Светоч новых дней

Глава 1

1.

В те времена, отныне далёкие, он представлял крайне смутно то, в кого его превратил постигший родной город мор. Вспоминая об этом сейчас, он горько думал о том, что его история послужила бы идеальным вдохновением для какой-нибудь страшной сказки — лишь бы взялся за перо писатель. Одно желание, и ты становишься прекрасным принцем, могущественным воином... заколдованным чудовищем, ожидающим поцелуй судьбы.

Хотел бы он назвать чумой причину падения его города. Но то, что забрало тех людей, не было болезнью в чистом понимании. Настоящая чума пришла в мир позднее. То зло, что как топором перерубило жизни трёх сотен горожан, знавших и ценивших его, было лишь её вестником.

А он стал Вестником собственной погибели.

Но тогда лекарь в пятом поколении, преуспевавший алхимик, а затем невольный гость замка Эшстоун, был известен не более, как Майло из Риверхилла.

[Англия. Весна 1346 г.]

Он не знал, как именно оказался в Эшстоуне. Забвение отняло у него слишком много времени.

Он помнил лишь себя, мечущегося в горячке поверх одеяла, перепачканного в грязи могил. Он помнил слабые огни свечей на огне, поддерживающие в нём сознание. А потом они потухли — и воздух наполнился мотыльками. А, может, они были здесь всегда. Обрывки теней, шуршащие над головой, над грудью... а, может, и в самой груди. Сердце горело, тьма болезни скреблась вокруг него, истончая жизненные нити. В голове, казалось, перемалывались тысячи осколков, протыкая её насквозь.

А между костлявыми пальцами скрипела кожа причудливой маски... Её маски.

...Элейн, ты не должна была... она не должна была забрать тебя... Элейн!...

И среди них был один... не серый, не блёклый, как остальные. Яркий, сияющий голубыми крыльями, единственный свет в комнате, погружённой в сумрак.

...мы должны были жить...

Яркая вспышка — и тело изогнулось в прожигающей изнутри боли. Крик болезни отогнал мотыльков, разодрал горло, выпустил кровь из ещё незаживших ран. И свет, ярчайший свет, что он видел в жизни, забился в его глазах, в его жилах, облил кровью сердце, пока в него не впилась тьма.

...забери же и меня...

Но забрали его не к Элейн.

Следующее, что он помнил, это то, как он очнулся от морока и, шатаясь, вышел на улицу, когда-то полную живых голосов, смеха, криков, плача... А ныне тишина мертвецов. Серые мотыльки роились вокруг, сердце больно билось. Тьма и свет боролись в нём за душу, две разные эссенции, которые он легко различал и в полусне.

Затем — две мрачные фигуры. Три. Нет, больше. Всё как в тумане.

Его что-то спрашивали, тормошили за плечи, но он не промолвил и слова. Тогда его подхватили под руки, и мир снова уплыл от него прочь.

Новым, незнакомым местом, где Майло окончательно поборол болезненный сон, оказалась практически пустая комната со скромной постелью. Жадно вдыхая сырой воздух, он продолжительное время лежал на спине, глядя в потолок, и вслушивался в мирный шум дождя за окном.

Сколько времени прошло... после всего, что случилось?

Да и что именно произошло? Почему он не умер, как все прочие?

...почему я по-прежнему здесь!..

Его свет... Его внутренний свет, согревающий вены, он не покинул его. Но вместе с этим ощущением, родным и тёплым, пришло другое. Что-то мрачное, колкое, такое же живое, как его магия, но чуждое, не принадлежащее ему.

Что-то мрачное... как болезнь Риверхилла.

Едва Майло приподнялся на локтях, как его грудь пронзила острая боль, выпустив из неё крик. Чужеродная тьма закружилась внутри него, стараясь затушить свет. Нет, не дождёшься...

...раз я здесь, так тому и быть...

Но для чего это нужно? Да и кому?

Шаги за стеной – видать, кто-то проходит рядом. Низкие мужские голоса, чьи слова с трудом разобрать. Шаги затем пустились в бег, и дверь справа от постели, массивная и прочная на вид, распахнулась с тяжёлым ударом. Его звук обрушился на Майло с такой силой, словно этот удар пришёлся ему по черепу.

В комнату ворвались четверо. Все в плотных стёганных куртках, но лишь у одного она была чёрного цвета вместо красного — у того, видать, что был здесь главным. Мужчина с густой медной бородой, в самом расцвете сил, его душа цвела отвагой и желанными рвениями.

— Мать честная! Ожил, подлец! — воскликнул один из «красных» за его спиной.

— А я говорил тебе, Болдуин! — отозвался другой, когда третий с укоризной повёл лицом. — Говорил!

А все вместе эти четыре души залили комнату ликованием, таким позабытым.

Человек в чёрном ближе всех подошёл к постели Майло и прищурился, будто глазам не верил, пытался удостовериться, что перед ним не какой-нибудь изувеченный труп.

— Хвала Небесам... Мы уже и не надеялись, что Вы когда-нибудь проснётесь.

Майло выжал из себя улыбку: он и сам не надеялся. У него знакомое лицо... Или же кажется.

— Ну всё. Я выиграл, — один из спутников за спиной у господина в чёрном толкнул локтем другого.

— Завались, Освин. Как такие, как он, вообще живут?..

— А ну тихо там! Имейте уважение, мы не знаем, через что он прошёл! — шикнул на них господин и затем нагнулся ближе. — Вы, наверное, не понимаете, где находитесь. Моё имя Фредерик. Фредерик Эшстоунский, знаете ли. Ваше имя?

Верно! Это он и есть! Его отряд однажды проходил через Риверхилл несколько лет назад. Майло снабжал их несколькими партиями лекарственных настоек. Интересно, продолжается ли война во Франции? После их ухода не приходило ни единой весточки о мире за пределами города.

— Майло, сын Эллиота из Риверхилла... — выдавил он.

— Майло? Это, в самом деле, Вы? — ахнул Фредерик. — Пресвятая дева, мы и не надеялись, что кто-то там выжил, тем более, Вы!

— Да тебя не узнать, приятель! — воскликнул и Освин, тот самый, что, видать, поспорил, что Майло не умрёт.

Майло ощупал своё лицо. Впалые щёки, усыпанные шрамами и волдырями, морщины на лбу и под глазами. Помнится, он носил щетину, и лицо у него было полнее — от щетины ничего не осталось. От бровей остались тонкие полоски. Майло провёл ладонями по волосам и понял, что они сальные и прямые — не кудрявые, как раньше.

— Я не знаю, что случилось... — проронил он.

А руки!.. Кожа да кости. Бледная, бесцветная кожа...

— Мы, тем более, не знаем, — вновь заговорил Освин. — Ещё год назад мы с нашими людьми отправились туда за припасами, да так и повернули назад ни с чем, когда узрели, что город болен. С тех пор мы туда не возвращались. Решили: умерли все. А Фредерик недавно настоял, мол, давай проверим...

И на подходе к Риверхиллу они застали пугающую картину. За мили над городом виднелись рассыпчатые тёмные облака. Чем скорее они приближались, тем сильнее становился запах грязи и разложения. Гринуотер, небольшая река, вдоль которой они шли, будто сама пропахла гнилью. Шпиль Церкви-на-Холме послужил им Полярной звездой, и когда на фоне серого неба проявился его крест, рыцари осознали — тучами были десятки роев мотыльков. Они заполонили небо лишь над Риверхиллом, не улетая за его пределы.

А затем рыцари увидели трупы, неукрытые, забытые. Десятки трупов, рассыпанные кругом.

И Майло, одиноко бродящий среди них, околдованный мотыльками, которые над ним парили.

Его мотыльками.

— Они словно улетучились, когда Вы потеряли сознание у нас на руках, — закончил Фредерик за Освина.

И его вновь забрала чернота болезни. А затем его привезли в Эшстоун, искренне надеясь, что, если он выкарабкается, то от него будет польза. Он настолько переменился, что лишь сейчас в нём узнали того самого доктора, которого и намеревались отыскать.

...что же это, я проспал больше года?..

Пока мир глубже и глубже утопал в войнах, а в других городах, что наиболее вероятно, свирепствовал тот же мор, он ожидал предсмертного часа. Один, посреди бьющего источника смерти. Без веры в исцеление. С сердцем, разбитым от горя. И не дождался.

А теперь он здесь, в этом замке, посреди едва знакомых людей, ищущих в нём знак священного провидения. Тьма ещё скреблась под кожей, мешая вслушиваться в слова сэра Фредерика. Что-то исчезало в песчаном шуме, заполнявшем мысли, и даже собственный голос лишился смысла. Пока не стало ясным главное:

— Видите ли, Майло, мы пришли в Риверхилл за Вами. Мы собираемся в поход во Францию, и нам бы очень пригодился такой опытный целитель, как Вы. К тому же, мы наслышаны, что в детстве на Вас снизошло Божье благословение, и вы можете лечить голыми руками. Правда ли это?

...это так они называют мой свет?..

Майло не сдержал горькой усмешки, подтянувшись на локте:

— Да... Доля правды в этом есть. Какой же из меня любимец Господа, если я не сумел излечить моих людей своим благословением?

— Видать, они заслужили того, — пробасил Болдуин. — Либо шли против воли небесной, либо потакали злу.

Стоило признать, глубоко в душе он презирал добрую половину Риверхилла, и то было за дело. Но ни одна смерть не могла быть платой за их лицемерие.

...а Элейн тоже того заслужила?..

Для людей Фредерика не имело значения, что произошло с ним и с городом. Для них имела значение только его жизнь.

— Болезни приходят не просто так, то бишь кара за грехи, коих у нас немало, — поддержал Фредерик. — Ваш город умер, но Вы выжили. И потому, если Вы согласитесь, вы станешь нашим светочем, огнём победы и доблести перед лицом смерти. Тогда-то французы точно узреют, что Бог на стороне Англии, и признают нашу власть.

...пожнёте бурю на свою участь...

Они умерли. Они все умерли, ибо были они лишены милосердия друг к другу. А вместе с ними пострадали и те, кого он яростно пытался избавить от мук, от судьбы, которая им не предназначалась. Каким образом могла Церковь-на-Холме предать Господа, дабы он подверг их сему страшному испытанию? Как могли малые дети перейти дорогу Всевышнему, чтобы он отнял у них шанс на спасение?

...а разве отец Яков тоже это заслужил?..

— Я глубоко уверен, победа у нас в кармане, — упорно продолжал сэр Фредерик. — На нашу сторону встают свежие силы. Наши новые союзники из Уэльса обещали присоединиться к нам, поэтому у вас будет более, чем достаточно времени, чтобы прийти в себя, — он затем оглянулся на третьего рыцаря, так и не подавшего голос. – Лангдон, оповести всех, что у нас в руках сам Майло из Риверхилла. Особенно повару, ему понадобится приготовить дополнительную порцию похлёбки.

Освин и Болдуин прыгнули со смеху и одновременно хлопнули по спине уходящего Лангдона.

Майло опустился обратно на подушки и уставился в потолок. Так тянет согласиться… А зачем ему соглашаться?

Если он отправится на одну войну, значит, ему не придётся сражаться на другой – на той, что была объявлена в тот самый миг, когда последний вздох покинул Риверхилл.

С самим собой.

— Если Вам необходимо время на размышление, то не торопитесь. Это время мы дадим в достатке. А пока, — Фредерик протянул руку, — желаю Вам скорейшего выздоровления. Обязательно дайте нам знать, как будете готовы дать ответ.

…ждать не нужно…

Майло взял его ладонь и, обернув её своими, потряс в знак согласия:

— Я готов.

В течение следующего месяца Майло ощущал себя так, словно пребывал в том же самом бреду, изнурённый болезнью. Несмотря на свой исхудалый, жалкий вид человека, стоящего одной ногой в могиле, он казался свободным от её ядовитых пятен.

Но глубоко в душе он понимал — пусть она более и не передаётся людям, сам он глубоко болен и едва ли будет излечен.

По ночам к нему приходили странные видения, то выдёргивая его из сна, то окуная в него глубже. С каждым разом они становились ярче, словно иллюстрации из книг, в спешке пролистываемых. Радость, печаль, боль тех, кого он знал, и тех, кого не узнавал.

...должно быть, именно так от них и мучилась Элейн...

Он не мог дождаться, когда войско сэра Фредерика отправится в путь, свято веря, что дорога прочистит голову и душу, освободит от терзаний. Не мог дождаться, когда до Эшстоуна доберётся обещанный отряд валлийских лучников, чтобы затем вместе отправиться в Портсмут. Потому всего за день до отбытия Майло не сумел сдержаться.

Освин и Болдуин, те самые рыцари, что поставили на кон спора его жизнь, оказались начеку в ту ночь, прогуливаясь у фронтовой стены замка. Они успели привыкнуть к припадкам Майло, когда он резко умолкал посреди бесед, вглядываясь в пустоту, останавливался на одном месте, не шевелясь или, наоборот, бездумно двигая руками. Впрочем, на ночной побег они явно не рассчитывали.

Не успел Майло добежать до ворот, как рыцари ловко подхватили его под руки.

— Куда бежим, приятель? — зашипел Освин под ухо. — Куда собрался? Один, без огня, в твоём-то состоянии?

— А ещё доктор! Себя исцелить не можешь, ещё и других покалечишь! — заголосил в пику Болдуин. — Ей-богу, Майло, от тебя б было больше пользы, будь ты женщиной.

Кое-как, но ему удалось вырваться от них — позднее они скажут, что их словно поразило огнём, когда Майло вцепился в их руки — и затем он бросился в ночь, куда несли его ноги, куда вели видения.

Были ли явью всё то, что он делал, что чувствовал в ту ночь? Так ли это важно...

Он бежал сквозь лес, не жалея дыхания. Его звали — не город ли это? — его звали домой. Ветки били по лицу, сдирая кожу до крови. Боль везде: в ногах, в ссадинах и синяках, в самой душе. Жар разливался по всему телу, а с ним смешивалось совершенно новое, непривычное ощущение, которому Майло не мог найти названия. Оно подавляло слабость, заставляло двигаться, заставляло бежать вперёд. Неужели это его свет, неужели болезнь настолько преобразила его?

Голубое мерцание. Крохотная точка посреди кривых ветвей.

Бабочка.

— Элейн? — бросился он за ней.

Точка вспыхнула призрачными искрами и метнулась вдаль. Она вела его наравне с видениями. Вот она выпорхнула из леса, провожая его по знакомым полям, ныне изрытым ямами. Запахи сырой земли и болотистой реки проникали в размытые образы. Сжимая маску острыми ногтями, Майло нёсся навстречу высокому холму с возвышавшимся силуэтом церкви.

И ночь вспыхнула яростным пламенем. Огонь ослеплял, травил воздух гарью и мерзостью смерти. Словно это всё настоящее, здесь и сейчас. На деле же, стоило лишь моргнуть, хоть раз отогнав видения, перед Майло предстали голые руины, извращённые в свете луны.

Опоздал. Мёртвый город пал, превратившись в одно большое капище.

...они сожгли его...

Люди Фредерика, кто же ещё. Едва они вынесли его за пределы Риверхилла, как запылали факелы. Изгнали последние следы болезни. Довершили начатое, обратив город в пепел.

...они уничтожили его!..

Его дом. Его дорога назад. Не осталось того места, куда бы он вернулся.

Ничего не осталось... А, значит, дорога одна — вперёд. Вслед за судьбой, за зовом видений, куда поведёт его Господь.

Пламя видений сгинуло, обнажая холод ночи, как только из-за туч проявилась серебряная луна. Запах грязи и гноя вновь сменился ароматом полевого ветра. Майло вздёрнул голову и услышал далёкий, но родимый голос:

«Не бойся... Что бы с тобой ни случилось, ты будешь сильным...»

— Элейн... — потянулся он к призрачной бабочке, парившей среди необъяснимого сияния. — Прости меня... Я проиграл в нашей битве. Разве я достоин жизни? Разве ты достойна смерти?

Воздух заискрился, наполнил мир вокруг прозрачной радостью, такой родной и такой чуждой. Она исчезнет, как исчезнет эта бабочка, срок которой предписан заранее.

«Никто не умирает насовсем. Я обрела другую, новую жизнь. И ты живи!.. — взмахом крыльев она вдохнула новый свет. — Живи, Майло! Не думай обо мне. Я в надёжных руках...»

Бабочка обернула над ним круг. Потом ещё один. И, наконец, осторожно уселась на кончике пальца. И на короткий миг в размазанных мыслях он разглядел её лицо. Светлое, чистое, счастливое.

«Отпусти мертвецов. Заботься о тех, кто жив...»

[Лето]

Никогда раньше он не видел столько кораблей. Столько мачт, столько флагов! Столько палаток, раскинувшихся по полям. Столько людей в одном месте: похлеще, чем на Церковной площади.

Возможно, отец повидал и не такое. С тех пор, как в 38-м году он добровольно ушёл на первую войну, домой он так и не вернулся. Отец любил быть полезным для людей, тем более, если речь шла о защите страны от нападения французов. Он твердил постоянно, сколько Майло помнил его: быть врачом — значит, быть и воином, а быть алхимиком — значит, быть и врачом, и воином сразу.

Интересно лишь, потянула ли тогда его судьба столь же стремительно, как тянет она теперь и Майло?

И снова не везло. Снова проходили дни за неделями на одном месте.

Ему не терпелось выйти в море. Наивно было полагать, что сразу же по прибытии в Портсмут они дружно сядут на корабли и отправятся рассекать волны. Суровые ветра баламутили воду несколько дней, не позволяя судам сняться с якоря. Что-то продолжало звать Майло, обходясь без слов и звуков. Что-то толкало вперёд... ибо дорога назад, в любом случае, для него закрыта.

Про него так и говорили среди рыцарей и крестьян-добровольцев: у него целый город умер, а он не сумел его излечить, вот и помешался. Часто ходит вдоль берега, бывает, что и в воду заходит, далеко, почти по горло. А ещё по ночам не спит, уходит из палатки да напевает что-то. Очень странный тип. Зато избавит от малейших увечий! Что, руки разодрал? Так давай, пойди к тому лекарю, он из отряда Эшстоуна, не заметишь, как всё пройдёт!..

Да только потом эти увечья оставались у самого Майло. Похищенные и побеждённые, они надолго оседали в душе и теле, словно это он страдал, а не те, кого он лечил. Но ему было всё равно, он успел привыкнуть. Он помогал, чем мог, как и должен был поступать врач и целитель. Ни малейшая боль, ни малейшая печаль не уходили от его внимания. Всё, что беспокоило рыцарей, их оруженосцев, лучников — от ран и царапин до навязчивых мыслей и тоски по семье — всё проходило, а тайной ценой тому служили собственное здоровье и шаткий рассудок. Потому и прощались ему чудные, но безобидные выходки.

Все знали о его целительном свете...

Никто не знал об его тьме.

Впервые он покидал Англию. Необыкновенное чувство. Ничего не поменялось, а на мир смотришь иначе. При жизни он редко покидал пределы Уилтшира.

При жизни... как будто он умер.

...я и так давно мёртв...

Что в палатках, что на корабле, повсюду твердили о мести французам, о защите чести страны и короля, которую в наглую опорочили. Да, кто-то искренне желал мести. Но многие жаждали другого — до последней крупицы забрать у французов всё, чего те не были достойны.

— Эта война прославит нас, — говорил Лангдон. — Наши имена будут струиться в песнях, чернеть росписью в книгах. И ты тоже прославишься, Майло! Нас увековечат в истории как великих воинов.

Нужна ли ему такая слава — слава незадачливого доктора, проигравшего битву с болезнью в собственном городе, которого взяли с собой из жалости? Любое слово, услышанное на корабле, сыпало новую соль на душевные раны.

Лангдон жаждал признания, Болдуин жаждал крови, они не поймёт и доли этой боли. Освин, однако, был как раз из тех, кто стремился защищать, а не разрушать.

Однажды они вдвоём беседовали ясным днём, навалившись на перила палубы. Майло чувствовал, что из троих лучших людей Фредерика именно Освин, чуткий, внимательный, где-то наивный, мог понять его, как никто другой на судне. Потому и не боялся он раскрыться перед ним. А раскрыться пришлось.

— Ты постоянно упоминаешь какую-то Элейн, — сказал Освин. — Во сне или во время этих твоих... чудных припадков.

Майло промолчал, сминая в руках кожу маски. Длинные ремни болтались, хлестали по коленям. Неужели упоминал? Проклятье. Слабость так и соскальзывала с языка, когда не надо.

— Хорошо. А что это за маска? Ты с ней не расстаёшься.

Верно... не расстаётся. С тех самых пор, как она стала единственной вещью, оставшейся у него от Риверхилла.

— Подарок моей ученицы, — заговорил Майло. — Это её звали Элейн. Она смастерила её, когда погибла первая половина города...

— Что это? — спросил он её тогда, когда она положила ему на колени маску с отчётливо выпирающим клювом, сшитую из грубой кожи.

— Моё видение. Когда-то такие люди, как мы, будут носить эти маски, сражаясь со смертью. Эта тьма не скосит весь мир, она не будет единственной. Не будет последней.

Сколько она помнила себя, она всегда умела видеть. Она видела прошлое, видела будущее, но не умела пользоваться приходящими к ней знаниями. Те дни стали исключением, когда они вдвоём без сна и отдыха работали над лекарством. Обрывочные картины вели её к созданию всё новых вариантов зелий, которые они проверяли на себе, ибо мало кто другой соглашался помогать своевольному алхимику и безумной вдове.

— Если ты это видишь... будущее новых людей... значит, это, правда, ещё не конец жизни? Мы победим!

Она улыбнулась — как он скучал по её улыбке, а на её нижней губе проявился старый рубец, оставленный неудачным опытом.

— Это ещё не конец.

Во всяком случае, для Майло.

— Это моё напоминание, — и он как походную икону повесил маску себе на шею. — Элейн покинула нас, но я остался. А раз я остался, значит, мне и дальше нести наше общее бремя.

Собственный свет. Её видения. И тьма, собранная в Риверхилле.

Из троих верных рыцарей Фредерика, которых так и называли «отважной троицей», Освин единственный разделял его переживания.

— У меня была невеста. Её не стало совсем недавно. Её убила неведомая болезнь. Мы хотели пожениться до того, как она забрала бы её душу, но… мы не успели. Перед тем, как умереть, она завещала мне защищать нашу родину, сражаться за короля и наш народ, как это делали отцы и деды, наши великие предки. Ты поступил правильно, что пошёл с нами.

— Разузнали бы вы обо мне раньше... — вздохнул Майло.

— Не стоит. Не бери в голову, — заверил Освин, притворяясь спокойным. — Раз Господь решил, что настал её черёд подняться на небеса, то так тому и быть, — но внутри него тлела тоска на останках утерянного пламени.

...не один Господь решает, кому уходить в Ад или на Небеса...

Когда они ступят на землю французов, за сей расклад станут отвечать именно они.

Первое вооружённое столкновение произошло не в первый день высадки и даже не в первые пять дней. Сперва нужно было провести завершающую подготовку перед тем, как начать наступление, дабы ничто в последствии их не остановило.

Майло вызвался идти в одном строю с пешими рыцарями, шагая в первых рядах. Беззащитный, в простых одеждах, без щита и с единственным ножом в качестве оружия, он сгодился бы в качестве оруженосца или пажа. Освин и Болдуин говорили про него: безумец, ищет верную смерть, в которой Бог ему отказал. Сэр Фредерик и Лангдон, однако, поощряли его самоотверженность.

— Видать, Господь не напрасно пощадил его, — провозгласил однажды Фредерик. — Он наш пророк, посланец с небес! Вот она, наша благодать Божия! А ты говорил, Болдуин: «не будет от него пользы», ха!

Под их мечами сдавалось одно поселение за другим. Солдаты, опьянённые насилием, сжигали дом за домом, выносили из них провизию и вещи, которые им не принадлежали. Отовсюду доносились крики: взрослые, старики, дети.

...кровь, боль, пламя...

Каждая битва напоминала вихрь болезни, в котором он кружил целый год. Сон, из которого он выныривал, и в который погружался вновь. Он осознавал, что делал, что делают другие, и не мог остановить ни себя, ни их. Чувствовал ли то же самое отец, когда воевал? В какой части страны настигла его личная смерть?

...пламя, смерть, кровь...

Трупы на каждом шагу, на каждой улочке, при каждом случайном взгляде. Внутренний свет бился в сердце неустанной радостью и разрывающей паникой. Какое из этих чувств принадлежит ему, а какое тем, с кем бок о бок сражается?

...когда же и до меня дойдёт очередь?..

Наступила ночь, и бойня кончилась.

Армия считала потери, собирала раненых и искала Майло, дабы он их исцелил. А он меж тем стоял подле колодца и обливал себя водой из ведра. Рядом по самую рукоять воткнут в землю его нож.

— Вот ты где!.. — бежал к нему Освин. — Что с тобой? Ты тоже ранен?

Ранен ли он? Трудно сказать. С головы до ног его тело полыхало от боли, которую возможно унять лишь холодом. Отбросив ведро, Майло засучил рукава и явил Освину глубокие порезы и кровоподтёки. Из-под волос по лбу стремительно спускались багровые реки.

— Я справлюсь, — ответил он устало. — Я справлюсь...

— Я тебе не верю, дай гляну, — Освин насильно придвинул его к себе и заставил его наклониться. — Вот дьявол! Твою башку чуть пополам не разделили!

— Не ври, я в порядке... — настаивал Майло, пока ноги предательски тряслись в коленях.

— Не в порядке! Тебе самому нужен доктор!

— Не нагоняй тоску, Освин, ради всего святого... — Майло выпрямился, но долго не простоял. Пошатнувшись, он уселся на землю и прислонился спиной к колодцу. — Дай мне время. Я приду и помогу всем, кому требуется помощь...

— Я побуду с тобой.

— Нет. Иди. Я должен побыть один. Не смешивай свои чувства с моими.

Освин печально вздохнул, но понимал наперёд — если Майло так говорит, то знает, что говорит:

— Тогда ты знаешь, где меня найти.

— Ты тоже знаешь. Я никуда не денусь, — и Майло улыбнулся, но Освина это мало убедило. Тем не менее, он кивнул и удалился, послушно оставив Майло наедине с собой.

Свет обволакивал изнутри. Чужие печали отходили, и глазу открывались истинные последствия завершившейся резни. Завтра всё повторится. А послезавтра смерть пожнёт больше жертв, кормясь тьмой умирающих душ, но упорно обходя стороной его. Его, кто упорно добивается свидания с ней. Его, кто балансирует на грани миров, но так и не преступает эту границу.

Он наблюдал за клубами дыма, застилающими звёзды, за всполохами огня, освещающими каркасы домов и мертвецов, раскинувшихся там и тут. Раны на руках затянулись, но голова искрилась от горя и сомнений. Майло взял в руки маску, неизменно висевшую на шее, и крепко прижал внешней стороной к лицу, словно бы она говорила с ним – словно бы через неё говорила Элейн.

Будь то Господь, будь то живительная сила, текущая в его жилах, но что-то упорно сохраняло в нём жизнь.

На что ему такая жизнь, если он рубит жизни тех, кто того не заслужил?

Захват Кана Майло всегда вспоминал с особым отвращением.

Задолго до наступления Майло жаловался сэру Фредерику, что солдаты не слушаются его, что никто не удерживает их от бессмысленных грабежей и поджогов. Армия великой Англии пришла не для того, чтобы страдали простые селяне, но для того, чтобы в дальнейшем эти селяне служили верой и правдой королю ихстраны. Насилием не вселить искреннее признание.

— Это не в моей власти, — открещивался Фредерик. — Если они не послушны приказам самого короля, то что смогу сделать я? Если они не слушаются и тебя, хранителя божьей благодати, то тем более. Смирись. Возможно, в этом тоже есть Божья воля.

Это сражение обещало быть богатым на кровопролитие. Майло надел маску и покорным воином отправился в атаку.

Будучи единственным из англичан, кто не носил шлем, он и без маски легко обращал на себя внимание. Обезумевшие жители кидали в него всё, что попадалось под руку, от ножей до глиняных горшков. Рыцари, замечавшие это, незамедлительно находили тех, кто посягнул на Майло, и зарубали мечами.

Танец смерти продолжал вращаться.

Крики. Агония. Страх.

Чувства горожан, что вот-вот падут или пали жертвой, впивались в Майло беспощадными иглами. Стоило ему заколоть очередного француза, напавшего на него, как эти иглы впивались глубже. Всюду кровь, всюду трупы, словно он вернулся в худший кошмар Риверхилла, от которого тому не удалось пробудиться.

Больше криков. Смрад мстительной тьмы пробивался сквозь маску. Удар ножом со спины – ответный удар в сердце. Своя боль смешалась с чужой, но чужая сильней.

Зачем он участвует в этом?

Зачем он здесь?

Впереди по улице Майло заметил Лангдона. Лихо срубив голову мужчине, выбежавшему из соседнего дома, он пнул его тело, ещё стоящее, в груду других мертвецов.

— О, Майло! Давай сюда! — помахал Лангдон. — Покажем им, кто здесь новый хозяин! — и ворвался в дом убитого им жителя.

Дом вспыхнул ужасом и жаждой спасения. Рана под лопаткой разгорелась с новым жаром.

Всего девять дней войны, а Майло успел возненавидеть каждого из тех, кому обязан спасением из зачарованного сна. Для чего пробудили, для чего вернули в мир живых? Чтобы больше из них перешли за грань смерти?

Майло забежал в дом следом. Лангдон держал за волосы женщину, одетую в одну сорочку.

— Ивон! Анис! Бегите! — завопила она. — Отпусти меня, грязное животное!

— Вот как! — Лангдон швырнул её на пол и выбросил клок сорванных волос.

Где-то в доме дети. Где-то на этом этаже, они кричали. Майло не стал оглядываться в их поисках. Не сейчас, чуть позже.

Он захлопнул за собой дверь и шагнул ближе к Лангдону, который встал перед бедной женщиной, словно хищник, забавляясь с добычей:

— Ох, я бы такое с тобой сделал, тварь. Но таких, как ты, у меня много будет!

С этими словами он воткнул меч в её грудь, и детские крики всколыхнулись новой волной. Новой волной боли накрыло и самого Майло.

— А ну заткнулись! Сейчас и до вас доберусь, маленькие засранцы, — сплюнул он, обернувшись, и вынул меч, пустив ленту крови.

Тьма щерилась внутри. Пальцы беспокойно сжимали нож. Майло ступил ближе, когда...

...мотыльки?..

Знакомый треск крыльев. Знакомый дух болезни. Знакомое чувство мести — судьбе, смерти, самому себе...

С него хватит.

— Что ты... Майло!

Взмах ножом. Лицо Лангдона перекосило от багровой полосы. Удар ногой, и вот Лангдон оказался на полу рядом с телом его добычи. Меч выпал из руки, столь неожиданной оказалась для него атака. Любое сопротивление было тщетным.

Прижав его грудь коленом, Майло вонзил нож в горло. А затем ещё. И ещё.

Мотыльки ликовали. Они лезли из плотных рукавов куртки, из-под капюшона, путались в длинных волосах и обращались в пепел, сворачиваясь в воздухе дымом. Рана под лопаткой утихла. Боль отступала, по крайней мере, его собственная. Чужая же боль не уходила, и не думая покидать ни этот дом, ни этот город.

Дети… где же дети? Снаружи надрывали горло воины и горожане, нависая над рассудком тяжёлым полотнищем, но им не заглушить тонкие звуки внутри затихшего против воли дома. Майло высвободил нож и вытер кровь с лезвия о рукав. Прищурившись, он, наконец, нашёл источник беспокойства.

В углу зажались два ребёнка: старший мальчик прижимал к себе младшую сестру. Ему не было и шести. Девочка рыдала, уткнувшись лицом в рубашку брата. Поднявшись, Майло шагнул к ним, и девочка закричала пуще, а мальчик крепче прижал её к груди.

Это не их война. Это не их затея, не их желания — но расплачиваются они наравне со взрослыми.

Что же с ними делать... Как дать им понять, что не стоит его бояться? Понимать смысл другого языка проще, чем говорить на нём самому.

Майло невольно улыбнулся. Французскому его в детстве научил отец Яков из Церкви-на-Холме, который сам был наполовину французом. Хоть и казалось то обучение поверхностным, но уже тогда в нём ощущалась сокровенная сила. Отец Яков нередко говорил маленькому Майло: язык есть ключ к самым разным вратам, путь через которые закрыт без знания нужных слов.

О, да... Майло известны нужные слова. И наступил для его ключей нужный час. Осталось вспомнить...

— Этот человек мёртв, — шагнул он ближе и снял маску. – Я не такой, как он. Я не хочу убивать.

Мальчик смотрел во все глаза, поражённый тем, как один англичанин своевольно казнил другого.

— Ты Ивон, да? – ещё ближе. – Вам нельзя быть здесь. Это опасно. Я знаю, где англичане. Вы пойдёте там, где их нет.

Девочка перестала плакать и тоже взглянула на Майло. Но ни она, ни её брат не спешили ему довериться. Вполне очевидно. Несчастные.

— Я убью больше англичан, но вы должны идти со мной! – зажестикулировал он. — Они вернутся. Они не пожалеют. Я – другой.

Мальчик, наконец, поднялся, помогая вслед сестре.

— Ты, правда, убил его, чтобы спасти нас? – по-прежнему не верил он.

— Просто идите со мной, — махнул Майло в сторону двери. – Я буду щитом.

На нём нет отличительных знаков. При желании он и дети легко сольются с хаосом и проскользнут за пределы Кана. Никто и подумать не успеет, что подопечный сэра Фредерика задумал хитрость. Майло махнул снова и прошёл к двери, чтобы приоткрыть её и слегка выглянуть наружу.

— Что мы делаем? Он же… убьёт нас! – залепетала Анис.

— Не убьёт! Он отомстил за нашу маму. Кто убивает англичан, тот враг англичан, – заключил Ивон.

…хороший мальчик…

Майло открыл дверь настежь, и дети покорно побежали за ним под какофонию умирающего города.

Над поверженным Каном растелилась новая звёздная ночь, когда Майло вернулся в лагерь англичан. Кто рыдал, кто спал, кто стонал от полученных ранений. Значит, он вовремя.

Горел большой костёр, вокруг которого уселись многие узнаваемые персонажи. Освин и Болдуин, бодрые и почти невредимые, резво вскочили и бросились встречать Майло, едва они того заметили:

— Сукин ты сын! Живой! А мы уж думали тебя хоронить!

— Хвала небесам! Ты настоящий счастливчик.

Майло утонул в их крепком объятии, не успев заговорить. Знают ли они про Лангдона? Нет, не надо. Если заговорят о нём, тогда-то он и придумает, чем оправдать себя. Не надо. Нужно продлить момент…

— Что ты делаешь? Ты сам-то ранен, нет? Перестань! – заверещал Освин.

У Освина повреждена рука, у Болдуина нога. Ещё чуть-чуть, главное, чтобы не отпускали его, пусть держат, да не прервётся же это объятие…

— Стой-стой-стой! – вскрикнул и Болдуин. – Оставь свои трюки для других, мы в порядке!

Готово. Тело горело от тепла радости и огня украденных ран. Конечности отекли так, что можно упасть при любом неловком движении. Но Майло, гордо подняв голову, позволил себе улыбнуться. Посмеют эти двое у него жаловаться.

— На других меня тоже хватит, — он высвободился из-под их рук и, кряхтя от усталости, выпрямил спину. След под лопаткой неприятно кольнул, но теперь любая боль казалось мелочной. – Вы не представляете, как я счастлив, что вы здесь.

Эти двое единственные, на кого не распространилась его тайная злоба, ради которых он по-старому бы пожертвовал всего себя, оставаясь под крылом отряда.

— Но-но, хватит нежных слов! Мы тоже рады, что ты цел, — в свойственной манере ответил Болдуин. — Садись с нами, а то весь бледный как призрак! Мы набрали еды, угощайся!

От пищи Майло отказался. Совесть не позволяла ему брать то, что наворовали у несчастных жителей эти ненасытные звери. Он молчаливо сидел, тоскуя, у стреляющего искрами костра, слушая рассказы рыцарей о боевых заслугах. Наблюдая за блеском света на доспехах, за всплесками красного и жёлтого, за огненными звёздами, что взлетали в надежде воссоединиться со звёздами небес, он ждал, когда существующие раны перестанут ныть, и он сможет забрать новые.

— Ты точно в порядке? – встряхнул его Освин. – Ты как будто бы не дышишь вовсе.

— Я? Не дышу? – Майло вобрал в себя воздух, и слух резко прояснился. Сколько времени он так сидел? – Я в порядке, честно.

— Не верю, — бросил Освин. – Мы здесь как братья! Если тебе хочется высвободить душу от любого груза, который ты несёшь, мы к твоим услугам. Я к твоим услугам!

Значит, братья. Занимательно. Если бы эти слова произнёс любой другой, кроме Освина, он бы решил, что над ним издеваются. До сих пор не верится, что «отважная троица Фредерика» исходит от общего прадеда.

— Ты тоже рассказывай, — полушёпотом ответил Майло. – Насчёт Лангдона…

— Я знаю, — оборвал его Освин. – Упокой, Господь, его душу, да прости ему все прегрешения, — и он перекрестился, глядя в даль ночного неба. – Мёртвые закончили свой путь, а живым идти и идти. О живых я пекусь больше, чем о мертвецах, Майло. Нам труднее всего. Это нам нести возмездие.

И тут входная ткань палатки сдвинулась с места, и наружу выглянул сэр Фредерик. Не похоже, чтобы ему навредили в бою, однако вид у него был предельно измотанный.

— Майло? Я слышал, Майло из Риверхилла вернулся?

— Так точно, сэр, — он встал и поклонился, отдав долг почтения.

— Пройдите ко мне. Нам стоит поговорить.

Майло послушно последовал за ним в палатку. Кто точно бы догадался о случившемся, так это сэр Фредерик, никто другой. Неважно, как именно. Главное, разобраться с последствиями.

Фредерик часто напоминал ему каменных идолов из старых книг. Или же статую, которая ожила, дабы неукоснительно выполнять отданные ей приказы. Он никогда не скупился на средства для достижения цели — Майло убедился в этом в самые первые дни знакомства.

— Мне тут нашептали, что ты помог бежать каким-то детям. Ты пощадил их и отпустил. Это правда?

Майло и не помышлял отныне скрывать сей поступок. Он кивнул и рассказал, как вывел Ивона и Анис за черту города, где их подхватил на лошадь французский рыцарь и увёз в безопасное место. Этот рыцарь принял его за местного, настолько стремительно истекал этот день.

— Зачем убивать тех, кто не причинит нам вреда?

— Неужели? Они не причинят вреда? Сегодня они дети, а завтра воины французской армии — нужны ли нам лишние враги? Нужны ли нам будущие противники, когда и в настоящем их хватает?

— Не все французы провинились перед нами или нашим королём.

— А эти и не успели бы. При хорошем раскладе мы бы отправили их с прочими пленными в Англию, а при плохом же, упокой Господь их души, они бы обрели свой смысл жизни. Только не здесь.

Вот, какова у него позиция. Бесчувственная статуя. Каменный идол, являющий лишь кривым отражением истинной сущности Бога.

— Полагаю, стоит тебе напомнить, что мы предупреждали французов, что сего кровопролития можно было избежать. До наступления мы отправили в Кан священника с нашим предложением о мирной сдаче города. Помнишь, чём это закончилось? Они отказались, а посему они получили то, что заслужили. Они отказались от мира, так пусть же пожинают бурю!

От Фредерика повеяло холодом. Его бесстрастный взгляд говорил сам за себя. Его не переубедить.

И, к великому сожалению, отчасти он был прав.

Майло молча откланялся и вышел из палатки.

— Не вздумай и дальше творить глупости! — крикнул Фредерик вслед.

Да. Конечно. Всё пустое.

Это Господь рассудит, что есть глупости.

2.

Трудно сказать, умер ли он в тот августовский день, когда битва разлучила его с английской армией. Вероятно, сыграла роль та самая Божья благодать, о которой неустанно твердил Фредерик.

Когда они подступали к самому Парижу, король отправил несколько отрядов вперёд основных сил, чтобы запутать неприятеля, чтобы не догадались французы, откуда пойдёт главное наступление. В задачу этих отрядов, включая отряд сэра Фредерика, заключалось уничтожение соседних поселений для отвлечения внимания.

— Тебе ни одна затея не нравится, — рявкнул Болдуин, когда Майло пытался осудить сей план.

— Мы не обязаны убивать их.

— А что ты предлагаешь, любоваться на них?

— Господа, таков приказ короля, — вклинился Освин. — Нравится нам или нет, мы не смеем его ослушиваться.

— Значит, когда король приказывает жечь деревни, мы следуем приказам, а когда он запрещает нам это делать, то не-е-ет, мы и дальше сеем пламя?! — не выдержал Майло.

— Ты успел выдать ему немало душ под суд, угомонись, в самом деле, — зарычал Болдуин.

— Господа мои, держите ухо в остро, не отвлекаемся! — прервал спор сэр Фредерик и подстегнул коня.

Всего их было двадцать человек. Сквозь гущу леса он вёл их вперёд, не жалея ни себя, ни животных. Чем скорее они воплотят жёсткий план, тем больше они выиграют времени для основных сил короля.

Майло скакал в одной линии с Болдуином и Освином. На сей раз вместо ножа он вооружился мечом, оставшимся после одного из погибших рыцарей. Никто не был против. Маска Элейн болталась на шее, билась о грудь и плечи. Внутри горело неистовое пламя, вещавшее о страданиях и горе. Не об его собственных страдания — то бишь отголоски случайных душ. Тех, кого он встретил, и тех, с кем придётся столкнуться. Чем дальше углублялись в лес скакуны, тем быстрее росло вязкое, беспокойное чувство, которые он узнавал чаще и чаще.

То было чувство близкой смерти.

Они вышли в поле, на дальнем краю которого виднелась деревня, когда из леса параллельно им вырвались незнакомые всадники.

— Берегись! — конь Фредерика встал на дыбы, и он резко обнажил меч.

Французы. Такой же немногочисленный отряд, лишь ненамного сильней их собственного. Небось, тоже вышли на разведку.

Над полем разлетелись крики.

— В атаку! — поднял клич Болдуин, и завязался бой.

Пляска металла и крови, рваных плащей и лошадиных грив. Звон лезвий и лязг доспехов звучали музыкой, разжигающей ярость. Тлеющее пламя будущего траура обернулось факелом мщения. Очаги боли разгорались со всех сторон. Майло размахивал мечом, но не наносил серьёзных увечий, словно бы разгоняя французов как назойливых мух.

Кони ржали, сброшенные с сёдел люди надрывали горло. Стоило Майло отвлечься единственный раз, как и его скинули на землю. Ему прорубили плечо. Тайный свет ослепил его изнутри, едва разлились багровые реки.

...держи себя в руках, бейся дальше, вставай!..

Новые крики. Не простые, нет!.. Освин! Он в беде!

Протиснувшись меж двух воинов, Майло вырвался к Освину и проткнул лицо французу, который едва не поступил так же. Освин упал на одно колено, он тоже ранен.

— Уходи, безумец! Вмиг ляжешь, — придерживая живот, сказал он.

С этим не поспоришь. Он настоящий безумец.

— Не посмею! — ответил Майло. — С нами Бог! С нами Англия!

И он нырнул в гущу битвы. Улей французов окружил его, но Майло двигался дальше, нанося удар за ударом, вниз, вверх, влево, вправо. Внутренний свет заглушал боль, внутренняя тьма пожинала души. Ранен ли он, или это чужие мучения? Неважно. Главное, двигаться, главное, биться! Изо рта забилась кровь, но он сплёвывал её и замахивался снова.

Музыка стали, рубящей плоть. Пляска смерти в круговерти жизни.

Кто-то полоснул его по горлу, и танец был окончен...

Он должен был умереть.

Его тело, ставшее единым целым с рыхлой землёй, должно было исчезнуть, разбухнуть и раствориться. Тьма задушила бы свет навечно, утяжелив веки, дабы не дать им подняться.

Он ошибался.

Это возвращение оказалось столь же тяжёлым, как и пробуждение в Эшстоуне, первое, настоящее. Полученные травмы хлестнули жжением — на груди, на животе, в плече и в шее. Пасмурное небо расплывалось в слезах и крови. Он один? Где-то есть живые? Сколько времени он так лежал?..

Майло предпринял попытку встать, но тело будто приклеилось к грязной от влаги земле. Кости хрустели при малейшем беспокойстве. Когда же он решил попробовать во второй раз, оказалось, что, пока он приподнимал на локтях тело, голова оставалась на месте. Из дырявого горла прорвался задыхающийся кашель.

Ему практически отрубили голову...

Деревне было суждено сгореть, но не полностью. Малую часть поселения огонь не тронул, ибо назревший дождь помог жителям в его тушении. До этого выжившие из отряда сэра Фредерика, понимая, что силы в сражении неравны, сразу направились к желаемой цели, а уцелевшие французы бросились в погоню. Когда дело было сделано, им пришлось ретироваться, но уходили они с чувством выполненного долга...

Майло опустился обратно в грязь осквернённой земли. Каждый след прошедшей битвы отзывался так, словно ему наносили их снова и снова. В воздухе, откуда ни возьмись, появились тёмные бабочки. Или же это мотыльки? Не разобрать. В глазах тускнело.

...Элейн, ты ли это?..

Он через силу поднял изувеченную руку, дабы нащупать ту драгоценность, которая у него осталась.

Маска Элейн на месте. Слава Богу...

Три одиноких французских всадника столкнулись с последствиями короткой, но безжалостной битвы. Много жертв с обеих сторон. Шагая меж трупов, они выискивали раненых. Живых, однако, не осталось. Им так казалось.

— Сэр Ноэль! Сюда!

Тот, чьё имя назвали, снял шлем и нагнулся над бездвижным телом Майло, почти обезглавленным. Белокурый, с широким синим плащом, он внимательно изучал его, щурясь одним глазом, ибо второй перевязан чёрной полосой ткани.

— Пресвятая дева. Быть этого не может.

— О чём Вы говорите, сэр? — спросил его один всадник.

— Этот человек без обмундирования, — заметил другой. — Ни шлема, ничего! Он беспрепятственно отдал себя на растерзание... Какая отвага.

— Меня удивляет не это, — сказал сэр Ноэль. — Мне кажется, я его видел. Помните тех ребятишек из Кана? Их ко мне подвёл похожий человек. Он ли это или нет? — долго он вглядывался в искажённое лицо Майло, а затем приподнял с его груди птичью маску.

— Но ведь это англичанин! — справедливо смутился первый всадник.

— Я вижу. Это меня и удивляет. Тот человек тоже был рыжим, тоже в красной котарди и без доспех. Это всё, что я помню.

— Заберём его с собой? — спросил второй.

— Для чего? Чтобы предать осквернению мощи самопровозглашённого святого? Это не в нашей манере. Похороним их всех по-божески. А пока отправляйтесь в деревню. Нам понадобится немало телег...

Придерживая затылок, Майло перевернулся на бок, и сердце подскочило.

Освин!.. Нет. Не спасти. Он умер относительно давно. Форма изодрана, шлем смят, валяясь рядом. Лицо рассечено пополам. Бедный Освин...

Майло взял его за руку и снова потерял сознание.

На эти земли придёт новая болезнь. Для неё не существует войн и распрей. Она заберёт любого, не взирая на происхождение и веру, на возраст и сословие. Репетиция Апокалипсиса. Такие, как он, станут нечаянными судьями, определяющими, кто выживет, а кому суждено умереть. Но судьям в виде вооружённых бойцов принято сопротивляться. Врачам же доверится каждый.

И узнают они, на что он способен. Все они узнают.

И утратит он своё имя, оставшись в истории человечества образом грозящей гибели, жестоким, но справедливым...

Внешний мир блеснул над ним медленными переливами пробуждения. Майло ощупал шею, убедился, что разрез существует, но не столь критичный, как прежде. Плоть отозвалась остротой на прикосновение. Держась за голову, чтобы она не отвалилась, если судить по страху случайных французов, Майло упорно пытался подняться на ноги. Он потерял границу того, что есть правда, а что бред. Искать ли ему помощь, или он уже мёртв?

Куда отправилась эта троица? Она не должна была далеко уйти... Наверное.

Шатаясь меж трупов, он упорно шёл вперёд, и мерещился ему Риверхилл, усеянный его неудачами. Мог ли он сегодня обратить ход бытия? Мог ли он сегодня встретить смерть и отправиться с ней в мир за гранью, туда, где находится Риверхилл, туда, куда ушла Элейн?

Вместо крика забулькало жидкое железо. Его окунули во тьму и вновь возвысили к свету. Устало перебирая ноги, он шёл в сторону дымящейся деревни. Примут ли его, прирежут как собаку — неважно. Он дойдёт. Он покажет.

У него осталось одно маленькое невыполненное дело...

Впереди показались люди с телегами. Слава Богу. Можно расслабиться.

Майло упал на колени и вверил себя в руки местных жителей.

Он позабыл название этой деревни, в которую его привели. Но такая малая потеря памяти не была существенной по сравнению с тем, что именно тогда происходило.

Одними из тех, кто тащил нагруженные трупами телеги, оказались двое слуг сэра Ноэля. Майло старался не смотреть на тела, беспорядочно разбросанные, дабы случайно не увидеть среди них Освина и другие знакомые лица. Но лежал он на краю другой телеги, где у него за спиной покоились французские воины. Жители деревни что-то обсуждали, что-то про его участь, как с ним поступить.

— Мы покажем его сэру Ноэлю! Он проявил к нему особый интерес. Так что, господа, если вам надоест видеть его рожу, он сгинет столь же быстро, сколь быстро и мы с сэром Ноэлем покинем ваше селение.

...хотя бы какая-то определённость...

В полудрёме он не сразу осознал, что телеги замерли, и что тягавшие их жители разбрелись, кто куда. Отовсюду доносились голоса, разрывающиеся от пережитых потерь. Кто-то кричал — нет, не от страха, кто-то просто кого-то звал. Так далеко, так суетно...

— Эй! — его дёрнули за плечо, за то самое, которое ранили совсем недавно. — Ты живой?

Майло захлопал глазами и узнал в том, кто побеспокоил его, «второго» спутника Ноэля. Боли не было. Ничего не было.

— Живой... — повторил он.

— Невероятно! Значит... — слуга ахнул. — Те разговоры правдивы?.. — и вмиг пал духом.

— Разговоры? — придерживая шею, Майло уселся на край телеги.

— Да тебе же голову отрубили! Как ты разговариваешь, как ты выжил?!

Опять они про его голову. В самом деле, он же жив. Как иначе он мог выжить, если ему перерубили шею? Внутренний свет опутал его тело, кружил в горле медовым послевкусием. Липкое недомогание отходило в дальний угол.

По грязной улочке к ним приближалась высокая мужская фигура, и слуга послушным питомцем помчался навстречу.

— Сэр Ноэль! Сюда! Вот он. Заверяю Вам, это он и есть! Тот святой, про которого твердили англичане.

Одноглазый рыцарь в синем плаще. Видения не врали, это он. Так странно. Так непривычно знать наперёд, что и кого ожидать.

— Пресвятая дева... — прошептал Ноэль, а затем свободно перешёл на английскую речь. — Клянусь Богом, это Вы!

— Я ли это? — вздёрнул брови Майло, а затем слабо улыбнулся. — Я ли спас тех ребятишек из Кана? Как их звали... Ивон и Анис, кажется?

На Ноэля, несомненно, это произвело неизгладимое впечатление.

— Откуда... Вы догадались?

— Мне многое известно, сэр. Полагаю, это Вам я вверил их маленькие души. Неужели Вы проделали весь этот путь из Кана, чтобы разыскать меня?

Разумеется, он задал этот вопрос с иронией. У сего господина есть причина посущественней.

Ноэль приобнял слугу и стал объяснять:

— Я со своими спутниками странствую по землям Франции на протяжении многих лет. Судьба привела меня в Кан в самый разгар великого бесчинства, которое устроили Ваши люди. В моём бесконечном путешествии не существовало цели. Но, когда я спрятал детей в монастыре, который Ваши люди обошли стороной, я понял, что цель у меня есть. Мы отправились искать наших врагов, дабы уберечь Францию от зла наравне с верными рыцарями короля!

Давно, о, как же давно он не встречал такое пламя, рвущееся из глубочайших недр души. Пламя защитника, несущего справедливость. Его желания стремились не разрушать во имя разрушения — но спасать, что можно спасти, и помогать тем, кому это возможно.

Оттого ли Ноэль пожелал беседовать с врагом, которому противны действия собственной армии?

— Пожалуй, я увлёкся. Я так и не узнал Ваше имя. Моё же Вам известно.

— Да. Моё почтение, сэр Ноэль.

Майло соскочил с телеги и расправил плечи. Разрез на шее сросся до незначительной полоски. Тело перестало ломить от синяков и ссадин. Он словно бы сбросил с себя старую шкуру, наслаждаясь лёгкостью новорождённой кожи.

— Имейте в виду, господа — я не святой. Но истории о моём целительстве не беспочвенны. Я Майло из Риверхилла, из города, который погиб до последнего несчастного от болезни, которую я не сумел предотвратить. И как человек, оставшийся без дома, без семьи и друзей, я пришёл на Ваши земли по одной-единственной причине — добиться свидания со Смертью, которая отвергла меня в родной Англии.

Ноэль не мог насмотреться на Майло, на его порванное котарди, рану на шее, и, судя по всему, он не ожидал от него столь сурового ответа.

— Занимательно. Господь пощадил Вас не единожды, но дважды, — встал он в задумчивую позу. — Отчего Вам отказываться от сего благословения? Я видел воочию, как Вы лежали на том поле бездыханным мертвецом. Раз Господь даровал Вам дополнительную жизнь, следуйте за Его волей!

...в чём же только Его воля?..

Вероятно, поэтому он до сих пор здесь. Вероятно, когда он поймёт, что желают от него Небеса, тогда и станет ему спокойней на душе. Но какова, на самом деле, Его воля?

— Отчего Вы на меня так смотрите? Вы в порядке? — с подозрением спросил Ноэль, прищурившись, и внезапно отшатнулся. — Господь всемогущий!

Он указывал на что-то, что потенциально находилось на лице Майло.

— Что-то случилось? — спросил Майло, моргнув пару раз.

— Вот... пропало, — ахнул Ноэль и снова расслабился. — Должно быть, я утомился, вот и мерещится всякое.

— Нет, сэр, я тоже видел! — подал голос слуга, дёргая его за руку.

— Что Вы видели? — на сей раз тревога перешла к самому Майло.

— Ваши глаза, — пояснил слуга. — Они сияли. Сверкали как серебряные монеты!

А это что за весть такая? Оказывается, метаморфозы произошли и здесь? Сколько бы слухов он о себе ни слышал, о своём загадочном поведении и изменениях во внешности, он не придавал им значения.

...видимо, стоило бы...

Что с ним происходит? В кого его превратило пробуждение от кошмара Риверхилла?

— Это не то, о чём Вам стоило бы задумываться... — Майло провёл ладонью по лицу, словно бы это смело наваждение, которым он одержим, словно бы видения, звуки мира, люди деревни, всё было ложью, как и его боль.

— Вы правы, — сказал Ноэль. — Посему у меня к Вам есть предложение. Возможно, Вы и святой, и, тем не менее, я бы взглянул на Ваши умения в деле. Если Вы сумеете излечить раны местных жителей, то никто из французов и пальцем Вас не тронет. Я поручусь за Вас во всех селениях, куда отправлюсь.

Иными словами, он имеет в виду, что возвращаться в лоно английской армии ему запрещено.

Сколько примерно людей ранено в этой деревне, если не считать потери? Десять, двадцать? Пустяки. До завтрашнего утра он поможет им всем. Не впервой.

— Меня не волнует, замолвите ли Вы или нет за меня слово хоть французскому королю, — Майло подошёл вплотную к Ноэлю, и на этот раз тот не стал отступать. — Меня волнует общая судьба мира.

Интересно, а у него действительно нет глаза, или же он целый, но повреждённый?

Майло положил ладонь ему на лицо, и тот, полностью доверившись, снова решил не сопротивляться. Слуге явно не понравилось разворачивающееся действо.

— Оставь, Гио! — приказал Ноэль, заслышав лязг обнажённого меча. — Пусть... делает.

Слуга Гио послушно убрал оружие и, затаив дыхание, начал наблюдать.

Да, левый глаз повреждён не то от ожога, не то от колотой раны. Правый в порядке, но, похоже, слегка ослепший. Вот, отчего Ноэль не сразу признал в нём спасителя детей из Кана и не запомнил его лучше.

Жар внутреннего света прилил к ладони. Холодное лицо Ноэля быстро потеплело. Хотелось расчесать собственные веки, разодрать свои же глаза.

...нет, не отвлекайся, это его ощущения, не твои...

Нашёл! Ядро несчастья, источник недуга. Рана заживала плохо, в ней накопился гной. Ещё чуть-чуть, и он проник бы в голову. Ещё чуть-чуть, и Ноэль бы умер через пару месяцев не в бою, а в постели гостевой комнаты или же в пустом поле на привале.

Ох, как же не хватало привычных зелий, которые бы ускорили выздоровление — и его переносимость.

— Щиплет? – спросил Майло.

— Немного, — процедил Ноэль. – Но не противно.

Прекрасно. Так и должно быть. Его свет больше ласкает, чем царапает.

Гной рассасывался под целительным действием. Майло ощущал заметные перемены, не всю тьму придётся забирать на себя. Этот факт ободрял его. Поэтому, когда он отдал Ноэлю достаточно энергии, он с лёгкостью принялся вытягивать из него чернь.

Раз! И она сама потекла через руку. Оплетая жилы, она несла остроту недуга, который вылился в общий котёл затаившейся болезни. Свет беспокойно замерцал, но быстро успокоился, привыкший к заученному процессу.

...стой, стой, стой, что это?..

Новое видение пробивалось к Майло сквозь толщу боли. Нет, всё-таки очень жаль, что нет возможности наварить зелий, чтобы напитали они его свет, подавили бы плач крови, убегающей из-под кожи.

...не отвлекайся, не теряй нить...

Но видение проникло вопреки его воле.

Это его отец?

Рыжий воин в лёгком обмундировании бросал бутылки с огненным составом. Рядом метался Ноэль, размахивая мечом. Завидев Эллиота, он почти набросился на него, но того спас боевой товарищ. Шлем Ноэля не защищал лицо, и поэтому, сыграв на его короткой слабости, Эллиот подобрал с земли горящую ветвь и вонзил ему в глаз.

Ноэль выронил меч и, закрываясь от мира, пал ниц. Тот крик сорвал его голос, ибо кричал он до тех пор, пока не лишился сознания...

Майло убрал руку и облегчённо выдохнул. Мир растворился в слезах, но боль притупилась быстро, подчинившись внутреннему свету.

Ноэль сдвинул повязку, и Гио ахнул в восторге от свершившегося чуда:

— Сэр? Как Вы? Он... сделал это? Вы видите?

Ноэль осмотрелся вокруг себя, затем притянул к себе Гио, осмотрев с головы до ног, и крепко обнял его.

— Я вижу. Я вижу, Гио! — а вслед, отбросив приличия, обнял и самого Майло. — Я вижу! Я и не надеялся, думал, что помру слепцом! Моих речей не хватит, чтобы выразить Вам мою благодарность!

Майло остолбенел от той неожиданной радости, которую излучала его душа. Сердце забилось в благоговении. От тепла прошлись мурашки. С какой резкостью Майло принимал печаль, которая ему не принадлежала, с такой же яркостью он разделял и чужое счастье.

...ну всё, хватит...

— Не нужно говорить. Я уже знаю, — он стряхнул слёзы и похлопал Ноэля по спине. — Наслаждайтесь. Мне пора.

Отстранившись, Майло отправился вглубь деревни. Его пытались окликнуть, но он не остановился. Той подпитки, которую подарила ему радость Ноэля, должно хватить надолго. Пока ликовал его свет, готовый делиться собой со следующими страждущими, нужно закончить начатое. Скоро запоют старые следы, собрать бы новые, и тогда уже не будет страшно.

Майло не нуждался в расспросах и проводниках. Стоило ему выйти на главную площадь, как деревня сама предоставила ему пути. Боль шла с одной стороны, с другой, с третьей. Печаль и скорбь звали его, задыхаясь от тьмы. В мыслях люди хоронили друг друга, сдаваясь от бессилия, но нет, не бывать тому.

Пусть хоронят тех, кто валяется в телегах.

...прости меня, Освин...

Но для боли нет различий между странами и сословиями.

Деревня качалась на волнах слёз. Краски смывались, смешивались с чернотой, которую он забирал, которую свет отказывался очищать, ибо силы его уходили к жителям. Его пускали то в один дом, то в другой, не обращая внимания на его одежды, тянулись к нему как к угасающему лучу, утопая в болоте небытия. Они ему не враги — как и он им не враг.

Всё пройдёт. Всё исчезнет. Не сегодня.

В круговерти этого вечера смешались прошлое и будущее, случившееся и то, чему случиться не суждено. Новый танец, посвящённый не смерти, но жизни. Танец, без устали ведущий вперёд. И за толстой стеной настоящего хрупким шелестом напоминали о себе мотыльки, забытые в Риверхилле, хранящие осколки его прежней сущности...

— Сэр Майло!

Кажется, это Гио. Майло открыл глаза и узнал в том, кто его разбудил, слугу Ноэля.

...с каких пор кто-то зовёт меня «сэром»?..

Он не помнил, как заснул. А, может, упал в обморок. Страдания невинных селян задушили его жизнь на время ночи. Сквозь брусья сгоревшей крыши проникали лучи рассвета. Да, точно, он лежал внутри каркаса умершего дома. Повсюду шумели крыльями мотыльки, завоевав бывшее людское жилище.

— Сэр Майло, очнитесь. Мы Вас искали.

— Да... Я в порядке. Я в порядке, — твердил он как молитву. — Что-то случилось?

— Сэр Ноэль отправил меня за Вами, — стоя на коленях, сказал Гио. — Он хотел попрощаться.

...попрощаться?..

— Где он? — сбросив путы сна, Майло сорвался в бег, а испуганные мотыльки расплескались волнами, кто куда.

Гио, сумев обогнать его, показал, куда идти. Ноэль и другой слуга восседали на лошадях на самом краю деревни, на дороге, что вела в противоположную сторону от того пути, по которому сюда пришли англичане.

— Сэр, я привёл его! — ликуя, произнёс Гио и прошёл к лошади, которая предназначалась ему.

Ноэль казался отдохнувшим и готовым к новым странствиям. Взгляд на его лицо, лишённое глазной повязки, вызвал в Майло неописуемую гордость за проделанную работу. Такое чувство приходило к нему крайне редко. Его ремесло не нуждалось в бессмысленных благодарностях, но в случае с Ноэлем было несколько иначе.

— Спасибо, что пришли! — отдал честь Ноэль. — Я посчитал невежеством покинуть Вас, не попрощавшись.

— Сочту за комплимент. И куда Вы направляетесь?

— Далеко! Очень далеко. Сначала в Париж, а там поглядим. А посему позвольте откланяться! Я был рад нашему знакомству, Майло Риверхильский. Покуда местные Вам будут рады, оставайтесь, сколько душе угодно. Мне с моими друзьями пора в дорогу.

Так скоро? Едва в нём возродилось пламя, как его вновь грозятся затушить.

Значит, они уходят. Они уходят, ибо ведёт их будущее, которое они сумели для себя предопределить. Они покинут деревню и бросят его одного, с обветшавшей верой и неопределённым предназначением.

Ему некуда идти. Но и оставаться он не намерен.

— Я с вами.

— Зачем? — удивился Ноэль. — Вам незачем находится там, куда я отправляюсь.

— Независимо от того, куда Вы отправляетесь, я с Вами.

Ноэль изучающе смотрел на Майло, как будто ни разу его не видел, словно бы до сих пор верил, что прозрел полностью.

— А Вы настойчивы! Мне нравится Ваш порыв, но я отправляюсь убивать Ваших сородичей. А потому времени в обрез! Нам нужно нагнать их, куда бы они ни пошли. И поверьте, мне будет крайне обидно за нашу короткую дружбу, если Вы помешаете мне вступить с ними в бой.

Майло потёр ладони, которые зудели от рубцов украденных мук.

— Я не помешаю.

Отказ он не собирался принимать.

— Что? Вот как? Отчего же?

— Я отправляюсь с Вами, — повторил Майло и натянул на лицо маску с клювом.

— Сэр Майло, пожалуйста, — Ноэль положил руку на сердце, — я прекрасно осознаю Ваше желание воссоединиться с ними. Но прошу Вас, Бога ради, после того, что Вы для меня сделали, не заставляйте меня сражаться против Вас.

— А я и не собираюсь сражаться против Вас, сэр Ноэль. Я буду лишь наблюдать. Я собираюсь вернуться к ним лишь с одной целью.

— И какова это цель?

Над ответом он не думал долго, и, как позднее передал Гио, в тот момент его глаза вновь озарились серебром.

— Дать им понять, что Господь не собирается покровительствовать им вечно. И если они продолжают принимать меня за знаменье Божье, то я преподам им хороший урок.

Таким образом, мстительная троица превратилась в квартет.

Их поход занял несколько дней, но сколько точно, ответить трудно. Майло ехал на одном коне то с Гио, то с Лойем, вторым слугой. Дойдя до Парижа, их скромный отряд узнал, что англичане так и не заходили в столицу. И тогда они отправились на север, руководствуясь чутьём и видениями Майло.

— Говорите, Вы не знаешь, откуда в Вас сия благодать? — спрашивал Ноэль.

— Мой свет живёт во мне с рождения. Те образы, что я вижу, подарила мне Элейн, — отвечал Майло на французском, стараясь привыкнуть к языку вынужденных напарников. — Я поклялся ей, что буду нести наше общее время до последнего вздоха. А, когда я провожал её последний вздох, она отдала мне свою силу. Не знаю, как у неё это получилось.

— Так вы оба были святыми, но не сумели изгнать смерть? — скептически отметил Ноэль.

Майло тихо прорычал, но затем ответил, успокоившись:

— Я повторюсь. Мы не святые. Мы обыкновенные смертные, исполнявшие свой долг.

Ноэль одобрительно кивнул и улыбнулся:

— Не переживайте. Однажды Вы его исполните. Я готов сказать наперёд, Вы не такой, как они. Я верю в Ваше правосудие.

Любопытное заявление. Он завернул в слова его собственные подозрения, витавшие на уме без внятной формы.

Да. Он будет судить и дальше. Он станет судьёй всего мира.

Отряд замка Эшстоун изъявил намерение двинуться в путь отдельно ото всех. Очередное селение пало под их яростью, очередные простолюдины пали под их мечами. Фредерик и Болдуин, довольные собой, нагоняли страх на жителей, разгоняя их прочь, но гордость не сумела заглушить тоску.

Армия короля отправилась вперёд, а Фредерик с приспешниками решил переждать. Чего именно, он и сам не понимал. Тем не менее, смутное предчувствие беспокоило его больше и больше.

Лангдон, Освин, даже чудак Майло — кто их них разделит будущую победу? Никто. Они покинули поле земной битвы, дабы присоединиться к битве, став душами Небес. Когда-то они одержат вверх над Францией. Но при воспоминаниях о разговорах Майло и Освина невольно хотелось задуматься — а правильно ли они поступают?

— Я не верю, что Майло мёртв, — не выдержав, проговорил Болдуин. — Он самый везучий сукин сын из всех, кого я когда-либо знал. Отчего Господу забирать его у нас именно в такие ответственные дни?

— Пути Господа неисповедимы, друг мой, — отвечал Фредерик. — Но я рад, что ты высказал то же самое, о чём размышляю и я. Такие увечья, которые получал Майло, убили бы на месте любого. А он выжил. Должен был выжить и сейчас.

— Если он и жив, то он нас не догонит. Откуда ему известно, куда мы направились? Король до последнего не решался отдавать нам приказ.

Фредерик с ним не согласился:

— Нет. Сам говоришь, он не так прост. Мы ещё встретимся...

Вспышка! Нет, не наяву. Вспыхнуло чувство, знакомое и колкое.

Очнувшись от полудрёмы, Майло вцепился крепче в спину Гио, заставив того охнуть от неожиданности.

— Что такое, сэр? — спросил он.

— Мы рядом... — прошептал Майло.

Услышав это, сэр Ноэль выпустил подбадривающий крик, и лошади набрали скорость. Солнце клонилось к горизонту, и на фоне краснеющего неба тянулись вверх струи дыма. За рыхлым от топота копыт полем выглядывало погибающее селение. Когда-то и для кого-то оно служило безмятежным, укромным домом.

Когда-то и у Майло был дом...

…они сожгли и его...

Эпицентр бедствий. Охваченные пламенем дома дышали гарью. Ноги лошадей задевали трупы, пускали сноп искр из-под горящих балок. Ядро света пугливо сжалось внутри Майло, пока тьма подстрекала к жестокому ответу, любуясь на разворачивающийся пейзаж.

Ноэль обменялся взглядами со слугами, и Гио хлестнул вожжами.

Новая вспышка. Чужая ярость. И дружеская тревога. Совсем рядом.

…что?..

Лошадь Гио сравнялась с белым конём Ноэля, и не успел Майло среагировать, как Ноэль вытолкнул его ногой. Неуклюжим гнилым мешком, собирая пыль, Майло покатился по земле, скинутый с седла.

— Простите, друг мой! То бишь наша миссия! – удалялся крик Ноэля.

Вот, что это было… Его намерения тверды. Ему не нужно, чтобы Майло вмешивался.

Поднявшись, он захромал по улочке, выискивая вдалеке исчезнувших спутников. Они умчались в гущу дыма, за стеной которого разразились раздирающие грудь вопли. Воображаемые иглы впивались то сверху, то снизу, пока Майло через силу ковылял вперёд.

Из соседнего домишка на него набросился лохматый, тощий старик и придавил обратно к земле.

— Паршивые англичане! Красные дьяволы! – наносил он удары ослабевшими кулаками. – Всего лишили! Всех убили! Убили!..

С одного захвата Майло перевернул француза и насел на него сверху. Морщинистое лицо вытянулось от удивления. Обычный обобранный старик. Калека, у которого украли семью. Сдавив ему запястья, Майло заставил его замереть. Страх сменился горьким смирением обречённой добычи.

…и они наслаждаются этим?..

Те, кому Майло служил, растерзали бы этого человека на куски за одно лишь то, что он был французом. Они посчитали бы себя правыми так поступить. Они давились бы от счастья, отнимая это счастье у заведомо неповинных людей.

…я сыт по горло…

Старик одарил его взглядом, влажным от грусти и отчасти разочарования, когда он поднялся и зашагал прочь. Эти эмоции не успели омрачить душу, но чем быстрее становился шаг, тем быстрее скапливалась новая чернь. Отголоски свершённой кары, шипы непримиримой правды, лезвия боли проходили насквозь. Сей беззвучный зов, эта песнь страданий, всегда разная и одинаковая одновременно, стали ему родными, заменили всё то, чем он жил когда-то в прошлом.

И маска билась об его грудь с каждым шагом, натирая ремнём шею...

Элейн умерла, так и не расставшись с этой маской.

Долго он как ребёнка укачивал её, стоя на коленях, убаюкивал не то её, не то себя. Риверхилл не сдастся, зло не выиграет, болезнь не одержит верх, пока сверкает свет в душе последнего жителя.

Мы станем звёздами, нашёптывал он, словно колыбельную. Ты не угаснешь, Элейн, не навсегда, мы вернём нашу общую благодать. Мы будем сиять, как прежде, я и ты...

Её предсмертным желанием стало быть похороненной на берегу реки, где провела она самые счастливые дни. Он исполнил его. Её лицо было спокойным от чувства выполненного долга — долга, который был предписан ей одной, но не им вместе.

Внутри всё клокотало от рыданий. Он забрал маску с собой, решив, что после того, как земное полотно укроет тело, а мир отпустит душу, от Элейн останется хотя бы малая искра, дабы однажды провела она в мир иной и его самого.

Нет, не правда. После неё сохранилась не одна маска. Её наследие растворилось в обжигающей скорби и обратило свет в сокрушительную стихию. Каждое воспоминание казалось осязаемым, каждая мысль имела цвет.

Он поднялся и представил, как темнеет небо, и огромное божество-солнце передаёт бразды правления маленьким ангелам. Там припасено место и для Элейн.

Она вознеслась к Небесам, отдав в наследство их общее предназначение.

Она горит звездой на небе. А он остался гореть на земле...

— Руби его, руби! — орал вовсю Болдуин.

Дым разошёлся и явил поле битвы, которым стала деревенская площадь. Раненые лошади слуг Ноэля дёргались, лёжа на боку. Рядом лицом вниз лежал труп Лойя. Самоотверженно Гио бросился на английского рыцаря, которого Майло узнать не сумел. Тот замешкался и не сумел отразить атаку. Откуда ни возьмись, появился Болдуин и срубил голову Гио с плеч. Двух бывших врагов примирила смерть, утянувшая их к земле.

Единственными, кто оставался в седле и сражался верхом, были Ноэль и Фредерик. Оба успели нанести друг другу удары, отчего мечи неуверенно держались в их руках. Синий плащ трепыхался за Ноэлем, порванный пополам. Фредерик, лишённый шлема, скалился, но не намеревался сдаваться.

Среди конского ржания, лязга мечей и животного рёва, на который походили крики бьющихся, никто не заметил тихого свидетеля, готового вот-вот присоединиться к битве.

Майло вытащил меч, но предпочёл понаблюдать ещё немного. Тьма, напитанная злостью, скреблась под сердцем. На площадь подходили остальные рыцари. Болдуин в суматохе озирался, выискивая следующих желающих посоревноваться в мастерстве.

И, наконец, Болдуин заметил:

— Майло! Подлец, ты живой!

Ноэль и Фредерик отвлеклись от дуэли и тоже заметили его. «Я просил тебя не вмешиваться», читалось в разочаровании на лице Ноэля.

Первым от замешательства очнулся Фредерик и замахнулся на своего противника. Меч ударил по виску шлема с такой отдачей, что Ноэль, потеряв равновесие, повалился вниз с коня. Облако пыли поднялось под копытами испуганного животного, которое умчалось прочь, бросив хозяина умирать. Волочась, словно гусеница, он прополз навстречу Майло, прополз ещё немного, а затем затих.

Майло подпёр носком меч, который выронил Ноэль, и, придвинув ближе, поднял его, пока это не сделал кто-то другой. Фредерик ошибочно воспринял это как дружественный знак.

— Надо же, кого я вижу! Господь услышал наши молитвы! Здравствуй, Майло, — заговорил он, улыбаясь от гордости и благоговения.

— Здравствуйте... братья, — с тонкой издёвкой ответил Майло. — А вы меня ждали, как я погляжу.

Нет, от Ноэля смерти не исходит. Выкарабкается. Но не без лишней помощи. А для начала бы разобраться с бывшими сослуживцами.

— Такие, как ты, не пропадают бесследно и не умирают незамеченными. Мы с Болдуином поспорили, что, случись тебе умереть, мы бы об этом непременно узнали, а если же ты выжил, то ты непременно бы вышел к нам в тот или иной день. Я и не предполагал, что этот день наступит столь скоро.

Пепел беспокойно летал над площадью хлопьями чёрного снега. Тьма сгущалась, скреблась изнутри в нетерпении.

— Я тоже. Будучи названным символом победы, я не мог вас бросить, не попрощавшись.

— Зачем прощаться? — пока недоумевал Фредерик, но поддерживал радость от встречи. — Ты теперь снова с нами, а, значит, с нами Бог! Во славу Англии, господа! За короля!

Победоносным жестом Фредерик потряс оружием в ожидании поддержки, и по площади пронёсся его боевой клич.

Его поддержал Болдуин. Его поддержали воины Эшстоуна, стройно вставшие в ряд позади Фредерика.

Однако Майло сделал то, о чём ни один из них и помыслить не мог. Схватив раненого Ноэля за шиворот, он оттащил его к дому на углу улочки и сбросил с него шлем. Рана, проделанная железной вмятиной, оказалась не критичной. Для Майло не составило труда в считанные мгновения ослабить боль. Цепляясь за сознание, Ноэль трогал его рукава, но от слабости не вымолвил ни слова.

…не бойся, жить будешь…

— Ты чего творишь? Он же француз, зачем ты лечишь его! – надрывался Болдуин.

— Не подходи, — огрызнулся Майло и тотчас наставил на него меч Ноэля, стоило тому подойди достаточно близко.

На толстощёком лице Болдуина застыло выражение глубокого разочарования. Он рвался спросить, затем осекался, затем снова пытался спросить, но таким, как он, сложно разъяснить ответ, который бы хотел дать Майло. Они не поймут. Никто не поймёт.

— Зачем ты это делаешь?.. — слова Болдуина, блёклые от неверия, прозвучали чуждо, словно бы их произносил не он. — Ты собираешься... защищать их?

Фредерик убрал меч в ножны, сменив милость на гнев. И он просто так отпустит его восвояси? Нет. Скорее всего, даст своим людям расправиться с ним.

Навалившись на стену, Ноэль, близкий к обмороку, качал головой: не иди против них, накажут, разорвут, как разорвали Гио и Лойя. Майло одной рукой заставил его лечь обратно на землю, пока другая грозила мечом.

— Ты осознаёшь, что, спасая этого дурака, ты становишься нашим врагом? Всякий сочувствующий французам в глазах меня и моих людей — это враг Англии и нашего короля!

Ах вот как. Узнаваемый холод доносился от Фредерика, бесчувственного, потерявшего счёт убийствам, которые совершал.

Майло выпрямился и смело зашагал навстречу лорду Эшстоуна.

— По всей видимости, я тоже дурак. Я не собираюсь быть врагом ни для Англии, ни для Франции. Посему я и явился к вам, так называемые братья, дабы изъявить мою волю.

Отныне ему не нужны приказы, дабы искать свой истинный путь. И он не нуждался в одобрении своих решений.

— Я никуда с Вами больше не отправлюсь, Фредерик.

— Изменник... — прошипел тот.

— Предатель! И это после всего, что мы сделали для тебя! — закричал Болдуин.

Предатель? А был ли он предателем, потому что пошёл против тех, кто спас его в Риверхилле? Потому что предал короля? Или потому, что спасал жизни французов наравне с жизнями англичан? «Где бы ты был сейчас, если бы мы не нашли тебя», читалось в разочаровании на лице Фредерика.

— Что же вы сделали для меня? — бросил Майло.

— Мы... мы дали тебе новую жизнь, новый смысл бытия! Ты... Ты должен был стать нашим светочем, нашим посланником Божьим! — зарделись слова Болдуина. — Ты наш Лазарь! Что бы было с тобой, если бы не мы? Ты бы лежал сейчас там в Риверхилле, засыпанный трупами. Сгинул бы, как и все, кого ты любил!

...а если я этого и добивался?..

Майло не сдержался и глухо засмеялся. Что-то надломилось внутри него, позволив тьме, наконец, завладеть его телом и поступками. Унимать её бессмысленно. Ради кого, ради них? Они того не стоят.

— Если по-вашему я был послан самим Господом, — обвёл он мечом площадь, — тогда кто позволил вам распоряжаться моими решениями?

— Англия нуждается в тебе, Майло! Очнись! – метнулся к нему Болдуин. — Ты на нашей стороне!

— Разве? – усмехнулся в ответ Майло, и Болдуин, вздрогнув, отшатнулся.

Для французов он грязный завоеватель, повинный в разжигании войны. Для англичан он беглец, перешедший на сторону противника. На самом деле, однако, нет ни хорошей, ни плохой стороны. Вся эта война — сплошной поиск кровавого тщеславия.

— Я на своей собственной стороне... Я на стороне Света.

Его спину окутал новорождённый дым, пуская ручьи тьмы. Внутри котарди зашуршали крылья, царапая кожу. Жгучая боль лопалась одна за другой по всему телу. Рукоять меча, согретая его неиссякаемым теплом, тонко отливала золотом.

— На стороне Света, говоришь? — съязвил Фредерик и потянулся обратно к оружию.

— Демоны... Демоны! Это не он, смотрите! Он одержим! Это не Майло! — в безумии паники Болдуин обнажил и свой клинок.

— Тогда в атаку! — дал команду Фредерик.

И тотчас выяснилось, как только захлебнулись голоса, что Майло и Болдуин одновременно закололи друг друга. Меч Болдуина прошёл в грудь вблизи сердца, в то время как меч Майло проник сквозь горло. Раз поворот, два, и из рваной дыры засочился багровый водопад. Болдуин закатил глаза и неуклюже свалился с ног, когда Майло резким жестом вытащил из него лезвие.

Обозлённое железо, пронизывающее целиком, опьянило его большей болью, крепчайшей тьмой. Зрение потемнело, душа вмиг онемела. Вот-вот и он умрёт, как умер третий из «троицы Фредерика». А пока он жив, он исполнит начатое.

Позднее уцелевшие в тот день участники событий станут говорить, что его глаза горели, словно две луны в ночи, когда его тайная сила достигла полного расцвета. Наверное, именно его горящие глаза стали последним, что люди Эшстоуна увидели перед исполнением этой казни.

Его почти разорвало от вспышки, с которой накопленная чернь высвободилась из тела. Чёрные мотыльки торжественно разлетелись, выбравшись из-под одежд, и захватили небо. Дымовые стрелы летели под ноги рыцарей, попадали в них самих, затем попадали вновь и душили их изнутри. Они хватались за горло и падали, один за другим, и новые мотыльки рождались из их мёртвых тел, вылезая изо рта. Чёрные ленты разлетались по площади, вереща голосами сотен мертвецов, выплёскиваясь из перенасыщенного источника, которым являлся Майло.

Конь Фредерика фыркал и отказывался подходить к нему, справедливо опасаясь, что падёт жертвой наравне с хозяином. Фредерик размахивал мечом раз, два, три, отмахиваясь от дыма, стараясь достать Майло с расстояния. Поняв, что применение силы неизбежно, он вдавил острые шпоры в бока коня. Под град пепла тот подскочил вперёд, приблизившись достаточно, чтобы грозный меч свистнул над головой Майло.

Вновь его пытаются обезглавить – не в этот раз.

Конь сбросил с себя Фредерика и ускакал с поля расправы. Спасались бегством и рыцари, не задетые ожившим ужасом, сей облачённой в плоть болью. Мотыльки гнали их прочь густыми роями. Майло вытащил из себя меч Болдуина и вышвырнул бесполезным куском металла. Помимо крови наружу выплеснулась новая тьма. Новые крылья рассекали задымлённый воздух, становившийся гуще и гуще. Призрачные колокола, мерещившиеся в какофонии, отбивали удар за ударом.

А где-то за спиной, вжавшись в стену, стоял Ноэль, словно испуганный ребёнок, и наблюдал, как опасность разъярённой стихии обходила его, не замечая, и поражала насмерть врагов его родины.

Фредерик вышел на свет, пробравшись сквозь тучи мотыльков, что застревали в волосах и доспехах. Сбросив с себя шелуху, оглушительной волной он обрушил своё отчаяние на голову Майло. Из образовавшейся расщелины полились свежие реки. Но Майло стоял, непоколебимый, дерзкий в той манере, с которой улыбался, слепой к смерти.

— Дьявол... — ахнул Фредерик. — В самом деле, не умираешь, — и, пустив алый веер, вырвал лезвие меча из его черепа.

— Фредерик... я так надеялся, что мы разойдёмся мирно, — прохрипел Майло, сверху донизу опутанный струями дыма, кружащими вокруг ног и талии. — Погляди, сколько человек погибло из-за твоих амбиций, скольким душам ты внушил, что я светоч новых дней, которые прославят Англию и их самих.

— А вот я надеялся, что приютил воплощённого ангела, а не притворяющегося чёрта, — едко произнёс Фредерик.

— Не пытайся меня исправить, — покачиваясь, Майло встал в боевую стойку. — Раз для вас всех пути Господни неисповедимы, то и мои тоже.

Все эти месяцы он упорно думал, что ушёл из Риверхилла, что они оба, город и его защитник, мертвы, обречённые кануть в лету, забытые, ненужные. Нет... Болезнь по-прежнему внутри него, заточённая, непримиримая. Сам Риверхилл живёт в его измученном сердце. Его отец и мать, Элейн, отец Яков, они живут в его памяти. Пока Майло жив, он будет нести это бремя, нести память о них, как несёт в себе тьму безумия и свет исцеления.

Он будет служить прямым напоминанием, когда люди начнут забываться, мнить себя теми, кем не являются, и принимать других за несуществующих людей.

Он ушёл из Риверхилла, но он принёс Риверхилл с собой.

Он будет доктором. Воином. Судьёй. Кем угодно.

Но правда будет за ним.

Золото густело посреди золы, все прочие краски сгинули. Даже кровь угасла, когда Фредерик насадил Майло на остриё меча. Вторая рана так же пришлась на грудь, совсем рядом с первой. К ладоням припал свет, прожигающий кожу, когда в следующем броске Фредерик швырнул в Майло полыхающий огнём брусок. Оба так и не выпустили своё оружие, пока один держал другого на образном крючке.

Не замечая огня, расползавшегося по рукавам, обтекающего руки до локтей, Майло притянул Фредерика к себе, глубже всадив в себя его меч.

Замах — шея согнулась под грубой полосой. Ещё замах — по лбу протянулась трещина. Ещё. И ещё. И ещё...

Фредерик сложился пополам, выпустив хватку, и совсем скоро его голова походила на измельчённый качан капусты.

Дым рассеивался на замолчавшей площади. Тьма утихала, насытившись, угасало и золото. Майло вытащил из груди меч Фредерика и вместе с мечом Ноэля воткнул их оба в землю. Крест на судьбах двух стран. Крест, что нёс он сам на своих плечах.

Что это... Кажется, дождь накрапывает...

Майло закрыл глаза, и тьма окутала его в мирном сне.

Элейн твердила неоднократно: болезнь Риверхилла — это инициация, предвестник гораздо больших бед, и если хотя бы один из них выживет, то тому предстоит встреча с величайшими испытаниями на Земле.

Они испили Elixir Vitae, да не один, множество вариаций его рецепта, так и не разгадав, которая из них оказалась бы верной. Насколько сумасшедшей получилась эта комбинация? Его свет, редкие ингредиенты зелий, сама Божья благодать или проклятие, наложенное на него болезнью — что именно послужило главным толчком?

Что именно превратило его... в чудовище?

Майло глубоко вздохнул и по привычке ощупал себя в поиске её маски. На месте... и не порвалась. Это подтверждение... Воздух влажный, земля под ним мокрая, вязкая. Не хотелось просыпаться. Он слабо моргал, но отказывался возвращаться в мир полностью.

Его тормошили. Настойчиво и долго. Эти светлые волосы, узкое лицо с морщинами под глазами. И ужас осознания внутри молчащей души.

...Ноэль, ты не бросил меня...

Тело хрустело, словно собранное из иссушенных веток. Порванная, обгоревшая одежда распадалась при малейшем движении. В руках отзывалось угасшее эхо пламени, а в груди зудели фантомные колья. Майло насилу улыбнулся, однако тайный страх Ноэля захватил вслед и его.

Он не умер... Снова. В который раз... Проклятье. Они были правы, они все правы, никто не лгал и не выдумывал.

— Кто же ты, чёрт возьми, такой? — проронил Ноэль.

Майло заставил себя сесть, не взирая на чрезмерную усталость, однако совсем встать у него не получилось. Навалившись на плечо Ноэля, он тяжко вздохнул и позволил себе дать слабину.

— Хотел бы я ответить. Мне самому неведомо. Знаю лишь, что я... — и он сглотнул вспыхнувшее горечью слово. — Нет, неужели, за что… Почему?.. Нет, это правда, я должен это признать, должен…

...я – бессмертен...

Много солнц и много лун он размышлял об этом. Размышлял о своём предназначении, о внутреннем свете, о днях, когда его жизнь висела на волоске от смерти и упорно не рвалась. Символ божественной власти, посланец с небес, ангел света, как его не называли. По началу эти прозвища казались сладостными речами, призванными скрасить насилие над человеческим существованием.

Глядя на голые костяшки, глядя на то, как плоть восстанавливалась под действием золотых ручейков, текущих меж пальцев, он, наконец-то, понял.

— Жизнь не оставит меня в покое, Ноэль... — засмеялся он, дрожа от возбуждения.

А он не оставит в покое зло, бродящее по земле, какую бы форму оно ни приобрело.

Через площадь к ним прошагал белый конь, фыркая в знак приветствия. Угроза миновала, и не пугался он Майло, как пугался его конь Фредерика. Ноэль встал с колена и погладил спутанную гриву.

Лёгок на помине. Гнедой конь Фредерика так же выглядывал из-за разломленной стены дома на краю площади, но выходить пока не спешил. Ничего, его легко переубедить. Главное, ему не придётся делить седло с кем-либо ещё. Майло сделал глубокий вдох, на сей раз полный облегчения.

— Что теперь намереваетесь делать?

Ноэль похлопал своего коня по спине и спрятал зябкие руки подмышками:

— Похороню моих друзей. Помогу местным похоронить их родных. Буду молиться, что их смерть не была напрасной. А Вы?

Его не отпускало. Дурно на душе, терпко, боль не притуплялась, наоборот – его звала другая. Это не Риверхилл, сей прозрачный плач шёл со всей земли. Откуда-то тише, откуда-то громче, но он не нуждался в звуках – он звучал внутри него.

— Я не знаю, что мне теперь делать… — посетовал Майло.

— Тогда оставайтесь! Англичан мы теперь не догоним, а, если и догоним, то точно не справимся в одиночку. Даже Вы с Вашим... даром.

…тем более, с нашими увечьями…

Майло поднялся и принял раскрывшуюся ему участь.

— Мне, в любом случае, идти некуда.

Ноэль не будет единственным, но он будет сопровождать его до тех пор, пока это возможно. Он прав как никогда – в одиночку сей путь не проделать.

Их ждут новая тьма, новые болезни и битвы, отравляющие тело и разум. Чума, задолго предсказанная Элейн, подступит к ним совсем скоро. Обосноваться бы где-нибудь, дабы насобирать новые ингредиенты для любимых зелий и составов, дабы сочинить улучшенный рецепт Elixir Vitae, который поможет всем и безотказно.

А пока...

— Майло! — окликнул Ноэль.

Он и не заметил, как отошёл на дальний конец площади, ведомый заглушающим всё лишнее чутьём.

— Я чрезмерно благодарен Вам за то, что Вы вступились за меня. Дай Бог, однажды я отплачу сей долг.

— Не нужно, — отмахнулся Майло. — Вы его давно отплатили.

Неприкрытое удивление Ноэля так и потешала его в глубине души.

— Когда? И чем же?

— Тем, что поверили в мой свет, — и, надев маску Элейн, он отправился вслед за новым зовом.