Старый Волнолом

Глава 1

Ингвар Ёрн проснулся с чувством, что корабль тонет.

Черная и холодная вода уже стояла по всей нижней палубе. Она плескалась между ящиками, заливалась в бочки и уже облизывала провисшие койки. Обрывок каната тихо толкался и становился всё выше, и выше… Будто кто-то наливал море внутрь «Старого Волнолома».

Солёная вода уже лезла в ноздри. Ингвар вскочил, а точнее попытался. Ничего не вышло, он только дёрнулся, а голова вспыхнула белыми и красными обжигающими пятнами. Боль была такая, будто череп раскололи, потом кое-как наспех связали канатом, и отправили поверх всего этого плясать всю команду в только-только окованных сапогах.

– Ох… мать твою… – тихо зашипел он сквозь зубы.

Даже сесть получилось не сразу, Ингвар с трудом перевернулся на бок, упёрся ладонью в палубу. Ладонь ушла глубоко в воду. Потом он всё-таки поднялся на локоть и застыл, пережидая, пока орлоп[1] перестанет вращаться вокруг него, как пьяный матрос у кабацкой стойки.

Корабль тонул, сомнений не оставалось.

И это не «просто течь». Не «надо проверить нос» или «отправьте юнцов вычерпывать». Нет. «Старый Волнолом» принял уже столько воды, что даже последняя портовая девка свистнула бы своё «Дело дрянь».

Ингвар это наконец-то понял. Но между пониманием и действием лежал его лопающийся изнутри череп.

Голова была против всего: и против света, и против звуков, и даже против мыслей. Против того, чтобы Ингвар жил дальше. Он потрогал затылок и тут же пожалел, под пальцами нашлась огромная мокрая и очень злая шишка. Стоило коснуться её, как из глаз вместе со слезами вылетели искры.

– Ром, – почему-то сказал Ингвар.

Слово оказалось спасительным. Простым и объясняющим.

Конечно же, ром. Он был вчера. И было его очень много. Или позавчера? Или это еще сегодня? Были кружки, были крики. Бальд точно требовал опрокинуть в честь предстоящей славы. Капитан Таккет смеялся будто осмотрел свою могилу и остался крайне ею доволен.

Ингвар попытался ухватиться за мысли, вспомнить дальше. Ничего не вышло.

За памятью снова встала бело-красная боль.

Он ухватился за ближайшую койку и всё же начал привставать.

Ноги подчинялись плохо, почти по-чужому. Правая ещё кое-как держала, а вот левая больше скользила. Палуба же просто всё время старалась уйти в сторону.

Но Ингвар не просто так в народе звался Синим Ингваром. Он припомнил весь опыт болезненных пробуждений и нашёл в себе силы, чтобы подняться. Тело согнулось обратно и замерло.

Ингвар стал глубоко и долго дышать носом, потому как открой он рот и из него вырвалось бы всё, что он когда-либо в жизни пил, ел и обещал не пить и не есть.

Сверху донёсся грохот пушечного выстрела.

Потом раздался крик.

Ингвар поднял голову слишком резко. Мир тут же почернел по краям.

Он схватился за пиллерс[2] обеими руками.

– Ага, – пробормотал Ингвар. – Абордаж…

Это объясняло многое. И течь, и отсутствие людей, и боль. При абордаже всегда кто-нибудь обязательно бьёт квартимейстера по голове. А ведь тут удар был в союзе с похмельем…

Снова раздался грохот, но в этот раз с тяжелым треском: что-то ударило в правый борт так, что с балок посыпались щепки.

И снова крик, оборвавшийся будто его сдёрнули вниз за горло.

– Иду, – прохрипел Ингвар. – Иду, будь вы все прокляты…

Но не пошёл. Снова постоял. Потом сделал шаг. Снова постоял. Быстрее идти он не мог.

Корабль всё тонул. А квартирмейстер «Старого Волнолома» Ингвар Ёрн стоял по колено в воде, держась за пиллерс, как старуха за церковную скамью, и пытался убедить собственную голову, что сейчас не самое подходящее время разваливаться на части.

Вода качнулась и ударила в сапоги. Ингвар медленно взглянул вниз.

На поверхности плавали щепки, обрывок промасленной тряпки, чей-то кожаный пояс, пустая кружка и маленькая деревянная фигурка, которую кто-то когда-то вырезал от скуки. Фигурка крутилась на месте. То ли рыбка, то ли баба, то ли святой – теперь уже не понять. Вода сделала её одинаково жалкой со всем остальным.

– Помпа[3], – сказал Ингвар.

Мысль была правильной. Надо было подняться и потребовать матроса к насосу, еще одного к пробоине. Потом проверить капитана, узнать кто ранен, кто в бою, кто у пушек, почему сверху крики и почему крики недостаточно громкие, чтобы корабль перестал тонуть.

Ингвар сделал ещё шаг.

В голове ударил колокол.

Он снова замер, стиснул зубы и дождался, пока церковный звон умолкнет.

Ещё шаг.

Ещё.

Так он и пошёл.

Хотя сердцем он рвался наверх, как и положено квартирмейстеру, очнувшемуся на тонущем корабле.

Снова шаг. Неловко и мокро, опираясь на пиллерсы и ящики, иногда останавливаясь, чтобы переждать уходящую вниз палубу, Ингвар ковылял к трапу[4].

Он был квартирмейстером. Считал людей, золото, бочки и сухари, воду и ром, порох, долги и наказания.

Сейчас же он считал шаги.

Снова шаг.

Второй.

Третий.

Рука упёрлась в трап.

У трапа кто-то лежал.

Ингвар увидел сначала спину. Мокрую рубаху. Раскинутую руку. Тёмные волосы, распластанные в воде. Человек лежал лицом вниз, и вода мелко дрожала у его уха.

Ингвар нахмурился.

– Ну конечно.

Он наклонился к лежащему, едва не упал рядом и ухватился за поручень трапа.

– Эй.

Человек не ответил.

– Эй, вставай.

Снова ничего.

Ингвар тяжело вздохнул.

– Корабль тонет, дурья башка.

Это тоже не помогло.

Тогда Ингвар нагнулся. Нагибаться оказалось чудовищной ошибкой. Голова будто оторвалась от шеи, покатилась куда-то вперёд, а за ней потянуло всё тело. Его замутило так, что вода перед глазами стала зелёной.

Он переждал.

Потом ухватил матроса за плечо и дёрнул.

– Вставай, говорю. Захлебнёшься же.

Тело перевернулось слишком легко и слишком тяжело одновременно.

Лицо всплыло из воды.

Ингвар несколько мгновений смотрел на него.

Потом отпустил плечо.

Голова матроса снова повернулась набок. Рот был открыт. В него плеснула вода. Один глаз тоже был открыт и смотрел как-то мимо Ингвара, мимо корабля, мимо всего моря.

Второго глаза не было.

Ингвар выпрямился.

Медленно.

Очень медленно.

– Плохо, – сказал он.

Теперь слово стало другим.

Он попытался вспомнить имя. Не смог.

Это почему-то разозлило сильнее, чем сам мёртвый.

Ингвар знал, что на корабле нельзя помнить всех одинаково хорошо. Кто-то приходит, кто-то уходит, кто-то падает за борт, кто-то получает нож под рёбра за кости, кто-то остаётся в порту, потому что нашёл женщину, дурость или виселицу. Но человека, лежащего у трапа лицом в воде, забывать нельзя.

Он всё равно не вспомнил.

Голова ударила болью, и вместе с болью пришла вспышка.

Тёмная вода.

Фонарь качается у борта.

Слева, весь в жёлтых огнях, шёл «Клабаутерман» — будто кабак, которому подарили паруса. На носу, прямо у бушприта[5], стоит их старпом-колдун. Он поднял руку над водой и что-то чертит пальцами в воздухе.

Все знали, что это старое заклинание местных шаманов, но выглядит это так, будто он просто подзывает собаку.

С «Клабаутермана» кто-то орёт:

– Ну давай! Зови свою невесту!

Бальд хохочет рядом с Ингваром.

– Только пусть с приданым!

И все смеются.

Даже Ингвар.

Потом под «Старым Волноломом» что-то проходит без единого касания.

Просто будто весь свет скрылся за подводной тучей.

Вспышка снова исчезла.

Ингвар стоял у трапа и тяжело дышал.

Вода зашлёпала по ступеням.

– Поднимается, – сказал он.

Первая ступень. Вторая. Третья.

На третьей его качнуло. Он ударился плечом о стену, зажмурился, переждал. Сверху тянуло дождём, порохом и чем-то ещё. Чем-то свежим, мясным, морским. Как прибрежный рыбный рынок в мелкой деревеньке, где рыба не успевает сгнить, но рыбы при том столько, что пахнет отовсюду.

Ингвар пополз дальше.

Он уже не пытался выглядеть бодрым. На корабле не было никого, перед кем стоило бы сохранять достоинство. Достоинство осталось где-то там, где у людей держится голова, а под ногами нет воды.

И тут он остановился, сам не понимая почему.

Потом услышал.

Тук.

И тишина.

Тук.

Пауза.

Тук.

Пауза.

Он повернул голову.

Возле переборки[6] болталась дверца шкафа. Открывалась и закрывалась от качки.

Тук.

Пауза.

Ингвар смотрел на неё долго. Слишком долго. Что-то ему казалось неправильным. Слишком спокойным. Под ним была вода. Сверху доносились крики, а дверца продолжала заниматься своими маленькими деревянными делами.

Ингвар вытащил саблю. Зачем – он не знал.

Дверца хлопнула снова.

Внутри было пусто.

Смех тут же вонзился в голову.

– Смелый ты, Синий, – сказал он себе. – На шкаф с ножом.

Синим его прозвали не за глаза. Глаза у него были обычные, серые, с вечно недоверчивым прищуром. И если уж честно, прозвали его так не за любовь к возлияниям. Синим он стал после драки в портовой харчевне, когда неделю ходил с лицом такого цвета, будто его окунули в бочку с чернилами, потом забыли вытащить, потом всё-таки вытащили и ударили ещё раз.

Синяк сошёл. А имя так и осталось.

Сверху снова завопила пушка.

На этот раз ближе.

Потом донёсся голос Бальда:

– Держи! Держи, мать твою!

Ингвар поднял голову.

Бальд жив.

Это было хорошо.

Или плохо.

С Бальдом сразу так и не поймешь.

Ингвар сделал ещё шаг по трапу. Вместе с волной боли прибился новый кусочек памяти.

Барк[7] «Чёртова Глотка» не пришёл. Капитан Таккет стоял у штурвала и глядел на юг. Горизонт был чист. Канонир, которого все звали просто Серж, предположил тогда:

– Может, задержались?

Бальд, его давнишний приятель, фыркнул.

– На охоту? С такими рожами? Они бы на собственную казнь раньше срока приплыли, если б там давали ром.

Таккет лишь сплюнул за борт.

– Значит, меньше придется делить.

Команда засмеялась.

Смех был громкий и очень короткий. Потому что все уже увидели воду.

Потемневшую. Почти чёрную воду.

Она шла кругами вокруг «Клабаутермана».

Тамошний колдун стоял на носу и пел.

Синий огонь горел у него под ногами. Прямо на мокрых досках. Горел без дыма, низко, жадно, будто сам корабль тлел синим светом изнутри. Колдун что-то пел.

Песня была тихая.

Но Ингвар слышал её. Слышал каждое слово.

Не понимал ни одного.

И оттого слова казались хуже.

Вода под бригами[8] замерла, будто в ожидании.

Ингвар поднялся к капитану.

Дождь ударил в лицо.

Мелкий, косой дождь. Такой, что скорее царапает. Небо, серое и тяжёлое, опустилось. Паруса – те, что оставались, – захлопали бездушными тряпками. Ветер засвистел и вернул Ингвара на трап.

Ветер свистел не только в памяти. Но и тут, в трюме. Свистел он в проломах и щелях, в пустых местах, где совсем недавно ещё был корабельный порядок. Квартирмейстер понимал, что «Старый Волнолом» умирает и это его стоны.

И под вопль умирающего брига он вышел на квартердек[9]. Здесь он убедился, что корабль давно не тонет, он окончательно разбит.

Грот-мачта[10] лежала поперёк палубы.

Причём она не просто сломалась. Ингвару показалось, что её схватили, согнули и бросили как палку. Будто великаньему сынку она показалась слишком хрупкой для игр. Нижняя часть мачты торчала из палубы мёртвым пнём. Верхняя же навалилась на борт, волоча за собой обрывки паруса и снастей. Мокрая парусина билась о доски, как содранная кожа.

Фок-мачта[11] ещё кое-как стояла.

В ней шла длинная и тёмная трещина. От палубы и почти до самого марса[12]. При каждой качке трещина раскрывалась и закрывалась, словно мачта пыталась дышать через рану.

Штурвал был сломан.

Возле него сидел Таккет.

Капитан Александр Нэсли, которого на борту никто не называл Александром, а лишь по прозвищу «Таккет» сидел прямо на палубе, прислонившись спиной к остаткам штурвальной опоры. Одна его рука бессильно свисала. Другая же держала обломок королевской спицы[13], будто это всё ещё могло помочь повернуть корабль.

Он посмотрел на Ингвара и чуть приподнял бровь.

– Снова всё веселье пропустил?

Ингвар хотел ответить.

Правда хотел.

Что-то вроде: «Если это веселье, то в следующий раз зови меня на похороны». Или: «Я пришёл, когда стало нужно высчитывать убытки». Или хотя бы просто: «Заткнись, капитан».

Но язык был тяжёлый, а голова гудела.

Тогда Ингвар понял, что палуба была слишком пустой.

Из команды осталось всего ничего.

Бальд «Задира» и Серж «Семьянин» возились у единственной оставшейся пушки у правого борта. Точнее, пытались возиться. Пушка была развёрнута почти к носу, лафет[14] стоял криво, одно колесо раскололось, а канатная оттяжка держалась на честном слове.

Бальд тащил зарядный картуз[15], прижимая его к груди, как последнюю бутылку рома.

Серж дрожащими руками держал банник[16] и пытался попасть в ствол.

А палуба была усеяна телами. Или скорее тем, что осталось от тел.

У обломка мачты торчала нога в хорошем сапоге с медной пряжкой. Ингвар узнал сапог. При прошлой дележке он проиграл его в кости. Ногу он не узнал.

Чуть дальше лежала рука, всё ещё сжимающая кусок каната. У края борта кто-то стонал. Когда корабль качнуло, стонущий съехал по мокрым доскам, ударился о борт и замолчал.

Снаружи, из воды, кричали.

Там были люди. Хотя по крику и не скажешь.

Ингвар не рискнул смотреть.

– Где «Клабаутерман»? – спросил он.

Таккет усмехнулся.

– Ушёл.

– Ушёл?

– Почти, – капитан указал спицей куда-то за корму.

Ингвар повернул голову.

Позади, далеко, сквозь дождь, виднелась тёмная кривая тень. Это мог быть бриг. А мог быть кусок брига. Фок-мачты не было. Грот-мачта хоть и торчала, но под страшным углом. Корабль медленно отваливал, не столько уходя, сколько пытаясь не умереть на виду у остальных.

«Клабаутерман».

Ингвар смотрел на него, и память вернулась.

На этот раз сильнее.

Синий огонь.

Песня.

Круги на воде.

Потом из моря поднялась голова.

Хотя сначала показалось, что это чёрная, мокрая скала, покрытая наростами и длинными рубцами, по которым стекала вода. Потом скала открыла пасть.

Слишком длинная для дельфина, слишком острозубая для акулы и слишком большая для кита. Слишком неправильная пасть. О такой не расскажешь байку в портовом кабаке. В кабаках ставят бесплатную кружку за хорошую приукрасу. Тут украшать было нечего.

Тело оставалось под водой. Но оно шло дальше, дальше, и дальше: тёмной массой под волнами, и его длина не укладывалась в глазах. Больше брига. Больше тридцати шагов. Больше. Намного больше. Под водой проплыл кусок ночи, временно ставший мясом. Сама тьма.

«Клабаутерман» выстрелил первым.

Ядро ударило рядом, подняв белую воду.

Бальд заорал от восторга:

– Мимо! Я ж вам говорю, они промажут!

Тварь подошла ближе.

Все на «Клабаутермане» были готовы к тарану, но чудовище просто взяло его.

Челюсти сомкнулись где-то у самой воды, под носом. Корабль дёрнуло вниз и в сторону. Фок-мачта «Клабаутермана» хрустнула как кость. Люди чёрными точками посыпались в морскую пену. Кто-то успел ухватиться за снасти. Кто-то исчез мгновенно.

Тварь сомкнула пасть вместе с криками тонущих и ушла под воду.

На секунду показалось, что отступило. Но нет, оно ушло.

Пасть снова поднялась из пены. Клац. И снова нет.

Тёмная спина прошла под бортом и бриг накренился.

Ингвар видел, как один моряк почти доплыл до обломка реи. Почти. Потом вода под ним превратилась в воронку и он пропал. В последний миг Ингвар понял, что этим моряком был капитан «Клабаутермана».

Но «Клабаутерман» выжил.

Может, потому что чудовище отвлеклось на тех, кто упал.

Но скорее всего, потому что корабли оно и правда не трогало, до тех пор, пока с кораблей не начинали заманивать.

– Синий! – заорал Бальд. – Не стой, как вдова у могилы! Помоги!

Ингвар моргнул.

Память оборвалась.

Он снова был тут. Снова на умирающем «Старом Волноломе».

Дождь. Кровь. Пушка. Сломанная мачта. Мёртвый штурвал.

Корабль тонет.

И он стоит.

– Иду, – сказал Ингвар.

Слишком тихо.

Бальд всё равно не слушал.

Ингвар сделал шаг к пушке.

Палуба качнулась, и он почти упал. Успел ухватиться за обломок реи. Ладонь садануло занозой, но боль в руке была незначительной и незаметной. Не то что голова.

Он доковылял до пушки.

Серж пытался забить заряд.

– Не так, – сказал Ингвар.

Серж посмотрел на него.

Лицо у него было белое. Дождь стекал по щекам, будто он плакал, но Ингвар не был уверен.

– Да мне уже всё равно, как.

– Если всё равно, дай мне.

Ингвар вырвал у него банник.

Руки вспомнили работу быстрее головы. Это было спасительно. Голова могла болеть, память могла сыпаться кусками, мир мог качаться, но руки знали порядок.

Проверить ствол.

Картуз.

Заправ.

Пыж.

Ядро.

Запал.

Прицел.

Выстрел.

Порядок входил в пальцы и через них в тело. На несколько мгновений Ингвар даже почти стал собой.

– Картуз! – сказал он.

Бальд сунул заряд.

– Последний, – сказал он и засмеялся. – Слышишь, Семьянин? Последний! Как раз для приличия!

Серж ничего не ответил, он просто сложил руки и стал читать молитву.

Ингвар забил заряд.

Каждый удар банника отдавался в затылке. На третьем ударе перед глазами потемнело. На четвёртом он едва не выронил банник. На пятом понял, что если сейчас упадёт, то уже не встанет. Лежать-то проще.

Он ударил шестой раз.

– Ядро!

– Тащу!

Бальд подкатил ядро. Оно ударилось о палубу и оставило мокрый тёмный след.

Ингвар и Серж вдвоём подняли его. Пальцы скользили. Металл был холодный, тяжёлый, и приятно оживляющий. Он давал каплю разумности и привычности в конец света.

Они зарядили.

Пушка была готова.

Теперь оставалось понять, куда стрелять.

Море вокруг «Старого Волнолома» ходило тяжело. Волны били в борт так, будто кто-то снизу толкал их плечом. Обломки плавали рядом: доски, куски бочек, обрывки парусины, шляпа, половина весла. Чуть дальше темнели головы людей. Некоторые до сих пор кричали.

– Помогите!

– К борту!

– Братцы!

Один голос Ингвар почти узнал.

Потом решил, что нет.

Узнавать голоса в воде – дурная привычка. Начнёшь узнавать – придётся спасать. Начнёшь спасать – все умрут быстрее.

Бальд стоял у фитиля.

Дождь шипел на тлеющем конце.

– Где оно? – спросил он.

Никто не ответил.

Ингвар повернулся к Таккету.

– Капитан?

Таккет сидел у сломанного штурвала и смотрел в воду.

– Что?

– Куда оно ударит, капитан?

– А куда оно захочет.

– Очень полезно, – зарычал Бальд.

– Я всегда был щедр на советы, – улыбнулся капитан и закрыл глаза.

Ингвар хотел выругаться, но в этот миг память снова вернулась.

Дым после залпа осел под каплями. Тварь повернулась к «Старому Волнолому» после их первого выстрела. Тогда Ингвар ещё стоял у пушки бодро и зло.

Они попали. В бок мерзкой твари. В тёмную мокрую гору мяса, появившуюся между волн.

Ядро вошло и тут же исчезло.

На мгновение вода стала красной.

Лишь маленький кусочек моря, но этого хватило.

Чудовище не взревело, хоть Ингвар и ждал рёва.

А оно издало звук, от которого стало ясно: море тоже может болеть.

Глухой, низкий, глубокий звук прошёл под кораблём. Доски задрожали. У кого-то из матросов пошла кровь из носа. Бальд перестал смеяться.

Потом тварь ударила чем-то снизу.

«Старый Волнолом» подняло, словно он вдруг стал лёгкой деревянной коробкой. Палуба ушла из-под ног, люди полетели, а грот-мачта жалобно треснула, и этот звук оказался страшнее предсмертных криков.

Ингвар помнил, как Таккет орал у штурвала.

Помнил небо под ногами.

Потом мокрая доска ударила его в лицо.

Нет.

В затылок.

Он падал.

Куда-то вниз.

В темноту.

В трюм.

А потом проснулся и понял: корабль тонет.

– Синий!

Ингвар вздрогнул.

Бальд тряс его за плечо.

– Ты опять куда ушёл?

– Вспоминал.

– Не время.

– Да? А мне показалось, самое.

Бальд оскалился. Хотя это, должно быть, была улыбка.

– Видишь?

Ингвар посмотрел туда, куда он показывал. Сначала Ингвар ничего не увидел. Потом вода справа от корабля поднялась.

Не вспенилась.

Не взорвалась.

Просто стала выше.

Будто под ней медленно вставала крыша.

Ингвар перестал дышать.

Из моря показалась спина.

Длинная, чёрно-серая, гладкая местами и шершаво-белая там, где на ней росли ракушки, старые рубцы и наросты. Она шла вдоль борта. Шла и всё не кончалась. Вода стекала с неё потоками, и каждый поток был толще каната.

Потом спина исчезла.

– Левее! – закричал Серж. – Левее!

– Сам вижу! – рявкнул Бальд.

Они навалились на пушку.

Ингвар тоже.

Лафет застонал. Расколотое колесо подломилось ещё сильнее. Пушка двинулась на пол-ладони.

Мало.

– Ещё!

Ингвар упёрся плечом.

В голове снова вспыхнуло белое. Ноги стали ватными. Где-то очень далеко кто-то кричал из воды. Где-то совсем близко Бальд матерился. Серж шептал что-то под нос.

Пушка повернулась ещё немного.

– Хватит? – спросил Серж.

Ингвар посмотрел вдоль ствола.

Дождь бил по глазам.

– Нет.

– Больше не идёт!

– Значит, корабль повернём, – сказал Бальд и сам засмеялся своей дурости.

Таккет у штурвала тоже засмеялся.

Сначала тихо.

Потом громче.

Ингвар обернулся.

Капитан сидел всё там же, у сломанного штурвала, и смеялся, глядя в серую воду перед собой.

– Чего ты? – крикнул Ингвар.

Таккет поднял на него глаза.

– Хорошая была охота.

Ингвар хотел сказать, что капитан окончательно свихнулся.

Но не успел.

Море перед носом разошлось.

Оттуда поднялась пасть.

Теперь Ингвар понял, что раньше видел её неправильно.

Нельзя увидеть такую вещь правильно, пока она не идёт именно к тебе. Пока она хватает других, у тебя ещё остаётся право на сравнения: скала, кит, дракон, ворота в ад.

Когда она открывается перед твоим кораблём, сравнения кончаются.

Нижняя челюсть шла из воды, как риф.

Верхняя нависала над ней, темнея на фоне серого неба. Между ними была не глотка даже, а мокрая пещера, полная зубов и запаха глубины и смерти. Так, наверное, пахнет место, где солнца не было с начала мира.

Глаз Ингвар не увидел.

И хорошо.

Ему хватило пасти.

Бальд завизжал, то ли от страха, то ли от ярости.

– Сейчас! Сейчас, тварь!

Он прижал фитиль к запалу.

Дождь шипел.

Пушка смотрела почти туда, куда нужно.

Почти.

Ингвар видел это как квартирмейстер и как бывший канонир. Полладони здесь. Четверть угла там. Один лишний сухарь. Один недостающий заряд. Один человек, которого забыли внести в список, и потом при дележе хватаются за ножи.

Пушка смотрела почти туда.

Но пасть была такой большой, что «почти» должно было хватить.

Серж закрыл лицо рукой.

Таккет снова захохотал.

Бальд держал фитиль.

Ингвар вдруг вспомнил всё, что хотел сделать завтра.

Проверить остатки сухарей.

Пересчитать порох.

Выбить из Бальда три серебряных за старый долг.

Сказать Сержу, что если он ещё раз назовёт козу лучшей жизненной целью, то Ингвар запишет козу в команду и выдаст ей его пайку.

Спросить у Таккета, правда ли тот когда-то служил на честном корабле, или это такая же ложь, как все остальные хорошие истории.

И ещё – напиться.

Только немного.

Для здоровья.

Пару бутылок, не больше.

Челюсти начали сходиться.

Капля дождя висела перед лицом Ингвара, круглая, прозрачная. В ней вверх ногами отражались кусок мачты, серая пасть, Бальд с фитилем, Серж с поднятой рукой, Таккет у сломанного штурвала и сам Ингвар Ёрн по прозвищу Синий – мокрый, избитый, опухший от похмелья, стоящий посреди конца света с таким видом, будто его просто слишком рано подняли.

Он подумал, что славы из этого всё равно не выйдет.

Некому будет рассказывать.

Потом подумал, что это даже хорошо. Моряки всё равно переврут. Сказали бы, будто он стоял прямо, смеялся и сам поднёс фитиль. Или будто чудовище посмотрело ему в глаза и испугалось. Или будто «Старый Волнолом» ушёл на дно с песней.

Не было песни.

Был только дождь и сломанный корабль.

Была голова, которая просто невыносимо болела.

И пасть.

Фитиль коснулся запала.

Ингвар успел подумать только одно:

«Зато завтра голова не будет болеть».

Пушка выстрелила.

И море скрылось за зубами.

[1] Орлоп – нижняя палуба, где располагаются подвесные койки для сна.

[2] Пиллерс – одиночная вертикальная опорная стойка, которая служит опорой для корабельной палубы.

[3] Помпа – корабельный ручной насос с коромысловым рычагом.

[4] Трап – корабельная лестница.

[5] Бушприт – дополнительное выносное корабельное устройство, выступающее вперед с носа парусника, предназначенное для выноса центра парусности.

[6] Переборка – вертикальная стенка внутри корпуса судна.

[7] Барк – большое парусное судно с прямыми парусами на всех мачтах, кроме кормовой, несущей косое парусное вооружение.

[8] Бриг – двухмачтовое судно, с вооружением не превышающим 20 орудий.

[9] Квартердек – помост либо палуба в кормовой части парусного корабля.

[10] Грот-мачта – букв. большая мачта. Обычно вторая судовая мачта, считая от носа судна.

[11] Фок-мачта – первая, считая от носа к корме, мачта на паруснике.

[12] Марс – площадка на топе составной мачты.

[13] Королевская спица – деталь рулевого колеса, которая имеет дополнительные канавки или фигуры на кончике. Она позволяет рулевому на ощупь в темноте или при непрерывном маневрировании определять точное положение штурвала.

[14] Лафет – опора, на которой закрепляется ствол пушки.

[15] Картуз – мешок с зарядом пороха для стрельбы из орудия.

[16] Банник – деревянная щётка на древке для очистки канала орудия от порохового нагара.