Страшная сила!

Страшная сила

Горничная у господина Бреара была диво как хороша — тёмно-русая толстенная коса, голубые глазищи в пол-лица, — и Магрэнь невольно проводила её завистливым взглядом. Вот, у кого точно никогда не было никаких проблем с фигурой!

Постаравшись незаметно поправить объёмные кружева на совершенно плоской груди — жёсткие нити неприятно царапнули ключицы — Магрэнь пригубила чаю из тонкого, почти прозрачного фарфора.

Терпкий, с лёгкой горчинкой чай прелестно пах фиалками. Едва уловимый аромат мяты оставлял свежее бодрящее послевкусие.

— Ами своё дело знает, — довольно рассказывал господин Бреар, полный и жизнерадостный торговец, — у неё мать знахаркой в деревне была, научила обращаться с травами!

Его собеседник — черноглазый старик с кустистыми бровями, муж Магрэнь, — пробовать напиток не спешил. Демонстративно водил своим выдающимся носом, который и в юности казался большим, а уж в старости, кажется, рыхло распух на треть лица. Магрэнь поспешно отвела глаза: из одной ноздри торчал длинный седой волос, и её ощутимо замутило.

— Неплохо, неплохо, — наконец, вынес вердикт старик и сделал глоток.

Даже то, что она отвернулась, не помогло: он так шумно причмокнул, покатал чай во рту и сглотнул, что перед её внутренним взором невольно нарисовалась картина того, как сладострастно в этот момент исказилось его морщинистое мясистое лицо.

Дивный чай перестал казаться вкусным; она подумала, что не сможет больше сделать ни глоточка. Нужно было бы найти предлог сбежать…

Магрэнь на секунду сосредоточилась, умело зажгла ласковый свет в глазах; преодолевая отвращение, положила ладошку на испещрённую морщинами руку супруга, игриво пробежалась по ней тонкими пальчиками.

— Дорогой, — нежно пропел её сладкий голос, вторя светящемуся лаской взгляду, — такой восхитительный чай! Позволишь вызнать у Ами рецепт? — хлопнули призывно и волшебно её ресницы.

Старик весело хмыкнул, потрепал её по щеке — она так и держала на лице спокойную нежную улыбку, и только прикрыла ресницами глаза, боясь выдать себя, — и позволил.

Одарив великодушного супруга поспешным поцелуем в щёку — противная сухость старческой кожи и колкие седые волоски обожгли губы — Магрэнь поспешно вышла из гостиной. В полумраке коридора никого не было, и она позволила себе на полминуты отпустить маску, досадливо скривиться, вытереть губы платочком — тщетно, конечно, разве от этой мерзости избавишься? Потом вернула лицу благостное выражение, даже достала из кармашка маленькое тонкое зеркальце и убедилась, что выглядит более чем благопристойно.

Дальше возникло затруднение: горничная почему-то не ждала под дверями в ожидании распоряжений, и где её искать? Не то чтобы Магрэнь в самом деле интересовал рецепт чая, но предлог выйти нужно было оправдать.

«Что ж, поищу её подольше», — разумно рассудила внутри себя она. Горничная, скорее всего, была теперь на кухне, возможно, ей требовалось что-то принести к чаю господам. Значит, вероятнее всего найти её на пути между гостиной и коридором, который вёл к лестнице на первый этаж.

Кивнув своим мыслям, Магрэнь свернула в сторону противоположную. Там, по идее, жилые покои хозяев, поэтому вглубь идти не стоит… так, чисто пройдётся по узкому тёмному коридору, не больше!

Изображая поиски, она заглянула в приоткрытую дверь — и встала, как вкопанная, оглушённая собственным пульсом.

Горничная нашлась внезапно, и в положении самом красноречивом: нагнув её над столом, сын господина Бреара изволил удовлетворять свои мужские потребности. К счастью, он был слишком занят этим процессом, а Ами из своего положения совсем не видела дверь, поэтому то, что у их забав появился свидетель, никто не заметил.

Первым побуждением Магрэнь было отшатнуться и сбежать; какое её дело, как развлекаются в этом доме? — но взгляд её зацепился за слезинку, которая бежала по щеке горничной, и внезапная догадка кольнула её сердце: девушка вовсе не забавляется происходящим.

Догадка тут же нашла своё подтверждение: с сытым удовлетворённым стоном мужчина отвалился в сторону, пробормотал что-то одобрительное, оправил свою одежду и вышел — не в коридор, а через дверь во внутренние личные покои. Оставшись одна, горничная сползла на пол и отчаянно зарыдала, зажимая себе рот рукой в попытках приглушить звук и не поднять суматоху. Другая её рука судорожно пыталась поправить юбку, но так дрожала, что не могла справиться с этой задачей. Беспомощно белело в ворохе складок обнаженное девичье бедро.

Магрэнь хотела было ринуться к ней — на помощь — но…

Чем она могла ей помочь?

Её собственное положение мало чем отличалось от положения несчастной Ами, и, пожалуй, Магрэнь даже не отказалась бы поменяться. Короткое, пусть и неприятное внимание хозяина, — против необходимости ежечасно ласково улыбаться груде морщин и гниющего заживо мяса?

«Что я сделаю? — нерешительно подумала Магрэнь. — Все горничные так живут». Устроить скандал господину Бреару — толку-то? Он наверняка не считает действия своего сына предосудительными. Уговорить кого-то взять Ами на работу? Как будто у такой красивой, но бедной девушки без защитника есть хоть один шанс хоть на одном месте избежать такой участи.

Чувствуя себя омерзительно беспомощной, Магрэнь сделала шаг назад.

«Все женщины так живут», — напомнила она себе.

Жребии их разнятся, конечно, но у кого он не горький? Горничные ублажают хозяев; дамы статусом повыше становятся комнатными собачками в доме мужа.

«Все женщины так живут», — повторила про себя Магрэнь, пятясь от гостиной по коридору и невольно затыкая уши в попытках перестать слышать сдавленные, мучительные рыдания.

Они звучали точь-в-точь как её собственные — в те редкие минуты, когда она оставалась одна и могла дать себе немного воли, но не избавленная от страха, что кто-то из слуг может её услышать, поэтому вынужденная точно так же, как сейчас Ами, зажимать себе рот рукой.

«Все женщины так живут», — в третий раз повторила Магрэнь, развернулась, надела на лицо обворожительно-нежную улыбку и вернулась к супругу.

…сдавленные рыдания Ами так и звучали эхом в её ушах, вторя собственной боли. Казалось, если бы она могла помочь хотя бы ей… хотя бы похлопотать по поводу места… где, кто не будет обижать беспомощную девушку?

Магрэнь мысленно перебирала знакомые дома, но не каждого могла попросить об услуге, а кого могла… и после возвращения домой ещё несколько часов она перебирала в голове варианты, и лишь вечером, улыбаясь мужу и подкладывая ему лакомые кусочки, зацепилась взглядом за собственную служанку, подносящую блюда.

«Камеристка!» — стрельнула в голове Магрэнь спасительная идея.

В их доме была служанка, она же кухарка, но не было личной прислуги для неё. Господин Ринар был торговцем парфюмерией и не бедствовал, но светские порядки были ему чужды, и в жене своей он вовсе не видел благородную леди, которой могла бы понадобиться камеристка. Магрэнь и одеться, и причесаться, и искупаться вполне могла сама — чай, не изнеженная принцесса, а дочка такого же средней руки купца.

Если она попросит Ами в свои камеристки… откажет ли господин Ринар?

Сквозь ресницы Магрэнь осторожно взглянула на мужа: тот был в весьма благодушном настроении. К господину Бреару он заезжал не просто так, а по торговому делу, и вопрос его решился благополучно. С большим удовольствием он хвастал теперь своей парфюмерной лавкой — делом его жизни, которым он очень гордился. Ужин также пришёлся ему по вкусу — и масляный блеск его чёрных глаз подсказывал, что и ночь он предвкушает самую приятную.

Магрэнь опустила взгляд в тарелку, прикидывая свои шансы и выстраивая план. Муж, в целом, порой потакал её капризам, но лишь по мелочам, и если ей удавалось попасть в его великодушное настроение. Сунется не вовремя — точно откажет. Да и так шансы невелики: одно дело, какая-то безделушка или даже драгоценность, другое — нанять ещё одного человека в дом.

«Как бы я её из огня, да в полымя не выдернула», — родился в сердце Магрэнь новый страх. Ами удивительно хороша собой, и, в отличие от самой Магрэнь, удалась и фигурой. Где гарантии, что муж не уделит и ей… своего внимания?

Погоняв кусок картошки по тарелке, Магрэнь рассудила логически. К служанке в их доме муж не приставал, и, сколько она знала, и на стороне у него не было грудастой фигуристой любовницы. Что бы там ни думала сама Магрэнь по поводу своей плоской фигуры — господина Ринара всё устраивало (по правде сказать, она всегда подозревала, что наклонности у него и вовсе были не самые здоровые, уж очень рано он начал оказывать дочке торгового партнёра знаки внимания). Каковы шансы, что на старости лет ему захочется разнообразия?

«Ах! — наконец, рассердилась на себя за колебания Магрэнь и с большой решимостью рассудила: — Уж собственную камеристку я как-нибудь смогу от него защитить!» — и расцвела навстречу супружескому взгляду ласковой многообещающей улыбкой.

Ход был явно верный; масляные глаза ещё сильней засверкали.

Магрэнь заставила себя смотреть прямо в них — всё было лучше, чем то, что их окружало, включая кустистые седые брови, мясистый рыхлый нос с волосами в ноздрях и мерзкую колючую щетину среди морщинистых складок. Глаза, пусть и похотливые, всё же пугали не так, как всё остальное, к чему она так и не смогла привыкнуть за почти два года брака.

Нарочито медленно облизнув губы, Магрэнь отложила вилку, постреливая в супруга лукавыми многообещающими взглядами. Отметив его одобрительную усмешку, соскользнула со стула, тенью прошелестела к нему, коварной змеёй свернулась на груди, устроившись на его коленях.

Недоеденный ужин был забыт; старик приметил блюдо куда как более аппетитное.

— Любимый, — проворковала Магрэнь, нежно гладя морщинистую колючую щёку в старческих пигментных пятнах, — обещай не отказать!

Рука мужа легла на её талию; сквозь одежду — даже не противно.

— Что ты задумала, моя кошечка? — проворчал старик, впрочем, позволяя её ручкам ласкать его лицо и шею, расстёгивать рубашку.

— Обещай, обещай, родименький! — надула губки Магрэнь, делая взгляд невинный и умоляющий. Ловкие её пальчики уже забрались за пазуху, привычно оглаживая дряблое тело.

— Проказница какая! — сопротивлялся муж, но и его рука уже полезла ей под платье.

Вот теперь — противно.

С томным сладострастным вздохом Магрэнь скользнула на пол к его ногам, устроилась у них, глядя умильно снизу вверх.

— Родименький, тебе жалко? — прошелестел её умоляющий голос, а призывно приоткрытые губки уже обещали желанное вознаграждение за уступчивость.

Старик дрогнул; пообещал.

О чём только думал? Неужто вправду ему верилось, что юная, свежая, полная жизни девочка в него влюблена? Или просто забавлялся, радуясь своей безраздельной власти над другим существом? Кто теперь разберёт.

Но Магрэнь свои безмолвные обещания исполнила сполна; и, может, ему и хотелось теперь отказать, когда она после высказала свою просьбу, но всё же не отказал. На другой же день отправился договариваться с господином Бреаром — всё же сманивать прислугу у торгового партнёра… Тот, однако, уступил, не особо ломаясь; то ли планировал позже припомнить при новом договоре, то ли просто счёл незначительной мелочью.

К обеду растерянная, напуганная переменой в своей судьбе Ами уже оказалась в новом доме.

Господин Ринар жил в старом купеческом квартале, и жилище его было под стать царящей вокруг древности. Деревянный двухэтажный городской дом пытался казаться новым — каждый год его белили и заменяли совсем уж обветшалые детали — но мучительный запах сырого разложения стоял в нём и зимой, и летом. Склеп с живым мертвецом — так виделся Магрэнь этот дом — но даже он был лучше отцовского.

Лучше ли?

Теперь уж не знаешь, но легче думать, что лучше. Отец держал её в чёрном теле и бил за любую провинность; поэтому ей показалось спасением выскочить замуж за пускающего на неё слюни старика сразу, как позволил возраст. Тогда ей думалось: ах, всё лучше, чем здесь! Он, во всяком случае, не будет её бить! И она будет, как замужняя женщина, пользоваться несколько большей свободой, чем бесправная девица! Да и вертеть влюблённым стариком… неужто не сдюжит?

План был, может, и хорош, но по юношеской неопытности Магрэнь даже заподозрить не могла, насколько омерзительно жить с таким мужем. Ей случалось видеть несколько пар с такой разницей в возрасте, и жёны казались вполне довольными своей судьбой. И что ж? Раз смогли другие — сможет и она!..

Ах, как она обманулась в этом! Как хорошо она теперь знала цену улыбок этих жён!

И всё же — лучше, лучше! Она как молитву, с самого утра, твердила себе: лучше! — и эта мысль была тем, что помогало ей выживать.

В отличие от бедной сырой комнатушки в доме отца — тут у неё были лучшие покои. Муж ни в чём не отказал: ни в новой мебели, ни в изящных обоях, ни в цветах. Цветы частично росли в горшках, частично привозили живые — и их аромат хоть немного перебивал запах сырости и разложения. Если погода позволяла открыть окно — так и вообще прекрасно!

Ами разглядывала комнату, и в голубых, прозрачных её глазах стояло удивление. В этом тёмном склепе было сложно ожидать такую светлую лёгкость и красоту. Магрэнь заметила, что губы её новой камеристки тронул отблеск улыбки, когда её взгляд скользнул по пионам — роскошная благоухающая охапка превратила комнату в славное убежище, пронизанное солнечными лучами и ласкающее ароматом цветов.

— Тебе придётся спать на первом этаже, — вынуждена была разочаровать Ами Магрэнь, и светлый взгляд перешёл с пионов на неё, и ей зачем-то потребовалось объясниться, как будто она чувствовала вину за то, что не может поселить камеристку у себя: — Это требование господина Ринара, вся прислуга должна спать на первом этаже.

Ами кивнула, и, кажется, даже с облегчением: должно быть, тоже опасалась внимания нового хозяина.

— Если мой муж или его гости, — продолжила Магрэнь, — станут… — она запнулась, не договорила, но по потемневшему взгляду собеседницы поняла, что уточнения не требуются. — Скажешь мне, — твёрдо велела она и припечатала: — Я тебя в обиду не дам!

Она говорила с гораздо большей уверенностью, чем чувствовала сама. Что она, право, сможет сделать против господина Ринара? И всё же эта мысль — что она непременно, непременно защитит Ами! — давала ей мужества и вселяла в неё веру в то, что лучшие времена ещё наступят, и что она сделала теперь первый шаг к этим лучшим временам.

— Благодарю, госпожа, — искренне повеселела девушка, делая реверанс. Магрэнь улыбнулась с облегчением; Ами ответила тёплой тихой улыбкой.

Она прижилась здесь, Ами. Помогала на кухне и по хозяйству — самой Магрэнь не так-то много услуг и требовалось — и, в самом деле, дивно готовила чаи. Самые разные, с травами и фруктовые, горчащие ореховым вкусом и с цитрусовой кислинкой, украшенные цветами или ягодами… То, что мать её была знахаркой, точно оказалось правдой: она замешивала и специальный отвар для Магрэнь, от головных болей, и господину Ринару, от высокого давления, и кухарке, от хвори желудка, и всем помогало.

Вопреки опасениям и самой Магрэнь, и Ами, господин Ринар не проявлял к той интереса. Не нравилась? Или решил приберечь как способ давления на жену, ежели та однажды взбунтуется?

О, юная, ещё так мало понимающая жизнь Магрэнь! Если б она знала, какое страшное оружие даёт в руки своему старику, заводя близкую сердечную дружбу с полностью зависимой от него девушкой!..

А дружба меж ними и впрямь завязалась сердечная. Хотя Магрэнь никогда даже намёком не заикалась, чему стала свидетелем в доме господина Бреара, Ами, должно быть, догадалась. Она вообще была смышлённая, Ами, быстро схватывала на лету, и, даже не имея никакого образования, делала верные выводы из того, о чём говорила Магрэнь. Сама попросила научить грамоте — и освоила её легко и быстро. В лице камеристки Магрэнь обрела первую в своей жизни подругу; а первая настоящая дружба, как и первая любовь, оставляют в сердце человека след навсегда.

Возможно, дружбе этой и так не суждено было вкусить горечи. Возможно, господин Ринар и не имел тёмного расчёта. Возможно, всё и так кончилось бы благополучно: Магрэнь была привычно послушна и ласкова, во всём покорялась мужу и не думала ему перечить даже в мелочах. А он всё же и так был стар, господин Ринар, и так или иначе, не так уж много ему оставалось до отхода в мир иной.

Магрэнь бы перетерпела. Да, тошно, но вполне терпимо. С этим можно жить. Никаких садистских наклонностей у господина Ринара не было, а остальное — что ж, мерзко, но терпимо. Вполне, вполне терпимо.

Она бы справилась.

Но Ами — спасённая ею от насилия Ами, та Ами, которая согласна была кротко терпеть всё то, что хозяевам было угодно сделать с ней… она не хотела, чтобы терпела Магрэнь.

Всё чаще Магрэнь ловила на себе её долгие, серьёзные взгляды, становившиеся пристальными и острыми в тот момент, как говорила она о муже. Несмотря на дружбу, Магрэнь привычно держала маску и при Ами, и имя господина Ринара всегда выговаривалось ею с нежностью горячо влюблённой супруги, и привычно зажигались искорками глаза, и растягивались губы в фальшивой ласковой улыбке.

Ами смотрела сквозь эту улыбку; видела мгновение обречённой пустоты во взгляде, видела дрожание уголка губ, видела сжатые на ткани платья пальцы. Она ничего не говорила, но смотрела так, что Магрэнь понимала: Ами единственная, кого ей не удалось обмануть. Впрочем, удалось ли ей обмануть самого супруга — тоже оставалось вопросом, но, во всяком случае, тот никогда не смотрел на неё таким взглядом, как Ами, взглядом «я знаю твой секрет, но буду молчать».

Понимание того, что она раскрыта в этом своём обмане, ещё сблизило Магрэнь с новой подругой. Хоть и не обсуждалось прямо — но ободряющее рукопожатие, сочувствующий взгляд, вовремя поданный чай — все эти мелочи немного, но облегчали жизнь Магрэнь и делали терпимое чуточку более выносимым.

Поэтому, когда это произошло, Магрэнь сперва даже не поняла.

Муж, которого она старательно ублажала перед сном, дёрнулся, как от сильного удовольствия — мелькнула удовлетворённая мысль, что «всё, на сегодня всё», и она даже подыграла ему глубоким стоном, полным наслаждения.

Однако то, как он откинулся кулем, беспомощно скребя пальцами одной руки по простыням… багровое, страшное лицо с остекленевшими глазами…

— Ле.. ле… каря… — неразборчиво пробормотал господин Ринар.

Дальнейшие бормотания стали совсем непонятны; Магрэнь в ужасе отскочила на край постели, как завороженная наблюдая за судорожными движениями правой руки. Особенно дико и страшно при этих лихорадочных незаконченных движениях было то, что левая рука его, упавшая как придётся, под странным углом, оставалась неподвижной.

Магрэнь вскочила на дрожащие, плохо держащие её ноги; такими же судорожными, неловкими движениями, как скрёбся теперь её муж, завернулась в покрывало. Ещё раз взглянула на него: странно опустился левый уголок рта, из-за чего и без того некрасивое лицо его совсем перекосило. Он не смотрел на неё, взгляд его безумно блуждал по комнате, в каких-то бессвязных звуках тихо приоткрывался рот, да скреблась по простыне правая рука. Он выглядел невероятно омерзительным в своей старческой наготе; Магрэнь передёрнуло, и она поспешно прикрыла его одеялом, удивляясь странной неподвижности камнем лежащей левой руки. Она не решилась к ней прикоснуться — а может, побрезговала, — и, лишь подоткнув чуть одеяло под эту левую половину его тела, поспешно выбежала наружу.

И первое, за что зацепился её суматошный взгляд — спокойные, внимательные глаза Ами.

Она стояла на лестнице, на последних ступеньках, готовая в любой момент отступить вниз: господин Ринар требовал, чтобы слуги не поднимались на второй этаж ночью, боялся слухов о его мужской несостоятельности — далеко не каждый раз ему удавалось воспользоваться угодливостью юной жены. И Ами, конечно, никогда не нарушала его приказа — как никто не нарушал — но теперь стояла здесь, словно ждала, словно… знала.

Магрэнь вздрогнула. Светлые безмятежные глаза подруги отражали свечной свет; в них не было ни вопроса, ни удивления — тихое уверенное знание.

Догадка ошеломляла: если есть травы, понижающие давление, то есть ведь и обратные… и ни она, ни господин Ринар ничего в этом не смыслили.

— Пойдёмте, госпожа, вам нужно отдохнуть, — мягко проговорила Ами, бестрепетно ступая на запретный второй этаж.

Ошеломлённая, с трудом переживающая момент осознания Магрэнь позволила подойти, увлечь за руку в её комнату, посадить на постель. Ами готовила госпожу ко сну так спокойно, будто ничего не произошло: поставила свечу удобно, достала ночнушку…

— Он… он ещё… — хрипло вытолкала Магрэнь из себя, не сумев, впрочем, договорить.

Нужно было послать Ами за лекарем.

Безмятежное, ангельски невинное лицо подруги на миг исказилось гримасой злобы и ненависти.

— Живучая тварь! — яростно пробормотала она, и Магрэнь невольно вздрогнула от этой прорвавшейся злости, которую она никак не ожидала найти в кроткой и тихой Ами.

Глаза их встретились: перепуганные, суматошные у Магрэнь — и спокойные, уверенные у Ами. Секундный срыв прошёл, она уже полностью овладела собой.

Взгляд Ами говорил без слов: «Да. Я это сделала. И я сделала бы это вновь, даже если бы знала, что ты меня не одобришь». Она не пыталась ни объясниться, ни оправдаться.

С минуту продолжался безмолвный разговор их глаз.

Где-то в соседней комнате жалко скрёб ногтями простыню умирающий старик.

Наконец, Магрэнь тихо опустила ресницы: поняла, приняла.

Скорее угадала, чем почувствовала — Ами перевела дух. Всё же боялась.

— У тебя ведь так болела сегодня вечером голова, правда, моя госпожа? — вкрадчиво вдруг заговорила Ами.

Магрэнь снова вскинула на неё взгляд, пытаясь понять, к чему та ведёт.

Ами подошла к трюмо, зазвенела там чашками.

— Так болела, так болела, ничего не помогало! — тихо запричитала она. — Бедная моя госпожа! Только и придумала — хоть сон-травы дать, чтобы хоть так отдохнула!

Замерев на краю своей кровати, Магрэнь, как завороженная, глядела на серебряный поднос, который ей поднесла подруга. Изящная фарфоровая чашечка — да, именно в такой Ами и приносила ей отвары от мигреней.

На секунду мелькнула страшная, подлая, суматошная мысль: а если и там не снотворное? Если Ами решила расправиться с ними обоими?..

В тот же момент, как Магрэнь поймала себя на этой мысли, ей сделалось стыдно, и она быстрым движением взяла чашечку за ручку и в три быстрых больших глотка осушила её — какой бы отвар там ни содержался, он успел уже остыть.

Ами забрала пустую чашку; утешительно сжала ледяные пальцы Магрэнь своими, и только тут та поняла, как нервничает подруга: её ладонь тоже была совершенно ледяной и мелко дрожала.

— Бедная госпожа проспала всю ночь, — тихо проговорила Ами, — а слугам запрещено до утра появляться на втором этаже. А до утра…

Она не договорила, но Магрэнь было ясно: без помощи господин Ринар до утра не протянет.

Мелькнул перед глазами опустившийся угол дряблого рта; отвращение смешалось со страхом.

Переодевшись в ночнушку, Магрэнь легла, и почти тут же провалилась в глубокий сон без сновидений.

…из этого сна её с утра с трудом и растолкали — Ами и расталкивала.

— Ах, госпожа, горе-то какое, госпожа, горе! — выла и причитала она, размазывая по лицу вполне себе натуральные слёзы и сопли. — Ах, госпожа! Господин этой ночью скончался!..

В доме стояла тревожная суета: хлопали двери, раздавались громкие чужие голоса, топот поспешных шагов… Лекари, стряпчие, слуги!

К бледной шатающейся от слабости Магрэнь ни у кого не возникло никаких вопросов. Господин Ринар был тучен и стар, невоздержан в еде и удовольствиях — смерть самая естественная. Тело споро омыли и подготовили к погребению. Весь день Магрэнь провела в бесконечных хлопотах, и только к вечеру, наконец, всё в доме успокоилось.

Тело господина Ринара оставили в его спальне, и уже ночью, оставшись одна, Магрэнь зажгла свечу и осмелилась подойти к нему и взглянуть прямо.

Его пытались привести в благопристойный вид, но лицо его так и страшило своей странной предсмертной гримасой: левая его сторона как будто оплыла. Он выглядел даже более отвратительным, чем был при жизни.

Поставив свечу на тумбочку, Магрэнь, чуть склонившись над трупом, всё смотрела и смотрела на это ненавистное лицо, не в силах отвести глаз. Вспомнила — каждый мерзкий поцелуй с привкусом старческого тления, каждую отвратительную ласку дряблой кожи, въевшийся в нос запах старости, колкость седой жёсткой щетины, царапавшей нежные губы… Переживая снова и снова моменты омерзительной близости, она задрожала от отвращения и ненависти.

— Сдохни, мразь! — хрипло вырвалось из неё, как будто она и забыла, что он, собственно, уже исполнил это пожелание. — Сдохни! — со слезами исступлённо задрожали слова. — Мразь, мразь, мразь!

Не помня себя от боли и ярости, она размахнулась и отвесила трупу тяжёлую пощёчину.

— Ненавижу, ненавижу! — рвалась из неё та правда, которую она так долго держала в себе. — Мразь, мразь, мразь! — каждое слово сопровождалось новой пощёчиной.

Правда рвалась с самого дна её сердца; ненависть, которую она так долго прятала в глубине своего существа, вышла, наконец, наружу, и она избивала теперь его мёртвое тело, пытаясь отомстить за каждую омерзительную ласку, за каждую отвратительную ночь, за месяцы, годы фальши и унижения.

Никогда в её жизни ей так не верилось в загробную жизнь, как теперь; исступлённо, всем сердцем, желала она сейчас, чтобы эта жизнь существовала, и чтобы он провёл там вечность, горя в муках.

Лишь от одной последней подлости она смогла удержаться — не плюнула ему в лицо. Но рот её наполнился слюной этого не сделанного плевка, и, не желая проглотить этот предназначенный ему плевок, она подошла к камину и сплюнула в золу.

Обернувшись, долго смотрела на тело.

— Я заберу у тебя всё, мразь, — тихо и торжественно пообещала она, давая клятву не ему — себе. — Твоё дело. Твоё имя. Память о тебе. Всё это будет теперь моё, так и знай! — и, забрав свечу, вышла.

Назавтра были похороны, и никто не смог бы усомниться в горе юной вдовы. Она была такой заплаканной, такой бледной, с красными припухшими глазами, продолжающая плакать всю церемонию прощания…

— Неужто вправду любила? — потрясённо шептались знакомые.

— Поверить невозможно! — слышалось отовсюду их изумление.

Магрэнь делала вид, что не замечает этого шёпота, этих пронзительных взглядов, и до последнего смотрела на гроб.

«Я заберу у тебя всё, — твердила она по-прежнему внутри себя. — Никто тебя не вспомнит, и твоё дело, и твоё имя — все будут помнить лишь меня!»

В сердце её с каждым биением, с каждым вдохом свободы, с каждым мгновением жизни крепла решимость.

«Даже если все женщины так живут… я — не буду!» — обещала себе она.

Когда она уходила с кладбища, её полный решимостью взгляд встретился со светлыми глазами Ами. Она была рядом всё это время — поддерживала, помогала, ободряла.

— Больше никогда не буду ничего терпеть! — пообещала ей Магрэнь, твёрдо сжимая её дружескую надёжную руку.

— И не надо! — прыснула смешком Ами, но смешком незаметным, тихим, чтобы не привлечь внимание гостей к неуместному веселью. — Тебе терпение не идёт, моя госпожа!

Магрэнь удержала в себе ответный смешок; но он зажёгся тёплыми искорками в её глазах.

Так начался её путь.

Так началась дружба длиною в жизнь.