Так рождались боги

Глава 1

Изгнанный, избитый в конце, Ргаа чувствовал, что его ждёт смерть. Его вырвали из стаи, как выбрасывают обглоданную кость, на которой уже не осталось ни мяса, ни жира, ни хряща, а всё полезное выпито даже изнутри, для чего кость дробят камнем. Он лежал на промёрзшей земле у входа в пещеру, которую ещё вчера считал своим домом, и слышал, как вдали стихает теперь раздражающий вой соплеменников. Они ушли. Они оставили его одного в этом огромном, равнодушном мире, полном клыков, когтей и ночных шорохов. Опустевшая после их ухода пещера станет для него убежищем от хищников, но это ничего не изменит. В ней больше нет тепла их тел, запаха мяса, рычания и суеты. Теперь здесь царила тишина. Её нарушали только капли, падавшие с каменного свода, да шум ветра в узком проходе. Ргаа забился в самый дальний угол и замер. Он не знал, сколько сможет продержаться один. Для первобытного человека нет врага страшнее, чем одиночество. Оно опаснее саблезубого тигра, опаснее голода и холода. В одиночку не выжить. Так было всегда и это правило непреложно. Так сложилось с тех пор, как первый человек стал держаться вместе с другими, чтобы устоять перед жестоким миром. А ведь ещё совсем недавно он был сильнейшим среди них.

Ргаа — вожак, хозяин долины, глава стаи. Он шёл впереди с гордой, тяжёлой поступью, и его мощная фигура, покрытая шрамами и внушала страх. Его кулаки были словно камни, а зубы — как клыки пещерного льва. Все самки принадлежали только ему. Все самцы смиренно опускали головы перед злым рыком, который вырывался из его груди низким, гулким громом, похожим на раскат перед грозой. Никто не смел смотреть ему в глаза, когда он проходил мимо. Никто не смел тянуться к еде, пока он не насытится. Ргаа ел первым. Он рвал тёплое мясо руками, вгрызался в него зубами, и жир стекал по его подбородку. Он брал всё, что хотел: лучшие куски, лучшие шкуры и конечно самок. Он был тем, вокруг кого вертелась вся жизнь стаи. А остальные звери шарахались в стороны, когда его стая шла по плодородной равнине у безымянной реки.

И эта река, без всякого сомнения, была самой лучшей в мире. Она умела быть щедрой. В засуху она поила их водой, в голодные дни отдавала рыбу, а на её берегах, где густая трава смешивалась с тенью деревьев, паслись бесчисленные стада антилоп и диких быков. Ргаа любил эту реку, хоть и не знал, что такое любовь. Ему просто становилось тихо и спокойно, когда он видел её светлую ленту, рассекавшую без конца тянущуюся саванну. И всё же было удивительно, что иногда у него и у других из стаи вдруг рождались чувства. Эти существа, словно застрявшие между зверем и человеком, могли чувствовать не только злость, страх и голод, но и что-то более мягкое и смутное — любовь, тоску, нежность. Иногда, наблюдая, как самка кормит детёныша, он ощущал в груди непривычное тепло. А порой после удачной охоты, когда вся стая собиралась у огня, его накрывало чем-то вроде покоя и сытости. Но такие мгновения быстро проходили, как тени от облаков на земле. Они не задерживались, не складывались в мысли и даже не получали названий. Только Ргаа об этом не задумывался. Он умел выживать. Он знал, как идти по следу, как настигать добычу и как убивать её одним метким ударом камня или копья. Он знал, как драться с чужаками, как оттеснять другие стаи и как защищать свою землю. Всё остальное его не интересовало.

Да и у всех его сородичей жизнь была такой же. Они жили только тем, что происходило сейчас, в бесконечном круге охоты, еды, сна и рождения детей. Вчера для них не существовало. Завтра тоже. Было только это мгновение. Иногда, если ему приходилось ночевать не в пещере, а под открытым небом, Ргаа просыпался от какого-нибудь шороха. Чаще всего рядом просто проползал жук. Тогда он смотрел вверх, в небо. И в такие минуты его накрывали странные мысли. Они не были связаны ни с едой, ни с самками, ни с врагами. Его завораживала пустота над головой и огромная тьма, усыпанная мелкими огнями. Что это за свет? Почему он не падает вниз? Куда ночью уходит солнце и откуда потом появляется луна? Ответов не было. Вопросы мелькали и сразу исчезали, а на их месте оставались только тревога и чувство чего-то безмерного, чего он не мог понять. Говорить он не умел, но всё равно пытался показать, что с ним происходит. Поэтому Ргаа кричал и подпрыгивал, будя своих сородичей. Это был не сердитый рык, а совсем иной звук — тонкий, дрожащий, полный восторга, удивления и страха перед мощью ночного неба. Его соплеменники просыпались, ворчали, испуганно озирались, но Ргаа всё равно не мог ничего им объяснить. Да и сам он не понимал, что с ним творится. Он лишь чувствовал, как изнутри рвётся наружу что-то важное, чему у него не было имени.

Теперь вожаком стал более молодой и сильный самец, а Ргаа выгнали. Этим самцом был его когда-то маленький и укачиваемый на руках детёныш. Теперь, когда вырос и стал сильным и крепким, даже сильнее отца, он оспорил его первенство. Столкновение получилось недолгим, но очень жестоким. Ргаа ещё был крепок, но возраст уже сказался: он стал медленнее и не так проворен. Молодой соперник двигался быстрее. Он ударил Ргаа камнем по голове, и тот рухнул без сознания. Потом пришла разъярённая толпа, начались плевки, пинки и злые рыки. Те, кто ещё вчера боялся даже его взгляда, теперь терзали его тело, выплёскивая на него весь свой накопленный страх и ненависть. И вот он очутился здесь.

Один-одинёшенек. В пустой пещере. С кровоточащими ранами и тяжёлой, тянущей пустотой в животе. Голод злил его всё сильнее. В ярости он бросал камни в стену. Каждый удар отзывался глухим стуком — и только этот звук напоминал, что Ргаа всё ещё жив. Из груди вырывался рык: низкий, долгий, полный боли. Он шёл будто из самой глубины существа. В нём смешивались тоска, отчаяние, обида и непонимание. Все свои чувства он и его сородичи выражали рычанием. У этого рыка было много оттенков. Злость звучала резко и оглушительно, словно копьё било о камень. Страх обрывался визгом и тут же захлёбывался. Голод был жалобным, почти скулящим. А удовольствие звучало низко и глухо, с урчанием. Ргаа отличался от остальных. Он умел издавать и другие звуки. Его крики были сложнее, в них было больше смысла. Там слышались не только предупреждение или зов, но и что-то ещё — перемена интонаций, ритм, переходы. Когда-то именно это и сделало его вожаком и это и нужно было только вожаку. Ему надо было предупреждать стаю. Организовывать сородичей. И иногда это помогало ему в бою. Он издавал звук, который напоминал и вой гиены, и крик ночной птицы, и громовой раскат сразу. Противник терялся, мог замешкаться, и Ргаа успевал нанести смертельный удар.

Теперь Ргаа размышлял. Для него это не было обычным делом, но странным было так долго думать о чём-то, кроме еды. Он перебирал в памяти свою жизнь, изгнание, реку, небо и стаю, что его оставила. Он думал о силе и о том, как быстро она исчезает. Он пытался понять, почему одни умирают, а другие рождаются. Он хотел разобраться, что ждёт его дальше, когда умрёт. Наверное, так он просто пытался не думать об обиде, которая не отпускала его. Обида была подобна занозе, застрявшей глубоко в сердце. Она ныла, пульсировала, не давала покоя. Ргаа не знал, что это чувство называется обидой, но он знал, что оно причиняет ему почти физическую боль. Мысли у него текли спокойно и ясно. Раньше Ргаа никогда не оставался без пищи так надолго. Конечно, он знал, что такое голод: бывало, охота срывалась, и тогда стая несколько дней перебивалась корешками и ягодами. Но это был совсем иное чувство, не лёгкой пустоты, а какое-то всепоглощающее. Теперь он был совсем один, и голод охватил его целиком. Он пронизывал всё тело, заполнял каждый уголок сознания. И всё же в этом чувстве было что-то странное, почти очищающее. Ргаа впервые понял, что настоящий голод способен делать разум острее. Пустой желудок будто уравновешивался работой мысли. Мозг, лишённый привычной пищи, начинал работать иначе — жадно, резче, быстрее. Мысли мчались, образы делались яркими, а воспоминания — почти осязаемыми.

Но не один мозг пытался восполнить нехватку еды. Внутри происходило ещё что-то. По всему телу шло непонятное движение. Это не была ни голодная дрожь, ни предсмертные судороги. Скорее, всё напоминало тихую вибрацию, будто каждая часть его существа откликалась на что-то невидимое. Ргаа чувствовал, как сила, прежде уходившая в мышцы и в борьбу, теперь движется внутри, ищет выход и не находит его. Она поднималась от живота к груди, потом к горлу и голове, а там, в глубине черепа, превращалась в образы и звуки. Ргаа закрыл глаза.

Теперь он спал так, как, казалось, до него ещё никто не спал. Это был не просто уход от реальности и не только способ вернуть силы. Это было погружение в самого себя. Ему виделись странные сны. Будто он плывёт по реке — только не по той, что течёт в долине, а по другой, тёмной и безмолвной, уходящей куда-то в бесконечность. Ему чудилось, что он разговаривает с животными, и они отвечают ему на языке, который он почти понимает, но никак не может разобрать до конца. Ещё он видел своих предков — тех, кого никогда не встречал, но чью кровь чувствовал в себе. Они смотрели на него сквозь толщу времени, и в их взглядах был вопрос. Ему снилось небо, падающее на землю, и звёзды, рассыпающиеся по траве, как светящиеся камни. Он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и долго лежал, глядя в темноту, пытаясь понять, что всё это значит. День сменял ночь, ночь – день. У Ргаа больше не было понятия времени. Он не мог ничего посчитать, не знал ни какого месяца луны. Просто жил. Выходил из пещеры лишь в случае крайней нужды — когда чувство голода уже не терпело. Собирал плоды, корни растений, иногда ловил маленькое животное или змеюку. Еда приносила ему и сытость и болезнь одновременно. Ему тошнило дня три, лежал в пещере, его трясла лихорадка, и он думал, что умрет. Но не умер.

Он выжил. И после этой болезни Ргаа уже не был прежним. Стал более тихим, сдержанным. Рычать он перестал. Мог просто сидеть неподвижно целый день и смотреть как муравьи ползают по стене, как свет падает на каменный свод, как паук плетёт сетку для добычи. Заметил он еще, что у муравьев тоже есть своя система, своя иерархия. Он увидел как паутина плетется по схеме и понял, что схема эта не случайна. Во всём мире столько вещей, о которых он никогда прежде не думал и которые имеют свой порядок и систему.

Он понял её красоту. Красный закат, залитый кровью и золотом — это было великолепно. Он наблюдал за этим зрелищем, а из глаз его падали слезы. Он не очень понимал, что такое слезы вообще. Чувства тоже не называл. Просто ощущал наполнение внутри себя, расширение груди, перехват дыхания. Одинокий человек среди огромного мира он переставал быть одиноким и чувствовал себя частью этого мира. Он ощущал принадлежность к чему-то огромному, тому, что больше него – реке, небу, земле и ещё чему-то.

Он начал играть с голосом. Издавал какие-то звуки, которые раньше никогда не издавал. Повторял их, менял высоту и оттенок. Ему хотелось обозначит звуком не только муравьёв, или кусты, но дать собственный звук каждому мурашу, каждому листику Можно не просто рычать, а ещё и ворковать — как вода плещется или ветер шумит. Начал приписывать этим звукам картинки. Р-а – солнце, с-с-сс – змея. Не понимал сам зачем это делает.

Спустя несколько лет какая-то стая забрела в его пещеру. Эти существа имели меньше шерсти, чем он и были выше, но так же озабочены только поиском пищи, как и его стая. Они искали убежище. Их было около двадцати — самцы, самки, детёныши. Они были грязные, усталые, измождённые. У них были примитивные орудия и скудные запасы еды.

Первым зашёл вожак. Это был крупный самец с тяжёлой челюстью и маленькими, злыми глазами. Он остановился у входа, принюхиваясь. В пещере пахло Ргаа — его телом, его испражнениями, его одиночеством. Вожак напрягся. Но тут же выскочил испуганный видом сидящего прямо посредине зала Ргаа. Ргаа не шевелился. Он сидел в позе, которой научился за эти два года — скрестив ноги, положив руки на колени, выпрямив спину. Его глаза были открыты, но смотрели куда-то вдаль, сквозь каменную стену. Он выглядел как ещё один камень.

Спустя минуту любопытство пересилило и, рыча, вожак стал полубоком входить в широкий лаз в скале. Его поза выражала одновременно страх и агрессию. Он был готов в любой момент отпрыгнуть назад или броситься в атаку. Его мышцы были напряжены, клыки обнажены, дыхание было частым и поверхностным.

Видя, что Ргаа неподвижен, самец, перестал обращать на него внимание и уверенно шагнул в полутьму. Он решил, что это существо не представляет опасности. Может быть, оно мертво?

"Глупец" — подумалось Ргаа — "Разве он не знает, что некоторые дикие звери, притворяются мёртвыми, когда ослаблены, чтобы подманить жертву". Эта мысль была чёткой и ясной. В ней была даже некоторая ирония. Ргаа знал этот трюк. Он сам использовал его не раз. Он лежал неподвижно, притворяясь падалью, и ждал, когда любопытный стервятник или шакал подойдёт достаточно близко. А потом — молниеносный бросок, хватка, и тёплая кровь на губах. Но вожак этого не знал. Он был молод и неопытен. Его стая, видимо, никогда не сталкивалась с таким приёмом.

Вскоре вся стая, абсолютно не обращая внимание на него, расположилась в пещере. Они расселись по углам, разложили свои пожитки, начали обустраиваться. Появилась еда, принесённая с собой. Это был кусок мяса, уже начавший портиться, несколько рыбин и горсть каких-то кореньев.

Какой-то малыш вырвал себе кусок и расположился рядом с Ргаа. Он был совсем маленький, лет пяти или шести, с большими, любопытными глазами и выпирающими рёбрами. Он не боялся Ргаа. Дети в этом возрасте ещё не научились бояться того, что не представляет явной угрозы. Для него Ргаа был просто странным камнем или старым деревом — частью этой новой пещеры. Откусив и положив мясо, между рук и ног, сидя спиной к сородичам, чтобы никто не видел, что он делает, малыш стал не спеша жевать. Он прятал свой трофей, как делают все дети, боясь, что его отнимут.

Ргаа протянул руку и взял ещё достаточно свежее мясо. Его движение было медленным и плавным, но малыш его заметил. Он замер, его глаза расширились от страха и удивления. Ргаа поднял голову и, сжав кусок, выдавил себе в рот кровь. Кровь была тёплой, солёной, с металлическим привкусом. Она напомнила ему вкус жизни. Было приятно, но реакция, вызванная его действиями, не заставила себя ждать. Малыш прыгнул на три своих роста назад, издав пронзительный визг. Его лицо исказилось от ужаса. Он, наверное, решил, что оживший мертвец хочет съесть и его.

Самцы тут же окружили Ргаа, злобно рыча и крича. Они были готовы растерзать его. Их глаза горели яростью, мышцы напряглись, зубы обнажились. Они ждали только сигнала от вожака..

-Успокойтесь – улыбнулся Ргаа. И это была первая человеческая улыбка, осознанная и многозначительная. В ней была и грусть, и доброта, и прощение. – Меня зовут… Раа. Я не желаю вам зла. Я мыслил. И у меня есть для вас дар.

Звуки, которые он произнёс, были не рыком. Это были слова. Первые слова, произнесённые человеком. Они были корявыми, несовершенными, но в них был смысл. В них был дух. Но никто из присутствующих не понял этого. Для них эти звуки были лишь странным набором шумов, исходящих от чужака. Они не услышали в них ни мира, ни дара.

Клыки вожака вцепились Раа в глотку. Это был молниеносный бросок, инстинктивный и беспощадный. Остальные тоже кинулись трепать его худое, но удивительно крепкое тело. Они рвали его, как стая волков рвёт добычу. Они кусали, царапали, били. Их злоба, накопленная за время скитаний, нашла свой выход.

Раа не защищался, хотя чувствовал, что легко может отбросить их всех. Его тело, было крепче, чем у любого из них. Его разум был яснее. Он мог бы убить их всех разом или одного за другим. Но он не хотел.

Он улыбался грустной улыбкой. Боль разрывала его тело, но он не чувствовал её. Его сознание было занято другим. Он смотрел сквозь мелькающие тела, сквозь брызги крови, сквозь рычащие морд. Он смотрел на малыша.

Последним, что выхватили его подёрнутые пеленой смерти глаза, был малыш, стоящий неподалёку и с расширившимися зрачками шевелящий губами. Малыш стоял, как зачарованный, и его губы беззвучно повторяли те звуки, которые произнёс Раа. "Успо-койтесь... Меня зо-вут... Ра-а... Я не же-ла-ю вам зла... У ме-ня есть для вас... дар". Он был единственным, кто услышал не рык, а речь.

Раа не услышал, что ГОВОРИЛ малыш… лишь улыбнулся ему на прощанье шире… Его взгляд потух. Его тело обмякло. Вожак, оторвавшись от его горла, отступил, тяжело дыша. Остальные тоже отступили. Они смотрели на мёртвого Раа, и их ярость постепенно сменялась недоумением. Они убили его. Они победили. Но почему-то не чувствовали торжества. Что-то в этом убийстве было неправильным. Что-то в неподвижном теле, в этой застывшей улыбке было пугающим.

Они оттащили тело Раа к выходу из пещеры и бросили его там, на съедение гиенам и стервятникам. А сами заняли пещеру. Они разожгли костёр, съели остатки еды и легли спать. Вожак, засыпая, слышал какой-то странный шёпот. Ему казалось, что это шумит ветер в камнях. Но это был малыш. Он сидел в углу, обхватив колени руками, и беззвучно шептал завораживающие его звуки - слова….