Таёжный острожек

Глава 1

Изменившийся ветер принёс запах гари. Потап, шедший в голове отряда, тотчас потянул носом, остановил остальных жестом, и сам встал, как вкопанный. Он принюхался, в надежде понять, что перед ним – печной дым, который с острожка снесло сюда, али возвращаться уже и некуда?

Шедший за ним татарчонок Касим дотронулся до его плеча и указал на клочок голубого неба между берёзами на косогоре – как раз на том, который они намеревались миновать. На небосводе, куда он указал, отчётливо виднелся дым. Чернючий – сразу видно, ветром снесло. Да и не точно из печи, в остроге и дров таких нет, чтобы от печи такое гадство шло. А тут – словно чёртово пекло.

Потап шумно выдохнул, обернулся к остальным, жестом показал присесть, чтобы видно не было. Затем указал татарчонку, чтобы тот сбегал посмотрел на косогор – может, видать оттуда больше? Там дальше–то всего спуститься в распадок, пройти по нему да выйти направо, а там уже будет излучина, где острожек–то и стоит. Касим мигом отправился вперёд, да так ловко, что малина, в изобилии росшая здесь, даже не колыхнулась.

Мужики ждали. Месяц как Потап сбаламутил их отправиться на Полдень, разведать деляну на промыслы. Дом хотел заложить, сам присмотрел по весне место одно, когда с Гаврилом Евгеньичем возвращался в острог. Пришли туда всемером, срубили избу да решили вертаться домой – пока временное зимовье будет, а потом, может и полноценную промысловую сделать получится. Но вот сейчас шесть мужиков с ружьями наперевес затаились в зарослях малины и ждали, какие вести принесёт им Касымка, их седьмой подельник.

Потап слышал своё тяжёлое дыхание и глухие удары сердца. Они для него были настолько громкими, что казалось, все его спутники и вообще весь лес их тоже слышит. А чего он так боится–то? Дело же нехитрое – местные напали, ясака пожалели, вот и пошли жечь острог. Он уже с десяток лет по Сибири ходит – такой ход вещей казался ему привычным. Но отчего–то стало вдруг резко неспокойно на душе, будто в погожий день в болотце провалился.

В кронах над головой ветер шелестел листвой. Слышались птичьи переливы. Где–то неподалёку монотонно стучал дятел. Ветер снова налетел, старые деревья заскрипели ему вслед. Мужики нервно ждали, сжимая ружья и пытаясь разглядеть, не крадётся ли враг от острога. Но нет, лес жил своей жизнью, словно не замечая взволнованных людей, словно бы они были его привычной частью.

Время слилось в тягучую вечность, но вот и возвернулся Касымка. Вернулся и покачал головой.

Потап поднял своих и повёл дальше.

Вокруг зеленел лес середины лета, пели птицы, назойливо гудели комары. Дальше на Полдень, куда ходили мужики, всё чаще лес оказывался сплошным сосновым бором, но здесь, ближе к реке, росли милые потапову сердцу берёза и ольха. Он уже думал, что можно было бы, коли дела бойко пойдут в фактории с инородцами, то и возле острожка домик поставить и поле на лугу распахать. Гаврила Евгенич уж не откажет, да вот сейчас, видно, и не сможет уже.

Хотя даже с косогора, куда бегал Касымка, не было понятно, как дела в острожке состоят, был виден лишь дым, который ветер сносил в сторону, откуда пришёл потапов отряд.

Когда месяц назад ушли отсюда – всё было целым, и всё жило. Мужики удили рыбу, Гаврила Евгеньич принимал у себя тунгусского князьца Амая, тот обещался оставить в знак доброй воли сынишку в услужении. Ещё ожидали возвращения Андрея Перфильева, то ли дьяка, то ли беглого, что выдавал себя за такого. Он пришёл во главе десятка угрюмых головорезов, держался себе на уме. Показывал грамоту от самого князя Черкасского, что мол надо ему оказывать содействие, ибо дело его не нажива, а государственная нужда. Что именно за дело, никто особо не понял, вроде как направлен он был на исследования этой земли. Но опять же – с его слов, объясачивать он не собирался никого, его золото и знания интересовали. Что за знания – сам не разъяснял, да почти никто и не спрашивал.

Вот он ушёл на Полночь, но сказал, что это всего–лишь разведка, он посмотрит да вернётся обратно. А уж после должен был состояться его разговор с Гаврилой Евгеньичем, чтобы выделить ему людей и припасов, чтобы дальше двигаться можно было. Но этот Перфильев сказал, что сначала надо понять, есть ли что–то там в сторону Полуночи – сроку дал половину месяца туда и половину обратно.

Потап шёл по лесу, постоянно прислушиваясь к звукам вокруг – нет ли конского топота, нет ли хруста ветвей? Может, спешит в их сторону кто, кому помощь нужна, али от кого оборониться нужно будет? Но нет, лишь шелест деревьев и пение птиц – лес словно бы не замечал того, что случилось на излучине.

Когда они спустились с косогора в распадок, ветер стих, и стало нестерпимо душно – будто в парной очутились. Гнус мигом облепил их, своим гулом заглушив остальные звуки. Солнце нестерпимо палило, что мужики остановились передохнуть и испить воды из ручья, что тёк по дну распадка. Касымка с Еремеем, вёртким беглым дончанином, посланы были скоро посмотреть выход на луг – быть может оттуда видно что–то поболее будет о случившемся у излучине. Остальные же медленно с ружьями наготове стали продвигаться дальше вдоль ручья.

– Потап, как думаешь, что стряслось? – подал голос Савва, рыжебородый широкоплечий мужик, старше самого Потапа, шёл он единственный по левую сторону ручья сбоку от предводителя.

– Может, тунгус этот, Амай, не сынка привёл, а воинов под стены? – пожал плечами Потап, да как–то неуверенно.

– Амай жаден, да мира хочет. – возразил, идущий сзади Никифор, черноволосый казак, как рассказывал, из бекетовских, – Считает, что мир торговле помогает, да его богатство копит.

– Ишь чего, его богатство. – присвистнул Савва, – Доберётся и до его богатства Гаврила Евгенич.

– Да и вообще тунгус этот никогда супротив казачков не шёл. – продолжал спор Никифор, – Я знался с ним. Своих в узде держит, а супротив царя ничего не замышляет. Силёнки–то есть, но не хочет тратить их.

– Может, нужда какая привела? Али Гаврила Евгенич чем обидел? – подал голос самый молодой из ватаги, Ивашка, бывший моложе Касымки и только–только начавший бороду растить.

– За дурное слово об Гавриле Евгениче я тебя сам обижу. – буркнул Потап, – Поперёд думай, прежде чем рот открывать. Не мог он обидеть тунгуса, ежли тот гостем честным оказался.

– Да и тунгус же гостил с месяц назад, как мы уходили. – покачал головой Савва, – Даже если обидел его там кто, чего месяц–то ждать? Войны у него есть, он же сам похвалялся, что может собрать рать великую за неделю.

– Похвалялся. – Потап задумчиво кивнул, пытаясь разглядеть в зарослях на выходе из распадка впереди притаившихся Касымку и Еремея.

– А коли тот дьяк вернулся да устроил побоище, как воеводы в Мангазее? – Никифор был первым, кто озвучил вопрос, крутившийся у всех в голове.

– Зачем ему? – Потап считал, что если не тунгусы, так этот дьяк московский, будь он неладен, но всё же оставалось что–то в сомнении, – Там–то два воеводы передрались из–за рухляди. А тут…

– Да чего гадать, уже почти сейчас дойдём и посмотрим. – зло отозвался Савва, – А может, дьяк этот объясачил тунгусов, а Гаврил Евгенич его прижал?

Впереди шевельнулись кусты и оттуда показался очень хмурый Еремей, а за ним и Касим.

Потап вывел отряд из распадка и расположил цепью в высокой траве примерно в двух сотнях саженей от острожка. Неясно было, что случилось, а идти наобум было боязно.

Открывшийся вид укреплений на речной излучине поверг мужиков в смятение. Сам по себе острожек был небольшим – в поперечнике сорок саженей не наберётся между дальними углами. Башенок всего было три: две на повороте береговых стен – с одной и с другой стороны, а одна – в углу, который дальше всего отстоял от реки. И ежли подходить к острожку оттуда, как Потап вёл свой отряд, то вначале ты встречаешь именно эту, как её называли, Лесную башню. Затем нужно было забрать вправо, чтобы вдоль стены дойти до ворот, а уж опосля пройти внутрь. На Лесной башенке как раз и расположил Гаврила Евгеньич пушчонку.

Крыша башни провалилась внутрь, из–под неё пробивался чёрный дым. Под башней валялись вывернутый доски – словно пушку разворотило, поубивав и прислугу, и развалив башенку. Слева от Лесной в стене было вывернуто несколько брёвен – достаточно, чтобы неприятелю протиснуться внутрь. В проёме виднелись мёртвые тела, вроде как не только казачков, но и напавшего ворога. Но с такого расстояния было не разобрать. Зато отчётливо виднелся дым, поднимающийся над постройками за стеной.

Сами ворота оттуда, где залегли мужики, видно не было – даже сломанная башня всё ещё закрывала обзор. Однако Касим, который располагался самым левым в цепи, смог разглядеть, что одна вроде как одна из створок лежит на земле. Ясно было, враг сначала проделал пролом, потом были взяты ворота. Однако, отчего они были так сломаны, было совершенно неясно. Еремей вообще предположил, что по острожку стреляли артиллерией. Но кто? Какой–то казачий отряд, конечно, мог на стругах проплыть сюда. Разбойная ватага какая–нибудь, да вот только Потап не мог припомнить никого, кто отважился бы на такое да ещё и удалось кому это. И тем более, что поживиться–то в закромах было чем, но это ж на всю Русь замах, коли захочешь ограбить служивых.

– Касимка, ты с ними тёрся последним. – начал громким шёпотом говорить Потап, – Не припомнишь, была у Перфильева артиллерия какая?

– Нет, дядька, не было там. – отрицательно закачал головой татарчонок. Он и впрямь ошивался пару дней с отрядом дьяка, хотел с ними пойти, да Потап и больше предложил, да и как–то приветливей его мужики были, чем те, что с Андреем Перфильевым на Полночь ушли, – Да и против кого в тайге она? Против конницы нашенской–то да, иль против пехоты, что в пролом полезет. Таёжники не воюют в строю, там ружей хватит. – Касим был из сибирской татарвы, что после Кучума к русским переметнулась, хитрый, как все татары, но зато слово дурного про него никто не сказывал, что предать может или от боя бежать. – А ворота–то выломаны, дядька. Не видно отсюда, как, но вон валяются на земле.

– Кто же разорил и сжёг острожек–то тогда? – пробормотал Потап, глядя в ту сторону, куда указал Касим.

– Да сразу видно, что снаружи опасность пришла. – закряхтел Савва, меняя положение затёкшего тела, – Ты смотри, вон три бревна выломано, вон в проломе лежат тела. Кафтаны видны нашенские. А слева крюк болтается на стене, там значит не смогли бревно выдернуть.

– Ежели так, то видно много их было. – отозвался Еремей, – А может, открыл кто изнутри, да там и снаружи навалились?

– Может и так. – хмуро произнёс Савва, – Да сдаётся мне, далеко не ушли они. И тут либо мы геройствовать можем, и попробовать догнать неприятеля. А можем…

– Двигаем в острожек, медленно только. – Потап перебил своего товарища и медленно поднялся на корточки, – Савва, гляди, чтобы в спину никто нам не ударил. А Касим с Еремеем пусть добегут быстро до башенки, оттуда осмотрятся. А мы не торопясь следом.

Татарин и дончанин заглянули в провал, где неведомый враг выдернул брёвна стены. Прямо перед ними лежало тело без головы, в ярко–синем кафтане – из спины тела торчало три стрелы. Подивившись силище врага, способного в бою срубить голову казачью, мужики шагнули внутрь и остолбенели. По–прежнему нещадно палило июльское солнце, но обоих от увиденной картины прошиб озноб – у завала из упавшей галереи и возов, из которых пытались сделать баррикаду, лежало ещё шесть тел. Все они были в страшных рубленных ранах, двое тел были пронзены стрелами, но ни у кого не было головы. Притом лежали они все так, словно их специально стащили после боя сюда для того, чтобы обезглавить.

Касим с Еремеем так и застыли, глядя на эту бойню. Вокруг них мир словно замер, пока они разглядывали тела тех, кто ещё совсем недавно был их товарищами. Они узнавали их по кафтанам, по ярким ножнам и перевязям. Вот же Митька Щербатый, вот Тимофей Мелехов, а вон два брата: Сват и Никодим. Внутри острога было так удивительно тихо, что ворон, шумно поднявшись с крыши соседнего с ними дома, буквально выдернул мужиков из забытья. И они увидели, как догорает изба, которую изначально делали под гостевой дом – огонь словно бы нехотя доедал эту постройку и уже медленно стал облизывать стену воеводского дома. Большое двухэтажное здание, где размещался сам Гаврила Евгенич, его гости, а в порубе внизу – пленники, оно стояло с выбитой дверью, обращённой на центральную площадь. Перед крыльцом также лежали в беспорядке тела, однако мужики понимали, что у них тоже не было голов. И что самое странное – нигде не было тел врагов.

Из–за того, что огонь пожирал воеводский дом неохотно, Потап с мужиками успел погасить пламя. Они даже сами подивились своему везению. Но вот вид взятого острога привёл их сердца в трепет. Проходы между домами были взаправду залиты кровью. Видно было, что на крыльце дома Гаврилы Евгеньевича кипел самый ожесточённый бой – ступени были бурыми и липкими, столбы–подпорки крыши покосились.

Острожные ворота и правда были разломаны, а одна их створка упала наружу. Тут, видно, также действовал неприятель, как при проделывании проёма в стене – зацепили крюками да сильно дёрнули. Мужики решили, что тогда уже взрывом разнесло Лесную башню и сломало галереи по обе стороны от неё. И если там располагались защитники, то и их тоже покалечило. А без ответа со стены, враг безбоязненно проделал пролом и выдернул створку ворот. Единственное, что это за враг такой был, что смог такое сотворить? Тел нигде не было – всюду лежали только тела казаков, да и те располагались так, словно их подчас специально стащили в одно место. Стащили и обезглавили – от этой мысли холодный пот прошиб каждого, даже вечно самоуверенный Савва сломил шапку и стал читать молитву.

Ещё не было тел врагов. Ясно было, что та сила, что победила русских, она же и забрала все тела нападавших. Зачем? Чтобы никто не знал, кто это был? И почему не тронуты были ценности? Почему амбары были открыты, но только и всего? И отчего разорению подверглось лишь оружие?

Потап стоял на крыльце, его сапоги прилипали к половицам. Он молился и осенял себя крестом, как учили его. Осенял крестом и поглядывал на солнце, которое перевалило за середину неба и начало клониться к закату. А то если случится, что враг вернётся ночью? Ясное дело, это сотворили не люди, человек не способен на такое. Дьявол пришёл в острог, а от него нельзя было уберечься! Потап вспомнил отца–священника, как он наставлял его, как учил жить по закону Божию. Но на этой земле нет Бога, здесь правит Сатана…

– Схоронить казачков надо бы. – к крыльцу подошёл угрюмый Савва, – А то стемнеет.

– Отпеть не сможем. – глухо отозвался Потап.

– Да если и так, негоже людям православным вот так лежать, будто псы это какие. – Савва сильно был взволнован, почти напуган, хотя напугать этого рослого дядьку не смог даже медведь, когда устроил на него охоту. Сам косолапый по итогу же и попался.

– Никифора и Ивашку возьми, за стеной найдите место. – также глухо говорил главарь, – Еремей Игорька взял в оборот, и они на стену пошли, смотреть, ежли кто повторно сунется.

– Дядька Потап! – раздался из дома крик Касима, и тотчас появился сам татарин, – Дядька Потап, я дом осматривал, а там это… – он был явно чем–то взволнован и запыхался.

– Что там? – Потап чувствовал, как предчувствие ещё чего–то более страшного сжало его сердце.

– Там в порубе дьяк сидит. – выпалил татарчонок, – Ну, этот, который вернуться обещал.

– Перфильев что ли? – Савва заметно повеселел, радостно ему стало, что хотя бы одна живая душа сыскалась в остроге.

– Он самый. – Касим кивнул, – Я вниз спустился, да ногу подвернул. Чертыхнулся. Слышу, стук какой–то. Прислушался. Оказалось, снизу стучат. Ну, я крышку приподнял, а там вот.

– А крышку ты зачем обратно опустил? – Потапу тоже стало немного поспокойнее, он надеялся, что найденный в порубе поведает, что же стряслось тут.

– Дык ты ж про него сказывал, дядька Потап. – удивился татарчонок, – Вот я и сперва тебя спросить решил

– Вот татарва! – воскликнул Савва и хлопнул в ладоши.

– Иди, Савва, как я сказал. – Потап снова нахмурился, – Помощников найди в доме общинном, они туда направились проверять. Как нашего пленного вытащим, Касима тоже тебе пришлю.

Рыжебородый мужик кивнул и направился по знакомому пути к общинному дому.

Закат уже вовсю пламенел над тайгой, когда мужики собрались в общинном доме.

Все погибшие при обороне острога были погребены в братской могиле на том месте, где берег нависает над речкой глиняным утёсом на четыре сажени. На вершине этого утёса Савва, Никифор да Иван и вырыли яму. Потап прочёл панихиду, как умел, да крест над тем местом справили деревянный.

Еремей с Игорем и Касимом смогли поднять упавшую воротную створку да прибить её на своё бывшее место. Силища, что смогла её уронить, выдрав с петель, была адской, ничего подобного они никогда не видели. Место провала в стене у Лесной башни так и осталось зиять, туда лишь немного подтащили возы и мусор, завалив проход.

Гостевой дом догорел, превратившись в жуткое чёрное напоминание о произошедшем бесчинстве. Внутри Лесной башни было всё разворочено, потому вход туда просто заколотили, всё равно толку от неё было немного.

Со стороны реки возле мостков стоял нетронутый казачий струг, потому и решили расположиться в общинном доме – оттуда будет сподручней отходить к реке, коли враг снова явится. Оставаться в остроге Потап не видел смысла, но вот куда уходить – это пока не было решено.

– Ну, Андрей, сказывай свою историю. – Савва хмуро посмотрел на дьяка, который повеселел среди мужиков, но всё также опасливо прислушивался к тишине за стенами, – Да не боись, Ивашка с Игорем в дозор посланы, ежли подберётся кто, так кликнут.

– Савва, сам–то небось слушаешь, что там. – хмуро отозвался Потап, прилегший на лавку отдохнуть, – Ты сколько сегодня братков закопал?

– Двадцать три. – рыжебородый будто плюнул, а не сказал, – И все без голов.

– Вот тот–то же. Всем сейчас страшно. – Потап лежал на спине и смотрел в потолок, над ним в стену между брёвнами была воткнута лучина, свет от которой делал его лицо восковым, а чёрную бороду железной.

– Я расскажу. – сухо сказал дьяк Андрей, – Всё будет чистой правдой. Но что именно стряслось при штурме, то не скажу. Я позорно просидел в порубе.

– За что так тебя–то? – отозвался черноволосый Никифор, который правил саблю, сидя у окна.

– За трусость. – всё также сухо отвечал дьяк, но на это бекетовец даже присвистнул.

– Ишь ты! – усмехнулся тот, – А когда видали тебя, то ты таким рисовался, что дескать и тайга не страшна. Или что, понял, что грамотка твоя от Черкасского несподручна в тайге–то?

– Грамотка–то при мне. – Андрей выложил из–за пазухе на стол, за которым он сидел напротив Касима и Еремея, свёрнутую грамоту, а рядом положил тетрадку, – Потап, уходить решили куда?

– Выбор часом невелик. – отвечал Савва с лавки у двери.

– Всё одно по реке, струг–то стоит целёхонек. – воскликнул Еремей.

– В Илимский острожек, думаю, подадимся. – отозвался Потап, – В Мангазее–то сейчас раздрай. Воеводы собачатся, купец не ходит, зверь ушёл.

– В Якутский острог ещё можно. – Никифор изучал лезвие сабли в неверном свете догорающего заката.

– Далеко. Тем более, ты ж сам сказывал, что Пётр Иванович нраву крутого. – Потап по–прежнему смотрел в потолок, представляя перед собой карту, по которой уходить будут.

– Крутого. – согласился бекетовский казак, – Спросить точно спросит, что ж в острожке нашем случилось, почему бежали?

– А если не сказывать? – спросил Еремей.

– Так всё равно спросят. – произнёс Савва, – Тем более, даже ежли мы приморим нашего дьяка, то всё равно Черкасский ведает, куда послали и зачем его. Пошлют кого на поиски, знают же, где останавливался Андрейка Перфильев. Найдут острожек покинутый. А потом окажется, что мы как раз из него самого.

– Ежли по реке, то лучше в Енисейский острог тогда. – подал голос Перфильев, – Сами–то мы оттуда же шли. До Илимска по лесу идти надобно. – голос говорившего надломился.

– Что ж ты в лесу такое увидел, неужель чертей таёжных? – весело спросил Никифор, но сам украдкой глянул за окно, где уже сгустились сумерки.

– Андрей, рассказывай, а там ужо решим, куда двигать. – Потап поднялся на лавке и внимательно посмотрел на дьяка, сидевшего за столом.

– Шли–то мы с Москвы. – Перфильев обвёл мужиков взглядом, – И поручение–то важное было, не за ясаком мы здесь. Слушали сказ о Золотой Бабе, что слышал Богдан Брязга от остяков, когда ходил на них в Белогорье? Легенду он эту пересказал Ермаку Тимофеевичу. А уж потом Савва Болдыря, когда кланялся царством сибирским Ивану Васильевичу, тогда и поведал это. Он поведал, а дьяки записали.

– О таёжном золоте много сказывают, да самое главное тут золото это рухлядь мягкая. – отозвался Савва.

– К югу от Томского острога в степи курганов много. Сам видел. – Касим встрепенулся, – В тайге не видывал таких.

– В общем, как только Сибирь попала в ведение Андрея Щелкалова, то он и смекнул, что не только рухлядь есть в этих землях. – продолжил дьяк говорить, – Уже с Урала привозили, что есть в лесах место неведомому, чему–то древнему и страшному. – голос Андрея снова попытался надломиться, но он справился с ним, – Потому и решил Щелкалов снаряжать посланников, чтоб за Камень ходили, да встречали неведомое, а потом опосля ему везли. А он уж потом царю передавал. Прикоснулась Русь к неведомому и видела в этом неведомом опору, коли распорядиться мудро.

– Ты что ж, за знаниями погаными устремился? – недоверчиво спросил Никифор.

– Коли не ведают они Христа, но живут долго, и в самую суть земли порой смотрят. – ответил Перфильев, – А коли могут в самую суть заглянуть, то и нам не грех озаботиться. Вот теперь Дмитрий Мамстрюкович ведает делами этими. Отряды засылает за Камень. Споро продвигаются казачки за Восход, местных объясачивают, да вот с этим неведомым… – Андрей запнулся, – С этим неведомым они ежли и встречаются, так не всегда ведают, что перед ними. А иногда вот так случается. – он кивнул в сторону окна.

– То есть ты сказываешь, что это дьяволы из тайги пришли и поубивали братушек наших? И бошки–то поотрывали всем? – встрепенулся Никифор, вложив саблю в ножны.

– Князь Черкасский наказывал, что разобраться нам надобно. – глаза дьяка впервые сверкнули гневом, – Разобраться, что творится на Полночь от Енисейского и Илимского острога. Тунгусы сказывали, что есть нехристи, которых они сами страшаться. Нехристи эти живут в тайге, слов их тунгусы не ведают, называют этих нехристей ваамо.

– Ваамо. – отозвался из тени Савва, – Так вы что ж, это ж обычная татарва. Что такого в них?

– Сказывают тунгусы, что ваамо эти нападают на путников в тайге и отдалённые стойбища, чтобы принести головы своих врагов своей богине. А тела своих врагов потом съесть, словно бы они сами волки какие али медведи. – Перфильев был чрезвычайно серьёзен и спокоен, хотя с каждым его словом внутри него просыпался ужас. Тот ужас, который, казалось, уже был усыплён русской речью, – Поручено нам было найти этих нехристей, а особливо отыскать место, где они богине своей приподносят дары.

– Тьфу ты, мерзость! – Никифор бросил взгляд на темноту за окном, – И чем же вы собрались Руси помогать, коли найдёте их? Я бы понял, если бы вы их извести желали!

– Тунгусы сказывают, что это искусные воины. – продолжал дьяк, – Сильные и ловкие. Есть у них, видно, что–то, что даёт им эту силу. Вот и надо было нам найти и разузнать. А потом и забрать себе, коли получится.

– Так потому ты Гаврилу Евгеничу говорил, что может помощи затребуешь, когда вернёшься? – спросил Потап, – Отбить у этих нехристей захотел их сокровища?

– Думал я, что это что–то навроде иконы чудотворной, что вселяет в сердца мужество, а в тело силу. – ответил Андрей, – И, похоже, мы нашли это.

– И что же нашли вы такого у этих чертей лесных? – спросил Никифор.

– Планировали, что две недели будем идти на Полночь, если не найдём, то будем кругом возвращаться обратно. Сказок же, где точно обитают эти нехристи, не было же. – продолжил дьяк, – Был у меня дружок, Ермолай Кошка, тоже из наших, что ходивших и возвращавшихся. Остальные–то не сильно в курсе, чего ищем. Навроде как золотой бабы остяцкой да иное, тунгусское. Но Дмитрий Мамстрюкович обещался хорошо заплатить при возвращении, потому им интерес тоже был.

За окном уже совсем стемнело. Ветра не было совсем. Погибший острог выглядел вокруг неживым, словно вылезший из земли скелет допотопного исполина. И над ним огромным холодным куполом стояло небо, иссине–чёрное, разрезанное почти надвое белой дорогой Млечного Пути, широкой лыжнёй, по которой уходят праведные люди в Верхний Мир.

Огней в погибшем острожке не было, лишь немного теплилось окно в общинном доме, где сидели мужики и слушали рассказ Андрея Перфильева. Она запалили лучины, чтобы немного отогнать вязкую тьму, которая наводила их на невесёлые думы.

– Вот этот Ермолай и наткнулся на старика–тунгуса на исходе второй недели, как мы отсюда вышли. – дьяк Андрей Перфильев всё рассказывал свою историю, – Старик ему и рассказал, что буквально недалеча видел тропу, по ней раньше тунгусы ходили, но, сказывал, два стойбища исчезло. А третье сумело отбиться, отбились они и сказывали, что дескать напали на них те, кто силён, как медведь, ловок, словно рысь, а сам пошире и повыше тунгуса будет. Ещё они сказывали, что напавшие рубили головы убитым и уносили с собой, а тела бросали.

– Как же отбились–то? – подал голос Касим, – Человеку таёжному не совладать с такой поганью, как по мне.

– Старик сказывал, что шаман у них был. – пожал плечами Андрей, словно бы сам сомневался в словах, которые произносил, – Когда воинов порубили, а бабы с детьми малолетними остались, то старик шаман вышел перед этими ваамо и начал в бубен бить свой. По словам старика, шаман обращался к великому таёжному духу, просил заступничества и поддержки. И вроде как явился этот дух в облике богатыря на лошади и прогнал ваамо со стойбища.

– Откуда ж было взяться–то ему? – удивился татарчонок.

– Ну, много чудес скрывает тайга. – посмотрел на него Андрей, – Да и много придумок, коих никогда и не было в жизни. Верить али нет, это другое дело. А наше было тогда, найти этих ваамо. И старик указал нам на тропу. Пошли по ней мы три дня и вышли на поляну, где явно был раньше тунгусский стан. Видно было, что много раз они тут вставали. Решили мы тоже встать тут, потому как всё же неясно, есть там дальше что–то или же врал нам старик? Дружок мой и шестеро с ним остались в лагере, а я с тремя решил на вылазку пойти, посмотреть, что дальше по дороге. Ничего примечательного не было там, уже вертать в зад собирались, да вот углядел один из мужиков, Емелей кликали его, что есть какая–то тропа, которая вбок отходит. Пошли по ней, а уже солнце клониться к закату начало. Ну, а мы слышим, что шум какой–то впереди, за кустами. Ну, мы свернули с тропы, крадёмся дальше и видим за кустами поляну. Поляна не сильно широкая, поуже той, где мы оставили наших, и стоит на ней чум остроконечный, подобно тем, что у тунгусов строятся. Перед ним опалены два больших кострища, между которыми прямо перед входом чум стоит колода, большая сосновая. Видимо, на ней сидит какой–то нехристь, типа тунгуса, и что–то делает большим ножом. Из чума выходит другой такой же, и видим, что он навроде тунгуса ростом, пониже русского, но шириной в плечах, почти как наш. Начинаем мы медленно двигаться из кустов и замечаем, что по левую руку от нас стоит что–то навроде стола, над которым стоит третий человек, стоит и словно бы разделывает там что–то. Никаких знаков на чуме–то и нет, думаем, а может, просто тунгусы это, али кто ещё, кто под руку Москвы подведён? – Перфильев двинул плечами, словно бы разминал их от усталости, – Мы решили кругом поляну–то обойти, чтобы с другой стороны посмотреть на чум. Обходим, и видим, как к столу–то подошёл уже тот, что вышел из чума, а вот на столе лежит человек. И нехристь его разделывает ножом. Человек без одежды, непонятно, какого роду–племени, так как не было головы у него. Мы все застываем, видя эту мерзость, но тут один из соратников наших вскидывает ружьё и стреляет в того, кто за столом стоит. Ужас обуял парня, не привык он видеть тех, кто пожирает плоть людей.

– А ты, стало быть, видывал? – презрительно бросил Никифор.

– Приходилось всякое видывать. – хмуро отозвался Андрей и продолжил, – Стреляет он, сшибает того наземь выстрелом. Из–за чума выскакивает другой с копьём наперевес и зверской рожей на нас смотрит. Кричу я, чтобы ловили третьего, а сам из ружья в голову попадаю этому с копьём. Думаю, раз уж началась бойня, то лучше уж мы победим в ней.

– Ишь ты, какой взялся. – пробормотал Савва.

– Третьего уже на краю поляны догнала пуля. – дьяк не обратил внимания на слова Саввы, – Осмотрели мы их, вроде как обычные люди, широкие только. Как будто русского взяли и ростом уменьшили, а ширину плечей оставили. На столе у них лежало раздетое тело, жилистое очень. И разделывали её, словно тушу свиную. Мерзость, а в память врезалось. Но истинно, что эти нехристи собирались съесть его.

– Кто ж это был–то? – подал голос Еремей.

– Мало ли одиноких охотников в лесах пропадает. – пожал плечами Андрей, – Но самое страшное было в чуме. Заглянул я туда и увидел догорающие угли в жаровнях, а ещё кучу голов, человеческих голов, они лежали у стен, а по центру на троне сидела фигура страшной старухи, сморщенной, костлявой. Ужасом обуяло меня всего, дрожью затрясся я и выскочил на воздух. Не стыдно признавать трусость, особливо когда нашёл племя людоедов, словно пришедшее из глубин самой Преисподней. Обычно я не люблю жадность наживы в людях, но тут был несказанно рад, когда на улице увидал, как парни осматривают тела, особливо не церемонясь. Они искали, что ценного в них было, но ничего не нашли. Только у каждого фигурка резная в виде старухи, из кости на шее на шнурке. – он выложил на стол костяной амулет размером в большой палец. Желтоватая кость в неверном свете лучин казалось покрыта бурыми разводами. Со стола смотрел на всех сморщенный лик старухи, сжимающей уродливую клюку.

– Тьфу ты. – Савва встал и подошёл к столу, глянул на амулет, а потом вернулся на место, – Сказывай, что дальше–то было?

– Сказал я своим, чтобы прихоронили тела, а сам набрался мужества и зашёл внутрь чума. – голос дьяка чуть задрожал, – Внутри было душно и смрадно. Когда я был там, то чувствовал, будто лицо деревянной старухи следит за мной неотрывно. В полумраке у ног этого идолища было что–то наподобие алтаря. Видно, складывали туда что–то раньше, да пусто сейчас было там. Принялся я руками шарить под троном этой старухи. Шарил и случайно задел жаровню с уже погасшими почти что углями. Высыпались они на шкуры, что были на полу, да не придал я этому значения. А потом вижу, что занялись они. Подумал я, что неясно пока, что даёт силу этому богомерзкому народу, а и не стал тушить, нехай сгорит место проклятое.

– Рассказал бы ты так Черкасскому, он бы тебя быстро в холодную или вообще на плаху. – с шумом выдохнул Потап, встал и подошёл к столу.

– А всё записано. – подвинул к нему тетрадку, – Потап, ежли помру раньше твоего, прошу, донеси до Енисейского острожка тетрадку–то? Там есть казачок, которого Путятой кличут. Он тоже из наших. Он уж передаст в Москву писаное мной.

– То есть если мы не пойдём в Енисейский острог, сам туда отправишься? – голос Потапа был глухой.

– Не за себя прошу. – помотал головой Андрей, – За дело русское.

– Ну, видно, чертей таёжных ты сильно испужался, коли не веришь, что добраться сможешь? – усмехнулся Никифор.

– Черти таёжные эти и впрямь из ада будут. – пробормотал дьяк, – Вышел я когда из чума, то остальные уже тела–то перетаскали, и какую–никакую но могилу копают. А уже темнеть начало. Думаю, что сейчас чум загорится, если рядом есть кто, то придут, поубивают нас. Вот и приказал уходить в сторону, откуда пришли. Как совсем стемнеет, найдём место для ночлега, а утром к Ермолаю выйдем. Но с рассветом словно с пути сбились, часов шесть блуждали, только к полудню вышли на поляну, где наш стан должен быть. Стан стоял, как и должен был, но то, что мы там увидели… – его голос сломался, дьяк замолчал, в комнате повисла гнетущая тишина.

– Как здесь? – Потап кивнул в сторону окна.

– Как здесь. – Андрей кивнул, – Тела, в беспорядке были разбросаны по лагерю. Тела без голов. Видно было, что их убили на рассвете, многих во сне. Все постройки стана были сломаны. Везде была кровь, кровь и грязь. А ещё видно было, что напавшие забрали всё оружие. Мы опасались погони, мы никого не погребли, просто собрали часть вещей, которые уцелели, и двинули на Полдень, обратно. Через неделю уже перестали думать, что за нами гонится ворог. Ещё через неделю вышли к реке, поняли, что уходим другой дорогой, не той, что пришли. И потому пошли по берегу, посчитали, что сюда выведет. Встретили струг второй с этого острожка. Казачки плыли по дичь и рыбу вверх по реке, как сами сказали. Мы предостерегли их от плаванья сильно в верховья, так как там могли быть те, кто напал на наш отряд. Мы не стали пугать их росказнями, да видно зря.

– Струга вторая была у Ивана Головина. – произнёс Касим, – Там с ним и ватага была, сколько у нас числом.

– Семеро их было. Посчитаны все. – со странной интонацией произнёс дьяк, – Они отправились своей дорогой, а мы заторопились своей. В голове была мыслишка, всё бросить, и податься в Енисейский острог. Но сначала мы добрались до сюда и сразу держали совет с Гаврилом Евгеничем. Ему–то я всё честь по чести обсказал. Он грозился, что в поруб меня посадит, за что своих братушек не погрёб, что оставил тела на поруганье зверью. Но от рассказа о ваамо насторожился, послал дозорных куда–то, как я понял.

– На Караульный холм. – кивнул Еремей, – Основная дорога мимо него проходит, там башенка наблюдательная.

– В голове те события путаются, потому что буквально произошло всё в один день. – Перфильев потёр лицо рукой, – Позавчерашний день.

Над погибшим острогом стояла ясная лунная ночь. В свете Луны дерево стен и домов казалось белым, словно и правда все постройки были сделаны из костей, а сам острог без людей был лишь скелетом, который по какой–то причине оказался на поверхности земли.

По небу неслышно пролетали совы, гнус отступил, от реки задул ветер. Волны, которые течение несло к берегу, били в бок струга и колыхали его.

– Гаврила Евгенич не успел меня посадить в поруб. – дьяк рассказывал немного дрожащим голосом, – Приплыл по реке струг, который мы повстречали, когда шли в острог. Уже когда тот показался в виду нашего берега, как сказывали, уже было понятно, что что–то не так. А уж когда подошёл ближе, то почудилось, что струг без команды идёт. Его смогли поймать и притянуть к берегу. А он и взаправду был без людей, без живых. Семь мертвецов составляло его команду, семь мертвецов с отрубленными головами. Тут я вмиг понял, что казачки с ваамо–то повстречались. И что не ровен час идут сюда эти нехристи. – дьяк откинулся к стене от стола, – Аманат тунгусский, бывший при нашем разговоре, видно понял всё. Видно его люди встречались с этим злом таёжным. Упросил он Гаврилу Евгенича, чтобы отпустил тот его до отца, князя тунгусского. Обещал привести отца с воинами на защиту.

– Никого похожего на тело тунгусского аманата не было. – отозвался Савва.

– Гаврила Евгенич ему дал троих казаков в стражу. Уехали они в тот же день, когда струг прибило к берегу. – отвечал ему Андрей, – А я упросил посадить меня в поруб. Чистосердечно признался, что похоже это наша вина, навлекли мы напасть и погибель. А сам я малодушно считал, что в порубе–то меня не достанут ваамо, если придут сюда.

– И ведь не достали. – согласился Потап.

– Ребятам своим сказал, что они могут идти, куда глаза глядят. – произнёс Перфильев, – И, как я понял, они и отправились, но утром, вчерашнего дня. А тела все, что на струге приплыли, похоронены были, долго хоронили, как я понял. А сам–то я просидел в порубе. Только с утра сегодня услышал шум, крики. Но всё неясные какие–то. Ужас меня обуял, но я всё ж надеялся на поруб, что не найдут меня в нём душегубы ваамо.

– Не нашли. – покачал головой Потап.

– Сталбыть не ведаешь, что тут творилось, и как острожек взяли? – спросил Никифор.

– Не ведаю. – согласился дьяк.

– Потап Михалыч, куда путь–то держать будем? – спросил Савва, – Поверим дьячку–то?

– Да что ж не поверить–то? – отозвался Потап, – Верить каждому надо. Да коли тут и впрямь нехристи напали, ваамо эти. И коли взять острожек смогли, то и нам уходить надобно. Только тревожно мне, браты.

– Думаешь, вернутся эти ваамо за нашими головами? – спросил Никифор.

– Даже если кто другой вернётся, острог нам не сдержать. – Потап ещё не понимал, что именно его тревожило, но это чувство росло внутри, росло и ширилось, – Никифор, с Еремеем сходи смени Ванюшу с Игорем. Савва, пожалуйста, с Касимом, посмотрите на тот струг, что сейчас привязан. Нужно на него перенести припасы. Мы с Андреем здесь этим займёмся. Игорь с Иваном нам помогут, когда вы их смените. Как только всё будет перенесено, тогда все собираемся на струге и отплываем на середину реки.

– Нехристи плавают плохо, ночевать на струге на реке, вариант хорош. – отозвался Савва и поднялся с лавки.

Под ветром стены острога заскрипели. Звук пришёл так неожиданно, будто пробежал вздох боли. Никифор с Еремеем даже от неожиданности остановились, дончанин покрепче перехватил ружьё, а бекетовец положил руку на эфес сабли.

– Неспокойно на душе. – медленно проговорил Еремей, глядя по сторонам на белеющие под лунным светом стены.

Никифор кивнул, прислушиваясь к скрипу дерева. Ветер дул сильнее, потому всё вокруг скрипело, словно бы крепость и правда стонала, понимая свою гибель. Мужики стояли посреди улицы у сгоревшего гостевого дома, отлично различимые два тёмных силуэта в лунном свете. До ворот оставалось каких–то саженей десять, где–то там слева на стене засесть должны были Иван с Игорем, там галерея сохранилась, и через Речную башню можно было туда пройти. На эту стену падал свет Луны, потому там всё было видно достаточно хорошо, однако фигур на галерее видно не было, может, прятались?

– Чудится мне, что двигается там кто–то. – Никифор вглядывался в сторону подножья Лесной башни, которая стояла по правую руку от них.

– Что–то хлопцев не видно наших. – Еремей же всматривался в галерею на стене слева.

Никифор осторожно вытащил саблю из ножен, поправил шапку и увлёк дончанина за собой влево, к стене. Сам же постоянно оглядывался вправо, там, в тенях, словно бы таился кто.

Достигнув стены, они позвали негромко Ивана – ответа не было. Подождали немного, позвали ещё раз – ответом им был скрип дерева острога. И тут же со стороны поломанных ворот перемахнуло две фигуры, одна из них смогла сразу выстрелить – стрела воткнулась в стену у головы Никифора. Бекетовец бросился на землю, перекатившись под сани, лежавшие поодаль от стены. Еремей же развернулся, увидел фигуры и выстрелил. Фигура с луком вскрикнула и упала, но другая уже натягивала лук – её застрелил Никифор, успевший выхватить своё ружьё и прицелиться.

Со стороны Лесной башни побежало на них ещё несколько человек. Послышались крики, некоторые слова Никифор смог разобрать – кричали по–тунгусски. Мужики выругались и рванули с поясов пистолеты. Еремей выстрелил в бегущих, затем – Никифор. Один из нападавших захрипел, запнулся и упал, как бежал. Другой закричал и упал, зажимая ногу. Нападавшие остановились и залегли так, словно слившись с землёй.

– Ерёма, уходим к дому! – Никифор обернулся, отбросив пистолет, но увидел, как сзади к дончанину подкралась фигура и воткнула в шею тому нож. Еремей захрипел, успев схватить за руку нападавшего, но очень быстро осел. Бекетовец закричал, схватил саблю, которую сложил на землю, подскочил к врагу и широким взмахом ударил того. В лунном свете брызнула кровь, залив Никифора. – Ух, нехристи! – казак развернулся, желая забрать своё ружьё, брошенное на землю, но там уже стояло двое нападавших, сжимающих копья.

Один сделал выпад, но так неловко, что Никифор успел схватить копьё за древко, а своей саблей рубануть того по шее. Мимо просвистела стрела. Казак разжал копьё и отпрыгнул назад, видя, как ещё трое появляются на месте убитого. Развернулся, увидел ещё одного нападавшего. Увидел страх того на перекошенном тунгусском лице и рубанул по лицу саблей. Рубанул и побежал вдоль стены. Он помнил короткую дорогу.

Общинный дом был продолговатой избой в один этаж с лавками на тридцать человек. Отдельной комнатой были сени, отдельно – оружейная, отдельно – кухня с длинным столом, где все три десятка мужей могли есть. В оружейной сыскались ружья, Потап взял себе второе, Андрей, который по дню нашёл и забрал свои пожитки из дома воеводы, взял ещё одно себе. Также отдельно сложили по ружью на брата – ещё шесть. И к ним порох и припасы. Охапка вышла увесистой, а ещё же взяли какую–никакую снедь. Нашли бочку с солониной, нужно будет только её прикатить на струг. Недавно спечёный хлеб и клюкву в меду – тоже решили забрать. Недостатка в своих припасах, которые принесли на себя, вроде бы у потаповых мужиков не было, но их хватило бы ещё на два–три дня, не более.

Ивана с Игорем всё не было, а Андрей с Потапом уже управились, сложив всё, что хотели взять с собой, в сенях. Затем аккуратно открыли дверь и вышли на крыльцо. В лунном свете деревянные стены и избы казались белыми, словно камень какой или кость. Острог скрипел под ветром, словно бы все доски и брёвна рассохлись и ходили ходуном. И этот тягучий скрип разносился в ночи. Гнуса не было, дышать можно было полной грудью. Перфильев даже успел залюбоваться этой тихой ночью, быть может, это хорошая земля, если отринуть все дьявольские ужасы, что она скрывает?

Ночь разорвал выстрел, затем ещё один. И ещё два, а затем дикий крик. Андрей с Потапом видели вспышки со стороны ворот, но из–за положения крыльца самих ворот не было видно. Потап метнулся в сени, вынес оттуда ружьё себе и Андрею. Затворив дверь, они сбежали с крыльца и остановились, как вкопанные, так как из–за поворота, из тени появились фигуры. Их было восемь, сложением русским не чета – все ниже ростом и пощуплей. Одеты все в тунгусское платье. Двое стояли впереди остальных: более молодой и постарше. У обоих висят за плечами ружья, а на поясе молодого – сабля казацкая. И тут Андрей вспоминает лицо молодого тунгуса – это же аманат, которого тунгусский князёк Амай прислал в заложники и обучение к Гаврилу Евгеничу. Сынок Амая внимательно смотрел на мужиков, которые замерли напротив него с ружьями в руках.

– Тебя же Хиркан зовут? – произнёс взволнованно дьяк, он понимал, к чему идёт дело, но этот исход уж очень сильно не нравился ему, – Ты пришёл с помощью?

– Ты… – звонким голосом произнёс молодой тунгус, глядя пристально на дьяка, – Ты привёл зло сюда… – он говорил без злобы, словно бы рассказывал о том, что случилось на последней охоте, – Ты повинен в том, что они пришли сюда. Ты повинен в том, что все здесь погибли.

– Ты почто ж, хочешь нас всех побить? – удивился Андрей, медленно обхватывая поудобнее своё ружьё и раздумывая, успеет ли он выстрелить, и попадёт ли вообще? Как хорошо, что ружьё он успел зарядить.

– Мы давно уже не ходили на Полночь, те леса нам не принадлежат. – всё также бесстрастно говорил тунгус, а позади него начались перешёптывания, видно, разговоры скоро закончатся, – Они давно не ходили к нам. Но как только появились вы, то на наши стойбища снова пошли войной. Вы вторглись в их землю и разбудили их. Разбудили зло этой земли. И это зло наказало вас, но скоро обрушится на нас.

– Мы уходим. – глухо произнёс Потап, взяв на прицел более старого тунгуса, стоявшего рядом с Хирканом, – Наши братья погибли, мы не хотели этого. Нам здесь больше нет дела.

– Вы уйдёте, так другие придут. – покачал головой Хиркан, – Мой отец учил меня защищать нашу землю. Если вы уйдёте и расскажете своим братьям, то они придут, и снова зло нагрянет в наши земли, и снова наши матери и сёстры будут плакать. И снова будут рубить головы нашим славным воинам.

Андрей не успел заметить, как слева в тенях появилась ещё одна фигура, но успел уловить резкое движение. Нож воткнулся в шею тунгуса из второго ряда, который стоял ближе всех к появившейся фигуре. На мгновение показалось, что пришедшие чинить расправу над русскими тунгусы замешкались и удивились такому повороту событий. Они как–то очень медленно начали разворачиваться, поудобнее перехватывая копья.

– Та–тар–ва!!! – с диким криком Никифор врубился в тунгусский ряд, разя противников своей саблей.

Стоявшие впереди тунгусы дёрнулись и развернулись – тотчас Андрей и Потап выстрелили в них. Хиркан со своим старшим товарищем захрипели и повалились назад, где уже шла рубка четверых тунгусов с казаком–бекетовцем.

Потап отбросил ружьё и выхватил из–за пояса пистолеты. Из–за поворота показались ещё тунгусы – засвистели стрелы, одна из них воткнулась в бок Никифора, потому он пропустил удар копья в живот. Потап выстрелил с двух рук прямо в гущу боя, отбросил пистолеты, выхватил саблю и прыгнул в гущу боя.

Андрей за это время успел перезарядить ружьё, взлетел назад на крыльцо и прицелился поверх голов – на краю тени у поворота маячили три лучника. Он выстретил – одна фигура осела. Тут же из–за поворота несколько человек ещё побежало на них. Андрей стал перезаряжать ружьё.

Потап зарубил противника, который ударил Никифора копьём. Ещё один тунгус, успевший подскользнуться и начал в ужасе отползать. Лицо бекетовца стало похожим цветом на костяные стены острога, из его бока и живота текла кровь. Он припал на одно колено, придерживая себя саблей. Потап стал его поднимать и обернулся на бежавших тунгусов. Те остановились в смятении, увидев произошедшую бойню. Некоторые из напавших стонали и пытались отползти с места схватки, другие хрипели. Андрей поймал себя на мысли, что происходящее здесь ничем не отличается от той бойни, что учинили над русскими ваамо. Он понял это, но вот уже прицеливается и стреляет – ещё один лучник с криком падает. Тунгусы разворачиваются и бегут за угол.

– К стругу! – Потап подхватывает падающего товарища и начинает с ним идти к крыльцу.

Стояла ясная светлая ночь.

Антрацитовая речная вода поблёскивала в лунном свете. Лёгкий ветерок гнал рябь по речной поверхности. Когда Савва с Касимом подошли к стругу, то он мерно покачивался на воде, привязанный на пристани. Парус был сложен, вёсла вынуты из уключин и сложены у лавок. Мужики ступили на струг и сложили вещи, которые успели взять с собой: по два ружья на брата, запас пороха и пуль, а ещё снеди, которая осталась от похода и возвращения, в который Потап завёл мужиков. Андрей и Потап должны были принести ещё, что найдут в общинном доме.

– Ветра нет почти, на вёслах отойдём. – сказал Касим.

– Смотрика–ка, Касимка, – Савва завозился на корме струга, – А тут солонина есть. Коль не найдут браты ничего, так тут возьмём.

– Савва Дмитрич, а посмотрите, может, там и порох с припасом есть? – весело спросил татарин.

– Не, кто ж хранит порох тут? – рыжебородый мужик распрямился во весь свой рост и стал примеряться к рулю. В темноте поблёскивали пистолеты, заткнутые за его кушак, и сабля в богатых персидских ножнах, – Кто на руль встанет, как думаешь?

– Да коли знаете, так пускай и вы. – татарчонок сложил свои пистолеты на их вещи и вышел на пристань, – Как по мне, плыть хоть щас можно. – он улыбнулся и потянулся, словно лежал в постели.

Задул ветер, да такой силы, что струг на волнах сильно качнуло и повело.

– Ого. – удивился Касим такому изменению, – Савва Дмитрич, я схожу помогу нашим?

Савва махнул рукой, но тут же заметил, что по песчаному берегу кто–то к ним едет. Примерно со стороны, где он сам установил крест на братской могиле.

Луна освещала всё довольно хорошо, и, присмотревшись, рыжебородый мужик заметил, что едут пятеро, все на мохнатых местных лошадках. Одеты все в тунгусское платье, поперёк седла у первых троих лежат ружья и поблёскивают в лунном свете. Касим тоже заметил приближение незванных гостей и замер, положив руку на эфес своей сабли, и уже пожалел, что только что сложил пистолеты в струг. Савва стал неспеша идти на нос судна. Доски скрипели под тяжестью его шагов.

Гости доехали до пристани, и в первом из них мужики узнали тунгусского князька Амая. Касим поднял руку в приветственном жесте, всадники также остановились. После Амай в таком же жесте поднял свою руку.

– Привет тебе, Касим–бек! – выкрикнул князь тунгусов, – А мы к вам как раз.

– И тебе привет, Амай–тунгус! – отвечал татарин, рассматривая, как ехавшие сзади, конные выстраиваются в линию за своим князем, – С чем пожаловал?

Со стороны острога донеслись два выстрела. Касим и Савва в тревоге повернули головы туда. Затем ещё два выстрела.

– Уж не твоих ли это рук, шайтана сын?! – по тону Касима неясно было, шутит ли он или обвиняет собеседника.

– Как видишь, мои руки лежат на ружье, но само оно не направлено в вашу сторону. – тот отвечал спокойно, с достоинством, – Знаю, в этот острог пришло зло, которое другие русские отыскали в тайге. Отыскали и привели к себе на погибель!

– И что ж с того? – тон татарина стал надменным, но он кожей ощущал, как таящийся в тенях Савва, за его спиной перехватил ружьё поудобнее, – Они пробудили, они и полегли все. Их путь завершён, что тебе с того?

– Тревожно мне, Касим–бек! – отвечал Амай, как бы невзначай кладя руку на приклад ружья, – Тревожно, что уйдёте вы, а на нас это зло обернётся.

– Мы не имеем дел с этим злом, не ведаем мы, что мёртвые здесь творили. – Касим развёл руками, – Потому мы уходить намерены. По реке это ведь сподручней всего.

– Это не важно. – тунгус покачал головой, – Вы расскажете другим, другие придут, ещё больше тревожить зло начнут. Зло ещё больше на нас пойдёт.

Со стороны острога раздалась пальба, уже ближе. Тунгусы рванули ружья с сёдел и не целясь выстрелили в Касима, стоявшего на помостках выше них. Касымка успел прыгнуть вправо, распластавшись на помосте. Пули все прошли мимо, и тут же выстрелил Савва. Стрелял он на удачу, почти не целясь. Но пуля достигла цели – Амай захрипел, держась за грудь, а конь его стал топтаться на месте. Савва же присел на одно колено перезарядить.

Двое тунгусов, которые не имели ружей, рванули вперёд и въехали на помост, размахивая копьями. Савва перезарядил и снова выстрелил – ближайший к лежащему Касиму тунгус закряхтел и завалился с коня, второй же заметил него и, что–то крикнув, метнул копьё. Копьё бессильно упало рядом с Саввой. Татарчонок же вскочил на ноги, выхватил саблю и бросился на врага.

Тунгусы на берегу выстрелили. Одна пуля попала Касиму в ногу, что тот на бегу оступился и полетел вниз с помоста. Вторая же – в круп лошади тунгуса, что кидал копьё в Савву. Лошадь испуганно заржала и понесла вперёд, не разбирая дороги – слетела с помоста, переломав себе ноги. Берег огласило жалобное ржание, а вот сам тунгус–наездник уже не шевелился.

Савва выругался и выстрелил, выпрямившись во весь рост. Увидел, что один из врагов падает, вскочил на помост, выхватил пистолеты из–за кушака. Два выстрела один за другим огласили округу. Что случилось с наездником, стрелявшим в Касима, Савва не понял – лошадь того развернулась и понесла вдоль берега.

Никифора схоронили на другом берегу на утро. Дожить он успел до рассвета да с первыми лучами испустил дух. Могилу справили на пологом берегу между сосен. Потап прочитал панихиду, как уж разумел.

В острог решили не возвращаться, а идти вниз по реке, сколько смогут. Пулю из ноги Касима извлекли, но татарина лихорадило, так что на струге управлялись лишь втроём. Пока ветер был попутный, шли под парусом, но понимали, что если придётся взяться за вёсла, то тут уже вряд ли что выйдет путного.

– Один инок, с кем я в Перми виделся, интересно говаривал. – вечерело, струг остановили на ночёвку, Андрей устало лежал на лавке, вглядываясь в темнеющее небо, – В лесах таится такое зло, что и не снилось никому. Но самое главное зло оно скрывается в душе человеческой.

– Сдаётся мне, не виноват ты, что так всё повернулось. – произнёс Савва, сидевший у руля, – Думал я, да выходит, что и так и эдак, кто–то бы в те леса подался. Да и вернулся бы потом. Это как рядом с волчьим логовом скот пасти.

– Я не виню себя в том, что они пришли. – спокойно произнёс дьяк, – Я повинен в том, что трусливо сидел в порубе, когда эти бошки рубили. Мои казачки–то тоже не успели уйти.

– Доля такова твоя. – Потап сидел рядом с успокоившимся и мирно спящим Касимом, – Но про что ты вспомнил слова инока–то?

– Да смотрите сами, тунгусы эти и вправду мирно жили рядом с острогом. – Андрей не отрывал глаз от неба, – А пришли ваамо, и вот эти мирные нехристи переменились. Сам же видел их лица, они крови хотели. Вот и вспомнил я, что ежли те, что бошки рубят, злом являются великим, то каким же злом явились эти? Ведь кого сразу видно, что он губить тебя пришёл, то это одно дело. Но когда вот так, таясь аки тать какая.

– Думаешь, что Гаврила Евгенич был особливо добр с ними? – усмехнулся Савва, – Тут же, как со всеми. Разбою особливо не дозволял, но и ясак–то не сразу миром отдавать ему начали.

– Сдаётся мне, так бы всё и вывернулось. – кивнул головой Потап, – Но ты прав в том, что проще быть с тем злом, что открыто приходит. Это верно. Знали бы мы, что Амай замышляет, столько бы душ уберегли.

– Куда пойдём–то? – спросил Савва, – Дальше шиверы, боюсь, не пройдём.

– Сдаётся мне, в Енисейский острожек пробираться надобно. – отозвался Потап, – А что до шивер, так перед ними остановиться надобно. Подождать, пока Касимка окрепнет. Вроде бы легче ему становится, но долгого перехода не осилит.

Солнце уже почти скрылось за кромкой леса. Андрей вытащил из–за пазухи костяной амулет с изображением уродливой старухи и стал разглядывать. Потап всё же лёг на лавку, чтобы уснуть. Савва же стал считать проступающие на небе звёзды.

Ветер сносил гнус и давал спокойно дышать. Течение реки колыхало струг. Над водой полетели птицы, ловя насекомых. Дьяк снова подумал, что если бы не все эти ужасы, которые скрывает тайга, жить здесь было бы и неплохо. Подумал так и спрятал обратно за пазуху амулет.