Вера насобирала в лесу, мгновенно занимался огнём и тотчас им же и пожирался, приходилось идти за новым. Вода в котелке только начала закипать, как девушка, чертыхнувшись, вывалила очередную груду хвороста перед Леной, следившей за костром.

– И что ж ты ругаешься? – деловито заметила Лена, сидевшая на корточках перед костром и шевелившая палкой догорающие ветви.

– Да устала я. – заявила Вера, – Давай ты поносишь, а я послежу?

– Прогорает быстро, нужно что–то большое. – Лена встала и посмотрела вниз со склона, – Вон там бревно лежит, надо притащить.

– Давай мальчики придут, они притащат. – немного недовольно предложила Вера, её не воодушевляла перспектива тянуть вверх по снежному склону бревно, пусть и небольшое.

– Постереги костёр, а я схожу. – Лена жестом указала на костёр, обошла его и стала аккуратно спускаться вниз по склону. Снег был подтаявшим и рыхлым, после первого шага она начала скользить, а на третьем уже провалилась по щиколотку. Но бревно лежало метрах в десяти внизу от костра, потому идея поднять его не казалась чем–то уж совсем безумным.

Наконец она достигла своей цели, по пути набрав полные валенки снега. То, что девочки наверху именовали бревном, оказалось стволом упавшей берёзы, хоть и не очень толстым в обхвате.

Лена тяжело выдохнула, обхватила бревно двумя руками и попробовала потянуть на себя. То на удивление легко поддалось и на два шага вверх вышло из снега.

– Сама дотянешь? – долетел сверху насмешливый голос Веры.

– Так оно лёгкое! – крикнула через плечо Лена и заинтересовалась странной отметиной на той части берёзы, которую до этого скрывал снег. Подойдя ближе, девушка увидела, что будто бы когда–то давно на стволе был рисунок, теперь, конечно уже, частично стёршийся. Хотя подойдя совсем вплотную и проведя по этому месту пальцами, она поняла, что рисунок был вырезан ножом на месте срезанной бересты. Кто–то в совершенно грубой манере, словно подражая рисунком древних людей, вырезал на дереве фигуру человека, идущего по лесу. Лена не понимала, почему она подумала, что человек идёт по лесу, но именно такое впечатление от увиденного отложилось в её памяти. И снова в памяти появилось что–то смутное и старое, услышанное от бабушки, какие–то сказки про людей, которые жили здесь раньше и рисовали похожее.

– Сашка И… – пробормотала она.

– Эй, Вадим, Петро, что она сама будет это тащить? – звонкий голос Веры, донёсшийся до неё сверху, прервал её раздумья, она повернула голову и увидела двух парней с факультета, которые уже начали спускаться к ней по склону.

Сверху каркнул ворон, взлетев с одной из сосен. Огромная чёрная птица неспешно сделала круг над склоном оврага и улетела куда–то на восток, в ту сторону, куда весь день дул ветер.

*** – Дмитрий Иванович, тут со мной поделились таким интересным фактом. Хотите послушать?

– Говорите, Василий Маркович.

– Охотник, у которого Сенька дичь–то берёт, он тоже ходил к тому старичку, к котором помните я наведаться успел? Так вот, охотник этот видел подле города, где обычно промышляет, берёзу с рисунками, как теми, то старичок тот, Серафим, Сеньке рассказывал. В воскресенье, думаю, съезжу туда, покажет он мне берёзу эту.

– Думаете, стоит оно того?

– Да не покажет, так хоть прогуляюсь по свежему воздуху–то. А покажет – так зарисую. Уж больно запали мне в душу сказки эти, уж больно в них много того, что может на самом деле быть здесь. Разобраться уж больно хочется.

*** Выдержки из оперативного отчёта Четвёртого отдела Пятого Управления КГБ по Томской области: “Оперативной группой, состоящей из тов. Понятовского, тов. Запятных и тов. Телашвили, были выявлены действия неустановленной группы лиц по распространении этнической религиозной символики, относящейся к религиям коренного местного населения Томской области. Не смотря на то, что точную принадлежность к определённой религиозной конфессии установить не удалось, в данных символах, вырезанных на стволах деревьев, прослеживается чёткий обрядовый символизм.

Появление данных символов в районе студгородка ТГУ им. Куйбышева может относиться к деятельности определённой группы лиц, настроенной на антисоветскую деятельность среди студенческих масс. При этом оперативно–розыскная работа среди студентов показала, что общественность не имеет представления о том, кто и с какой целью вырезал на коре деревьев данные изображения, что говорит о том, что данный этап был подготовительным в начале деятельности определённой группы лиц, предположительно секты.

Всего было выявлено четыре места появления данной символики, все изображения расположены на лиственных деревьях примерно на уровне груди взрослого человека. Данные деревья расположены на склоне на утёсах над Томью на плавной линии…” (последнее предложение вымарано из документа).

*** – Лен, ты чего одна ворочаешь? – запыхавшийся Петро остановился возле девушки и указал своему другу на бревно – Вадь, взяли!

– Погоди, тут что–то нарисовано. – Лена одёрнула парней и снова склонилась над рисунком, парни последовали её примеру.

– Чего это? – задумался Вадим, поправляя очки, съезжающие с переносицы.

– Может, это древнее что? – задумался Петро.

– Берёзе лет тридцать, какое древнее? Сам–то подумай, дуралей! – ответила ворчливо Лена, – Это кто–то балуется.

– Почему балуется–то? – Вадим распрямился и посмотрел наверх, где из–за склона поднимался дым, но Веры видно не было.

– Да потому что символы старые, ну или похожие на старые. – Лена задумчиво растягивала слова, – А вырезаны недавно. Мне бабушка про такие знаки рассказывала. А я в универе читала, в библиотеке.

– Опять ты со своей бабушкой. – Вадим снова поправил очки – Хотя может оказаться, что это с истфака кто баловался, а вы тут головы ломаете. Петро, давай утащим, а то что там Вера одна?

Петро кивнул и ухватился за бревно. Лена задумчиво посмотрела на сосны на дне оврага и отошла подальше, чтобы не мешать парням поднимать бревно. “Может, и правда, балуются, написано же в книжках?” – подумала она.

– Вадя, а ты в библиотеке читал про такое? – спросила Лена вслед забирающимся в гору людям.

– Ну да, там. – Вадиму само бревно казалось достаточно лёгким, но забираться вверх по склону и одновременно отвечать на глупые вопросы ему было не очень сподручно.

“Надо бы сходить…” – пробормотала Лена и стала подниматься вслед за парнями.

*** – Ой, а что это, профессор? – когда её научрук отошёл от стола налить чай, Лена увидела раскрытую тетрадь на его столе.

– Да, прислали тут, Лен, попросили посмотреть. – ответил мужчина средних лет, сосредоточенно наливая кипяток в стакан, – Понимаешь, какие–то оболдуи на основе этого текста хотели тут капище языческое создать. У них это и отобрали. А потом мне отдали.

– А там что, написано, как капище делать? – студентка с сомнением посмотрела на профессора.

– Да нет, конечно. Там вообще написаны сказки. Ну, как официально это можно назвать. – он обернулся и посмотрел на студентку.

– Это как так, Александр Павлович?

– Ну, на самом деле, с первого прочтения, я не понял, что это. – признался Александр Павлович, – Просто потому что в этих история иногда упоминаются известные боги сибирских народов, но как–то странно. В известных мне источниках нет таких упоминаний. И вот, перед нами либо новый источник, либо подделка. Но дело в том, что тетрадь явно написана в 30е года, как сказали мне те, кто передавал её – они экспертизу проводили. Но текст сам по себе, похоже, тоже является пересказом. Как я понять смог из первого прочтения.

– А дадите почитать?

– Только на кафедре. А то узнают, что отдал студентке – беды не оберёшься.

– Так что там написано?

– На самом деле, я ещё до конца не прочёл, но вроде бы, это сборник сказаний от некоего Старца Серафима, который жил под Томском, в деревне Чёрная речка, и рассказывал много сказок о Сибири. Вроде как он участвовал в экспедиции по Туруханскому уезду Тобольского наместничества на рубеже XVIII и XIX века. И там многое узнал.

– Это в Красноярском крае?

– Это север Красноярского края, но там не только. Ещё Томская область и южнее – Иркутск и Байкал. Если честно, я читал бегло, надо внимательней. Но мне кажется, если это реальная тетрадь, то мы на пороге этнографического открытия!

– А оригинал тетради не нашли? Вы сказали, что это переписанный текст.

– К сожалению, нет. Сказали, что у них была только вот эта рукопись.

*** Выдержки из оперативного отчёта Пятого отдела Пятого Управления КГБ по Томской области: “Так называемая “Тетрадь Серафима”, которую использовала группа сектантов, действовавшая на территории ТГУ им. Куйбышева, при детальной проверке оказалась рукописной копией более раннего текста (фото приложены к отчёту). Примерная датировка переписанного текста – 1930е года XX века. Сам документ представляет из себя тетрадь в клетку, в которой был записан текст грифельным карандашом. Текст является переписью более раннего, явно дореволюционного, источника.

Сам по себе текст, содержащийся в тетради, не является антисоветским, а скорее представляет сборник этнографических легенд коренных народов Сибири. Однако же сектанты (напр. тов. Соколов В.И.) пытались использовать его для антисоветской пропаганды среди студенчества ТГУ им. Куйбышева.

Данный документ передан для изучения в исторический факультет ТГУ им. Куйбышева, так как может представлять историческую ценность”.

*** – Как Ваша поездка, Василий Маркович?

– Знаете, Дмитрий Иванович, вполне успешно. Посмотрел я на ту берёзу.

– И как Вам она?

– Я думал увидеть что–то вроде петроглифов, которые на скалах рисуют, и в целом это нечто похожее. Подобный тип рисунков я наблюдал на камнях на Иртыше. Похожая схема прорисовки людей и животных, и растений. Но есть один нюанс.

– Какой именно?

– Это дерево не старое, от силы ему полвека, а значит, раз рисунок очень похожий, то эту традицию кто–то сохранил и мало того, ещё и использует сейчас. Однако, до сих пор считалось, что она осталась в далёком прошлом, в первобытные века. Встречал исследования, которые описывают встречи с подобными знаками у казаков–первопроходцев. Последние упоминания о знаках на деревьях встречаются в отчёте с экспедиции по Туруханскому уезду в 1805–1806 годах. Помните, я говорил, что тот старик Серафим говорил, что участвовал в этой экспедиции?

– Да, помню, но тогда ж ему получается сотня лет или более.

– Это да, но я пока про знаки. Они достаточно свежие, я же говорил, что дереву от силы полвека, а изображения наносили относительно недавно – на срезах видны следы резца, которым проходили по уже существующим линиям.

– Думаете, Василий Маркович, кто–то недавно пришёл туда и обновил всё? Может, это сам охотник этот? А Вы поверили.

– Как я понял, Сенька со слов старика сделал рисунок и показал этому охотнику, а тот сказал, что возле города есть деревья с похожими знаками.

– Вы же на одну берёзу ездить смотрели.

– Да, на одну. Но он рассказал о том, что видел много таких деревьев, порядка дюжины. И показал на карте примерно, где это. Можно прочертить примерную линию, которая обходит город с юга и продолжается на левом берегу. Старик говорил, что это некая навигация, по которой особые люди инородцев, знающие, ориентируются.

– Казалось бы, центр науки тут открывать будем, а вот возле него какое случается.

– Так я считаю, что это и есть самое что ни на есть подспорье в работе нашего центра. Сын деревенского старосты, где жил этот Серафим, он грамоте обучен, так я попросил старосту, чтобы тот записал всё, что помнит из рассказов старика, пока не забылось всё это. И ещё я Сеньку попросил помочь ему, у Сеньки память хорошая. Да карту эту, думаю, приложу к этим записям.

– Как думаете, чьих рук дело эти рисунки?

– Как мне поведал Сенька, Серафим рассказывал, что так называемые Знающие – это люди, которые как раз и пользовались этими знаками, и что они могли происходить, как из инородцев, так из чалдонов. Так что думаю, кто–то из местных и мог сделать это. Но самое главное для меня сейчас, что остались носители этого тайного знания. А значит, можно прикоснуться к настолько древним тайнам, что даже сложно вообразить.

*** Из отчёта комиссии Исторического факультета ТГУ им. Куйбышева по запросу Пятого отдела Пятого Управления КГБ по Томской области: “Анализ документа т.н. “Тетради Серафима” показал, что документ этот представляет из себя скорее этнографический интерес, нежели может являться религиозным документом, позволяющим вести планомерную религиозную и антисоветскую деятельность, т.к. в нём не содержатся описания деталей обрядовой деятельности или же религиозно–мировоззренческих доктрин. Сам документ содержит лишь описания сказаний народов Сибири. При этом многие детали этих сказаний не находят упоминаний в действующей историографии, а потому могут считаться вымыслом автора или группы авторов. Также нет возможности определить принадлежность этих сказаний к той или иной группе народностей по причинам, описанным выше. Хотя безусловно некоторые используемые топонимы и имена действующих лиц мифологии сибирских народов имеют место быть, но, скорее всего, использованы автором с целью добавления реализма в его художественный замысел.

При детальном изучении документа подтвердилась теория о том, что он является копией более раннего документа, написанного, предположительно, в Российской империи. При этом по тексту понятно, что часть документа была утеряна, так, например, часть тетрадных страниц отсутствует, что делает некоторые тексты, содержащиеся в исследуемом документе, малопонятными или вовсе бессвязными”.

*** – Почему его называют “Тетрадью Серафима”? – Вера сидела на стуле и грела руки о стакан с чаем.

– А там так написано. – Александр Павлович оторвался от изучения тетрадных листов, разложенных на столе и хитро прищурился поверх очков, – Там есть титульник, на котором указано: “Тетрадь с записями историй старика Серафима из деревни Чёрная речка Томского уезда”. Видимо, для удобства все называют её просто тетрадью.

– А почему её продолжаете изучать, если в отчёте написали, что это художественное произведение? – Вера отхлебнула чай.

– Ну, как тебе сказать. – он усмехнулся, – То, что там написано, и правда не имеет в большей своей части отражения в современной историографии. Другое дело, что до конца не ясно, что перед нами. В этом документе явно было предисловие и оглавление, но страницы утеряны. Возможно, если бы страницы не пропали, нам было бы понятнее, что перед нами. А пока вполне возможно, всё это – фольклорный материал, умело кем–то обработанный.

– Александр Павлович, а как так вышло, что в этой тетради есть рассказ о Вута Ики? – в диалог вступила Лена, до этого что–то усердно переписывавшая за соседним столом, – Про них мне бабушка рассказывала, говорит, в молодости встречала одного такого, Знающего человека. А ещё она про Сагша Ики, Бледного человека рассказывала. И про знаки, как мы в лесу нашли на берёзе – про такие же. То есть это распространённые сказания?

– Нельзя сказать точно, возможно. – он развернулся к студентке, – Но за то, что вы, девочки, заставили своих парней пилой выпилить это изображение, чтобы принести мне и показать, за это спасибо.

– Да это всё Лена. – воскликнула Вера, – Мы б сожгли, а она упёрлась, говорит, старое это, что–то видела такое в библиотеке. Вот и заставила. Мы б так не стали.

– Понятно. – улыбнулся Александр Павлович, – Ну, это же хорошо. А про такие изображения последние упоминания, что их нашли возле Томска, тоже на стволах берёз. Записал аж сам Флоринский, с его слов, случилось это, когда наш университет строили только. Но ваше изображение очень новое, и мне уже сказали, что его недавно, до зимы, обновляли.

– Это эти сектанты что ль? – Вера скептически посмотрела на преподавателя, – У которых тетрадку нашли?

– Нет. – тот сморщился от вопроса, – Я скорее думаю, что такое плачевное состояние тетради – это их рук дело. Возможно, часть листов за ненадобностью было ими изъято. Сама тетрадь похожа, как я уже сказал, на сборник сказаний. У каждого рассказа есть заглавие, а также встречаются и большие заголовки разделов: деление идёт географически. Я увидел несколько больших разделов: Тюмень, Томск, Красноярск, Иркутск, Туруханск. Вроде бы ещё пятый раздел есть, но от него осталось только окончание истории на половину листа. Могу предположить, что там идёт история об Аляске, так как говорится про возвращение в селение Михайловский редут из экспедиции на север. Так вот, судя по всему, наших сектантов интересовали истории из двух разделов: одна – из тюменского, как раз про Знающих, Вута Ики, а другая – из томского, про какой–то неведомый город, сокрытой на Васюганских болотах.

– Зачем им это надо было? – спросила Вера, будто уже забыв про горячий чай в своих руках.

– Да пёс их знает! – преподаватель недовольно покачал головой, – В их руках, возможно, был очень редкий артефакт, который мог бы перевернуть всю фольклористику Сибири, а они пляски с ним между берёз устраивали!

*** – Лен, расскажи сказку! – мальчик лет пяти натянул одеяло по подбородок и посмотрел на девушку, которая потянулась выключать торшер.

– Я же тебе уже почитала только что. – девушка удивилась, – Мы же и так договорились, что ты заснёшь, а если тебе приснится сон про Тартарена, то ты его запомнишь и мне завтра расскажешь.

– Ну да, но это же не сказка! Это же взаправду было. – юноша не унимался, впившись взглядом своих тёмных глаз в руку девушки, занесённую для выключения торшера, – А ты расскажи, что бабушка рассказывала.

– Бабушка, говоришь… – Лена на секунду задумалась и убрала руку от торшера, – А что если я тебе расскажу не то, что бабушка рассказывала мне, а что я сама узнала?

– А там также интересно, как у бабушки? – мальчик немного засомневался.

– Вполне, думаешь, я тебя обману? – Лена посмотрела на своего брата сначала строго, а потом улыбнулась, – Слушай. Далеко на востоке отсюда есть одно тайное место. Чтобы попасть туда, сначала нужно ехать поездом до Красноярска…

– Как к тёте Свете? – перебил её мальчик.

– Как к тёте Свете. – согласилась Лена и продолжила, – Потом нужно найти такой пароход, который плавает на север, вниз по Енисею. Нужно сесть на этот пароход и плыть до реки Ближняя Катанга – это очень большая река, которая впадает в Енисей, и которая сама течёт сквозь скалистые горы, поросшие непроходимой тайгой. Затем в месте, где она впадает в Енисей, нужно найти судно поменьше, чтобы можно было пройти сложные пороги, которых просто уйма на Катанге. Затем, если тебе благоволит удача, а рука у тебя твёрдая, то ты сумеешь подняться Кеульских порогов, пройти которые – это невозможно даже для самых опытных путешественников. И вот от этих порогов нужно идти на север.

– Долго идти? – спросил мальчик, натянув одеяло уже до носа.

– Этого нельзя сказать точно. Кому–то требуется несколько дней. О ком–то рассказывали, что он блуждал в Тайге неделю. А одному страннику удалось всё найти буквально за день. В общем, есть там поляна потаённая. И стоит на ней чум из звериных шкур, большой, просторный. Внутри него в самом центре стоит статуя старухи, от одного взгляда на которую сжимаются сердца самых смелых путешественников. Старуха эта зовётся Баюртах, она зла и жестока, и постоянно требует от своих подданных, чтобы они приносили ей головы людей.

– Живых людей? – одеяло доползло уже до глаз.

– Убитых людей. – Лена ответила на вопрос брата тоном учительницы и продолжила, – Эвенки, коренные народы тех краёв, называют это племя ваамо и очень бояться их, считая, что от них нет спасения. И что они всегда вынуждены выходить на охоту за головами новых людей, которых требует Баюртах. Но ещё иногда из тех людей, кто всё же рискнул прийти в её чум и предстать перед взором её статуи, она выбирает человека, которому дарует бесконечную жизнь и бесконечное знание. Этот человек живёт очень долго, ходит по миру и рассказывает то, что видел или что ему поведала сама Баюртах. Зовётся он Кара–Баай. И жить может очень долго, пока Баюртах не пришлёт за ним чёрного зайца.

– А зачем она присылает чёрного зайца?

– Чтобы забрать этого человека к себе. А после этого она сделает другого человека Кара–Бааем, чтобы и тот тоже ходил по земле и рассказывал истории.

– А люди сами хотят быть этими Кара… Кара–кем–то?

– Нет, она сама выбирает из тех, кто к ней приходит в чум. Говорят, не все подходят ей для этого дела. Ну как? – Лена смотрела на то, как её брат лежал в кровати, не шевелясь, и только внимательно смотрел на неё.

– Как у бабушки.

– Ну, я же говорила, что не обману тебя. Спокойной ночи. – и она погасила торшер.

*** По какой–то ведомой только ей одной причине последние несколько сотен лет она выбирала себе Кара–Бааев именно из числа инородцев, которые заглядывали к ней в чум. И так уж повелось, что всех их на северо–восточной окраине земель, на которые простёр свои крылья Улу–Тойон, именуют “тоже людьми”. И не важно, чья в действительности кровь течёт в их жилах.

На закат от Ензя–Яма ходят Вута Ики. Их много, намного больше, чем Кара–Бааев. Ибо она выбирает только одного человека, который может стать им, стать и нести её слово и её знание. Но если Вута–Ики есть почётный гость на стойбище, а юрта, где он остановился – благое место, то с появлением Кара–Баая всё иначе. Весть о его прибытии мгновенно разносится по чумам: с этого момента и ровно до времени, как его ноги продолжат свой путь, детям запрещено выходить на улицу. В любом стойбище, где сейчас остановился Кара–Баай, детей было увидеть просто невозможно. Никто не хочет прогневить богиню, особенно в этом трепетны тунгусы, но очень мало стойбищ, где Кара–Баай получил бы сытный ужин вперёд всех, в отличие от Вута–Ики. Всё–таки сущность их богини зла, однако не настолько сильной, чтобы страх перед ней был сильней обычных жизненных устоев.

Но что должен был делать Кара–Баай, так это рассказывать истории. Она награждала их своим знанием, и это знание требовало, чтобы все истории были рассказаны. Так и сидел у костра, пришедший в стойбище Кара–Баай, сидел и рассказывал истории тем, кто всё–таки остался его послушать. И кто его хоть немного, но жалел, ведь её дар был больше наказанием, чем благом.

*** – Лен, а можешь ещё что–нибудь рассказать? – маленький брат студентки открыл глаза и посмотрел на девушку, сидевшую в кресле в свете торшера.

– А если я скажу, что не могу? – Лена не стала открываться от тетрадки с конспектом, в который были вложены фотокарточки, – Ваня, я же говорила тебе, что мне диплом писать надо?

– Ну, ты же говорила, что решила диплом писать по бабушкиным рассказам? – мальчик вопрошающе посмотрел на сестру и откинул одеяло, – А я уснуть всё равно не могу.

– Не по бабушкиным рассказам, а по историям, как бабушка рассказывала. – строго поправила, а затем добавила, посмотрев уже на брата – Сразу предупреждаю, история будет страшной!

Мальчик мгновенно натянул одеяло до носа и закивал, не спуская глаз с сестры.

– Ну, хорошо, тогда слушай. – Лена положила конспект на колени и достала из тетради фотографию, на которой был лист рукописи, часть которого занимал рисунок воина, восседающего на быке, – Когда–то давным–давно, когда ещё в этом мире только–только появились люди, а на месте нашего дома простиралась от горизонта до горизонта безбрежная тайга, тогда в Нижнем мире жили два брата: Улу–тойон и Эрлик–хан.

– А Нижний мир – это какой? – тихонько спросил Ваня.

– Это тот, который располагается под нашим, Срединным. Там не живут люди, лишь ужасные существа и духи, от вида которых даже сердце самого смелого героя придёт в трепет.

– Значит, это страшная сказка?

– Не страшнее всех остальных. – Лена хитро улыбнулась и посмотрела на брата.

*** Жили Улу–тойон и Эрлик–хан за тёмным лесом на высоком берегу, где сходились Огненное и Отравленное моря, в той части Нижнего мира, куда приходили души умерших людей из Срединного мира. Там же хранилась вся мудрость, покидающая Срединный мир вместе с умирающими стариками. Именно отсюда два брата и правили Нижним миром. Именно они принимали души, приходящие к ним на поклон, и учили шаманов мудрости общения с богами и духами.

Ещё они судили, если шаман обижал простых людей, или простые люди – шамана. Они не были добрыми или злыми, они были справедливыми: не слишком любили людей Срединного мира, но намеренно не вредили им, незачем это было двум богам. На капищах шаманы всегда устанавливали один идол на двоих братьев: половина его изображала Улу–тойона, половина – Эрлик–хана.

Но всё же братья не были одинаковыми: был Эрлик–хан более сильным, но более мудрым был Улу–тойон. И стал замечать Эрлик–хан, что чаще за помощью люди приходят к его брату, и к его советам чаще прислушиваются. И увидел он, что советы брата более понятны жителям Срединного мира, и потому в его сердце разгорелось пламя зависти, перешедшее в ненависть. И решил он стать единственным учителем шаманов.

Одной ночью он прокрался к постели Улу–тойона и пока тот спал отрубил ему голову своим топором. Но не учёл Эрлик–хан одного, каждый раз, когда его брат засыпал, то его душа в обличье ворона вылетала из тела и кружила по Срединному миру, следя за беспокойным сном шаманов. И когда Улу–тойон почувствовал гибель своего тела, он мигом вернулся в свою юрту. Вернулся, увидел своего брата, склонившегося с окровавленной секирой над обезглавленным телом, и всё понял. Гневом запылал его разум, тотчас он перекинулся в обличье чёрного медведя и напал на брата. Но не зря Эрлик–хан был сильнее, а его топор в виде лунного серпа не знал промаха. В этой схватке Улу–тойон не смог выйти победителем, только в последний момент успел снова стать вороном и улететь из юрты.

Желая отомстить за такое вероломство, Улу–тойон собрал армию, которую ещё не видел Нижний мир. Желая сокрушить своего брата, он собрал под свои знамёна всех оборотней ийратов, вернул в Нижний мир всех абасы, создал из тел умерших деретников и заставил неистовых юёров встать в ряды его армии.

И вот на берегу чёрного озера встретились армии двух братьев. Ведь Эрлик–хан также не сидел сложа руки. На его зов откликнулись поончахи, заставлявшие людей заанчивать свою жизнь в висельной петле. В ряды его армии встали карлики рэккены, разносившие белезни по людским селениям. И ещё множество неупокоенных душ, попавших в Нижний мир, но не нашедших своего последнего пристанища.

Битва была жестокой, кровь и огонь заливали берег озера, но в самый сложный момент битвы Улу–тойон не пожелал выйти на бой один–на–один с братом, вместо этого он бросил на него всех ийратов, которые ещё оставались под его началом, бросил на одного Эрлик–хана. Каким бы ни был сильным этот, но врагов было больше. Его генерал, чудовищный великан с медвежьей головой Мусмал, во главе отряда поончахов сумел отбить израненное тело своего предводителя. И вместе с телом они скрылись с поля боя, Мусмал, Эрлик–хан и горстка поончахов.

Улу–тойон торжествовал, а Нижний Мир безмолвствовал. Никогда ещё не было такой бойни. И никогда ещё брат настолько вероломно и безжалостно не выступал против брата. Когда всё стихло, он удалился в свою юрту на берегу Огненного моря, где продолжил принимать посланцев из Срединного мира. А Эрлик–хан исчез, и про него все постепенно забыли.

*** – Смотри, Лен, что тут нашла про казаков? – Вера подняла голову от книги и повернулась к своей подруге, сидевшей за соседним столом.

– Что там такое? – перед студенткой в круге света настольной лампы были разложены фото рукописных записей, и она смотрела на них, словно на пасьянс, который всё никак не складывался.

– Это про Василия Даниловича Пояркова. “Служилых людей он бил и мучил напрасно и, пограбя у них хлебные запасы, из острожка их вон выбил, а велел им идти есть убитых иноземцев, и служилые люди, не желая напрасною смертию помереть, съели многих мёртвых иноземцев и служилых людей, которые с голоду померли, приели человек с пятьдесят; иных Поярков своими руками прибил до смерти, приговаривая: «Не дороги они, служилые люди! Десятнику цена десять денег, а рядовому два гроша». Когда он плыл по реке Зее, то жители тамошние его к берегу не припускали, называя русских людей погаными людоедами”.

– Это ты свою Джунгарию изучаешь? – Лена улыбнулась, но по–прежнему не перестала смотреть на фотокарточки.

– Даурию, а не Джунгарию. – Вера насупилась, – Ну, как можно перепутать–то вообще?

– Ну, как как, всё тебе расскажи. – Лена рассмеялась, – Где это, говоришь было?

– На зимовье поярковцев на реке Умлекан. Их в январе 1644 осадили дауры…

– Погоди–ка. – перебила Лена свою подругу, – А до этого они же вступали в контакты с местными?

– Ну да, вступали. – Вера насторожилась, не совсем понимая, к чему такие простые вопросы задаёт её подруга, – Они же прибыли, чтобы ясак собирать. Меха, хлеб, серебро…

– Смотри, похоже, ты мне поможешь. – Лена подняла со стола одно фото, там был изображён тетрадный лист, до половины исписанный чернилами, – Это окончание какого–то текста, но ни к чему он не цепляется, из того, что есть сейчас.

– А что там? – Вера взяла фотографию из рук подруги и стала читать вслух, с трудом разбирая почерк, – После того, проводника, имевшего на шее подвеску в виде серебряного топора с серповидным лезвием, отпустили восвояси, потому как он не знал дорогу вниз по реке. Зато нескольким людям он подсказал, что если идти пешими на заход солнца, то можно найти среди гор пустыню сокрытую, в которой есть тайное место, где горы серебра спрятаны. И показывал свою подвеску, что это не просто оберег, а прямо из того самого места взята. И когда выходили люди с Умлекан–зимовья, отправилось с ним на запад двое, и больше их никто никогда не видел.

– В описи тетради это было включено в раздел “Иркутск”, но мне кажется, для Иркутска место далёкое слишком, нет?

– Ну да, логичнее было бы писать про Якутск, тем более, что все экспедиции в те края шли именно с севера. Но смотри, я вспоминаю, что Поярков же был не первым в этих краях. И шедший до него Еналей Бахтеяров он в проводники захватил тунгусского шамана. Он и поведал про богатства той земли, лежащей по Амуру.

– Тоже про сокрытую горами пустыню с горами серебра?

– Нет, почти. – Вера отложила фото на свой стол и стала вспоминать, – Читала заметки об их общении, Бахтеяров оставил отчёт по итогам расспросов проводника. Так вот, шаман рассказывал про богатства даурских князей, про множество золота и пашни, однако же он упоминал, что также множество дауров живёт также западнее, в том числе у пустыни, которая окружена горами по имени Кодар, он их так называет. И что некоторые считают это место гиблым, хотя и там тоже можно найти серебро. Много серебра.

– Тайная пустыня посреди Даурии? – Лена улыбнулась, – Видимо, точно в этой тетрадке была ещё одна глава. И это ещё никто не задавался вопросом, откуда там пустыня может быть?

*** Она завидовала более сильным богам, но никак не выказывала эту зависть, хорошо помня те реки крови, которые текли во время битвы двух братьев. Она хотела, чтобы вся эта кровь текла в её честь, но такому не суждено было быть.

Её народ так долго приносил головы к её чуму, что она уже забыла времена, когда он появился среди этих шумящих сосен. Дни сменяли друг друга, а людей в тайге становилось всё меньше. Опустели тропы, заросли поляны, всё сложнее её людям приносить ей дары, и всё чаще эти дары непривычны для неё – бледнолицы, круглоглазы, скуласты. Другие люди стали пропадать в её тайге. Ветер перемен, шумевший в кронах деревьев, доносил до неё многое. От её взора не могло ускользнуть даже то, что мудрейший Улу–тойон отказывался понимать, просто у неё было мало сил.

Чёрный заяц побежал по Тайге за удаляющимся раскосым богатырём на коне. Он стал горбиться, даже великий хозяин лесов не может пережить время. Баай–Баанай, её извечный враг, слабеет. И уж даже если раньше, когда он был полон сил, так и не смог победить её, то теперь и подавно. Жизнь в Тайге скоро изменится до неузнаваемости.

*** Лена сидела на скамейке возле Главного корпуса университета и читала книгу. Погода стояла искренне весенняя, писать диплом совершенно не хотелось, потому она решила для души почитать про Даурию. Зря что ли Вера, крепко засев за диплом, так страстно рассказывала про ещё какой–нибудь очередной факт, который был интересным, но само по себе не ложился в её диплом? Тем более, что в исследуемой ею Тетради Серафима ей не давал покоя этот короткий листок про пустыню среди гор и путь на запад от Умлекана. И она, и её научный руководитель уже поняли, что в тетради нет ни одного выдуманного топонима, словно тот, кто её составлял, крепко знал географию, и просто расставлял по карте свои истории.

Комитетчики, прознав про такую работу, приподнесли им неожиданный подарок – три страницы из этой самой тетради, найденные при обыске на блат–хате, где обычно собирались сектанты. Видимо, версия её научника о том, что подобное состояние книги, это дело рук нерадивых подследственных, она имела место быть. Ну, и так сложилось, что эти три страницы сейчас лежали у неё в сумке – профессору передали их сегодня, когда он уже убегал по делам и не мог их аккуратно передать в хранилище, а тут удачно подвернулась Лена, шедшая по коридору и жадно читавшая на ходу об исследовании Даурии.

Тёплый ветер трепал её волосы и всё перелистнуть страницы книги, а яркое солнце делало чтение очень болезненным состоянием. Лена даже в какой–то момент задумалась, а может ли от такого чтения получить подобие классической “снежной слепоты”?

– Исследование Даурских земель? – крепко сбитый мужчина с полностью седой головой присел рядом на скамью, – Юная барышня учится на географическом?

– Юная барышня учится на историческом. – Лена оторвалась от книги и посмотрела на мужчину, почти даже уже старика, – Но это никак не мешает читать в перерыве между учёбой про то, что нравится.

– Прошу простить, если обидел. – собеседник Лены немного смутился, – Просто Даурия, на мой взгляд, интересный выбор для учащегося в Томске. Обычно в университете интересуются либо чем–то чрезвычайно далёким, либо наоборот близким.

– Даурия находится за Байкалом, а это аж две с половиной тысячи километров. Насколько это близко, а? – Лена говорила с вызовом и с издёвкой, она не сильно жаловала вот таких подсаживающихся собеседников.

– Даурия начинается в этих двух с половиной тысячах километров, а дальше на восход солнце ещё очень много. – мечтательно поправил её мужчина, посмотрев на греющее весеннее солнце.

– На этом, я думаю, наш разговор закончен? – Лена очень уж хотела продолжить чтение.

– Если так будет угодно барышне, но вы же сможете ответить на последний вопрос? – он склонил голову вбок, пристально рассматривая студентку.

– Барышня слушает. – хоть ей и стало от этого взгляда не по себе, но виду она старалась не подавать.

– Почему именно Даурия? Просто, я там был, мне эта земля тоже нравится, но интересно, почему она привлекает других?

– Я наткнулась на одну легенду... – начала Лена, но затем осеклась, – В общем, есть в описании экспедиции казаков по Амуру, что часть из них ушла на запад искать какую–то тайную пустыню, сокрытую между хребтов. Вот и мне стало интересно, что это за пустыня. Начала читать. Сама по себе тема исследования этой земли оказалась интересной, но вроде бы я нашла там что–то похожее…

– Да, там же есть Чарские пески. – её собеседник перебил её таким тоном, будто она говорила о чём–то настолько очевидным, что буквально каждый знал об этом, кроме неё самой.

– Да, я тоже про них прочитала… – Лена опустила глаза в книгу, где была как раз открыта страница с главой об этой пустыни.

– Я про них уже прочитал после того, как там побывал. Завораживающее место.

– А расскажете тогда? – Лена решила, что рассказ надо послушать, но потом она сверит эти сведения с книгой, обязательно сверит, – А как вас зовут?

– Карл Густав… – собеседник словно запнулся, – Просто Карл. А вас как?

– Лена.

– Ну, что ж, Лена, не смотря на то, что я там побывал буквально с десяток лет назад, я не могу точно сказать, когда история, которую я расскажу, началась. В том месте мне и вовсе казалось, что время застыло, оберегаемое горами, возвышающимися вокруг.

*** Эту историю мне рассказали примерно три десятка лет назад – пустыня, окружённая могучим горным кольцом, и под её песками, примерно на полгода сковываемые стужей, спит храм. Храм когда–то могущественного бога, но ныне забытый. Храм, в который люд с окрестных и дальних земель приносил дары. Дары, в которых превыше всего ценились серебро. И которого за долгие годы набралось в храме очень много.

Не правда ли, что если бы такое рассказывали об Индии или Африке, никто бы даже не удивился? Но нет, история моя пойдёт об одном месте посреди Сибири, в Даурии. Но как я уже сказал, я не могу в точности определить, когда эта история началась, могу рассказать только то, что видел.

В тот день мы с товарищами успешно одолели подъём на Кодарский хребет и застыли в изумлении. Следы нашего пропавшего товарища, за день до этого ушедшего с нашего лагеря и не вернувшегося, вели вниз, где перед нами расстилалась песчаная чаша, золото которой поблёскивало в лучах обеденного солнца. Отвесные стены Кодара опасно спускались прямо перед нами, так что точно надо было искать более пологий маршрут. Но в тот момент, остановившись, мы не могли отвести глаз от всего этого великолепия. Солнце как раз вышло из–за туч, разогнав туманы на дальнем краю котловины, открыв перед нашим взоров зубья далёких гор – это старые Удокан и Калар смотрели на нас, забравшихся на их более молодого брата и сейчас разглядывавших с опаской его склоны, ища путь вниз.

Всё–таки найдя среди камней след нашего товарища, и в этом большая заслуга наших собак, взятых из лагеря, мы спустились к пескам. Мой товарищ Махмуд потом сказал, что будто попал домой, под Ташкент – так эти пески ему напомнили родную Среднюю Азию. Мы шли, утопая в барханах, и могли ориентироваться разве что по чутью наших четвероногих друзей, которые и сами–то, похоже, не сильно были уверены в том, куда они нас ведут.

Наконец где–то посреди песчаных дюн, откуда одинаково были видны резкие пики Кодара и стёсаные зубья Сакукана, мы наткнулись на нечто, что проступило из песка. Барханы этой пустыни движутся под силой ветра, и вот в тот день они расступились настолько, чтобы обнажить древние плиты и статуи. Прямо между песчаных гряд выше человеческого роста возвышалась каменная плита, на которой стояла чаша у ног огромного быка, на котором восседал исполин. Статуя, вытесанная из камня, показывала нам некоего, как мне показалось, героя древности, наездника на быке, вооружённого серповидным топором. Что меня поразило в этой статуе – это длинные усы, которые неведомый скульптор изобразил заходящими аж за спину этому человеку.

Но, по правде говоря, больше всего меня поразило то, что в огромной каменной чаше лежало тело нашего заблудившегося товарища. Он словно устал и прилёг отдохнуть, положа голову в каменное углубление. Но на самом деле, всё это выглядело, будто он подскользнулся и упал, разбив висок о край этого храмового сосуда. А кровь, его кровь, которая буквально ещё недавно текла в его жилах и заставляла его бежать вперёд, она стекала по стенкам этого сосуда, а также была разбрызгана по каменной плите и статуе, которые песок по какой–то причине продемонстрировал нам.

Солнце освещало своими косыми закатными лучами золотой песок, когда мы хоронили в нём своего товарища. Последним пристанищем ему стала Чарская котловина, быть может, именно эта судьба ему была уготована свыше, а может он и сам выбрал такой конец для себя – этого я не могу точно сказать. Но я до сих пор считаю, что я видел тот самый древний храм, который, по преданиям, полон серебра. Не зря же двух казаков Пояркова в Улемкане даурец сподвиг на путь в тайное место, где горы серебра спрятаны.

*** Выдержки из оперативного отчёта Четвёртого отдела Пятого Управления КГБ по Томской области: “Тов. Штраус К.Г. 1913 г.р., несмотря на наличие показаний, указывавших на наличие связей между ним и деятельностью группы гр. Соколова В.И., установить связь между означенным товарищем и означенной антисоветской группой не представляется возможным. Совпадение в деталях историй, рассказываемых Штраусом К.Г. и транслируемых на собрании группы Соколова В.И. можно списать на совпадение в местах прохождения службы вышеозначенного товарища, где он мог услышать подобные истории, и преданий определённых географических мест, на которые автор т.н. “Тетради Серафима” опирался при составлении вышеозначенного документа.

Кроме того, следствием проанализирован послужной путь тов. Штрауса К.Г., а также запрошены документы, в т.ч из архива ОГПУ по Восточно–Сибирскому краю, НКВД по Красноярскому краю, Борского ИТЛ, а также Западно–Сибирской Железной дороги, и достигнуты выводы об исключительной благонадёжности данного товарища и его верности идеям построения коммунизма”.

*** – Как думаешь, Ефимка, дойдём вообще до цели мы? – старый казак, тяжело дыша, переставлял ноги в болотной мари, – Иль этот басурман нас загубит? Заведёт на погибель нас на потеху богу ихнему!

– Никодим, что, духом часом пал? – усмехнулся более молодой его товарищ, идя след в след по болоту за ним, – Сам же упрашивал меня: “Пойдём с басурманом, он к серебру приведёт!” Вот оно так и сподвернулось, ведёт он нас, только невесть куда заведёт.

– Да погоди ты, Ефимка, там–то, когда нас обложили, так и думать было лишь о том, чтобы помирать, либо чтобы спасать свою шкуру, да потом и карман набивать уж.

– Что–то ты путаешься Никодим, что–то ты, сдаётся мне, по другому говорил. Сколько уж идём? Уж болото растаяло насовсем, а конца и краю нашему пути нет.

– Ладно тебе уж. – Никодим остановился, переводя дух, но не теряя из виду спину их проводника–даурца, – Снился мне давеча град серебряный. И что идём мы с тобой по улица егойным.

– Мне тоже снился. – хмуро ответил Ефимка, буквально налетев на спину товарища, – Снился терем из серебра, да толко почернел быстро, как мы вошли туда. Ох, не в доброе место заводит нас басурман этот. Ох прав ты, что на погибель ведёт.

– Как думаешь, где сейчас наши, где Василь Данилыч? – старый казак снова двинулся в путь.

– Там где сухо, тепло и нет такой тучи мошкары. – сварливо ответил молодой казак.

– Слыхал я, что был такой атаман Максим Перфильев, так он тоже людей отряжал искать серебро между горами в песках. Да никто из того отряда не возвернулся обратно.

– Да виданое ли это дело, Никодим, чтобы тут, в этих болотах непроходимых и грязях непролазных был песок, как у калмыков.

– Эй, урус! – их проводник остановился и показал рукой на синеющие вдали горы, – Меж тех гор пройти надо, чтобы в долину спуститься. Я там ходил. Оттуда себеро принёс!

– Вот гад басурманин, точно в пекло нас завести хочет! – сплюнул Никодим в болотную жижу, – Сколько ещё до гор твоих?

– Если так будем идти – неделя пути уйдёт.

– Значит, так тому и быть, нехристь окаянный!

*** – Значит, он присел на лавочку и стал рассказывать о своих приключениях? – Александр Палович скептически посмотрел поверх очков на студентку.

– Да, так и произошло. – Лена кивнула, выкладывая пожелтевшие тетрадные листки из своей сумки на стол, – Притом так складно, что я аж заслушалась. Может, это он автор?

– Который ходит по Университетской роще и подсаживается к молоденьким студенткам? – её научрук ехидно смотрел поверх своих очков.

– Ну что Вы, в самом деле? А если он прав? А если мы и правда на пороге открытия, и там под Чарскими песками есть древний храм?

– Полный серебра? – преподаватель откинулся на стуле, снял очки и потёр глаза, – Леночка, всё было бы неплохо, но даже для организации разведки нужны средства. Средства можно найти, но для этого нужны основания. А оснований нашему факультету организовывать разведку Чарской пустыни нет, нет ни одного свидетельства, которое говорило бы о том, что там и правда что–то есть. Это затерянный уголок Сибири, кто будет в здравом уме строить там храм? Кому вообще нужен храм, до которого добраться невозможно? Храм во всех культурах – сооружение культовое. Чтобы исполнять для приходящих людей обряды, и чтобы эти люди несли свои дары богу. Чтобы росло благосостояние жрецов. То как этот Карл Густав описывает храм, значит его должна построить цивилизация сравнимая по уровню развития хотя бы с китайцами, естественно, какого–то древнего времени. Но в Китае не сохранилось упоминаний о религиозных сооружениях в тех местах, построенных ими самими. Или же о цивилизации, которая располагалась в тех местах.

– То есть всё это зря? – Лена была откровенно расстроенной, романтическая возможность поехать на край света искать древнюю забытую цивилизацию растаяла на глазах.

– Вы зря так расстраиваетесь сразу. Если Вы правы, и храм в Чарских песках на самом деле ждёт своего Шлимана, то Ваша задача сейчас вернуться к работе и найти этому доказательства в источниках. Если там и правда был храм, то не может только один седовласый мужчина из Университетской рощи знать про него. Даже если он цитирует “Тетрадь Серафима”. Это и называется работой с источниками. Кстати, Вы прочли то, что было на тех трёх листах, которые я Вам дал?

– Конечно! – кивнула студентка, – Я готова.

– Тогда приступим. А потом уже сможете подумать и о храме под песком, и как его найти.

*** Заступ прорыл толщу песка и ткнулся во что–то твёрдое. Уставшие и содранные в кровь руки казака стали разгребать то, что когда–то спустилось с бархана. Ефимка и Никодим из партии Пояркова уже несколько часов копали и гребли там, где указал им даурец. Где, как он думал, покоится под песками храм, полный серебра.

После пары минут усилий, Никодим поднатужился, ухватил под толщей что–то металлическое и со всей силы потянул к себе. Матёрая казачья удаль взяла своё, и на поверхности показались человечьи мощи, засушенные пустыней. Был бы Никодим набожным, так подумал, что могилу святого какого они с Ефимкой потревожили. Так нет же, был он обычным человеком, обычным грабителем могил, только незадачливым. Если бы он раскопал Никодима и Ефимку – тогда ещё можно было бы хорошо про него подумать, а так – нет, только как о неудавшемся дельце.

У дельца было перерезано горло (это если приглядеться) и пробита голова – тут даже приглядываться не надо было, ибо на затылке зияла огромная дыра. Старый казак шумно выдохнул и сплюнул.

– Стало быть, не первые мы тут. – произнёс он, поднимаясь на ноги, – А может, и этот Исхан кого–то уж сюда приводил. Вишь, как резво пропал, как я вытащил–то этого.

– А доспех–то русский на нём. – проговорил Ефимка, – Уж не из наших ли этот?

– Может, и из наших? Как уж теперь судить? – Никодим огляделся в поисках ружья, которое оставил на пригорке, чтобы сподручнее было копать, а ружья–то и не было, – Слыш, малой, а ты ружьё моё не видел?

– Так ты ж его вот тут сам и оставил. Я то своё в лагере положил… – Ефимка осёкся, понимая, что сейчас у них не было ни ружей ни проводника, – Вот нехристь!

Молодой казак с невиданной даже для него удалью рванул вверх по бархану, за которым был разбит их лагерь.

– Стой! – Никодим попытался остановить его, да куда там.

Когда Ефимка оказался на гребне, раздался выстрел. Казак, словно удивляясь какому–то чуду остановился и, схватившись за сердце, стал заваливаться на бок.

– Убью! – взревел Никодим и с такой же молодецкой прытью рванул к падающему товарищу.

Когда он был уже возле тела, грянул второй выстрел – старый казак, словно испугавшись, вжал голову в плечи и, ссутулившись, стал заваливаться вперёд, на тело своего товарища, с которым они прошагали столько вёрст по болотам Даурии.

Даурец Исхан обождал несколько минут и поднялся на гребень бархана. Он поглаживал подвеску в виде серебряного серповидного топора, висевшую у него на шее, и щурился на заходящее солнце.

*** Рокочущий звук огласил покрытые тайгой берега, словно начал просыпаться древний исполин и, ворочаясь, пытался осознать, что пришло его время. Низкий утробный рокот снова пронёсся над берегами, стая воронов заинтересованно глядела на закованную в ледяной панцирь реку, но пока лишь съёжившись сидела на ветвях ельника. Древний гигант был недоволен той силой, что привела к пробуждению, часть его не хотела покидать затянувшийся сон. Однако другая часть помнила миг бодрствования, его великолепие, его силу. И эта часть рвалась на волю.

Рокот, похожий на рык исполинского чудовища, резко оборвался, и над берегами повисла тишина. Лес замер, успев проснуться, но всё ещё не зная, какая часть гиганта возьмёт верх. Вороны в ельнике переглянулись.

Тишину разорвал оглушительный треск такой силы, что словно это сотня деревьев разом решила упасть на землю. За треском последовал грохот, и нечто огромное, шириной во всю реку, заскрежетало. Вороны взлетели с прибрежных елей и, тревожно каркая, полетели вдоль берега над трещинами во льду. Исполинские разломы прочертили реку, всё расширяясь. Льдины наседали друг на друга, будто в противоборстве. И самые слабые из них сдавались, взмывая к небесам, обнажая бегущую воду. Ко всей этой какофонии звуков прибавился ещё и шум бегущей воды. Катанга просыпалась от зимнего сна.

*** – Лен, а Лен! – мальчик лет пяти по имени Ваня прыгал по прибитым к берегу огромным льдинам.

– Ваня, осторожней будь. – строго попросила его сестра, щурясь от весеннего солнца.

– Я очень осторожен. – он завис на миг на верхней кромке перевёрнутой льдины на одной ноге, занеся вторую для прыжка на соседнюю ледяную грань, – Но у меня есть вопрос.

– И какой же? – Лена смотрела, как её младший брат с лёгкостью перемахнул через двухметровую расселину между пиками льдин и уже сбегал вниз, видно, чтобы взглянуть в холодные речные воды.

– А почему люди ходят смотреть на ледоход? – донеслось из–за кромки льдин, а затем оттуда показался сам Ваня, видимо, всё же посмотрел на реку.

– А сам–то как думаешь?

– Ну, как я думаю… – он даже запыхался, когда вновь оказался на самом пике ледяной глыбы, – Я думаю, что люди радуются, что река снова идёт, и что можно по ней плыть в дальние страны.

– Это в какие такие? – Лена хитро прищурилась, глядя на Ваню.

– Ну, на север и на юг… – мальчик задумался, – Бабушка же говорила, что раньше реки были связью между людьми, потому когда они замерзали, связь обрывалась. А потом когда весной реки снова начинали течь – все радовались.

– А сейчас что изменилось?

– А? Да ничего же! – мальчик крикнул и перемахнул через такой ширины расселину, что даже у Лены на мгновение сердце ушло в пятки.

*** Выдержки из оперативного отчёта Четвёртого отдела Пятого Управления КГБ по Томской области: “Графологическая эспертиза по сличению почерка человека, который составлял перепись т.н. “Тетради Серафима” с проходящим по делу группы гражданина Соколова В.И. тов. Штраусом К.Г., показала следующее. Совпадение почерков достаточно значительное, настолько, что можно говорить о том, что составитель документа и тов. Штраус К.Г. – один и тот же человек. При этом различия в начертании некоторых символов говорят о разнице в возрасте и изменении почерка с течением времени, потому есть все основания считать, что тов. Штраус К.Г. имеет отношение к составлению переписи “Тетради Серафима”. Беря во внимание показания вышеозначенного товарища о том, что он не знаком с вышеозначенным документом, а также тот момент, что детали многих историй, которые по оперативным данным рассказывал тов. Штраус К.Г., совпадают с текстом т.н. “Тетради Серафима”, есть необходимость провести дополнительную дознавательную работу с вышеуказанным товарищем.

*** – Здравствуйте, Александр Павлович. – Лена широко улыбнулась, глядя на своего научного руководителя, который шёл навстречу.

– Здравствуй, Лена. – преподаватель также широко улыбнулся и пристально посмотрел на насупленного Ваню, которого студентка крепко держала за руку, – А это кто такой у нас недовольный?

– А это Ваня. – совершенно обыденно отозвалась она, – Просто, понимаете, когда ты чуть не свалился в ледяную реку, а тебя отругали и стащили с таких интересных льдин, то ты почему–то становишься недовольным.

– Удивительное дело. – он наклонился к мальчику, – Ты что, не знаешь, что непослушных детей, которые близко подходят к воде в ледоход могут схватить слуги Обского Старика? Схватить и утащить к своему повелителю на дно реки! – на последних словах Александр Павлович ущипнул Ваню.

– Знаю. – Ваня по–прежнему был насуплен и смотрел на взрослого изподлобья, – Мне бабушка рассказывала про Нуми–Торума и его детях.

– Ну, вот. А сам по льдинам прыгаешь и сестру не слушаешь.

– Вы здесь тоже гуляете? – спросила Лена.

– Ну, почти. – Александр Павлович перевёл взгляд с собеседников на льдины, высившиеся утёсами вдоль берега, – У меня тут встреча с нашим общим знакомым.

– Каким знакомым? – заинтересовалась студентка.

– Любящим подсаживаться на скамейки к студенткам и рассказывать истории. – преподаватель заговорщицки улыбнулся.

– Зачем? – опешила Лена.

– Будем считать, что меня попросили выяснить некоторые детали. Но я вижу, на твоём лице уже появилось непонимание. Я всё объясню, но позже. – он снова улыбнулся и посмотрел на дальний конец набережной, – Надеюсь, после встречи будет, что объяснять.

*** Её вражда с Бааем–Баанаем началась ровно тогда, когда они оба пришли в эти леса. Он, великий воин, считал, что только сила может править этими лесами, потому и вёл себя по–хозяйски. Он считал, что может распоряжаться жизнями охотников, идущим по таёжным тропам, а также всеми зверями, что живут в этих лесах.

Но ведь не такого хотел старик Воркуль, когда создавал все эти земли!

Баюртах знала это. Но знала она и то, что землями правит знание, а не сила, хоть оно и не может победить в прямом поединке. А ещё ей нравилось думать, что такое противостояние с Бааем–Баанаем похоже на противостояние Улу–тойона и Эрлик–хана.

И однажды она могла безоговорочно победить в этом противостоянии.

Баюртах помнила, как после в одну из весенних вечеров после ледохода на Катанге к её чуму явились диковинные создания. Она видела в них жителей Нижнего мира, но они явно ходили по срединной земле, и они несли за собой ужас. Её последователи, как обычно, пропустили пришельцев в чум – чем они могли угрожать их богине? Один из пришельцев, сгорбленный старик в потрёпанной робе подошёл к её изваянию и заговорил. Он опирался на посох, его волосы были спутаны, а глубоко посаженные глаза на желтоватом лице горели недобрым огнём. Он молвил слово от своей хозяйки, имени которой не стал называть, а Баюртах удивилась тому, что не может понять, кто прислал к ней столь чудных посланцев, и на каком языке они разговаривают.

Старик говорил, что пришёл с заката, из–за Камня, из края, покрытого тысячью озёр и болот. Его хозяйка хочет стать равной Хынь–ике, потому ей нужна помощь Баюртах. А в обмен на эту помощь старик обещал гибель Баай–Бааная.

*** – Лена, а хочешь расскажу, что мне приснилось сегодня? – брат с сестрой уходили от реки вглубь города, со стороны открытой воды налетал холодный ветер и заставлял их прибавлять шаг.

– А что тебе снилось? – мысли Лены были поглощены встречей её научного руководителя и этого странного мужчины из рощи, и она решила, что сон её брата сможет отвлечь её.

– Я видел два корабля, которые вмёрзли в лёд. – начал Ваня, показывая двумя руками, как корабли располагались во льду, – Их мачты все обледенели, парусов не было, а на палубе всё было в снегу.

– И людей не было? – спросила Лена, она помнила, что ничего про полярные экспедиции не читала брату уже давно.

– Люди были, но они были какими–то напуганными. Знаешь, как Петька, который видит собак, вот также выглядели.

– Да, понимаю. – Лена кивнула и продолжила думать, откуда брат взял весь этот сюжет для сна?

– А потом я увидел, как, когда наступила ночь, вокруг кораблей начинал бродить огромный белый медведь. Он был гигантским, в половину корабля! – Ваня снова показал руками, каким огромным был медведь, который так напугал команду корабля.

– И что, люди не могли его победить? – Лена достаточно скептически отнеслась к информации про медведя, хоть это был и сон.

– Я видел, как они стреляли в него, но ничего не происходило. А потом он забрался на один из кораблей… А я проснулся. – произнёс огорчённый Ваня, когда они остановились перед переходом на запрещающий сигнал.

– Товарищ Бородавкин, как я понимаю? – крепко сбитый с полностью седой головой мужчина протянул руку для рукопожатия.

– Товарищ Штраус, моё почтение. – научный руководитель Лены протянул свою руку в ответ.

– Как я понимаю, наши общие знакомые имеют некоторые вопросы ко мне, потому решили, что Вы их сможете задать? – Штраус хитро прищурился, разворачиваясь лицом к открытой реке и льдинам, стоящим стеной на берегу.

– Ну, раз с этой частью разговора всем всё стало ясно, предлагаю сразу перейти к сути– Бородавкин последовал его примеру.

– Как я понимаю, они сличили почерк?

– Именно. А Вы говорили, что не имеете отношения к этому документу.

– Ну, я соврал. Для протокола – не по своей воле, хотя, это и трудно оспорить.

– Давайте Вы просто расскажете. – Александр Павлович прищурился на заходящее солнце, лучи которого оставляли многочисленные блики на воде, – А потом мы полюбуемся на свободную реку и разойдёмся.

– Знаете, кто создал первую “Тетрадь Серафима”? – Карл Штраус был совершенно спокоен, – Слуга того человека, который создал местный университет. Какая–то воля свела Василия Марковича Флоринского и старика Серафима, который последний год своей жизни жил в избе в деревне Чёрная речка под Томском и развлекал приходивших к нему людей баснями. Эти басни заинтересовали видного петербургского деятеля. И их записали.

– Если это правда, то это очень интересная информация.

– Василий Маркович побывал у Серафима ровно в тот день, когда тот умер. Возможно, именно это обстоятельство, а также тяга учёного к этнографии, и породили эти записи.

– Не удивлюсь.

– В течение двух месяцев тетрадь заполнялась историями от тех людей, которые слушали Серафима. А потом легла на стол Флоринскому, а затем в музей первого за Камнем университета.

– Так то, что указано в этой тетради, правда? – Александр Павлович любил вопросы в лоб тем, что от них сложно было уклониться.

– Конечно. – Карл Штраус даже не удивился такому вопросу, – С единственной поправкой, мой дорогой друг – это запись пересказа. Всегда есть искажения, все же это понимают.

– Так как вышло, что именно Вы переписывали этот документ?

– Всё просто, я знаю всё то, о чём там было написано. – лицо Штрауса не выражало эмоций, но было видно, что он не врёт и не рисуется, – В Гражданскую музей подвергся ограблению, тетрадь пропала, а потом в Красноярске в тридцать первом всплыла, в ужасном состоянии. Ко мне как попала, так я понял, что такой документ надо спасать. Страницы уже иссохлись и рассыпались. Местами были размочены. Потому я решил заново переписать, что–то откорректировав для верности, как знал сам.

– Это откуда ж такое знание? – спросил Бородавкин с издёвкой.

– Из головы. Я много где был, и много кто мне что рассказывал. – Штраус отвечал правду, но не всю, всю даже этот пытливый мужчина не смог бы понять, – И в итоге мы имеем то, что имеем. К сожалению, я не следил за дальнейшей судьбой переписанной тетради. Оригинал я отдавал в красноярский краеведческий, концы ищите там. А моя перепись всплыла в Томске – интересная история.

– Почему Вы сказали, что не знаете, что это за документ?

– Потому что у меня следователь спрашивал, а не историк. Историку проще объяснить.

Одинокие льдины плыли по реке на север, от свободной воды дул стылый ветер. Солнечные лучи блестели на льдинах, прибитых к берегу, и на открытой воде. Стоял тёплый апрель.

*** Из рапорта тов. Штрауса К.Г. Начальнику караула Борского ИТЛ тов. Иволгину В.С.: “Во время преследования патрульной группой зк. Сидорова В.Г. Был совершён спуск в урочище Чарские пески, где были обнаружены сооружения неизвестного возраста и назначения. Сооружения были выполнены из грубых каменных плит неопределённого времени создания. Предположительно сооружения носили религиозный характер у неизвестного народа, проживавшего в этой местности, так как возле сооружений были обнаружены статуи, имеющие в своём основании предметы чашеобразной формы. По внешнему виду статуи были выполнены из того же материала, что стены и пол найденных объектов. Все обнаруженные объекты проступили предположительно из под песка в силу его движения под действием ветра.

Зк. Сидоров В.Г. был обнаружен около одной из статуи. При попытке укрыться в соседнем помещении был убит. Тело зк. Сидорова В.Г. было похоронено в песчаной дюне рядом со статуей человека на быке.

Иных следов пребывания человека в обследуемом месте обнаружено не было“.

*** Все знают, что в мире ни одно событие не может укрыться от взора богов. Потому что все знают, что боги живут именно для того, чтобы в мире был покой и порядок, такой порядок, к какому они привыкли. Однако не всегда случается именно так.

Силы упадка исподволь, но стремятся разъесть этот мир, проникнуть в него и уничтожить. Не всегда эти силы действуют напрямую, именно потому боги и неусыпно следят за Мирозданием. Так считается.

Но однажды так совпало, что Отец Шаманов, могучий старец Нижнего Мира, за тем, что казалось ему великим, не заметил малого. А это малое чуть было не стало для всего Нижнего Мира слишком дорогим.

Но как Улу–тойон мог не обратить на мятеж своего давно проигравшего брата?

Баюртах же тогда согласилась на предложение странного старика. Ведь, если это была и ловушка, то точно её главный враг не был замешан – Баай–Баанай всегда действовал открыто. А что до той помощи, которую просили от неё, она не видела причин отказывать. До её тайги всё равно не смогла бы дотянуться сила той, кто желал стать равной Подземному Старику

*** – Предлагаете написать запрос в Красноярск? – Александр Павлович не смотрел на собеседника, словно проплывающие мимо одинокие льдины интересовали его больше.

– Мне всегда непонятна была тяга историков к овладению артефактами – зачем? – Карл Штраус переводил взгляд с преподавателя на нагромождение льдин и обратно, – Вы имеете доступ к знанию, какая разница, оно получено из первоисточника или через его перепись?

– Перепись имеет искажение. – вздохнул преподаватель, – Тем более, что источник сам искажает многие данные. Потому да, я буду писать запрос в Красноярский краеведческий.

– Я не знаю точно, но мне кажется, что это не даст результатов. Хотя, надеюсь, у Вас всё получится, товарищ Бородавкин! – последняя фраза прозвучала, как издёвка.

– Никто не знает точно, что случится. – он скосил взгляд на собеседника, – Но историки могут точно сказать, что случалось.

– Не могут. – Штраус покачал головой.

– Почему это? – удивился Бородавкин.

– Скажите честно, как Вы сами относитесь к написанному в Тетради?

*** Огонь пылал жарко, разрывая сумеречный полумрак. Ведь предки завещали разводить костры, как только сомкнутся сумерки. Огонь не должен был гаснуть до рассвета.

Чёрный шаман закрыл глаза, прислушиваясь к своим ощущениям, и к тому, что шептал этот мир. Его глаза уже много раз видели всё это, и случись так, что они бы ослепли, он повторил бы все свои действия в точности, как заведено.

Тяжёлый посох с головой косули отзывался в ладони привычным холодом. Деревянный идол безучастно взирал на происходящее с высоты своего роста. Его раскрытый рот безмолвно и тоскливо кричал, а лица у подножья терпеливо ждали своего часа с закрытыми глазами и сомкнутыми устами.

Шаман открыл глаза и выкрикнул слово, которое его учителя передавали по наследству. Ритуал, позволяющий отсрочить гибель этого мира. И он должен начинаться. Тёмный сосновый лес по ту сторону костров отозвался на слово – заскрипел, закачался, по нему пробежал шёпот.

Взгляд шамана опустился на связанных пленников. Несколько десятков избитых мужчин и женщин были привязаны к крепким столбам вокруг идола. Отсветы пламени делали их кожу жёлто–коричневой, светлей, чем обыкновенно. А жар костров сушил кровь и пот на лицах. До слуха шамана донеслось многоголосое мычание – узники задёргались в своих путах и стали кричать, но их рты были надёжно заткнуты кляпами.

Гул огненного кольца заглушился звуками бубнов с того единственного места, где чернел просвет – проход на ту сторону. Там всё сильнее шумел сосновый лес, словно желая дотянуться до огненной стены и преодолеть её силу. Но огонь, его жар и свет, был непобедим сегодняшним вечером. И он был единственным оружием, способным противостоять тому, что случится.

Шаман выкрикнул ещё одно тайное слово и сделал шаг от идола к проходу между костров. Там словно шевельнулась тьма и из неё выплыло четыре фигуры в деревянных рогатых масках и мохнатых медвежьих шкурах. Фигуры ритмично били колотушками в бубны и заходили внутрь друг за другом. Шаман вышел из круга столбов с пленниками и снова взглянул на проход. Четыре фигуры в шкурах и масках встали по двое по обе стороны дороги и начали ещё сильнее бить в бубны. Темнота на той стороне стала плотнее и подалась внутрь, и словно отвечая этому звуку, сквозь свои кляпы ещё громче завопили узники.

*** – Что делаешь? – в комнату брата вошла Лена.

– Рисую. – серьёзно ответил Ваня, склонившись над листом в жёлтом круге света настольной лампы.

– Что рисуешь? – она подошла к письменному столу и склонилась над рисующим.

– Медведя, белого. – раздельно произнёс мальчик, не обращая внимания на сестру.

– Это тот, из сна? Ты рассказывал.

– Да не, тот огромный. – он обернулся и в упор посмотрел на Лену, – А этот обычный. Тот – он в полкорабля, а этот обычный, маленький, три метра длиной. Нам в школе рассказывали про таких.

– Маленький, значит. – девушка улыбнулась и отошла от стола, – Вань, папин диван два метра длиной, я напомню.

– Ну… Да... – мальчик задумался на мгновение, – Ну, значит тот медведь из сна прямо огромный!

– А такие бывают? – Лена хитро улыбнулась.

– Ну, он же во сне был! Во сне всё бывает. – Ваня был чрезвычайно серьёзен, – А ещё мне папа показывал картинки двух кораблей из экспедиции. В конце прошлого века два корабля отправились на Север и потерялись.

– Картинки были похожи на корабли из сна?

– Ну да, правда, на картинках они не были такими замёрзшими.

*** – Значит, Александр Павлович, он говорил про то, что имеет отношение к нашему документу? – молодой лейтенант налил крепкого чаю в стакан и пододвинул его преподавателю.

– Да, Давид, более того, он рассказал всю историю. – Бородавкин взял стакан и отхлебнул из него, – Ну, как я понимаю, всю ту историю, которую захотел рассказать. Леса, горы, пустыни, сибирские тайны, таинственная тетрадь.

– Что это, Александр Павлович? Чем является эта тетрадь?

– Ох, не знаю. – преподаватель глубоко вздохнул, – Историк во мне требует проверить все эти факты, которые изложены в нём. Но вот мальчишка жаждет всё бросить и отправиться искать всё, что там написано.

– Например? – Давид Телашвили, лейтенант КГБ, с интересом посмотрел на собеседника.

– Вы написали запрос в Красноярск? – Александр Павлович спросил очень резко, словно только что вспомнил про забытый вопрос.

– Да, написал. Попросил поискать в запасниках Краеведческого музея. Но я отчего–то не уверен, что там сохранился оригинал этого документа.

– Ну, будем дальше собирать перепись. Раз пока нет оригинала. Но для начала надо собрать.

– Штраус сказал о чём–то таком, что не написано в тетради?

– Он подтвердил мою теорию о том, что написанное касается территории от Уральских гор до Аляски. И говорил, что часть историй про Аляску описывает путешествие русских промысловиков в город, основанный казаками Дежнёва.

– Вы ему верите?

– Давид, я не должен верить ему или нет. – Бородавкин откинулся на своём стуле и мечтательно закрыл глаза, – Я отношусь ко всему, написанному в тетради, как к сборнику историй. Но вот если я откопаю забытый храм в Чарской пустыни – тогда в эту часть бесспорно поверю.

– Тетрадь была составлена по поручению самого основателя ТГУ?

– Да, я попробовал найти упоминание о чём–то подобном в дневниках Флоринского, но мне не удалось. Пока мне кажется, что скорее сам Штраус мог быть составителем её.

– А если окажется, что это всё правда? – кгбэшник заговорщицки посмотрел на собеседника, – Что если посреди болот на Васюгане был расположен город жабьих людей?

– Главное, пока не найдены подтверждения этому, не вздумать говорить об этом серьёзно и на партийном собрании. – Александр Павлович хитро посмотрел на комитетчика, – Но если это всё правда – это может перевернуть всю историографию всего мира.

– Александр Павлович, Вы верите в это?

– Нет, я не верю в это. Я же историк. Но я уже сказал, что надеюсь, что хотя бы что–то из описанного там – правда.

*** Из ответа Пятого отдела Пятого Управления КГБ по Красноярскому краю на запрос Пятого отдела Пятого Управления КГБ по Томской области: “По вашему запросу никакого документа, именуемого либо похожего на т.н. Тетрадь Серафима найдено не было. Однако, есть архивная запись о большом списании идеологически неверных экспонатов, датируемая 1931 годом. Тогда списанию подверглось 127 экспонатов, из них 24 письменных источника. Один из них являлся записью фольклорных преданий, датируемых концом XIX века, записанный в Томской губернии. По непроверенным данным данный документы был не уничтожен, а передан в личное пользование тов. Красножёновой М.В. Опросить её не представляется возможным в связи с кончиной в 1942 году.”

*** Солнце медленно выкатывалось из–за стылого хребта. Синие зубья гор неумолимо впивались в бело–голубое небо, отбрасывая всё ещё длинные тени на бело–золотую землю. Снег лежал на песчаных дюнах словно соль на дне испарившегося моря. Посреди заснеженной пустыни возвышался храм коричневого известняка, словно покинутый и заброшенный много веков назад, но сохранившийся нетронутым. Белые туманные клубы укутывали подножие башен и статуй таким плотным маревом, будто храм сам плывёт по воздуху. Обжигающе–холодный воздух стоял неподвижно, время остановилось, ожидая дуновения ветра, чтобы снова пойти. Солнце медленно поднималось над хребтом, тени становились всё короче.

У подножья храма сквозь клубы пара еле проступали темнеющие очертания всадников. Трудно было различить, сколько их было. Ещё труднее было понять – люди ли это? Или же здесь собрались демоны, живущие вне времени? Лучши солнца полоснули по белому туману, словно желая рассеять его и открыть невольному зрителю то, что скрывается внутри, однако ничего не произошло. Время по–прежнему ожидало ветер, чтобы возобновить свой ход.

И время дождалось.

Резкий порыв ледяного ветра со склонов гор, ярко залитых восходящим солнцем, всколыхнул долину. Туман зашевелился, прижимаясь к земле, давая место для звуков. И звуки ворвались в этот мир. Храп чёрных заиндевелых коней, кашель и тяжёлое дыхание всадников, трепетание полотнищ знамени, шёпот единственного из всех человека в светлых одеждах. Этот человек был стариком, и сейчас он щурясь смотрел на солнце, шепча воззвание к своему богу, воззвание, за которым он и приехал в этот дальний храм в северных горах.

Старик поднял руку, резко выкрикнул короткое слово и направил своего коня вперёд. За ним двинулись остальные всадники. И за всеми ними вместе с утренним холодным солнцем наблюдал человек в чёрных одеждах, стоявший на ступенях высокого храмового крыльца. Стоявший, опираясь на посох с серебристым серповидным лезвием на конце.

*** – Значит, товарищ Бородавкин, Вы не смогли найти оригинал тетради? – крепко сбитый с полностью седой головой мужчина улыбнулся, не поворачиваясь к собеседнику, и продолжил рассматривать проплывающие мимо одинокие льдины, сверкающие в оранжевом закатном солнце.

– Я вижу, товарищ Штраус, Вы не удивлены такому исходу? – Александр Павлович встал рядом с собеседником и тоже вглянул на реку.

– Ничуть. Всё же слишком много потрясений случилось на этой земле, чтобы уцелела такая небольшая вещица.

– Вещица, которая могла стать прорывом в изучении этого края.

– Вы верите, что всё написанное в ней правда? – Штраус с ухмылкой посмотрел на историка.

– Вы знаете ответ, но не будете мне его говорить. – вздохнул тот и повернулся к Карлу, – Но нет же! Вы же уже сказали. И Вы ты точно знали, что в Красноярске нет оригинала, что он исчез из музея.

– Много чего исчезло за то время, как по этой земле начали ходить люди. Многое исчезло по вине самих людей.

– Я знаю, исторические процессы неумолимы и разрушительны. – Бородавкин произнёс это даже более резко, чем сам хотел, – Но в человеческих силах сохранить то, что сможет обогатить всех нас.

– То, что записано было в этой тетради не касается человеческих сил. Это не летопись людской истории, но да, оно описывает то, что происходило на этой земле.

– Карл, Вы так говорите, будто все эти предания правдивы.

– А что если так оно и есть?

– Я бы попытался увещевать, что Вы – образованный человек, а это – дремучие суеверия, призванные через язык аллегорий объяснить древним людям, как устроен мир, но мне кажется, Вы не захотите меня понимать.

– Александр Павлович, я не образованный человек, но что такое суеверие? – Штраус повернулся к собеседнику, заглядывая тому в глаза.

– Способ описания непонятных вещей через доступные для понимания людей материи. – историк ответил машинально, даже несколько рассеянно.

– Именно так. Но что поделать, если такое описание – самое правдивое?

– Вы хотите сказать, что Кара–Бааи, Баюртах и Улу–Тойон – это реальные персонажи сибирской истории?

– Я видел храм посреди горной котловины. Будь я на Вашем месте, мне этого было бы достаточно.

Александр Павлович Бородавкин ничего не ответил, он смотрел, как оранжевое закатное солнце раскрашивает реку, превращая её в огненную. И по этому потоку рыжего пламени плывут одинокие сверкающие самоцветами льдины.

*** Медведь шагнул на утоптанный людьми снег и потянул ноздрями морозный воздух. Тотчас до него донёсся запах кислой вони человеческой пищи, смрада гниющих тел в трюме, и табака из трубки вахтенного. К этому всему он привык, уже почти даже не замечал.

Но сегодня он учуял нечто странное и далёкое. Этого не должно было случиться в мире, но оно случилось. До слуха донёсся странный звук буквально на границе реальности. Тяжёлые лапы шагнули по снегу, разнося звук шагов на многие метры вокруг. Скрипели доски затёртого во льдах корабля, что–то глухо стонало внутри его туловища. По обледенелой палубе шагал вахтенный, такой же заледенелый, как и доски, по которым он ступал. Над головой огненными перьями совершенно беззвучно разливалось полярное сияние.

Но в мире что–то должно было измениться, хотя медведь и не понимал когда. Он просто осознавал это каким–то особым чувством на пределе своего восприятия. Не до конца понимая, что происходит, ошкуй встал на задние лапы во весь свой исполинский рост и заревел, глядя куда–то на запад, откуда, как он чувствовал, исходило то, что он ощутил.

Вахтенный на палубе корабля от страха завопил и выронил ружьё, падая на колени. По его щекам потекли слёзы, а обмороженные губы зашептали молитву богу, который уже очень давно не заглядывал в эти ледяные пустоши.

*** – А расскажи, пожалуйста, историю. – мальчик Ваня в пижаме подошёл к сестре, сидевший в кресле в круге света от торшера и читавшей книгу.

– Какую? Я уже рассказала все, которые знаю. – улыбнулась Лена, не отрываясь от книги.

– Новую. – удивлённо произнёс её брат и добавил – Ту, которую ещё сама не знаешь.

– Как же можно рассказать ту историю, которую сам не знаешь? – студентка удивлённо посмотрела на брата.

– Её можно прочитать. – Ваня продолжал не понимать сестру и хотеть от неё историю на ночь.

– Ох, вот как прочту тебе страшную историю, уснуть же не сможешь. – студентка захлопнула книгу и встала с кресла, сделав она это так резко, что её брат отпрянул, – Есть одна, про чёрных шаманов и бога, которому нет имени.

– Лен, а правда такой бог существовал? – мальчик внимательно наблюдал, как его сестра складывает книгу на полку и берёт оттуда какую–то тетрадку.

– Конечно, а кто говорит, что нет? – Лена взяла тетрадь и стала искать переписанный текст, который увидела в библиотеке, – Люди же верили, значит существовал.

– А почему у бога не было имени? – Ваня недоверчиво посмотрел на сестру.

– Оно было, просто его боялись произносить. А потом его и не стало – люди забыли. – ответила студенка, найдя искомую запись.

*** Шаман шёл по деревянному помосту к выходу, где чернела тьма и четыре фигуры в деревянных рогатых масках и с медвежьими шкурами на плечах били в бубны. Отбиваемый ритм становился всё быстрее и быстрее. Вторя ему, громче стали вопить пленники, словно пытаясь криком сорвать кляпы со своих ртов, и словно это могло их спасти.

Тьма клубилась, расходилась волнами, словно чернила в миске с водой, и потянулась внутрь через проём между кострами. Это было похоже на чёрный дым, стелящийся по земле. Он окутал ноги фигур с бубнами и стал растекаться по поляне. Шаман почти дошёл до фигур и увидел, как из чернеющей глубины к нему потянулись руки, тёмные и крепкие. Наваждение пропало на мгновение, руки стали щупальцами, затем обернулись ветвями странного быстро набирающего силу дерева. Эти ветви протиснулись через огненный коридор, стараясь держаться подальше от самого жгучего пламени. Шаман остановился вровень с первыми двумя фигурами.

Смолкли бубны. На поляне были слышны лишь крики пленников, рёв кострового пламени, а также скрип пут, которые не хотели отпускать жертв от столбов. Затем из глубины тьмы пришёл вопль. Низкий и заунывный, убивающий в сердце всякую надежду. Ритуал должен быть завершён, бог должен быть накормлен. Из темнеющего проёма рванула на поляну темнота , пахнуло холодом и смрадом разложения. На мгновение шаман потерял способность видеть – так здесь стало темно. И снова раздался вопль. Это не было торжество, это была тоска. Неизбывная тоска по чему–то неправильному, но неумолимому. Она рождала в сердце боль и отнимала возможность перечить этой боли.

Шаман раскинул руки и выкрикнул имя. Тьма опала, дав возможность пятерым участникам ритуала покинуть это место.

Выйдя из огненного коридора, они сложили в него заранее припасённые дрова. Пламя радостно загудело, образовав теперь уже непрерывный круг, кольцо огня вокруг бурлящей тьмы. Рёв пламени не давал никому снаружи услышать последние крики жертв.

** Раскосый богатырь на коренастой лошадке с пышной гривой стоял на яру над изгибом реки. Перед яром река делала крутой поворот, разливаясь широким плёсом, за которым темнела зелёная гладь резко очерченная на горизонте синими горами.

Обычно, разгоняясь над простором, ветер бил скале над рекой в лоб, словно стремясь срезать ельник на её вершине. Но сейчас всё было тихо, ветра замерли, ожидая истинного разгула стихии.

Гроза шла широким фронтом, вытягиваясь в подкову словно атакующая армия. Огромная тёмно–синяя туча, увенчанная белой шапкой, стремилась перепахать эту землю лобовым ударом. Чуть более пологие, но более тёмные, боковые тучи шли быстрее своего центра, как конница людской армии стремится охватить вражеские полки с флангов. Под ними провисли нити дождя, но более крупные, смыкающиеся в единое покрывало, шли в центре и готовы были неумолимо нанести свой удар. Баай–Баанай видел, что на него движется буря, но не желал уходить с утёса – не в первый раз он встречает бурю вот так, лицом к лицу.

Неожиданно ветер задул с такой силой, что лошадь попятилась, недовольно фыркая. Приближался центр грозы. Фланговые тучи уже обошли Хранителя Тайги – даже, если он захочет скрыться по берегу от дождя, ему не уйти.

Кусты позади богатыря шелохнулись, но он не заметил этого из–за напора ветра. Из зарослей показалось несколько низкорослых существ с иссохшими человеческими лицами, будто черепа обтянутые кожей, но с острыми зубами. Они раздвинули ветви кустов лапами с длинными когтями и смотрели на свою жертву, восседающую на лошади.

Центральную тучу рассекла желтоватая молния, затем гром разломил Мироздание надвое. Завеса дождя уже виделась непрерывной, переходящей с одного края подковы через центр на другой край. Баай–Баанай почувствовал что–то неправильное в этой грозе.

И вот она пришла.

*** Мальчик Ваня спал и видел, как десятилапый белый медведь пожирает своего собрата с нормальным числом ног. Он не видел начало схватки, но сейчас был объят страхом и отвращением. Ему было жалко поедаемого хищника, он буквально содрогался от ужаса, исходящего от этого многоногого монстра. Десятилапый медведь с упоением терзал уже бездыханное тело четырёхлапого, отгрызенная голова которого покоилась в отдалении от туловища на огромной бурой земле.

Путаясь в липком страхе, Ваня захотел тотчас проснуться, но не смог. Зато он увидел, что неподалёку была ещё и старуха, огромная уродливая старуха, которая казалось заполонила полмира. Именно она, безумно хохоча, подтягивала к себе сеть, в которой запутался огромный чёрный мамонт. Про таких слонов из Заполярья Ване читал отец. И мальчик теперь увидел такого слона, как наяву. Пойманный зверь уже не сопротивлялся, лишь с ненавистью смотрел на старуху и ждал, что произойдёт дальше.

Ещё показалось, что рядом со старухой возвышается точно такой же зверь, однако он сразу понял, что это не так. Если от десятилапого монстра исходил страх опасного хищника, но здесь Ваня почувствовал, что от этого ему не убежать, сила этого зверя способна проникнуть куда угодно, это не просто хищный зверь, какая–то чуждая самой человеческой натуре сила, проистекала из него. Свалявшаяся шкура, сквозь разрывы которой проступало почерневшее мясо, дикий смрад, который Ваня явственно ощутил, и горящие красным огнём глаза – мальчик мгновенно понял, что схваченный чёрный мамонт, был живым, а это существо – нет.

Краем зрения мальчик увидел, что издали за всем этим наблюдает гигантский белый волк. Смотрит и, словно осознавая свою беспомощность, уходит.

Дальше Ваню подбросило и понесло на север, на бескрайний ледяной север, где он явственно ощутил холод и пронизывающий стылый ветер. Страх отступил, но темнота воющая ледяная тьма вокруг поселила в его душе одиночество. Он видел, что по этой бескрайней ледяной равнине, на которую не светит солнце, и над которой разгораются сполохи северного сияния, идёт огромный белый медведь. Мальчик понял, что это тот же самый медведь, который ему снился возле вмёрзших в лёд кораблей. Правда, сейчас его размеры были непонятны ему – кораблей рядом не было. Внезапно медведь остановился, будто прислушиваясь. Он повернул голову в ту сторону, где когда–то садилось солнце, когда ещё вставало над этими землями. Ваня видел, как оттуда надвигается снежная буря, ледяной ветер и ещё более сильный холод, чем сейчас. Ещё более сильный, чем эти места привыкли. Медведь же встал на задние лапы, повернувшись лицом к идущей на него буре.

А Ваню неведомая сила вновь подняла в небеса, а затем опустила вниз, но намного южнее. Холод и одиночество отступило, но появилась тревога. Он увидел странных карликов с оскаленной пастью на животе, которые шли, нелепо переставляя свои короткие ноги, к небольшому островку. По самому этому островку нервно бродил великан с головой медведя. На другой стороне воды от этого острва Ваня увидел черноволосую худую девушку с серым лицом в белом платье, которая также в смятении бродила между двух гор по ущелью. Мальчик обернулся в третью сторону и увидел седобородого и седовласого старца в своём чертоге, которому какое–то чудище на двух ногах, но с косматой головой что–то рассказывает. А неподалёку от этих двоих был раскосый юноша богатырского телосложения, который кормил белоголовых орлов, а возле его ног лежал огромный бурый медведь.

*** – Александр Павлович, значит, оригинал тетради не сохранился? – Лена разочарованно глядела на своего научного руководителя, – И только обрывки, которые есть у нас?

– Ну, к счастью для нас, сотрудники КГБ передали нам оригиналы этих, как Вы выразились, обрывков. – Бородавкин улыбнулся, откидываясь на стуле, – И их достаточное количество. Многие документы доходят до нас в куда более худшем состоянии.

– А храма посреди Чарских песков всё–таки не существовало? – сидевшая рядом Вера заговорщицки посмотрела на преподавателя, – Скоро же лето.

– Верочка, ну что Вы, право слово. – тот глубоко вздохнул, – Вы же сами знаете, что график археологических практик формируется сразу после Нового года. Ну, как я могу Вам пообещать храм в Даурии? Давайте пока мы все будем считать, что его не было?

– А что же тогда было?

– Странная рукопись странного старика, переписанная не менее странным нашим соотечественником. В следующем месяце я поеду в Красноярск по делам факультета. Среди прочего надеюсь встретиться с теми, кому могла в наследство достаться наша искомая тетрадка, её оригинал.

– Очень интересно. – студентки и чрезвычайно заинтересованно посмотрели на преподавателя.

– Но вот Вас, Елена, я хотел бы попросить съездить в Иркутск. – внезапно произнёс Бородавкин.

– Что? – опешила студентка.

– Я знаю, что у Вас родственники в Красноярске, но почему бы Вам не заглянуть подальше на Восток? – тут уже настала очередь университетского преподавателя заговорщицки улыбаться студентке – Можете взять с собой Веру.

– Что Вы хотите? – ответила та, насторожившись.

– Вы читали в Тетради раздел про Иркутск?

– Ну да, он весь посвящён истории вокруг Байкала, одной истории.

– Противоборство двух братьев, завершившееся великой битвой. Мне хотелось бы, чтобы Вы нашли информацию об этой битве. О верованиях, если быть точным.

– Эта битва заставила земную твердь опуститься на дно озера… – Лена задумчиво пробормотала, пытаясь вспомнить все обстоятельства трагедии.

– Именно. Лена, мне нужно, чтобы Вы нашли подтверждения написанного в Тетради Серафима. – Бородавкин встал и посмотрел в глаза своей студентке, сидевшей напротив, – Храм посреди Чарских песков будет найден, но для начала нам нужно доказать людям, что всё это было на самом деле.

– Всё, что описывалось в тетради?

– Именно так и никак иначе. – преподаватель невольно смутился, – Я верю, что эта легенда на самом деле является правдой. Но мы же с вами учёные, а учёные никогда не полагаются на одну лишь веру.

*** Над дальними горами в тёмном небе полыхнула зарница. Несколько мгновений небо оставалось тёмным, а затем снова осветилось яркой вспышкой. Потом ещё раз.

Старик поднял глаза от затухающего костра и посмотрел на далёкую грозу над горами. Тёплый ночной ветер трепал его слипшиеся от дневной охоты волосы и отгонял дым от трубки прочь. Зверь ушёл в болото, уведя за собой охотничьего кобеля, который всегда сопровождал старика в тайге. Человек остался один на поросшем травой холме, только он, Най–Эква и тёмный таёжный воздух.

Зарницы над горами беззвучно разгорались и гасли, иногда старику казалось, что молнии бьют прямо в горы, и тогда всё это становилось похожим на далёкую битву земли с небесами, которую, однако, разыгрывали так, чтобы не разбудить спящий мир.

Старик снова опустил глаза в костёр, от которого оставались лишь жаркие угли – очаг Най–Эквы, её главный дар людям и её главное оружие. Возле костра было удивительно тепло и тихо. Тихо настолько, что неподвижный человек сам походил скорее на каменное изваяние, чем на охотника, который весь день загонял лося, и от которого тот в итоге ушёл.

На сосну позади него шумно сел ворон и уставился на ещё пылающие жаром угли.

– Что нужно Отцу Шаманов от меня? – скрипучим голосом пробормотал старый охотник, – Красная Женщина оберегает меня, я в долгу у неё, но тебе зла тоже не несу.

Ворон шумно каркнул, словно разрезав тихое марево, висевшее над поляной. Ветер изменился, стал более холодным и резким, принеся с собой запах гари и отдалённый рокот.

– Отец Шаманов знает, что я всего–лишь охотник, я не иду по Белой Тропе. Я не смогу ему помочь.

Ворон снова каркнул, и старик ощутил запах палёной шкуры и мокрой шерсти. Ветер стал ещё более холодным, его резкий порыв поднял в воздух пепел с костровища, одновременно раздувая угли.

– Но я попробую. – человек вздохнул и вытряхнул в траву табак из трубки.

Над горами небо расчертила огромная жёлтая молния.

А затем всё стихло.

*** – А как Вам в том краю в целом, Николай Афанасьевич?

– Знаете, Людвиг Иванович, это удивительный и ужасный край. Комары, медведи, летний давящий будто с самого неба зной – всё это не добавляют желания оставаться на этой земле надолго.

– То бишь Вам, как я погляжу, земля, по которой Вы шли, не пришлась по–душе?

– Отнюдь, она удивительная и чарующая, но она совершенно непригодна для жизни. Людвиг Иванович, только представьте – вы истекаете потом под палящим дневным светилом, сами превратились в один сплошной комариный волдырь, ветра нет, лишь верхушки вековых сосен качаются. А на штык лопаты вглубь почвы – лёд. Вы можете себе представить такое разительное отличие?

– Могу, ведь я был ровно в тех же местах. Разговорился я с проводником, тунгусом по имени Ивашка. Так вот, Николай Афанасьевич, Ивашке этому я задал простой вопрос: как они вообще живут тут, в этом месте, которое Вы очень точно описали только что? И он мне отвечал, что они ходят по этой земле, собирают то, что она даёт, но никогда не отнимают силой, не заставляют землю рожать больше, чем она сама захочет.

– Видел я в Даурии таких же, как Ивашка этот, пахарей. Обрусели, обросли домом и хозяйством. И спокойно заставляют землю давать им то, что они хотят. Так что зря он так.

– Николай Афанасьевич, в Даурии зима помягче, да лето пожарче. А ещё там земля, а не лёд под лопатой. Я крайне рад, очень прагматично рад, что наши экспедиции не задержались там до зимы.

– С нашими отчётами, Людвиг Иванович, и с таким мнением, не бывать там дороги.

– Быть может, это и к лучшему. Хлебопашества там невозможно, люди там постоянно не живут, а для дороги нужны те, кто будет на ней постоянно жить и следить за ней. Зачем нам насильничать над людьми?

*** Конница стояла на пригорке, возвышающимся над лесной дорогой. Ровный ряд лиственниц, будто кем–то специально высаженный здесь вдоль сопки, скрывал всадников от взора тех, кто шёл внизу.

По дороге шли телеги, запряжённые волами. На них ехали усталые женщины рядом с кричащими или спящими детьми, домашней утварью и птицами. Рядом с телегами шли усталые и запылённые мужчины. За их спинами были тяжёлые мешки и котомки. Караван растянулся на пыльной дороге, которая изгибалась вдоль таёжной сопки. Голова, в которой ехало несколько всадников с ружьями, уже почти скрылась за поворотом, так что всадники на пригорке видели уже только их спины, а вот хвост колонны ещё не был виден из–за поворота.

Основная группа конных стояла чуть поодаль, готовясь в скорости спуститься к дороге. Колонну переселенцев же разглядывало пятеро раскосых верховых в ярких кафтанах. К седлу у одного было прекреплено красное полотнище с золотым драконом. Другой поглаживал амулет серебряного полумесяца, висевший у него на шее, поглаживал и разглядывал, как караван внизу медленно оползает сопку. Отсюда было прекрасно видно, что охраны у шедших внизу, нет, и это будет лёгкая добыча.

Солнце нещадно палило, ветра не было, и внизу у дороги стояло душное марево, в котором висели словно застывшие, тучи комарья. Амулет приятно отзывался прохладой, которая напоминала о поездке в тайный храм в песках посреди гор. Тогда стояла морозная зима, и слабое солнце ничего не могло поделать с ледяным туманом, его разогнал только ветер, пришедший с гор. Сегодня ветра не было. Зато пятерым всадникам почудилось, что на другой стороне, где над лесом возвышался одинокий голец, по склону этого гольца прогуливается чудной громадный бык, на котором восседает человек, размерами под стать своему быку.

Всадник с красным полотнищем развернул своего коня и помчался к основным своим силам. Четвёрка остальных последовала за ним. И уже буквально через пять минут со склонов сопки на караван понеслась конная лавина.

*** – Ещё кофе, господа? – в кабинете пахло кофейными зёрнами и старыми бумажными листами, ещё здесь стоял плотный сизый табачный дым. Трое мужчин с суровыми обветренными лицами сидели вокруг стола, заваленного бумажными рукописными листами и картами. Оба мужчины кивнули, откинулись в своих креслах, и закурили ещё по папиросе.

– Ориест Полиенович, не бывать там дороги? – один из мужчин взял кусок карты со стола.

– Вы же сами там были, Николай Афанасьевич. – мужчина разлил чёрный напиток из кофейника по чашкам и расставил их на столе.

– Был, и отчёт написал, но быть может есть такая воля, которая провела бы дорогу в тех краях.

– Нет такой воли. К сожалению, я тоже считаю, что нецелесообразно проводить дорогу в тех краях. Дикие необжитые земли, край медведей и сосен. – Ориест Полиенович сел в своё кресло, – Людвиг Иванович, Вы в приватной беседе упоминали о каких–то диковинках, с которыми встретились на своём пути. Но в отчёт их не внесли.

– Ориест Полиенович, я принадлежу к тем людям, которые верят в тайны предыдущих поколений, скрытых в запретных уголках земли. Но я также и принадлежу к рациональным людям, которые не могут в своём отчёте просто взять и указать на встречу с чем–то непознанным.

– О да, в отчёты нужно вставлять только то, что ты смог сам проверить, эмпирически. – отозвался Николай Афанасьевич.

– Но всё же да, этот забытый Богом уголок земли есть отличное место, чтобы там были тайны, которые ещё только ждут своей разгадки. – отозвался Людвиг Иванович.

– Давайте, раз мы тут уже сделали перерыв в отчёте, поговорим о неизведанном? – Ориест Полиенович откинулся на спинку кресла и затянулся папиросой.

– Да, я уже рассказывал Николаю Афанасьевичу. В один из дней в тайге мы вышли на поляну. Я бы назвал скорее это сибирским словом урочище. Но в целом дело обстояло так, что шли мы по холмистой местности, притом совершенно без каких–либо намёков на дороги. Только тропы, пройденные медведями. Как объяснил наш проводник, именно эти тропы используются тунгусами для переходов по таёжным землям. Так вот, – Людвиг Иванович затянулся папиросой, – В один из дней мы вышли на совершенно безлесый участок. Урочище это было овальной формы, и где–то метрах в десяти от кромки леса начиналось что–то вроде земляного вала. Представьте, такой же земляной вал, как в обычных земляных укреплениях. Метра три он был высотой. Мы взобрались на него, и оказалось, что имеет он только один проход, с северной стороны. На самой его вершине расположено много старых костровищ, притом достаточно больших, метра полтора–два в поперечнике. Внизу, внутри вала примерно по центру поляны располагался идол. Деревянный столб. А вокруг него со стороны противоположной выходу располагалось несколько столбов поменьше.

– Интересные места. – с интересом произнёс Ориест Полиенович.

– Мы спустились вниз, на поляну, защищённую валом. Оказалось, что внутри через неё радиально от центрального идола тянутся деревянные помосты, обветшалые и кое–где сгнившие, но всё ещё по ним было удобнее идти, чем по пружинящей от хвои земле. Кстати, неясно, почему на поляне была именно хвоя на земле а не трава, ибо хвойные породы встречались в отдалении. Так вот, я уже сказал, идол был деревянным столбом высотой примерно метра два. На его верхней части был вырезан человек с открытым ртом, словно он кричал. Притом само исполнение было таким, что когда ты смотришь на него, создаётся впечатление невыразимой муки на лице этого вырезанного человека. В нижней части столба были несколько иных человечков, рты которых были закрыты, а руки подняты так, словно они поддерживали этого верхнего на них.

– Безымянные и пока неведомые нам культы инородцев. – протянул Николай Афанасьевич.

– Да, именно так. Но самая жуткая находка ждала нас у столбов поменьше. Обычные деревянные, словно забор частокола. Но к ним были привязаны истлевшие верёвки, а под самими столбами мы обнаружили кости и человеческие черепа. Притом следы на черепах были такие, будто их пробивали чем–то тяжёлым.

– Никогда не слышал, чтобы сибирские инородцы практиковали человеческие жертвоприношения. – Ориест Полиенович отпил кофе из своей чашки.

– Я Вам больше скажу, судя по тому, как эти кости выглядели, да и как всё вокруг находилось, в каком состоянии, всему этому сооружению не больше 10–20 лет. Ну, может, тридцати.

– Вы хотите сказать, что быть может, в то же самое время, как русские войска подходили к Стамбулу от Плевны, в Забайкалье происходила массовое жертвоприношение? Эдакая таёжная гекатомба?

– Да, всё указывает именно на это.

*** Ворон летел, расправив крылья, над дымящимся городом.

Он видел, что портовые склады уже успели превратиться в обугленные остовы, чёрный пепел падал на Сунгари, на корабли, пришедшие с севера, а также на отступающих к городским усадьбам защитникам селения.

Полыхнули ружья напавших бородачей, несколько обернувшихся назад раскосых воинов захрипели и осели на землю. Громыхнули пушки с кораблей. Ворон сделал круг над портом и стал снижаться, он видел тело того, кто ему был нужен.

Ворон пролетел над рукопашной свалкой у ворот рыночного посада, бородачи не превосходили числом защитников, однако их души были переполнены яростью отмщения. Ворон видел это и его душа ликовала.

Огромная чёрная птица приземлилась на израненое тело, лежавшее на красном полотнище с золотым драконом. Само знамя было срублено с древка и втоптано в грязь, тело воина же лежало на нём навзничь, раскинув руки. Ворон уселся на грудь, которую пересекал кровавый след от удара сабли. Амулет в виде серебряного полумесяца был расколот этим ударом надвое и на груди оставался лишь верхний его обломок. Птица клюнула его, ловко ухватила клювом и потянула на себя. Верёвка, на которой он когда–то и висел, лопнула, ворон взмахнул крыльями и поднялся в небо, оставляя дымящийся окровавленный город под собой. Он уже слышал барабаны, отбивающие команды на императорских кораблях, спешивших вниз по Сунгари. И он понимал, что бородачам, напавшим на город, не поздоровится. Но его уже это волновало мало.

Ворон вылетел на середину реки и раскрыл клюв. Сломанный серебряный амулет полетел вниз, в мутные воды реки.

*** – ...противоборство двух братьев, завершившееся великой битвой. – Лена бормотала слова, перелистывая страницы справочника. – Эта битва заставила земную твердь опуститься на дно озера…

– Мне кажется, что Александр Павлович задал загадку, ответа на которую он сам не думает найти. – Вера сидела чуть поодаль, рисуя на полях конспекта причудливые узоры.

– Ну, может он просто пошутил? – Лена улыбнулась, подняв глаза на подругу.

– Ты веришь в такую шутку? – Вера скривилась в усмешке, водя карандашом по своему конспекту, – Если мы принимаем, что сведения о землетрясении верны, то мы вообще любую местную катастрофу можем приплести сюда, а это чуть ли не в каждом столетии происходило.

– Чуть ли не в каждом… – Лена задумалась, потом что–то вспомнила, резко закрыла справочник, отложила его и взяла с полки фотокопию страницы, – Смотри, в Тетради написано место, где Железная река впадает в море, вроде как там и произошёл переломный момент великой битвы. А ещё “и провалилась земля, исторгнув из себя горячие воды, и великое воинство в тот же миг ушло под воду”. Давай посмотрим, что там за железная река в Байкал впадает? Или чтобы так её называл кто–то.

– Давай завтра съездим в универ, спросим там у геологов, что за железная река и что за землетрясение было? Если было…

– Если мы принимаем за отправную точку то, что всё написанное в Тетради правда… – Лена хитро улыбнулась и откинулась в своём кресле, – Ещё на истфак надо зайти тогда, крупное землетрясение, когда опускается часть берега, должно иметь отражение и в местных верованиях.

– Ну, надеюсь, мы на верном пути.

*** Ивашка любил приходить на берег половить рыбу. Сначала утром встать, присмотреть за скотиной, а потом уже, когда солнце станет подниматься повыше, идти.

Сегодня берег, как и всегда, встретил его свежем ветром, бежавшем над широкой водной гладью. Отрок никогда не видел моря, но слышал, что когда стоишь на берегу, то не видно ни конца ни края этой водной глади, и потому в голове своей он всегда называл эту реку морем, поскольку другой берег порой был совсем неразличим в туманах или полуденном мареве. Ивашка чуть прикрывал глаза и представлял, что он стоит здесь не на речном пригорке, а на берегу великого моря, по которому можно проплыть всю землю из конца в конец.

Острог вместе со своим вечным гомоном оставался по правую руку за небольшим поворотом берега. Сейчас Ивашка слышал лишь тишину, изредка разбавляемую криками чаек над водой да звоном кузнечиков в траве позади него.

В какой–то момент, когда отрок был увлечён очередной рыбой, над его головой послышался шелест крыльев. Ивашка тотчас обернулся и увидел, как на сосну над ним в десятке метров выше приземлился огромный ворон. Птице не особо был интересен человечек внизу, который уже благодаря своему изумлению потерял свою свежевыловленную рыбу. Но птица смотрела куда–то вниз по течению реки. Ивашка выругался на себя и свою нерасторопность и взглянул влево, туда, куда река несла свои воды.

На середине воды, загребая вправо к ивашкиному берегу, двигались плоты. Они были неказисты, словно собранные в спешке. Словно огромное село в один миг решило пересесть на огромные плоты и отправиться вплавь по реке на новое место. Слышалась мужская брань, крики “Поворачивай!”, плач детей и бабские причитания. То и дело сквозь этот шум доносилось мычание коров.

Отрок завороженно смотрел на это переселение и видел, что люди постоянно озираются, но задний ряд плотов был подёрнут какой–то белёсой дымкой. Потом он увидел, что взметнулись белые дымные столбы где–то в глубине кавалькады, и догадался – эти люди отстреливались! Некая страшная сила пришла в их землю, заставила бежать и теперь неумолимо преследовала их. Беглецы искали помощи на его берегу, но поворачивали против течения они очень медленно, с натугой.

Ветер переменился, задул от плотов в лицо Ивашки. Ветер принёс кислый запах давно поношеных вещей, людского и животного пота, пороха, а также звук. И к уже слышимым людским голосам прибавился утробный рокот, такой, словно сотня кузнецов в едином порыве работала на своих наковальнях.

Откуда–то из–за плотов донеслись раскаты грома, могучие крылья с шумом взлетели с сосны над отроком и понесли ворона над Амуром. Ворон видел, что позади наспех сколоченных плотов крестьян возвышался громадный флот, над кораблями которого сейчас поднимались дымные столбы, а ядра неслись в спешно уходящего неприятеля. Ворон видел, как разлетаются в щепки плоты, от попадания снарядов, как ревут коровы и дети, которых забирают быстрые речные воды. Как плачут и орут люди, которые видят это, но ничего не могут поделать. Корабельные пушки сделали повторный залп по крестьянским плотам.

Ворон каркнул, развернулся по дуге и полетел к деревянному острогу, который его жители именовали Албазиным

*** Снежная крупа падает и устилает сплошным ковром вековые сосны. Рыже–коричневая от хвои земля сначала становится серой, а затем стремительно белеет. Все таёжные звуки затихают, слышно становится лишь, как снег шуршит о стволы деревьев и о землю. Приходит новая зима, время по которому Таёжная Старуха отмечает смену времён. У неё нет дома, она, словно её Кара–Бааи, идёт по земле, идёт и ищет противника, которого сама же и погубила много зим тому назад.

Снег встаёт пеленой на её пути, а когда чуть рассеивается, она видит Урманного Старца, того, кто видел остатки воинства, погубившего её врага и растоптавшего её жилище. Дикая сила, призванная, а затем почти уничтоженная людьми, странными белыми людьми с Заката. Урманный Старец глядит на неё внимательно и с сожалением качает головой. Он видел, что происходит, когда пришельцы с Заката приходят в опасные места, ведомые одной лишь собственной глупостью. Без оружия и плана вернуться домой. Тайга их забирает, его Тайга, Урманного Старца.

Снежная крупа вновь разделяет двух Энал, и Таёжная Старуха начинает очень отчётливо видеть в падающем снеге то, что есть, и что уже было в этом белом замёрзшем мире. Видения эти рассыпаются перед ней сияющим калейдоскопом, а затем собираются снова воедино, в мозаику этого мира, где каждый кусочек на своём месте.

***

Сморщенный старик бредёт по берегу раздольного Видымкана, то и дело оглядываясь на своего пса – не учует ли тот безопасный брод через реку? Он знает, что ищет проход только в одну сторону, в обратном направлении пути не будет. Даже если он выполнит просьбу (а не выполнить он её не может), он останется там, где на широкой поляне расступаются сосны, а шаманы зовут ту сущность, которая может своей силой погубить весь мир, но очень боится дара Най–Эквы.

***

Железнодорожный инженер Людвиг Иванович Прохаско курит папиросу в своём кабинете, склонившись над столом. Дороги не будет, барон Корф согласился с доводами рекогносцировщиков и отказался вести работы в столь труднодоступных местах. Но сейчас на столе, прямо поверх карты маршрута, были разложены зарисовки: вот большой земляной вал на поляне посреди тайги, вот рисунок расположения столбов с телами людей, а вот – изображение каменного изваяния, которому и приносились все эти жертвы. В голове инженера упорно борются две мысли: “Слава Богу, что мы не вернёмся в эти места!” и “Как же хочется ещё раз побывать там и найти ответ, что же это за место такое?”

***

Бывший католический священник Кристиан Новак сидит в баре и листает записную книжку. Он почти не притронулся к стакану, но уже исписал карандашными пометками поля на половине страниц. Текст, написанный красивым ровным почерком, иногда перемежаемый рисунками каких–то домов и схемами, рассказывал о всех случаях пропажи людей вокруг Туруханска. Блокнот Кристиану передал следователь, расследовавший смерть московского журналиста Петра Павловского. В него следователь собрал все случаи с 80х годов прошлого века, когда люди бесследно исчезали в Тайге, и когда медведей, которых считали виновниками этих исчезновений, не находили.

***

Студентки Томского Государственного Университета имени Куйбышева, две подружки–одногруппницы, Лена и Вера прогуливаются по иркутской набережной. Ярко светит солнце, они блаженно уплетают только что купленное мороженое и думают о том, что нашли путь к разгадке задачи, которую поставил их научный руководитель. Они уже планируют, как съездят и воочию убедятся в существовании земли, когда–то ушедшей под воду. А пока они собираются доесть мороженое, ещё немного полюбоваться Ангарой и потом отправиться в библиотеку, поскольку о таком событии, случившимся всего–лишь на сотню лет раньше этого жаркого летнего дня, написано достаточно.

***

Александр Павлович Бородавкин, доцент кафедры истории СССР ТГУ имени Куйбышева, сидит на кухне сталинки в центре Красноярска. Перед ним лежит пухлая потрёпанная тетрадь в истёртом кожаном переплёте. Видно, что некоторые листы выпали, что сама тетрадь местами пострадала от воды. Рядом стоит кружка с чаем и лежат баранки, но историк к ним не притрагивается, он почти не слушает мужчину средних лет, который стоит возле него и извиняющимся тоном говорит, что не знал, что это важная вещь, потому он разрешал сыну в ней рисовать. Что сынок его нашёл эту тетрадь в кладовке, а туда она видно попала, когда переезжали с прошлой квартиры на эту. Бородавкин открывает тетрадь и видит, что на обороте обложки приклеена небольшая бумажка с инвентарным номером, поверх которого написано “Красножёнова М.В. 1931”.

***

Нарымский офицер по имени Илия возвращается с мороза в свою каморку, снимает шинель и садится за дневник. Сегодня ему есть, о чём написать, сегодня он забрал у татарина рукопись с картой, на которой на месте Томска раскинулся город, и что в городе этом есть место, где вся знать хранила свои сокровища. А в рукописи так и объяснено, где и что искать. Сейчас он сделает необходимые записи в дневнике и сядет уже более внимательно изучать попавшую в его руки находку.

***

Лейтенант Четвёртого отдела Пятого Управления КГБ по Томской обл. РСФСР Телашвили Давид Алексеевич сидит в архиве и изучает документы по задержанию в Томске в 1926 году группы кулаков из Парабели по обвинению в порче государственного имущества и бандитизме. Внимание комитетчика привлекло упоминание в протоколе допроса о том, что эти люди искали клад, зарытый ещё при царе, а прочли они про него в каком–то документе, который видели у своего односельчанина. Лейтенант, читает материалы дела и всё больше убеждается в мысли, что его товарищу, Александру Павловичу, эта история может показаться занятной, потому как в допросах кулаки прямо говорят, что клад этот – он со времён до царя Бориса.

***

Василий Маркович Флоринский закрывает пухлую тетрадь в кожаном переплёте и откидывается на спинку кресла. За окном вечернюю Казань засыпает снегом. Профессора не покидает ощущение, что снегопад за окном – это Сибирь, пришедшая за ним и его душой. Он закрывает глаза и мгновенно проваливается в сон, а там видит себя парящим над бескрайней заснеженной страной. Посреди этой страны болот, гор и сосен лежат города, гигантские города с квадратными серыми домами и широкими улицами. Города связаны меж собой широкими дорогами через горы и леса.Ещё он видит поселения поменьше. Но ещё он видит, как посреди пустыни, зажатой между горными зубьями, высится белоснежный храм с гигантскими статуями. Посреди болота ограждённое высоким деревянным частоколом стоит селение, где на главной площади стоит деревянный столб, в центр которого вмурована металлическая жаба. А на берегу северной реки стоит чёрный от времени деревянный острог с большой пристанью, от которого отходит множество дорог и троп, по которым уже давно никто не ходит.