Тень Мары

Глава 1: Дым над Днепром

Поздняя осень впилась в Киев сырыми, костлявыми пальцами. Она выпила все краски лета, оставив после себя лишь выцветшую серость неба и бурую гниль опавшей листвы. Дни, съежившиеся и короткие, с неохотой уступали место длинным, бездонным ночам, в чернильной тишине которых любой звук — треск ветки, далекий крик ночной птицы, скрип половицы — казался зловещим предзнаменованием.

С высоты Городища, княжьего холма, увенчанного частоколом и сторожевыми вышками, город расстилался у ног, как пестрая, потрепанная шкура. Там, внизу, бурлил Подол — Нижний город, лабиринт кривых, немощеных улочек, зажатых между высокими срубами, мастерскими и приземистыми домами простого люда. Из сотен курных изб и ремесленных дворов к низкому небу тянулись тонкие, ленивые струйки дыма. Воздух был густым и многослойным. Он пах терпко и кисло — прелой листвой, сырыми дровами, острым духом кузницы, кислой вонью от кожевенных дворов на отшибе, и над всем этим витал сытный, основательный аромат копченого мяса и печеного хлеба. Этот смешанный запах был дыханием Киева — города живого, беспокойного, вечно торгующего, строящегося и перемалывающего в своем огромном жернове судьбы и племена.

Радомир, молодой дружинник из младшей гридницы князя Владимира, стоял на дозорной вышке у западных, Житомирских, ворот. Пронизывающий ветер, прилетевший с бескрайних полей, хлестал по щекам, заставляя слезиться глаза и ероша густую русую бороду, подстриженную аккуратно, «под горшок», как было заведено у княжьих воинов. Его рука в шерстяной рукавице инстинктивно лежала на теплой рукояти меча. Внизу, под вышкой, не прекращалась суета: натужно скрипели немазаные колеса телег, запряженных круторогими волами; пронзительно кричали торговцы, зазывая покупателей к своим лоткам («Меды хмельные! Пироги горячие! Рыба вяленая!»); заходился в брехливом хоре бродячий пес, которого пнул ногой подвыпивший горожанин. С днепровской пристани долетали обрывки гортанной речи — греческие купцы торговались с варяжскими наемниками, а где-то рядом слышалась плавная, напевная речь хазар. Киев гудел, говорил, молился и проклинал на десятке языков.

Взгляд Радомира машинально скользнул по знакомым очертаниям города. Вот, на самой вершине холма, виднелись обугленные остатки капища Перуна. Идола давно сбросили в Днепр, но место все еще хранило память о старой силе. Радомир не раз видел, как старики, проходя мимо, торопливо крестились — непонятно, отгоняя ли беса, как учил греческий священник, или извиняясь перед старым, свергнутым богом. Эта двойственность была повсюду. Всего в сотне саженей от старого святилища раздавался настырный, вызывающий стук топоров — плотники, нанятые князем, возводили стены новой деревянной церкви, и этот звук казался отчаянной попыткой заглушить вековой шепот дремучих лесов.

Радомир и сам ощущал в душе этот разлом. Умом, как верный дружинник, он принял новую веру своего князя. Исправно стоял на долгих службах, слушая непонятные песнопения на чужом языке, смотрел на строгие лики святых, написанные на деревянных досках. Но его нутро, его кровь и память принадлежали другому миру. Порой, глядя на темную стену леса за Днепром, он чувствовал древний, первобытный трепет, которому не было места в греческих книгах. Этот трепет был родом из его детства. Родом из Перелесья.

Деревня... Он покинул ее десятилетие назад, когда отец, удачливый охотник, был замечен княжеским тиуном и взят на службу в Киев. Для семьи это было великой честью, но для десятилетнего мальчика — горем. Воспоминания о Перелесье до сих пор были для Радомира самым теплым, что у него было. Ощущение прогретой солнцем травы под босыми ногами, запах сосновой смолы и диких яблок в садах, вкус парного молока из глиняной крынки... И смех Зоряны. Звонкий, как лесной ручей, смех его подружки, с которой они строили шалаши на берегу и пускали по воде венки из ромашек, гадая на будущее. Ее волосы пахли травами и солнцем. Куда занес ее тот венок? Что она сейчас? Помнит ли его?

Холодный, влажный порыв ветра заставил его поежиться и вернуться в настоящее. Откуда-то с Подола, из перепутанных улочек, донесся протяжный, тоскливый вой собаки, полный почти человеческой скорби. На душе у Радомира стало муторно и неуютно, словно он ждал дурных вестей, которые уже летели к нему на крыльях этого промозглого ветра.

Солнце, уставшее и больное, коснулось края земли. Его багровый свет пролился на облака, окрасив их в цвет запекшейся крови. Оно не садилось, а тонуло, уходило под горизонт, словно раненый воин, оставляющий за собой кровавый след на поле боя.

День умирал.

И Радомиру вдруг показалось, что вместе с ним умирает что-то еще. Что-то важное, что он оставил далеко на западе, в густых лесах, где стояла его деревня. И этот вой, и этот кровавый закат — всё было о ней. О Перелесье.

Глава 2: Гонец из Перелесья

Княжеская гридница, огромное бревенчатое помещение в сердце терема, гудела, как растревоженный улей в разгар медосбора. Жар от центрального очага, где на вертелах шипели и истекали жиром целые туши поросят, смешивался с теплом сотен тел и дыханий, создавая густую, пряную духоту. Длинные, грубо отесанные дубовые столы, расставленные буквой «П», ломились под тяжестью яств. Вздымались горы золотистых пирогов с мясом и капустой, на огромных деревянных блюдах возлежали жареные лебеди с перьями, вставленными в крылья для красоты, а в центре почетного стола скалилась кабанья голова, чьи пустые глазницы были заполнены рубиновыми ягодами клюквы. Слуги сновали между столами, с трудом проталкиваясь сквозь ряды пирующих, и наполняли серебряные и деревянные чаши пенным, хмельным медом, от запаха которого кружилась голова.

В самом центре, во главе стола, восседал князь Владимир Святославич. Его массивное кресло, с высокой резной спинкой, было устлано бурой медвежьей шкурой, и огромная голова зверя с оскаленной пастью нависала над княжеским плечом. Лицо Владимира, обычно суровое, отмеченное властью и бременем решений, сейчас было расслаблено. Морщины у глаз разгладились, а в глубоко посаженных, внимательных глазах плясали веселые огоньки. Он только что от души рассмеялся над соленой шуткой своего дяди и первого воеводы, Добрыни, и этот громоподобный, басовитый смех прокатился под низкими, закопченными сводами гридницы, отражаясь от стен.

Радомир сидел в самом дальнем конце стола, среди прочих молодых дружинников, гридей. Он был здесь телом, но не душой. В его руках тяжелела рогатая чаша с медом, но он так и не поднес её к губам. Громкие, хвастливые рассказы товарищей — о серебре, взятом в последнем походе на ятвягов, о красоте полонянок, о силе их удара в бою — пролетали мимо его ушей, как ветер. Беспричинная тревога, родившаяся днем на дозорной вышке, словно холодный уж, свернулась где-то под сердцем и не отпускала. Он рассеянно смотрел, как пляшут тени на бревенчатых стенах от света сосновых факелов, и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

И тут всё изменилось.

Оглушительный смех и гул голосов оборвались на полуслове, будто кто-то резко затянул струну. Тяжелая, окованная железом дверь гридницы с протяжным, мучительным скрипом распахнулась внутрь. По залу пронесся порыв ледяного, сырого ветра, принеся с собой запах мокрой земли и гнили. Пламя факелов затрепетало, заплясало, бросая по стенам дерганые, испуганные тени, и гридницу на мгновение окутал едкий дым.

В дверном проеме, в прямоугольнике ночной тьмы, застыли двое стражников из дворцовой охраны. Они с трудом удерживали под руки третьего. На человека он был похож мало. Скорее на его истерзанную, истоптанную тень. Одежда, некогда бывшая холщовой рубахой и портами, превратилась в грязные, мокрые лохмотья, висевшие на иссохшем теле. Спутанные волосы и борода, слипшиеся в один большой колтун, были покрыты комьями дорожной грязи и сухими листьями. Но самым страшным были его глаза. Огромные, лихорадочно блестящие, они, казалось, вылезли из орбит, и в их глубине полыхал безумный огонь на грани помешательства, смешанный с ужасом загнанного зверя.

Нечеловеческим усилием пришелец вырвал руки из хватки стражников, сделал несколько шатающихся, слепых шагов в центр зала и с глухим стуком рухнул на колени, прямо на усыпанный сеном и остатками еды пол. В наступившей мертвой тишине стало слышно лишь его дыхание — хриплое, рваное, со свистом вырывающееся из груди, словно у зверя, угодившего в капкан.

Князь Владимир, сидевший до этого расслабленно, мгновенно преобразился. Веселье слетело с его лица, как маска, обнажив жесткий, властный лик правителя. Он выпрямился, и его взгляд стал тяжелым, как гранит. — Кто ты и откуда? — голос князя прозвучал ровно, без крика, но в нем зазвенел такой металл, что по спинам многих пробежал холодок.

Незнакомец с видимым трудом поднял голову. Его потрескавшиеся губы были белыми от пыли и усталости. — Кня-же... — прохрипел он, и этот звук был похож на скрежет сухого камня о камень. Он судорожно сглотнул, собирая последние силы. — Я... Остап... из Перелесья... Гонец я...

Слово «Перелесье» ударило Радомира под дых, выбив воздух из легких. Сердце в груди сделало тяжелый, гулкий удар, а затем, казалось, замерло. Он вскочил на ноги, опрокинув свою нетронутую чашу. Мед густой, темной лужей растекся по столу. Весь шум гридницы, весь мир сузился для него до этой скрюченной фигуры на полу. Он не видел ни князя, ни дружинников. Только этого человека и только одно слово, прозвучавшее как удар похоронного колокола.

Остап снова перевел дыхание. — Беда, великий князь... — прошептал он, и его шепот разнесся по затихшему залу с пугающей отчетливостью. — Беда пришла в наши края. Темная беда... Ночи... ночи теперь принадлежат не нам. — Он поднял свои безумные глаза на князя, и в них плескался невыразимый ужас. — И земля... земля упивается нашей кровью.

В зале повисло настолько тяжелое молчание, что, казалось, даже пламя факелов замерло, прислушиваясь к этим страшным, невозможным словам, принесенным из тьмы.

Глава 3: Знак Черной Жатвы

Тяжелая, гнетущая тишина, сменившая пиршественный гул, казалось, обрела плотность. В этой тишине каждый звук становился оглушительным: треск полена в очаге, чей-то сдавленный кашель, скрип скамьи. Князь Владимир, не сводя тяжелого взгляда с распростертого на полу гонца, сделал едва заметный жест рукой. Один из слуг, юноша с испуганными глазами, метнулся к столу, налил в глиняную чашу прохладной воды из жбана и, стараясь не расплескать, поднес её Остапу.

Гонец вскинул голову на звук шагов, и в его глазах мелькнула тень загнанного зверя. Увидев воду, он потянулся к ней обеими дрожащими руками, как утопающий к соломинке. Он пил. Пил жадно, захлебываясь, издавая горлом булькающие, судорожные звуки. Вода лилась мимо его потрескавшихся губ, стекая по всклокоченной бороде, прочерчивая чистые дорожки на корке грязи, покрывавшей его впалые щеки. Когда чаша опустела, он отстранил её с глухим стоном, и в его взгляде на мгновение прояснился огонек разума.

— Говори, — приказал Владимир. Его голос не допускал промедления.

И Остап заговорил. Сначала его голос был тихим, срывающимся шепотом, словно слова царапали его пересохшее горло. Но по мере рассказа он креп, наполняясь отчаянием, ужасом и той странной силой, что рождается на грани безумия.

— Началось с луну назад, княже, в самый канун холодов. Сперва скотина дохнуть стала. Не от хвори, нет, волхв наш глядел. Утром хозяин идет в хлев, а корова лежит… будто жизнь из нее просто вынули. Глаза стеклянные, тело холодное, как лед ноябрьской лужи. А крови ни капли. Ни раны, ничего. Словно высохла изнутри. Потом вторую нашли так же… третью… Сказали, может, порча какая. Но потом… потом взялись за людей.

Он сделал паузу, тяжело дыша, и обвел мутным взглядом застывшие лица бояр и дружинников, которые, позабыв о еде и питье, подались вперед.

— Первым пропал Микула-охотник. Мужик крепкий, лес знал, как свои пять пальцев. Ушел в пущу за белкой и не воротился. Ну, всяко бывает, — развел руками Остап, — медведь-шатун, трясина… Но три дня спустя сгинула Аленка, дочка кузнеца. Девчонка малая, шести годков. Пошла к реке за водой… от околицы до берега и сотни шагов нет! Днем пошла, при свете солнца! И пропала. Мы нашли только ведра ее… одно опрокинуто, другое на боку лежит, у самой кромки воды…

Голос его задрожал, и он сжал кулаки. — Мы искали. Всей деревней, от мала до велика. С собаками, с факелами. Прочесали каждый куст у реки, каждый овражек. Ни-че-го. Ни следа борьбы. Ни клочка порванной одежды. Словно её просто ветер сдул. А ночью… княже, ночью в Перелесье теперь ад. Из леса и с темных полей доносится шепот. Не разобрать слов, просто шелест, как сухие листья, но он в самую душу забирается. И страх… липкий, холодный страх. Такой, что из избы носа не высунешь. Дети ночами плачут не просыпаясь, собаки не лают на чужого, а скулят, забившись под лавки, поджав хвосты. Староста наш, Еремей, собрал последние крохи, дал мне на дорогу и велел бежать в Киев. Сказал, еще одна луна такой жизни — и от Перелесья останется лишь пустое место с мертвыми избами.

Рассказ гонца повис в воздухе. Старый боярин Светозар, уже принявший крещение и известный своим благочестием, торопливо осенил себя крестным знамением. — Дела бесовские… Прогневали Бога нового, вот он и попустил нечисти творить свои дела, дабы мы укрепились в вере!

— Или богов старых забыли! — яростно выкрикнул с галёрки Свенельд, широкоплечий дружинник, на чьей шее все еще висел серебряный молот Тора, унаследованный от отца-варяга. — Перуна в реку сбросили, капища порушили! Вот земля и перестала нас защищать!

Князь Владимир резко стукнул ладонью по подлокотнику своего кресла. Звук получился сухим и громким, как удар топора. Споры мгновенно утихли. — Знаки. Были какие-нибудь метки на домах пропавших? Или в лесу? — спросил он, глядя прямо в глаза Остапу. Его интересовали не боги, а факты.

Остап судорожно закивал, и в его глазах снова вспыхнул первобытный ужас. — Были, княже. После того, как Аленка пропала, мы нашли на двери её избы… знак. Словно пальцем начертан чем-то темным… липким. То ли грязью болотной, то ли кровью запекшейся. Я… я его срисовал.

Дрожащей рукой он полез за пазуху своей разодранной рубахи и извлек оттуда грязный, сложенный в несколько раз кусок бересты. С трудом развернув его, он протянул князю.

Владимир взял бересту. На белой, гладкой поверхности ногтем или щепкой был грубо, но четко процарапан символ: изогнутая линия, похожая на серп, но с лезвием, зловеще обращенным внутрь, на саму себя. А от рукояти серпа вниз уходили три короткие, рваные черты, словно капли, стекающие с лезвия, или темные корни, уходящие в землю.

Князь поднес бересту к свету факела. Бояре и старшие дружинники сгрудились вокруг, вглядываясь в странный рисунок. Радомир, не в силах больше оставаться в стороне, подошел почти вплотную. Его сердце стучало так, что, казалось, все в гриднице слышат этот гул.

— Мара… Это же знак Мары, богини смерти и зимы, — прошептал кто-то за спиной Радомира.

— Похоже, — ровно ответил старый воевода Добрыня, прищурив свой единственный зрячий глаз. Он повидал на своем веку много знаков и символов. — Но не совсем. У обычного знака Мары нет этих… капель. Или корней. Это что-то иное. Искаженное. — Он нахмурился, вглядываясь в рисунок. — Словно… черная жатва. Словно кто-то не просто чтит смерть, как неизбежность, а пожинает жизни, собирая их как урожай.

Князь Владимир долго молчал, сжав губы в тонкую, безжалостную линию. Его взгляд был тяжел, он смотрел не на бересту, а сквозь нее, туда, на запад, где в глухих лесах выползла из древнего мрака угроза его власти и его людям. Наконец, он медленно поднял голову и обвел взглядом свою притихшую гридницу.

— Эта тьма пришла не сама. Её кто-то привел, — произнес он веско. — Будь то разбойники, что прикрываются суеверным страхом, чтобы грабить без помех, или безумцы-колдуны, что служат неведомому злу, — они угрожают моим людям. И это нужно пресечь. Нужен отряд. Нужны добровольцы, что не побоятся сунуть голову в пасть ночным тварям и вырвать у них правду с корнем.

Взгляд князя скользнул по напряженным лицам дружинников, по блеску глаз, по рукам, лежащим на рукоятях мечей.

Радомир сделал шаг вперед, выйдя из полумрака в круг света от очага. Все взоры, включая княжеский, обратились к нему. Его лицо было бледным, но твердым, как камень.

— Я пойду, княже, — сказал он, и его голос прозвучал в мертвой тишине неожиданно громко и отчетливо. — Перелесье — моя родина.

Глава 6: Сила Медведя

Если Горислав был глазами и ушами будущего отряда, то ему жизненно необходимы были мускулы. Грубая, несокрушимая, яростная сила. Та сила, что не ищет обходных путей, а проламывает стену. Та, что может высадить дубовую, запертую на засов дверь, в одиночку удержать узкий проход против десятерых или поднять и перебросить через забор боевого коня. Радомир знал только одного человека, способного на такое. И он знал, где его искать.

Он нашел Всеволода там, где тот проводил большую часть своего свободного времени — на тренировочном плацу за княжескими хоромами. Несмотря на поздний час и промозглую, сырую погоду, от которой кости ломило даже у молодых, жизнь здесь кипела. Несколько больших, чадящих факелов, воткнутых в землю по периметру, вырывали из ночной тьмы круг раскисшей, утоптанной грязи. В этом круге, в неверном, прыгающем свете, двигались, потели и рычали молодые гриди. Кто-то ожесточенно рубил деревянные, одетые в старые кольчуги чучела, отрабатывая удары. Кто-то, звеня сталью, рубился на затупленных тренировочных мечах, сверкая искрами. Кто-то, сопя и пыхтя, катался по грязи, осваивая борцовские приемы. Над плацем стоял густой, терпкий запах пота, мокрой земли, и той особой, пьянящей молодой мужской ярости, что ищет выхода.

А в самом центре этого хаоса движения и силы, как непоколебимая скала, возвышался Всеволод.

Огромный, широкоплечий, как вековой дуб, он был на голову выше любого другого воина на плацу. Его мощная фигура казалась высеченной из цельного камня. Сейчас он, добродушно посмеиваясь в свою густую, огненно-рыжую бороду, играючи боролся сразу с двумя дружинниками. Эти двое, сами по себе крепкие и сильные парни, выглядели рядом с ним подростками. Они висли на его могучих руках, пытались подсечь ноги, зайти со спины, но Всеволод стоял на своих ногах-столбах так крепко, словно врос корнями в землю. С добродушным, медвежьим рыком он подхватил одного из противников под мышки, с легкостью оторвал от земли, словно тот был мешком с соломой, подержал в воздухе секунду и аккуратно поставил в сторону.

Второй, воспользовавшись моментом, прыгнул ему на спину, пытаясь обхватить шею. Всеволод, даже не обернувшись, просто отмахнулся от него своей ручищей, размером с хороший кузнечный молот. Дружинник отлетел в сторону и кубарем прокатился по грязи под дружный, раскатистый хохот зрителей.

— Всеволод! — крикнул Радомир, подойдя к краю освещенного круга. Его голос с трудом перекрыл шум.

Великан обернулся. Заметив друга, его широкое, простое, обветренное лицо тут же расплылось в широченной, искренней улыбке. — Радомир! Брат! А я уж думал, ты решил в княжеском меду утонуть! — прогремел он своим густым басом, от которого, казалось, вибрировала земля. — Что, насмотрелся, как я этих щенков гоняю? Идешь побороться? Или тебе сразу двоих в противники мало? Давай, пока я не остыл!

— Времени на игры нет, — серьезно сказал Радомир, подходя ближе. Он намеренно не улыбнулся в ответ, давая понять, что дело важное.

Улыбка тут же медленно сошла с лица Всеволода. Он хорошо знал своего друга и видел, что тот пришел не состязаться в силе. В глазах Радомира он увидел тень беды. Великан кивнул своим незадачливым спарринг-партнерам, отпуская их, и те, потирая ушибленные места, с радостью ретировались. Всеволод шагнул к Радомиру, и его тень накрыла друга целиком. — Что стряслось? — спросил он уже совсем другим, тихим и серьезным тоном.

— Я ухожу из Киева. С рассветом. На запад, в леса. Там беда с моими земляками. Нужна твоя сила.

Всеволод не стал расспрашивать ни о деталях, ни о мертвецах, ни о знаках, ни о княжеском приказе. Для него мир был устроен просто и понятно. Его друг, его названый брат, идет в опасное место. Этого было более чем достаточно. Он положил свою тяжелую, как пудовая гиря, руку на плечо Радомира. — Ты идешь — и я иду, — просто и весомо сказал он. — Это и не вопрос вовсе. Скажи только, скольких бить и как сильно.

Радомир благодарно кивнул. Тепло от дружеской руки, казалось, прогнало часть холода из его души. Теперь отряд был почти в сборе. Три человека, три стихии, три разные силы, готовые стать единым целым. Горислав — тихий и наблюдательный, как лесной филин, видящий во тьме. Всеволод — мощный и прямой, как разъяренный медведь, ломающий все на своем пути. И он сам, Радомир, их предводитель, связанный с этой проклятой землей неразрывными узами крови и памяти.

Он оглянулся. Горислав, словно почувствовав, что нужен, бесшумно подошел и встал рядом. Втроем они стояли на краю мокрого, раскисшего плаца. В неверном свете факелов их лица казались высеченными из камня — сосредоточенные, суровые, готовые к испытаниям. Маленькая, но крепкая преграда на пути надвигающейся из лесов тьмы.

— Собирайте все необходимое, — сказал Радомир, глядя то на одного, то на другого. — Оружие, припасы на неделю, теплые вещи. В лесах уже холодно. Встречаемся у Житомирских ворот до первого света. Путь предстоит долгий. И, боюсь, нелегкий.

Глава 7: Западная Дорога

Мир был еще серым и безмолвным, когда три всадника выехали из-под темного свода Житомирских ворот. Едва заметная полоса рассвета, бледная и немощная, прочертила восточный край неба, окрашивая нижние кромки тяжелых, свинцовых туч в болезненные лиловые и пепельные тона. Ночной Киев еще спал, укутанный влажной, промозглой дымкой, которая поднималась от Днепра и стелилась по улицам. Город был тих и пуст. Лишь гулкое эхо от стука копыт по замерзшей грязи да редкий, одинокий лай собаки из-за высокого частокола нарушали предрассветную тишину, которая скоро должна была взорваться суетой нового дня.

Радомир ехал впереди. Он плотнее закутался в свой тяжелый, грубой шерсти плащ, пытаясь унять внутреннюю дрожь, которая была не только от холода. Под плащом ощущалась привычная, успокаивающая тяжесть кольчуги, каждое кольцо которой было знакомо. За спиной был приторочен круглый деревянный щит, обтянутый воловьей кожей, у левого бедра, упираясь в луку седла, мерно покачивался в ножнах верный меч. В правой руке он держал короткое, но прочное копье с широким наконечником — оружие и для боя, и для охоты. Его лицо было сосредоточенным и хмурым. Он не обернулся на остающийся позади город, не бросил прощального взгляда на стены и башни Городища. Киев с его теплом, безопасностью и привычной жизнью остался за спиной. Все его мысли, все его чувства уже были там, впереди, на западе, на старой дороге, что серой, раскисшей змеей уползала в бескрайние леса и поля.

Справа от него, чуть поодаль, на косматой и невысокой, но выносливой башкирской лошадке, приспособленной для долгих лесных переходов, ровной трусцой ехал Горислав. Он, казалось, был частью этого серого, стылого утра. Сливался с ним. Его плащ неопределенного землистого цвета не выделялся на фоне унылого пейзажа. Взгляд следопыта не блуждал по сторонам, он скользил, методично и внимательно сканируя обочины. Он не смотрел, он читал. Вот свежий, ночной след лисицы, пересекший дорогу. Вот стайка ворон, ожесточенно что-то выклевывающих в пожухлой траве — значит, рядом падаль, а может, и остатки чьей-то трапезы. А вон там, на самом горизонте, поднимается тоненькая, едва заметная струйка дыма — мирный очаг в дальней деревеньке или привал лихих людей, которых лучше обойти стороной? Для него дорога была не просто полосой утоптанной земли, а открытой, постоянно меняющейся книгой, и он читал ее без остановки.

Слева, заставляя землю подрагивать, на огромном коне-тяжеловозе, под стать своему седоку, ехал Всеволод. В отличие от друзей, он не выглядел ни удрученным, ни встревоженным. Скорее наоборот. На его широком лице играла довольная ухмылка. Для него этот поход был избавлением от нудной гарнизонной службы, от замкнутого пространства города. Он вдыхал полной грудью влажный, густой воздух, пахнущий прелой листвой, сырой землей и увяданием, и этот запах свободы был ему по душе. Время от времени он поглядывал на погруженных в себя друзей и добродушно хмыкал в свою рыжую бороду. За его могучей спиной был приторочен не только огромный, окованный железом щит, но и его главное оружие, наводившее ужас на врагов — громадная двуручная секира с длинным древком. Просто носить такое оружие уже требовало недюжинной силы.

Они ехали молча, и молчание это было у каждого своим. У Радомира — тревожным, полным горьких воспоминаний и дурных предчувствий. У Горислава — внимательным, сосредоточенным, полным звуков и знаков, которые слышал и видел только он. У Всеволода — спокойным и предвкушающим. Дорога петляла, уводя их все дальше от обжитых мест. Она была сильно разбита недавними осенними дождями, превратившись в вязкую, чавкающую жижу, в которой лошадиные копыта тонули по самое стремя.

По сторонам тянулись безрадостные, унылые пейзажи поздней осени. Бесконечные, почерневшие от сырости поля, где из земли торчали лишь редкие, гниющие стебли неубранного проса — свидетельство лени или беды хозяев. Рощи, почти полностью сбросившие свой золотой и багряный наряд, стояли голые и черные на фоне серого неба. Их скрюченные, узловатые ветви тянулись вверх, словно руки утопающих, то ли моля о пощаде перед грядущей зимой, то ли проклиная безжалостное свинцовое небо. Тишина была густой и гнетущей. Ее нарушали лишь монотонный скрип кожаных седел, натужное фырканье уставших лошадей да далекий, щемящий душу крик журавлиной стаи, запоздало тянувшейся на юг.

Во всем — в запахе, в цвете, в звуках — висело неотвратимое ощущение конца, увядания, медленного, но верного умирания природы. Мир засыпал, готовясь к долгому, смертельному сну под белым саваном зимы. И этот путь на запад, в сердце тьмы, казался противоестественным, движением против течения, от жизни к смерти.

Глава 10: Метки на Мертвых

Вскоре все было кончено. Последний отчаянный вопль утонул в ночном лесу, сменившись тяжелым, прерывистым хрипом умирающего. На маленькой поляне, вытоптанной и залитой кровью, воцарилась тишина, прерываемая лишь треском догорающего костра и тяжелым дыханием троих воинов. Воздух стал густым и тошнотворным от резкого, металлического запаха свежей крови, который смешивался с запахом пота, страха и смерти.

Радомир стоял, опершись на свой меч, вогнав его в землю. Адреналин, бурливший в крови, отступал, оставляя после себя дрожь в руках и звенящую пустоту в ушах. Он оглядел поле боя. Шесть неподвижных тел лежали в неестественных, сломанных позах там, где их настигла смерть. Остальные, кто уцелел, растаяли в спасительной тьме, оставив после себя лишь трусливые крики и своих мертвых товарищей.

Из-за деревьев бесшумно, как призрак, вышел Горислав, опуская свой длинный лук. В колчане за его спиной недоставало одной стрелы. Всеволод, с ног до головы забрызганный чужой кровью, которая на его рыжей бороде казалась черной, с отвращением сплюнул на землю.

— Все целы? — спросил Радомир, и его голос прозвучал глухо и устало.

Всеволод провел рукой по плечу, где виднелся длинный разрез на рубахе, но кожа была цела — кольчуга спасла. Он мотнул головой. Горислав тоже отрицательно качнул головой. Пара царапин и синяков после такой свалки не в счет.

— Надо осмотреть их, — сказал следопыт, и в его голосе не было ни триумфа, ни жалости, лишь деловитая сосредоточенность. Он подошел к одному из тел, лежавшему ближе всех к огню. — Узнать, что за люди.

Он присел на корточки и без малейшей брезгливости схватил мертвеца за спутанные волосы, переворачивая его на спину. Радомир, взяв из костра дымящуюся головню, подошел ближе, чтобы дать света. В дрожащем, неверном свете открылось лицо разбойника — грубое, заросшее щетиной, с тупым и злобным выражением, застывшим навечно. Типичный тать, лесной разбойник, чья жизнь стоила не больше, чем его ржавый топор.

Но Горислав смотрел не на лицо. Его взгляд был прикован к груди убитого. Одним резким движением он рванул грязную, пропитанную кровью и потом рубаху. Ткань затрещала, открывая бледную кожу.

И Радомир увидел.

Прямо над сердцем, на коже, была выжжена или выколота странная, уродливая метка. Это было сделано грубо, без всякого искусства — скорее всего, раскаленным гвоздем или толстым шилом, смоченным в саже. Она не была похожа ни на один известный Радомиру символ. Не витиеватый родовой знак какого-нибудь племени. Не примитивная воровская мета, какие он видел у бродяг на торжище в Киеве. Это была черная, закрученная внутрь себя спираль, словно маленький водоворот, готовый засосать душу. И внешний виток этой спирали изгибался, вытягивался и превращался в грубое, но безошибочно узнаваемое изображение вороньего пера.

Знак был отвратительным. Он вызывал инстинктивное чувство неправильности, противоестественности, словно на живую плоть нанесли клеймо гниения.

— Посмотри на других, — приказал Радомир, и его голос стал жестким. Холод, не имеющий ничего общего с ночной прохладой, медленно пополз у него по спине.

Они с Всеволодом, переглянувшись, принялись за мрачную работу. Переворачивали липкие от крови тела, обыскивали, рвали одежду. Оказалось, что еще двое из шести убитых носили такой же знак. У одного, плечистого бородача, на предплечье. У другого, молодого и безбородого, на плече. Это не было случайностью. Это была система.

— Что это за дьявольщина? — пророкотал Всеволод, брезгливо ткнув пальцем в метку, но не коснувшись ее. — Бесовское отродье какое-то.

— Это не воровская мета, — сказал Горислав, задумчиво разглядывая знак на первом убитом. Он осторожно провел пальцем по грубой, рубцеватой коже вокруг клейма. — И не знак воина. Это знак принадлежности. Тавро. Как ставят на скотину, чтобы все знали, чей это бык или конь. — Он выпрямился, и его взгляд скользнул по черной стене леса.

Радомир смотрел на этот уродливый символ, и в его голове с пугающей ясностью все начало складываться в единую картину. Искаженный серп, начертанный на двери в Перелесье. Эта спираль с вороньим пером, выжженная на телах разбойников в лесу. Это не были разные беды. Они были связаны. Он был уверен в этом так же, как в том, что в его руке все еще сжат эфес меча. Беда в его родной деревне и эти лесные тати были ветвями одного черного, гнилого дерева, чьи корни уходили куда-то в непроглядную тьму.

Он резко повернулся к следопыту. — Их следы, Горислав. Когда ты лагерь обходил, перед тем как мы остановились... откуда они вели?

Горислав поднял на него свои ясные, серьезные глаза, в которых отражалось пламя костра. — Они вели не со стороны Киева и не со стороны деревень, как у обычных разбойников, что ищут добычу. Их след, четкий и уверенный, шел с запада. Из той стороны, куда мы едем. От Перелесья.

В лесу снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Это была уже не просто давящая тишина затаившейся природы. Это была враждебная тишина земли, которая знала, что на ней ходят чужаки. И она их не ждала.

Глава 11: Угли и Кровь

Бой схлынул, как внезапная гроза. Грохот битвы, яростные крики, лязг стали и предсмертные хрипы — все это оборвалось, и на поляну обрушилась тяжелая, вязкая тишина. В этой тишине неестественно громко слышалось собственное сбившееся дыхание и глухой стук крови в висках. Воздух, до этого свежий и прохладный, стал густым, удушливым. Он наполнился густым, медным запахом свежей крови, который смешивался с горьким ароматом потревоженной и растоптанной лесной хвои и едким, маслянистым дымом от вырванного из костра факела.

Шесть тел, застывших в уродливых, сломанных позах, были разбросаны по маленькой поляне. Их темные силуэты выглядели как страшные прорехи в полотне реальности, резко контрастируя с трепещущим, оранжевым светом догорающего костра.

Радомир стоял, тяжело опираясь обеими руками на рукоять своего меча, вогнав его клинок по самую гарду в мягкую, влажную землю. Он делал это, чтобы унять дрожь в руках — неизбежное последствие схватки, когда боевая ярость уходит, оставляя после себя лишь слабость и пустоту. Он медленно обвел взглядом своих товарищей. Всеволод, чья огненно-рыжая борода и вся передняя часть холщовой рубахи были забрызганы чем-то темным и липким, с нескрываемым отвращением вытирал широкое лезвие своей секиры о штаны ближайшего убитого разбойника. Движения его были резкими, злыми. Горислав, словно тень, без единого звука выступил из-за могучего ствола сосны, плавно опуская свой длинный тисовый лук. Его лицо, как всегда, оставалось непроницаемым.

— Все целы? — голос Радомира прозвучал хрипло и надтреснуто.

Всеволод лишь крякнул в ответ, утвердительно, даже не повернув головы. Горислав молча кивнул, но его взгляд уже не был направлен на друзей. Он медленно, с профессиональным, отстраненным любопытством хирурга или мясника, скользил по мертвым телам.

— Обычные тати, — пророкотал Всеволод, брезгливо подталкивая ногой одного из убитых. Тело глухо перекатилось на бок. — Шакалы лесные. Получили по заслугам. Похороним по-быстрому и будем спать. Утро вечера мудренее.

— Погоди, — остановил его Горислав. Его тихий, всегда ровный голос прозвучал необычно настойчиво, заставив и Радомира, и Всеволода обернуться.

Следопыт присел на корточки возле тела, которое лежало ближе всех к нему, пронзенное его собственной стрелой. Это был тот самый разбойник, что первым, с диким гиканьем, выскочил из тьмы. Горислав не смотрел на рану в горле, откуда все еще медленно сочилась темная кровь. Его внимание привлекло что-то другое. — Радомир, дай света.

Радомир выдернул свой меч из земли, подошел к костру и вытащил самую большую, еще ярко горящую головню. Он подошел и поднял этот импровизированный факел над телом. В его неровном, танцующем свете, бросающем на землю дикие тени, стала отчетливо видна грудь убитого, где Горислав одним движением разорвал грязную холщовую рубаху.

И Радомир увидел.

Кожа была грязной, давно не знавшей воды, но на ней четко, как клеймо, выделялся уродливый знак. Он не был вытатуирован тонкой иглой, как это делали бродячие скоморохи или варяжские наемники. Нет, он был нанесен грубо и жестоко — либо выжжен раскаленным металлом, либо глубоко проколот толстым шилом, отчего края рисунка заплыли бугристыми, воспаленными шрамами. Знак был странным, и от одного взгляда на него возникало инстинктивное чувство тревоги, неправильности.

Он начинался как тугая, закручивающаяся внутрь спираль, словно маленький черный водоворот на коже, который, казалось, засасывал сам свет. Но внешний виток спирали не обрывался. Он плавно, противоестественно изгибался и вытягивался в стилизованное, но легко узнаваемое изображение вороньего пера с грубо прорисованными бородками.

Это было не похоже ни на один известный Радомиру символ. Не родовой знак полянина, древлянина или кривича. Не тайная воровская мета. И уж точно не символ ни одного из богов старого или нового пантеона. Это было что-то чужое, чуждое этому миру, темное и больное. От одного взгляда на этот отвратительный гибрид спирали и пера по коже пробежал ледяной холодок, который заставил забыть и об усталости, и о ночной прохладе. Это была метка мрака.

Глава 15: Деревня Теней

Стоя на опушке, Радомир на мгновение закрыл глаза, и воспоминания нахлынули на него яркой, болезненно-сладкой волной. В его памяти это место было залито густым, медовым светом летнего солнца. Он помнил, как с этой самой опушки, где он сейчас стоял, доносился густой, многоголосый гул жизни. Шумный, непрекращающийся, живой. Это был слаженный хор из десятков звуков: мерного, звонкого стука молота из кузницы на краю деревни, мычания коров, возвращавшихся с пастбища, задорного лая собак, встречавших хозяев, визга и смеха чумазых ребятишек, гонявших по широкой деревенской улице тряпичный мяч. Над соломенными крышами к самому синему небу стояли ровные, белые столбы дыма. Деревня пекла хлеб, и в воздухе витал его сытный, умопомрачительный аромат, смешанный с запахом парного молока, свежескошенного сена и речной воды. Деревня жила. Дышала. Работала. Смеялась.

Он открыл глаза.

То, что он видел сейчас, было ее трупом. Искаженным, застывшим, остывающим.

Перелесье встретило их гробовым, абсолютным молчанием. Над крышами не вилось ни одной, даже самой тонкой струйки дыма, хотя время было обеденное, и в каждой избе должен был топиться очаг. Главная улица, которую он помнил широкой, утоптанной и полной людей, сейчас была пустой, безлюдной полосой липкой, черной грязи. Ни детей, ни женщин с ведрами, ни стариков на завалинках. Даже вездесущих кур, вечно копошащихся в пыли, и тех не было видно.

Избы стояли понурые, вросшие в землю, словно уставшие от долгой, безнадежной жизни. Их маленькие окна, темные и пустые, смотрели на мир слепыми, безразличными глазницами. Окна некоторых домов были заколочены крест-накрест грубыми, свежесрубленными досками. Это было сделано небрежно, впопыхах, как будто тот, кто это делал, отчаянно спешил и боялся. Двери большинства домов были плотно, наглухо закрыты.

Изгороди и плетни, которые он помнил крепкими, во многих местах прогнили, обвалились, и сквозь них пророс сорняк. Сады, которые по осени должны были ломиться от налитых соком красных яблок, стояли запущенные, дикие. Под деревьями на земле ковром лежали неубранные, гниющие, источающие кислый запах плоды.

На околице, возле колодца с высоким, застывшим журавлем, Радомир увидел единственное живое существо. Тощий, облезлый пес с торчащими ребрами и свалявшейся шерстью сидел, поджав хвост под себя, и смотрел на них испуганными, полными тоски глазами. Он не лаял. Он даже не рычал. А потом, когда Радомир сделал шаг вперед, пес жалобно, по-щенячьи заскулил и, припадая к земле, шмыгнул под ближайшее полусгнившее крыльцо, исчезнув в темноте.

— Матерь Божья… — прошептал Всеволод, который неслышно подошел с лошадьми. Даже на его обычно невозмутимом, добродушном лице отразился неподдельный шок. — Что здесь случилось? Чума?

— При чуме выносят мертвых. Или сжигают дома, — тихо, не отрывая взгляда от пустой улицы, ответил Горислав. — А здесь… здесь все прячутся. Прячутся от живых.

Радомир ничего не ответил. Он механически взял поводья своего коня и медленно повел его в поводу. Каждый шаг по знакомой с детства улице отдавался тупой, ноющей болью в сердце. Он смотрел на дома, и память услужливо подсказывала, кто в них жил. Вот дом старосты Еремея, крепкий, на две половины. Дверь заперта, ставни плотно закрыты. А вот, через дорогу, почерневшая от копоти кузница, где всегда гудел огонь и раздавался звон металла. Огонь в горне давно погас, а на широкой наковальне, на которой его отец правил охотничьи ножи, лежал толстый, рыжий слой ржавчины.

Он смотрел на дома и видел лица. Вот здесь жила вдова Марфа с тремя дочками, всегда веселыми, румяными, как яблоки из их сада. А здесь — кривоногий мельник Гриша, чьи бесконечные шутки и байки заставляли хохотать всю деревню на праздниках. А дальше — дом охотника Микулы… того самого, что пропал первым.

Сейчас их дома выглядели как пустые, выбеленные временем глазницы черепа. Страх был не в том, что Радомир видел — заброшенность и разруху. Страх был в том, чего он не видел. Он не видел жизни. Не видел дыма. Не видел движения. Не видел надежды. Эта деревня умерла, но ее жители еще не знали об этом. Или боялись признаться себе в этом.

Глава 16: Лица из-за Ставен

Они медленно, шагом, двигались по главной улице к центру деревни. В оглушительной, мертвой тишине любой звук казался кощунственно громким. Монотонный, унылый скрип их кожаных седел. Глухое, чавкающее хлюпанье копыт в вязкой, черной грязи. Звяканье кольца на уздечке. Эти звуки, обычные для любого путника, здесь, в этом царстве безмолвия, разносились далеко, словно набат, объявляя об их вторжении.

Лошади шли неохотно, то и дело всхрапывая и прядая ушами, чувствуя неестественность этого места. Радомир ехал, не поднимая головы, его взгляд был прикован к грязной, раскисшей земле. Смотреть на мертвые дома было невыносимо.

И тут краем глаза он заметил движение.

Это было едва уловимо. В одном из домов справа, в темной, узкой щели между прикрытыми, но не запертыми ставнями, на одно короткое мгновение мелькнуло что-то бледное. Овал лица. Оно пробыло там один удар сердца и тут же исчезло, словно его владелец отпрянул от окна в ужасе.

Радомир резко поднял голову, вглядываясь в окна. И он увидел другое. В доме напротив, в крохотное, как кулак, оконце-волокушу, смотрела пара испуганных, широко раскрытых глаз. Они тоже исчезли, как только встретились с его взглядом. Потом он заметил еще одно лицо, детское, в окне дома у перекрестка. И тоже — мгновение, и его не стало.

Жители были здесь. Они не умерли от чумы и не разбежались все до единого. Они сидели в своих домах, заперев двери на все засовы, заложив их изнутри скамьями, затаившись во мраке и тишине. И они смотрели. Смотрели на троих всадников из темноты своих жилищ-нор, как испуганные лесные зверьки, к чьему убежищу подкрался хищник.

В их взглядах, которые Радомир успевал перехватить, не было ни любопытства к пришельцам, ни радости от возможного спасения. Там был только страх. Всепоглощающий, первобытный, животный страх. Страх перед всем, что приходит извне. Они не знали, кто такие эти трое чужаков, с ног до головы закованных в железо. Новые разбойники, что пришли закончить дело предыдущих? Или еще одна, доселе неведомая беда?

Радомир натянул поводья, останавливая своего коня прямо посреди улицы. Всеволод и Горислав остановились рядом.

— Эй! Люди! — крикнул он, и его собственный голос показался ему чужим и оглушительным. Он разнесся над мертвой деревней, ударился о стены домов и вернулся глухим, одиноким эхом. — Мы из Киева! От князя Владимира! Гонец ваш, Остап, добрался до князя! Мы пришли помочь!

Он замолчал, вглядываясь в окна, ожидая ответа. Скрипа двери. Голоса. Хоть какого-то знака.

Но ответа не было. Более того, лица в окнах исчезли окончательно. Ставни, которые были прикрыты, теперь с глухим стуком захлопнулись плотнее. Веревки, державшие их, натянулись. Деревня словно втянула голову в плечи, съежилась, окончательно закрывшись от них. Она не поверила. Или поверить было страшнее, чем сидеть и ждать своей участи.

— Не верят, — нахмурившись, пробасил Всеволод. — Испуганы до смерти. Думают, мы их выманиваем.

— Они боятся не нас, — поправил его Горислав, чей тихий голос прозвучал особенно отчетливо. — Они боятся открывать двери. Боятся выходить наружу. Боятся самого воздуха за порогом своего дома. Для них мир там, снаружи, стал враждебным. Смертельно опасным.

Радомиру стало тошно. К горлу подкатил ком. Он понял, что беда в Перелесье — это не только пропажи и смерти. Деревня была больна. Смертельно больна не чумой, которая убивает тело, а страхом, который разъедал душу. И эта болезнь была заразнее и страшнее любой хвори.

Он больше не пытался никого звать. С силой дернув поводья, он поехал дальше, к дальнему концу улицы, туда, где за старыми ракитами стоял его дом. Часть его души, глупая, наивная, детская часть, все еще отчаянно надеялась, что хотя бы там, в месте, где он родился, что-то осталось от прежней жизни. Что его встретит знакомое лицо. Что кошмар обойдет это место стороной.

Другая, более трезвая и взрослая часть, закаленная в боях и походах, уже ни на что не надеялась. Она молча готовилась к худшему.

Глава 17: Дом у Реки

Он проехал мимо последних деревенских домов, и дорога свернула к реке. Там, на небольшом пригорке, в окружении старых, плакучих ракит, чьи ветви почти касались земли, стоял его дом. Дом его детства. Он был таким же, каким Радомир его запомнил, каким видел в своих снах. Крепкий сруб из толстых, просмоленных сосновых бревен, построенный еще его дедом на зависть всей деревне. Крыша, крытая дранкой, потемнела от времени, но не просела. Казалось, дом упрямо сопротивлялся общему упадку.

Но и он не избежал печати запустения, которая легла на все Перелесье. Маленький садик перед домом, где его мать выращивала мяту и ромашку, зарос густым, в человеческий рост, бурьяном и жгучей крапивой. Аккуратная калитка, которую отец чинил каждое лето, сорвалась с верхней петли и теперь висела криво, скособоченная, как подбитая птица. Дверь была плотно, наглухо закрыта.

Но окна... окна не были заколочены. В отличие от многих других домов, их не забили крест-накрест досками. Это была крошечная, почти безумная деталь, но именно она заставила сердце Радомира забиться чуть быстрее. Это была слабая, иррациональная, но все-таки надежда.

Он спешился у старой ракиты. Всеволод и Горислав молча остановились позади, не говоря ни слова, давая ему это время. Радомир передал поводья своего коня Всеволоду и медленно, словно ступая по тонкому льду, пошел к дому. Каждый шаг был гулким, тяжелым. Под ногами хрустели сухие стебли бурьяна. Сердце колотилось так сильно, что стук отдавался в висках, заглушая все остальные звуки. Что он ждал? Увидеть в окне лицо матери, постаревшей, но живой? Услышать голос отца? Это было безумием, он знал, что они давно в Киеве. Но это место было для него не просто срубом. Это было святилище его памяти.

Он подошел к крыльцу, всего три невысокие ступеньки. Поднялся. Его рука, тяжелая в стальной перчатке, медленно поднялась, чтобы постучать в знакомую с детства, иссеченную непогодой дубовую дверь. Он уже ощущал ее шершавую, теплую поверхность под пальцами.

Но в этот самый момент, когда его костяшки почти коснулись дерева, дверь с тихим, жалобным скрипом, от которого у Радомира все сжалось внутри, приоткрылась.

В узком проеме темного коридора показалась женская фигура. Она была окутана полумраком, и сначала он видел лишь силуэт. На ней было простое темное платье, волосы убраны под выцветший платок, но несколько непокорных прядей цвета спелой ржи выбились и обрамляли бледное, очень уставшее лицо. Лицо, с которого, казалось, стерли все краски, оставив лишь тень былой красоты. На нем застыло выражение тревоги и испуга, она явно услышала шаги и решилась посмотреть, кто пришел.

Но глаза… эти глаза Радомир узнал бы из тысячи, даже если бы не видел их десять долгих лет. Большие, серьезные, немного раскосые, цвета весеннего неба, в котором еще остался холод недавней зимы, но уже появилась глубокая, чистая синева. Они смотрели на него с недоверием, с тревогой, готовые в любой момент захлопнуть дверь, но потом, когда свет с улицы упал на его лицо, тревога сменилась ошеломлением, и в их глубине зажегся крошечный, неверящий проблеск узнавания.

— Радомир?.. — прошептала она.

Ее шепот был тише, чем шелест листвы, но для Радомира он прозвучал громче любого крика, громче княжеского приказа, громче лязга мечей. У него перехватило дыхание. Он словно забыл, как дышать, как говорить, как двигаться.

Перед ним стояла Зоряна.

Его подруга детства. Она не уехала. Она не вышла замуж в соседнюю деревню. Она осталась. Она здесь. И она пережила все то, что превратило их цветущую, живую деревню в это царство страха. В ее глазах, в тенях под ними, в преждевременно появившихся морщинках у губ он увидел всю боль и весь ужас последних недель. Встреча, о которой он иногда украдкой мечтал в долгие ночные дежурства, о которой грезил, вспоминая свое детство, произошла. Произошла посреди кошмара наяву, в вымершей деревне, на пороге его заброшенного дома. И от этого ее радость была горькой, а боль — невыносимо острой.

Глава 21: В Доме Травницы

Переступив порог дома Зоряны, Радомир словно попал в другой мир. Внешний, холодный, враждебный мир мертвой деревни остался за дверью, казался далеким и нереальным. Здесь, внутри, царил покой, чистота и густой, многослойный аромат сушеных трав. Терпкая, горьковатая полынь, пряный чабрец, холодящая мята — эти запахи висели в воздухе, смешиваясь с теплом от остывающего очага. Они были резкими, но удивительно успокаивающими.

Обстановка была бедной, почти аскетичной, но все было на своих местах, чисто и аккуратно. Грубый, отесанный топором деревянный стол, пара простых лавок вдоль стен. Главным украшением служили многочисленные пучки трав и кореньев, развешанные на жердях под потолком и на стенах. Они создавали причудливый, кружевной узор. На полках ровными рядами стояли глиняные горшки и берестяные туески, подписанные какими-то ей одной понятными знаками. Это было жилище не просто крестьянки, а мастерицы, знающей свое дело.

Зоряна зажгла от тлеющих углей тонкую лучину, и ее робкий, трепетный свет выхватил из полумрака лица. Она бесшумно двинулась к большому жбану в углу, плеснула в три глиняные чаши прохладной колодезной воды и поставила их перед гостями. Это был простой, но значимый жест гостеприимства в мире, где все боялись даже открыть дверь.

Всеволод и Горислав, войдя, пригнули головы, чтобы не удариться о низкий потолок. Их громадные, закованные в доспехи фигуры казались неуместными в этом маленьком, женском мирке. Они расположились на лавке у стены, стараясь занимать как можно меньше места, и сидели молча, неподвижные, как два каменных истукана, охраняющие покой.

— Отец и мать давно в Киеве, — нарушил затянувшееся молчание Радомир, глядя на Зоряну. Он отвечал на ее невысказанный вопрос о том, почему он пришел именно к своему старому, пустому дому. — Отец теперь в старшей дружине у князя. А ты… я думал, ты уехала. Вышла замуж в другую деревню.

Зоряна на мгновение опустила глаза. На ее губах промелькнула тень горькой улыбки. — Куда мне ехать? — она пожала плечами, и в этом простом жесте была вся тяжесть и безысходность ее судьбы. — Родители мои померли. В прошлую зиму, от лихорадки. Дом этот остался. Огород. Лес. Здесь все, что я знаю, все, что умею. — Она снова подняла на него глаза, и в них была бесконечная усталость. — Да и… я тогда не думала, что может быть хуже, чем было. Я очень ошиблась.

Ее голос был спокоен, почти бесцветен, но за этим показным спокойствием Радомир чувствовал напряжение, как туго натянутая струна.

— Староста жив? Еремей? — спросил он, заставляя себя вернуться к цели их прихода. — Жив, — коротко кивнула Зоряна. — Но он едва ли тебе поможет. Его дочь хворает сильно, лежит в бреду. Да и он сам… с тех пор как все началось, он словно постарел на двадцать лет. Он боится, Радомир. Все здесь боятся.

И она начала рассказывать. Рассказывать о последних неделях. О том, как все началось с мертвых коров, найденных утром в своих стойлах — холодных, без капли крови и единой раны. О пропаже охотника Микулы, которого сначала списали на медведя, но чьих останков так и не нашли. О маленькой Аленке, дочери кузнеца, которая просто растворилась в воздухе у самой реки, оставив на берегу лишь свои ведра. А потом о Степане и Федоре, семейной паре с другого конца деревни, которые исчезли на пустой, прямой, как стрела, улице, просто идя ночью к соседям за солью.

Ее рассказ был лишен эмоций. Это был сухой, безжизненный, протокольный пересказ фактов. Она говорила так, словно перечисляла травы в своей корзине. И от этой бесстрастности становилось еще страшнее.

— Нам нужно поговорить со старостой, — выслушав ее, решил Радомир. — И с другими людьми. С каждым. Нужно понять, что они видели. Или что думают, что видели.

— Я пойду с вами, — сказала Зоряна, решительно поднимаясь. Ее спокойствие исчезло, в глазах сверкнул огонек упрямства. — Без меня они вам и двери не откроют. Подумают, что вы — очередная беда.