Скорлупа и комета

Глава 1

Апрель 1350 года. Восточные Альпы.

Кухня выглядела как настоящая утроба замка — приземистые своды, почерневшие от копоти балки, выскобленный до белизны дощатый пол. В углу гудел огромный очаг. Воздух казался густым от запахов дыма, чеснока и вареных овощей.

Люди сидели вдоль длинного стола, увлеченно ковыряясь ложками в глиняных мисках. Семь, может восемь мужчин. Одеты разномастно — рваные котты, стеганые куртки, залатанные рубахи. Один был в серой монашеской рясе. Когда мы вошли, никто не обратил на нас внимания. Только здоровяк с голым черепом, на котором багровел круглый шрам — ровный, словно выведенный циркулем — метнул в нашу сторону короткий, оценивающий взгляд.

Мой проводник сказал негромко:

— Вот вам новый попутчик. Звать Скорлупа. Он чующий.

Толкнул меня в плечо, направляя к столу, и двинулся к выходу. Я услышал, как хлопнула дверь.

Плотный мужчина с круглым, добродушным лицом, сидевший во главе стола, облизал ложку и усмехнулся.

— Чующий? Дело хорошее.

Отвечать я не стал — слова казались ненужными. Подошел к очагу. Пламя притягивало взгляд. Оно было понятным и безопасным, в отличие от остального. Лица, голоса, запахи — после года в каменном мешке мир был слишком громким и ярким. Он требовал реакции, на которую я был неспособен.

Босоногий монах, сидевший с краю, молча протянул миску. Густой фасолевый суп с копченостями. Я поднял взгляд: худое лицо, впалые щеки, выцветшие глаза. Следы тонзуры на темени. Он улыбнулся широко и беззубо, потом открыл рот, показывая обрубок языка. Кивнул на миску.

— Ешь, пока не передумал, — пояснил добродушный голос. — Наш Мартин, так уж получилось, дал обет молчания, но сохранил ангельское сердце.

Я взял миску. Голоден я не был, но отказаться не мог.

— Садись, Скорлупа, — мужчина во главе стола махнул рукой, указывая на свободное место. На кисти не хватало двух пальцев — мизинца и безымянного.

Стол оказался неожиданно чистым — выскобленным, возможно, тем же скобелем, что и пол. Я сел на скамью и оказался в центре общего внимания — семь лиц, семь... шесть с половиной пар глаз. Горбун, здоровяк с голым черепом, одноглазый, толстяк с татуировкой на лице... Все одеты в серое, бурое, выцветшее — братство нищих, сбившихся в стаю. Единственным ярким пятном была синяя суконная безрукавка на том, кто заговорил со мной.

Мужчина с круглым шрамом на черепе сидел напротив меня. Он медленно и методично срезал коротким ножом кожуру с морщинистого зимнего яблока.

— Скорлупа, значит, — он почесал затылок рукоятью ножа. — А что чуешь?

Я вдохнул запах кухни.

— Чеснок. Яблоко.

Несколько человек усмехнулись.

Мужчина во главе стола, улыбнувшись, покачал головой.

— С таким талантом нам бояться нечего. Поздновато тебя к нам привели, да что уж теперь. — Он бросил ложку в пустую миску. — Кардинал, не дави на новичка.

Лысый Кардинал лишь хмыкнул и срезал очередную полоску кожуры. Кличка подходила ему: багровый круг на макушке и правда напоминал шапочку прелата, только надетую раскаленным железом.

— Меня звать Оладушек, — продолжил предводитель. — Добро пожаловать в братство Святого Копыта.

Странное название.

— И что это за братство?

— Паломники, сын мой, — Оладушек с нарочитым благочестием сложил ладони и поднял глаза к потолку.

— Мы идем в горы. К монастырю. — Он вытер рот тыльной стороной ладони. — А ты пойдешь с нами. Чуять.

Насмешка в голосе сменилась деловитостью. Он кивнул горбуну справа от меня:

— Коновал, глянь его потом. А то знаю я... — Он не закончил. Длиннорукий горбун дружелюбно кивнул мне, не переставая жевать. Лицо у него было простое, открытое, почти как у деревенского дурачка.

Я занялся едой, стараясь не поднимать глаз. Голоса вокруг на несколько минут слились в неразборчивый гул, пока на дальнем конце стола не поднялся шум. В пылу спора коренастый одноглазый парень повысил голос на соседа — толстяка, чьи щеки украшали грубые синие татуировки в виде распахнутых глаз.

— Ну конечно! — бросил он, отвечая на что-то сказанное ранее. — Уж твоя-то бабка ошибиться не могла. Локоть убери.

Толстяк, не прерывая трапезы, отодвинулся на ширину ладони и парировал:

— Узость взгляда — вот твоя беда.

В разговор вмешался третий — высокий, с длинным носом и близко посаженными водянистыми глазами. Он был одет так же бедно, как все остальные, но выделялся преувеличенно прямой осанкой, которая придавала ему неестественный вид.

— Не ссорьтесь, — голос у него был резкий и отстраненный. — Жеребец, ты требуешь невозможного. Природа не терпит пустоты, а Красотка стремится заполнить собой все доступное пространство.

Толстяк фыркнул, вытирая хлебом остатки подливы:

— В тебе говорит зависть, Часовщик. Тебе, сухому как жердь, недоступна основательность моего телосложения.

— Ты не основательный, — возразил Часовщик, — ты просто крупная мишень.

Я молча слушал, жуя разваренную фасоль. Привычные шутки людей, которые давно знают друг друга. Огонь в очаге начал оседать, угли подернулись пеплом. Я осторожно рассматривал этих странных людей — сейчас расслабленных и непринужденных. Мне не сказали, зачем мы идем в монастырь. Спрашивать я не собирался.

Разговоры за столом постепенно угасали. Остаток ужина прошел под стук кружек об стол и треск дров в очаге. Когда миски у всех опустели, Оладушек отряхнул крошки с колен и тяжело поднялся со скамьи.

— Выходим завтра, как рассветет. — Он посмотрел на меня в упор. В его взгляде не осталось ничего от доброго дядюшки. — Попробуешь удрать... лучше не пробуй.

Кардинал взглянул на меня особенно пристально, мне почудилось, что на лице у него мелькнула многозначительная ухмылка. Я опустил глаза в миску.

Чуял я не только чеснок. Устройство группы было понятно, лидер очевиден. Куриные кости в миске Кардинала складывались в знак Узурпатор. Скорее всего, когда придет время, он попробует бросить вызов Оладушку. В группе нет порчи. Изломанные, грешные люди, ничего особенного.

А вот в подземелье под нами я чувствовал что-то еще. Холодной силе, льющейся с небес, отвечало тянущее напряжение откуда-то снизу.

После ужина Коновал перехватил меня у двери. Осмотр был коротким и деловитым, как у торговца скотом. От горбуна пахло камфорой и полынью. Его узловатые пальцы прошлись по моей голове, раздвигая волосы, затем ощупали шею и подмышки.

— Чист. Ни вшей, ни бубонов, — буркнул он и отправил меня по узкой лестнице наверх. Никакой мебели, только соломенный тюфяк на полу и запах плесени. Комнату пришлось делить с братом Мартином. Монах преклонил колени у, предположительно, восточной стены, затем распростерся на полу крестом.

Я отодвинул свечу в глиняном черепке подальше от тюфяка и лег, не раздеваясь, только стащил с ног башмаки.

Этой ночью я не спал.

Лежал в темноте, слушая дыхание монаха. Когда Мартин наконец закончил свою немую молитву и потушил свечу, сквозь щель в ставне просочился лунный свет. Полнолуние.

Год в одиночном заключении изменил меня. Я не слышал голосов — лишь видел знаки там, где их не должно быть. Трещины в камне складывались в понятный узор. Тени от прутьев решетки рисовали знак на стене.

Я понимал: мир не покрыт письменами. Это мой ум ищет спасения от пустоты, превращая мироздание в текст. Чужеродный, неприятный, но иногда осмысленный. Моя личная форма безумия.

Но она сделала меня ценным. Я чуял людей — их страсти, страхи, намерения. Читал их в случайных деталях: как сложены пальцы, как падает тень, как ложатся складки ткани. И я чуял иное — то, что просачивается сквозь трещины мира. Порчу. Я был порчен сам, поэтому узнавал ее.

Комета.

Холодное давление сверху с каждым днем становилось все сильнее.

Меня вытащили из ямы именно за это. Отмыли, накормили, привезли сюда. Я понадобился тому, кто нанял Оладушка. Инструмент. Чующий.

Я перевернулся на другой бок, пытаясь устроиться удобнее на колючей соломе.

Группа подобрана сознательно. Среди них есть калеки, но нет больных и стариков. Боеспособны, дисциплинированы. Не устраивают драк, подчиняются приказам.

Для боевого отряда слишком странный состав. Тайные дела? Я представлен как чующий. Это объясняет и оправдывает мое присутствие. Меня добавили в уже сложившуюся группу, в последний момент. Замена?

Миссия тайная. Иначе послали бы солдат.

За час до рассвета чьи-то пальцы сжали большой палец моей ноги. Я открыл глаза и увидел Оладушка. Его лицо лишилось всякого благодушия — мрачное, усталое. Скорее всего, тоже не спал всю ночь. Коротким жестом он указал на дверь и вышел. Я натянул башмаки и пошел за ним.

Слабый огонек римской лампы-люцерны в руке Оладушка освещал нам путь. Мы прошли через кухню — темную и пустую, с остывшим очагом — и поднялись по главной лестнице. Пройдя зал, заваленный пыльными обломками мебели, Оладушек толкнул неприметную дверь в углу.

Кабинет. Монументальный стол с темными кольцами от посуды и застывшими лужицами воска. Три свечи горели прямо на столешнице, прилепленные к дереву на скорую руку. Резное кресло на львиных лапах жалобно скрипнуло, когда Оладушек опустился в него. Позолота на подлокотниках давно облезла, оставшись лишь в углублениях. В углу валялся соломенный тюфяк, такой же, как мой.

На стене над тюфяком висела картина. Я вгляделся: тот же стол, отполированный до зеркального блеска, то же кресло с сияющей позолотой. Тот же кабинет, только обивка на стенах оказалась не бурой от старости, а темно-синей, с золотым тиснением.

Оладушек провел ладонью по лицу, стирая усталость, и коротко бросил:

— Ладно, Скорлупа. Без шуток. Что чуешь? Прямо сейчас.

Я демонстративно прикрыл глаза, хотя в этом не было нужды. Давление кометы было постоянным фоном, а вязкое пятно влияния под нами — таким же явным, как запах гнили.

— Тень. В подземелье, под нами. Живое. Комета сосет у него душу.

Уголок рта Оладушка дернулся. Он кивнул, больше себе, чем мне.

— Хорошо. — Он откинулся на спинку кресла, вызвав новый жалобный скрип. — За что в яму попал?

— Не помню. Говорят, дьявола вызвал.

— И что?

— Он не пришел.

Оладушек кратко хохотнул.

— Ладно. Имен ни у кого не спрашивай, подробностями о прошлой жизни не интересуйся — не оценят. Оружием пользоваться обучен?

— Знаю тривиум и квадривиум. Читаю и пишу на латыни.

Оладушек смерил меня брезгливым взглядом.

— Тьфу. Свободен.

На рассвете Мартин вывел меня наружу. Под серым небом ветер гонял по двору остатки прошлогодней листвы.

Во дворе замка не было никого, кроме нас — братства Святого Копыта. Люди стояли у закрытых ворот, бессознательно держась подальше от холодных стен.

Горбатый Коновал держал за поводья двух тощих серых мулов. Часовщик подтягивал ремни вьюков, набитых припасами.

Немного поодаль, прислонившись к стволу старой липы, стоял Кардинал. На его плече лежала перекладина алтарного распятия — деревянного, почти в человеческий рост. Христос смотрел в низкое небо. Кардинал держал его с привычной небрежностью, как дровосек свой топор.

Монах на минуту скрылся в сарае и, вернувшись, сунул мне в руки широкополую шляпу паломника с оловянным значком — крест и расплывчатый силуэт святого. Такая же красовалась на голове Жеребца.

Оладушек вскарабкался на обломок стены, чтобы все видели его лицо. Ему пришлось напрячь голос, чтобы перекрыть порывы ветра.

— Слушайте один раз. Вопросов не будет.

Он обеими руками поправил воротник, плотнее запахивая ткань на шее, и медленно провел взглядом по группе — словно считая головы.

— Идем в горы. К монастырю святого Панкратия. Дорога простая: форт святого Иоанна, потом два дня лесом — до Быстрицы. Вдоль реки, до деревни Яблоневый Плес идем с мулами и колокольчиками. Дальше тихо, как нищие братья. Через перевал пешком. За перевалом — монастырь.

Кто-то хмыкнул у меня за спиной. Оладушек сделал вид, что не слышит.

— За неделю доберемся. Там у нас дело — растолкую позже. Пока шагаем к форту, там заночуем.

Он помолчал, почесал подбородок.

— Не выделываться. Мы паломники. Благочестивые, мать вашу. Не огорчайте меня.

Оладушек спрыгнул с камня и направился к мулам.

Молчание сменилось возней с тюками. Одноглазый Жеребец, упираясь коленом в связку одеял, с силой дергал веревку, бормоча себе под нос:

— Холодно ночами, поколеем все…

Никто не спорил. Похоже, его ворчание для братства Святого Копыта было неотличимо от скрипа упряжи.

Коновал привязывал колокольчики к ремням. Раскрасневшийся на холоде Красотка спорил с Мартином над бурдюком вина; тот молча потрясал перед его лицом пальцем, их дыхание сталкивалось в воздухе клубами пара.

Я стоял в стороне, держа руки за спиной. Подошедший Часовщик молча бросил к моим ногам предназначавшуюся для меня ношу. Здоровенный котел, холщовый мешок с сухарями и скатку парусины для походного шатра.

Несколько голов повернулись ко мне, и я молча стал навьючивать на себя груз. Ворота со скрипом распахнулись, открывая небольшую, окруженную чахлыми кустами площадь. Вокруг не было ни души.

Дорога петляла между невысокими домами — окна у некоторых были забиты крест-накрест досками. Попадались на глаза и выбитые двери. Ветер шевелил обрывок ткани, застрявший в закрытых ставнях. Здесь пахло дымом и уксусом.

Несмотря на ранний час, у одного дома семья грузила на повозку сундук и глиняную посуду, завернутую в тряпье. Двое взрослых сыновей таскали поклажу, женщина с ребенком на руках стояла в дверях. Мужчина, не поднимая глаз, проверял упряжь. Люди работали в молчании.

У перекрестка мы миновали двоих парней с кадкой: они торопливо выливали помои в сток, бросая на нас быстрые взгляды. Один из них открыл было рот:

— Лучше бы вам… — но второй дернул его за рукав, и оба скрылись за углом, оставив кадку на улице.

Сухая, сутулая старуха с корзиной, полной полынных веников, прижалась к стене, пропуская наших мулов. Перекрестилась и поспешила прочь, шурша юбками.

Мы шли молча. Колокольчики на упряжи звенели глухо, словно сквозь ткань.

* * *

К вечеру лямки от чертового котла врезались в плечи, как проволока, а ноги гудели от усталости. Короткий полуденный привал на краю поля не дал облегчения. Я не привык к таким переходам, в монастыре мои занятия проходили в богослужениях и работе в библиотеке. Предполагалось, что я должен принять постриг.

Слобода Грюнтау осталась далеко позади. Дорога пошла в гору, огибая поросший молодым сосняком холм. Над ней, на скальном гребне, темнели осыпающиеся стены форта святого Иоанна. Без лишних слов мы свернули к узкой тропе, ведущей наверх, к воротам.

Коновал ввел мулов под сводчатый проем входа, а за ними вошли и мы, укрываясь от крепнущего к вечеру холодного ветра. Внутри крепостцы оказался тесный двор, заваленный камнями от обрушившейся башни. Зато стены давали укрытие, а в углу был обложенный известняковыми плитами колодец.

— Йоханнесхорт уже лет сорок как брошен, — Оладушек оглядывал двор. — С тех пор как торговый тракт съехал на восток.

Пока Мартин с Кардиналом разбирали вьюки, а Красотка пытался раздуть огонь, Жеребец слонялся вдоль стен, тыча носком сапога в груды мусора. Он остановился у уцелевшего участка стены и нагнулся поближе.

— Эй, гляньте, "Пять шлюх ждут в Кельне", — хрипло крикнул он, тыча пальцем в выцарапанную надпись. — Вот у человека планы!

Никто, кроме Оладушка, даже головы не повернул. Он медленно подошел к стене и наклонил голову, читая. Потом расстегнул штаны и начал мочиться на тесаные камни. Закончив, повернулся к группе, поправляя одежду.

— Ладно, разбиваем лагерь.

Жеребец двинулся к костру на помощь Красотке, попутно ругая того за криворукость. Коновал с Часовщиком забрали у меня парусиновую скатку и занялись установкой шатра. Пока остальные занимались привычной работой, я подошел к стене, вглядываясь в кривые буквы. Ханс Мясник. Это имя ничего для меня не значило. Но я видел, что оно было важно для нашего предводителя.

Когда совсем стемнело, мы сидели у костра, разожженного в центре двора. Пламя отбрасывало дрожащие тени на осыпающиеся стены. Над нами, в проеме между башней и зубчатым парапетом, висела комета — холодная, ясная. Ее хвост был похож на бледный разрыв на ткани неба. Я чувствовал ее дыхание.

Красотка, запрокинув голову, мрачно бубнил:

— Моя бабка была грамотной, книги читала — является раз в сто лет, и всегда с бедой. Говорила: "Пост кометам, пестис венит" — после кометы приходит мор.

— Если бы сто, — ответил Часовщик, не отрываясь от разглядывания пряжки на ремне. — Лет сорок, от силы.

— Говорят, хвост кометы тащит за собой гнилой пар, — пробормотал Коновал. — Оттого и люди дохнут.

Мартин перекрестился. Оладушек усмехнулся, не поднимая головы:

— Хвост кометы — это дыхание звезд, miasma pestilens, что заражает воздух. Небо разлагается, и земля порождает чуму.

Он посмотрел на нас через пламя. Я промолчал, хотя ощущал нечто сходное: ядовитый, чужой взгляд, холод голодных созвездий, впитывающий в себя тепло нашего мира. Звездный яд потек по жилам, в ушах загудело. Это длилось всего мгновение.

Я моргнул — и вернулся к взрывам грубого смеха. Братство уже перешло к шуткам.

— Думаешь, сотни лучников хватит, чтобы сбить комету?

— Бомбарду! Такую, как при осаде Брешии, помнишь, Мартин?

— Нет, нет, — вмешался Красотка. — Запрячь сотню диких гусей в упряжку и посадить в нее Жеребца!

Жеребец нахмурился, но смех пошел волной; даже Оладушек улыбнулся, глядя в огонь.

Когда смех стих, он произнес с усталой серьезностью.

— А насчет благочестия я, пожалуй, не шутил, — сказал он, не отрывая взгляда от пламени. — Мы и впрямь паломники. И идем на поклонение святым мощам.

Он поднял на нас глаза.

— Мощам деда нашего государя. Герцога Генриха, что удалился от мира и окончил свои дни в монастыре святого Панкратия.

В воздухе повисло скептическое молчание.

— И зачем? — первым нарушил его Кардинал. — Мощей по всем церквям — как блох на собаке. Чем эти лучше?

— Молитвой герцога и его кровью, — резко ответил Оладушек. — Герцог Альбрехт убежден, что благодать, явленная через мощи его предка, сможет умилостивить Господа и остановить мор. А воля герцога, напомню, для нас — закон.

Я промолчал. Смотрел на металлическую рукоять кинжала, выглядывающую из-под поношенной бурой котты Часовщика, и думал. Перенос мощей святого, да еще из герцогского рода — дело громкое. Его благословляет епископ, возглавляет процессия клириков, это триумф, это политика. Наш Мартин — расстрига с обрубком языка. Кардинал, несмотря на свою кличку, больше похож на палача, чем на духовное лицо. И я — "чующий" еретик, извлеченный из каменного мешка. Так не бывает.

Жеребец зевнул так, что челюсть щелкнула.

— Ладно. Герцог платит — мы идем.

Часовщик пожал плечами.

— Кости они и есть кости.

— Не обязательно кости, — вставил Красотка, — Бывают и нетленные мощи.

Разговор был исчерпан. Оладушек, вставая, объявил:

— Дежурство. Три смены. Коновал — первая. Кардинал — вторая. Красотка — третья.

Одни тут же завалились спать, другие стали готовиться к ночи. Я забрался под полог, ухитрившись подвернуть кусок ткани под себя. Присутствие нашей немой и ядовитой спутницы я ощущал и с закрытыми глазами.

* * *

Дорога вела прямо вперед, в полутьме между старыми елями. Деревья стояли плотно, ветви смыкались над головой. Изредка слышались голоса невидимых птиц. Влажный воздух пах смолой и прелыми иголками. Мы шли уже несколько часов.

Утром, на тракте, мы встретили две телеги с беженцами — крестьяне, узлы, испуганные лица детей. Они тащились на юг, прочь от деревень. Мы не остановились, не распрашивали, просто свели мулов к обочине, уступая путь. Люди бежали от чумы. У развилки дороги мы свернули с тракта к северу — на тропу, уходившую в лес.

Теперь лес поглотил нас целиком. В колеях хлюпала грязь, мы шли между ними по утоптанной земле. Лужи здесь, кажется, никогда не высыхали, просто прибавляли в объеме с каждым дождем.

На дневном привале Часовщик молча расстегнул одну из седельных сумок и достал оттуда легкий арбалет. Осмотрел его с привычной деловитостью, протер тряпицей механизм и повесил за спину. У Жеребца на поясе оказался короткий меч.

Я сидел у костерка, сосредоточенно пережевывая кусок вяленой говядины и блуждая глазами по еще не развернувшимся "улиткам" молодых папоротников на краю поляны. Сюда попадали солнечные лучи, и среди пожухлой прошлогодней травы уже виднелись первые зеленые ростки. Солнце стояло в зените. Я не сразу понял, что меня тревожит. Воздух был неподвижен, тишина сгустилась до осязаемой плотности. Наконец я осознал тянущее чувство чужого присутствия. Кто-то был недалеко от нас — к северу, невидимый. Поврежденный. Как я, или та тварь под замком. Он смотрел на нас.

Я глянул на Оладушка. Тот лежал на спине, сложив руки за головой и, кажется, дремал. Жеребец с Красоткой играли в кости, Коновал смотрел и давал бессмысленные советы. Я подошел к Оладушку и присел рядом. Тот приоткрыл один глаз.

— Справа, шагах в пятидесяти, что-то есть. Не зверь. Но и не человек. Меченый, как я.

Оладушек потянулся и удовлетворенно сказал:

— Это хорошо. Хорошо, что он там, и хорошо, что ты сказал. Если еще что учуешь — сразу ко мне, понял?

Взглянув на мое лицо, он сжалился и пояснил:

— Это наш, с нами и вышел. На людях ему показываться нельзя. Потом познакомлю.

После этого я стал внимательнее смотреть по сторонам, но лес казался совершенно пустым. Сквозь кусты на обочинах я видел только неподвижный частокол поросших мхом стволов. В них был скрытый ритм. Три косые линии вниз, две под восходящим углом вправо. Изогнутый росчерк тонкой рябины внизу. "Пес"? Чепуха, я не умею чувствовать присутствие людей или животных.

От меня скрыли существование одного из членов группы — это можно понять. Ему нельзя показываться на людях — его разыскивают? Или повреждение затронуло даже внешний облик?

К вечеру немой монах-расстрига естественно возглавил отряд, сменив Оладушка. Похоже, он знал эти места. Старые ели вскоре расступились, уступив место редкому сосняку на каменистых склонах. Тропа шла на подъем, петляя между валунов, покрытых серым лишайником. К закату Мартин вывел нас к широкой каменной плите, нависшей над обрывом.

Оказавшись у края плиты, он обернулся и выдал серию сложных жестов, глядя на Оладушка. Тот кивнул и перевел для нас:

— Ручей под скалой, там. Скорлупа, Жеребец — за водой. Коновал, погляди, мулов к воде получится подвести? Режем ветки на подстилку.

К темноте костер горел, и братство Святого Копыта тесным кругом сидело вокруг огня. Парусину шатра натянули наклонно между деревьями — вышла стена, закрывающая нас от ветра. Голоса и смех сливались в неразборчивый гул. Я не слушал.

Комета давила. Холодное внимание, направленное сверху — как чужой взгляд, пристальный, но безразличный. Голова гудела. Сопровождавший нас невидимый член отряда был к северо-востоку, шагах в сорока. Не двигался. И тоже смотрел — на меня? Я ощущал два источника внимания, сверху и сбоку.

Я поднял голову. И встретил взгляд Оладушка через пламя. Он смотрел на меня пристально, словно знал, каково это. Я сглотнул, потер лицо ладонями. Давление отпустило. Разговор вокруг костра вернулся — слова, смех, треск костра. Красотка делился своими богословскими взглядами.

— Мы же, братья, всю жизнь чужими делами занимаемся, не своими. На свои у нас времени нет. Потому и спасение души для нас — вещь невозможная. А вот рванет рядом с тобой бочонок пороха, оторвет тебе руки-ноги, тогда и будешь, волей-неволей, не чужие интересы блюсти, а свои. Отречешься от внешнего и обретешь внутреннее. Как Иов.

— Бестолочь, — прокомментировал Часовщик. — Иов уже был свят, когда с ним беда случилась.

— Или вот тяжкие грехи, — не смутившись, продолжил Красотка. — В житиях святых как? Покаялся кто и постриг принял, так не булку человек украл, а ватагу разбойников водил. Крови пролил реки. Потому и способен на глубокое раскаяние, перемену всей жизни. Вот дед нынешнего государя, что в монастыре затворился... Он же не семейную измену замаливал. Страшный грех, должно быть, был.

Жеребец фыркнул, облизывая пальцы.

— Да как у всех. Может родную кровь пролил. Брата, племянника... Трон на крови держится.

— Или кровосмешение, — ехидно вставил Кардинал. — Или еще что, о чем в новых епитимийниках не пишут.

Пауза затянулась. Все смотрели на Оладушка, который слушал молча. Наконец он заговорил:

— Монастырь святого Панкратия, братья, строили не для покаяния. И не монастырь это сперва был. Орлиное Гнездо — убежище для герцогского рода. Лет двести назад его возвели по приказу основателя нынешней династии, Оттона Крестоносца. Чтобы род уцелел, если все рухнет.

— Но тайное убежище не построишь просто так, даже в горах. Строители помнят, каменщики болтают, пастухи из долин видят обозы. Убить всех — накладно. Оставить пустым — через двадцать лет крыша просядет, запасы сгниют.

Оладушек усмехнулся.

— Потому Оттон сделал иначе. Построил монастырь, привез монахов, устав дал строгий — никого не впускать, с миром не общаться. Народ видит святую обитель. А монахи все содержат в порядке. Крышу чинят, провизию обновляют.

— А какой грех замаливал дед нынешнего герцога? — не выдержал Красотка.

— Дубина, говорят тебе, — это не настоящий монастырь. Может, свергли его, а убивать не стали. Просто заперли, — ответил Часовщик.

— А как же мощи?

Плечами пожали двое — Часовщик и Оладушек, будто сговорившись.

— Герцог платит — мы идем, — ровным тоном заключил Оладушек, вставая и отряхивая штаны.

— Караулим по двое. Я и Мартин под утро, остальные сами разбивайтесь на смены. В свете костра не сидеть!

Меня поставили на вторую стражу, вместе с Коновалом.

Я завернулся в одеяло, пытаясь уподобиться гусенице в своем коконе. Снизу поднимался туман.

Казалось, я едва закрыл глаза, как меня потряс за плечо Жеребец — полночь. В нескольких шагах, набросив на плечи одеяло, потягивался Коновал.

Он кивнул в сторону догорающего костра, потом указал двумя пальцами на свои глаза и развел руки в стороны, очерчивая сектора. Я кивнул в ответ.

Горбун отошел к самому краю каменной плиты, где тень от нависающей скалы скрывала его полностью. С этой точки он видел всю нашу площадку и подступы к ней с севера.

Я, в свою очередь, отошел в другую сторону и замер между двумя валунами, накрывшись одеялом. Отсюда я видел место, где скрывается Коновал, наш лагерь и тропу, уходящую в лес.

Холод пробирался сквозь одеяло. Туман поднимался снизу и густел. Фигуры спящих превратились в бесформенные тени.

Я моргал, с усилием держа глаза открытыми. Наш невидимый спутник двигался. Неспешно, по широкому кругу. Сейчас — к западу, шагах в восьмидесяти. Полчаса назад я чуял его на севере. Обходил лагерь противосолонь, держась на одном расстоянии. Охранял?

Тишина. Треск остывающих углей. Сопение и храп из лагеря. Невидимка переместился к югу. Все тот же круг. Время ползло медленно. Я сжимал и разжимал кулаки под одеялом, разгоняя кровь.

Наконец из тумана выступила фигура — Кардинал, закутанный в плащ. Он кивнул мне молча. Смена. Я побрел к лагерю, не оглядываясь.

В предрассветный час сон тяжелее свинца. Мгновение назад меня не было, а потом чистый, беззвучный вопль — всплеск чужеродной тревоги, ударил прямо в мозг. Я вскочил, не понимая ничего, кроме одного: опасность.

— Тревога! — закричал я, и рванулся к кострищу, сам не зная зачем. Угроза была над нами и со стороны тропы.

Рядом со мной, как из-под земли, вырос Жеребец. Его единственный глаз метнулся по сторонам. С глухим ворчанием он с силой отшвырнул меня в сторону. Я грузно шлепнулся на землю, и в тот же миг со звонким щелчом из ствола сосны выросла темная стрела с дрожащим оперением.

Кто-то завизжал, лязгнула сталь. Оладушек закричал: "К оружию!" Мартин перепрыгнул через меня, его окованный железом посох свистнул в воздухе. Чья-то кость сломалась с таким хрустом, что у меня свело желудок. Я откатился за валун, сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать. Успел разглядеть только одного нападавшего — он убегал в лес, к тропе. Что-то темное вырвалось из-за камней, сбило его с ног и утащило в темноту. Раздался короткий, оборвавшийся на самой высокой ноте вопль. Настала тишина.

— Перекличка! — голос Оладушка. Спокойный, немного запыхавшийся. — Здесь Оладушек, у меня один труп.

— Коновал! Никого не вижу!

— Жеребец! У меня один.

— Часовщик. Тело должно быть вон в тех кустах.

— Красотка! Никого.

Два хлопка в ладоши. Мартин.

— Кардинал! Пусто.

— Скорлупа. Никого, — мой голос прозвучал странно для меня самого.

— Отлично. Скорлупа, хорошо сработал, хвалю. Тела к костру. Мартин, Кардинал, пройдитесь осторожно вокруг.

К костру притащили троих, бросили в пламя еще веток, раздули огонь пожарче.

Оладушек опустился на колено, откинул полы кожуха ближайшего — молодой, в рваной серой рубахе, грязные ногти, на шее кожаный шнурок с медным крестиком. Колотые раны на груди и животе. Второй был постарше, с побитым оспой лицом. Череп проломлен, рука перебита у локтя. Третий — почти мальчишка, глаза все еще открыты, из груди торчит арбалетный болт.

— Крестьяне, — сказал Коновал. — Неделю, может, как из деревни.

— Разбойники, — отозвался Оладушек. — Разбойники теперь все.

Он поднялся, вытер ладонь о плащ и бросил взгляд в темноту, туда, где тропа терялась среди елей.

Мартин и Кардинал вернулись, волоча четвертого. Седой, почти старик, в латаном кожухе. У того было перегрызено горло. Часовщик, присев у костра, осмотрел принесенное оружие.

— Рогатина, старый меч, лук, дубина, — перечислил он, бросив на тело мальчишки охотничий лук. — Интересно, где у них лежка.

— Специально искать не будем, если только по пути не наткнемся, — устало сказал Оладушек. Один черт, ничего у них не было. Давайте пока оттащим их в сторонку.

Разбуженный костер догорел к рассвету. Тела наскоро забросали землей и камнями в неглубоком овраге. Мартин преклонил колени. Механически перекрестились Коновал и Часовщик. Больше никто не проявлял внешнего благочестия.

Поднявшись с колен, Мартин подошел к Оладушку. Медленно, с привычной точностью, показал короткую серию жестов — ладонь вверх, четыре пальца, движение в сторону севера.

Оладушек кивнул.

— Как близко? — уточнил он вслух.

Монах поднял четыре пальца, добавив легкое пожатие плечами.

— Тут, часах в четырех пути отсюда, — перевел Оладушек. — Что-то вроде хутора с постоялым двором. Может, там нам что скажут.

Мы тронулись, ведя за собой мулов. Тропа сперва шла между серых валунов, потом стала клониться книзу, возвращая нас в темный еловый лес. Между стволами еще клубился туман, но уже таял, оседая вниз. Воздух стал теплее и суше. Под копытами хрустели ветви, редкие капли падали с хвои — лес снова сомкнулся над нами.

Четыре часа спустя тропа вывела нас в редкий, чахлый сосняк, а за ним — на прогалину. Впереди лежало невспаханное поле, заросшее бурым сухостоем, сквозь который местами пробивалась жалкая зелень. Поселение было крошечным: два дома, да несколько покосившихся хозяйственных построек. Больший из домов, должно быть, служивший и жильем хозяев, и трактиром для путников, стоял почерневшим остовом. Стены обрушились внутрь, из-под груды обугленных балок торчала печная труба. Второй дом, поменьше, зиял пустыми глазницами окон. Ни дыма, ни скотины, ни людей. Только ветер гулял по пустому гумну и шелестел прошлогодней сухой полынью.

— Вот вам обед и ночлег за малую плату, — вздохнул Коновал.

— Думаю, тут они и жили, до пожара. Наши разбойнички. Семьей, — сухо прокомментировал Часовщик.

— Похоже, — кивнул Оладушек. — Братья, колодец проверьте, живой он?

Сам он направился к сгоревшему зданию, осторожно ступая по пепелищу. Дом был одноэтажным, но просторным. Крыша, будь она соломенной или из дранки, прогорела дотла, открыв вид на черные балки.

— Старый пожар, — констатировал Оладушек, пнув сапогом обугленное бревно. — Месяц-два. Пепла нет, не пахнет. Мартин медленно кивнул, его взгляд скользил по остаткам стен.

Жеребец, кряхтя, поддел плечом конец обугленной балки и с силой толкнул ее в сторону. Груда мусора осела, открыв то, что скрывалось под ней.

— Черт! — Он резко отпрянул, закрывая нос рукавом.

Под балками сидел человек. Обугленный, в почерневших солдатских доспехах. Сюркот сгорел почти дотла, открыв нагрудник; только на плече сохранился синий лоскут с остатками золотого шитья. Шлем сполз набок, потемневший от копоти, но целый. Казалось, человек просто сел у стены — и оставался так, пока дом горел.

— Как сел, так и сгорел? — недоверчиво спросил Коновал. — Может, опоили?

— Ага, — хмыкнул Оладушек. — Выпил и надел шлем.

— Просто шел, видит — дом горит. Вошел в него и сгорел, — предположил Красотка.

Я помалкивал. Все действительно выглядело так, словно хозяева подожгли харчевню и ушли, оставив все как есть. Хотя солдат в доспехах, сидящий в горящем доме, рушил все предположения.

Оладушек, щурясь, обвел взглядом обугленные останки.

— Не буду заставлять вас снимать с него доспехи. Если что и было, все сгорело. И не отмоетесь потом. Ничего тут для нас нет.

Он сделал шаг назад, отсекая дальнейшие вопросы. Запах стоял такой, что голова кружилась, и даже самые циничные из братства не горели желанием копаться в почерневших костях.

— Колодец-то проверили? Пить можно? — спросил Оладушек, выходя на свежий воздух. — Наберем воды и пошли. Стоять тут нечего.

Отойдя от смрадного пепелища, он обернулся к нам. Его лицо снова утратило маску добродушного балагура.

— Ладно, — неохотно сказал он. — Этот мертвец — гвардеец из отряда капитана Леопольда фон Хагена.

Он обвел всех тяжелым взглядом.

— Полгода назад герцог отправлял отряд в монастырь святого Панкратия. Солдат. Гвардейцев. Они не вернулись.

Он дал этим словам повиснуть в воздухе.

— Та похабная надпись в форте… Ханс Мясник. Он был у них сержантом. Других парней я не знаю. Но я думаю, они до монастыря дошли.

— А вот обратно... — Оладушек кивком указал на обугленные развалины,— только один и до этого места. Тело бы не бросили, будь он не один.

— Воду набираем! — напомнил он и зашагал к опушке леса. — Скорлупа, за мной!

Отойдя на десяток шагов он негромко сказал, не оборачиваясь:

— Познакомлю вас. Нет смысла откладывать.

Невидимая нить чужего внимания сместилась. Страж нашего отряда, прежде круживший вокруг, старательно соблюдая дистанцию, теперь двигался прямо на нас.

— Он идет, — прошептал я, глядя на деревья.

— Знаю, — сказал Оладушек. Это Умница. Он предпочитает, чтобы его звали Отто.

Из-за деревьев вышло нечто. Пес размером с крупного волкодава. Но там, где должна быть морда, было человеческое лицо. Обвисшее, асимметричное, с тусклыми глазами и полуоткрытым ртом, из которого текла слюна. Оно не выражало ни мысли, ни ярости — лишь тупое безразличие. Шерсть была слипшейся от грязи и крови.

Он подошел и сел в паре шагов, уставившись на нас своим жутким ликом. Умница. Отто.

Оладушек сделал шаг вперед, положил руку на холку чудовищной твари.

— Здравствуй, братец. Вот тебе Скорлупа, новый чующий.

Я в панике оглянулся назад. Члены отряда неподвижно стояли у колодца, глядя на нас. Глянул на нашего предводителя — тот пребывал в спокойном ожидании, будто участвуя в обычном знакомстве.

Глава 2

Лес кончился внезапно — деревья расступились, открыв пологий песчаный берег. Быстрица здесь текла широко — шагов пятнадцать от края до края. Вода была темная, с рябью на поверхности; течение тянуло заметно — не горный поток, но и не спокойная река. Ветер приносил к нам запах тины. На том берегу поднималась стена густого кустарника, за ним склон уходил вверх.

Мартин подошел к кромке воды, вглядываясь вверх и вниз по течению. Остальные остановились у опушки. Мулы, учуяв воду, потянули вперед, но Коновал придержал поводья.

Монах махнул нам рукой, и мы вышли на песок, к кромке воды, где темнели следы оленьих копыт. Коновал и Красотка ослабили подбородные ремни мулам, давая им напиться. От реки веяло прохладой.

— Брод? — спросил Жеребец.

— Выше по течению, — ответил Оладушек. — Шагов триста. Но нам туда не надо. Яблоневый Плес — ниже, на этом берегу.

Теперь мы шли вдоль течения по песчаному берегу. Солнце поднялось выше, туман окончательно рассеялся, и в воздухе запахло нагретой хвоей.

Впереди, где берег сужался между рекой и зарослями ивняка, мы увидели двоих мужчин в холщовых рубахах и коротких штанах. Крестьяне тащили волокушу — грубую раму из жердей, оставлявшую на песке глубокий след. Поклажу скрывали еловые ветки.

Один из крестьян обернулся и замер, уставившись на нас. Потом толкнул товарища в плечо. Тот обернулся, выронил жердь.

Они кинулись бежать, не раздумывая. Молча, не оглядываясь — просто бросили волокушу и исчезли в кустах.

— Эй! — крикнул Красотка, но они уже растворились в зарослях.

Мы подошли к брошенной поклаже. Оладушек наклонился, отбросил ветки в сторону.

На волокуше лежала свинья.

Вернее, то, что когда-то было свиньей. Из спины росла еще одна пара ног — недоразвитых, искривленных. Морда была деформирована, челюсть вывернута набок. Шкура покрыта язвами.

— Выродок, — пробормотал Красотка, отворачиваясь.

— Может быть, — ровно ответил Оладушек.

Я смотрел на тушу и чувствовал слабое, но отчетливое давление. Порча. Ошибка в грамматике плоти.

— Оставьте, — бросил Оладушек. — Не трогайте. Идем дальше.

Прошел час. Умница Отто теперь не скрывался. Он по-прежнему держался рядом с нами, иногда попадаясь на глаза и снова исчезая за прибрежным кустарником. Двигался он почти бесшумно, не подавая голоса. Разумеется, он не лаял — его голосовые связки, хоть и исковерканные, были человеческими.

Группа отчетливо старалась держаться от него подальше. Все, кроме Оладушка. Отто, в свою очередь, не стремился к общению ни с кем, кроме него. И меня — нас связывала общая отрава. Слова зверь знал простые, фразы строил короткие.

Солнце припекало все сильнее, меня начало клонить в сон. Внезапно Оладушек, шедший впереди, поднял руку.

— С этого места — тихо и зорко. Отто, на глаза не попадайся. Остальные — прячьте железо. У кого есть четки — наружу.

Он окинул всех оценивающим взглядом. Отто растворился в лесу. Часовщик стянул с плеча арбалет, Коновал сдвинул ножны меча назад.

Мы двинулись дальше. Берег стал выше, песок сменился плотной глинистой почвой, усыпанной мелкими шишками. Река сделала несколько изгибов, и в воздухе впервые потянуло дымом. Вскоре между деревьями мелькнула крыша, потом вторая. Где-то мычала корова — монотонно, жалобно.

Жеребец тихо сплюнул.

— Собак не слышно, — сказал он.

— Вот именно, — ответил Оладушек. — Ни петухов, ни голосов.

Он поманил за собой меня и Кардинала. Остальные отступили к опушке, уводя мулов в тень деревьев. Мы двинулись вперед втроем, используя кусты как прикрытие.

Вскоре открылась вся картина. На краю деревни, перед первыми домами, дорогу перегораживал грубый, сколоченный на скорую руку частокол. По обе стороны от него на высоких шестах висели пучки соломы — немой знак карантина. Чуть поодаль развевалась хоругвь с серебряным крестом на черном фоне.

Перед барьером тлел костер, дым от которого мы учуяли издали. У заграждения стояли трое в стеганых куртках с нашитыми крестами, опираясь на алебарды.

Оладушек вгляделся в хоругвь, потом перевел взгляд на солдат.

— Епископ Трента, — тихо сказал он. — И люди его.

Один солдат ковырялся палкой в углях костра, двое стояли, лениво переговариваясь. Деревня за их спинами молчала.

— Что делаем? — спросил Кардинал.

— Поговорю, — Оладушек вытер ладони о плащ. — Спрошу про дорогу. Может, про местных что узнаю.

Он обернулся к нам.

— Сидите здесь. Если что — уходите к остальным, не ждите.

Поднялся, отряхнул колени и неторопливо зашагал к частоколу.

Один из солдат заметил его, выпрямился и вскинул алебарду наперевес. Двое других обернулись.

— Стой! Ближе не подходи!

Оладушек остановился шагах в двадцати. Медленно поднял руку, отцепил от шляпы оловянный значок и показал.

— Мы паломники! Идем к святому Панкратию, за перевал!

Солдаты переглянулись. Средний чуть опустил алебарду.

— Ближе подойди.

Оладушек сделал еще несколько шагов и протянул значок. Солдат взял его, прищурился и кивнул.

Начался разговор. Мы не слышали слов — только видели, как Оладушек показывал рукой в сторону леса, потом вверх по течению. Солдат качал головой. Тот, что сидел у костра, встал и подошел. Сказал что-то коротко. Оладушек развел руками. Солдат снова покачал головой — решительно. Они обменялись еще парой слов.

Оладушек поклонился и отошел. Неспешно подошел к нам и опустился на корточки.

— Не пускают, — сухо сказал он. — Приказ епископа. Никого — ни туда, ни оттуда. Деревня мертва, осталось человек пять. Что и как — не знают. Стоят тут уже с месяц. Перевал на том берегу, но проводника нам не видать.

Он поднялся на ноги и зашагал прочь от деревни.

Мы вернулись к опушке, где остальные ждали с мулами. Оладушек коротко пересказал услышанное.

— Нашим цирком тут не пройти. Семь человек, два мула и Отто.

— Назад? — спросил Кардинал.

— Куда назад, — Оладушек покачал головой. — К броду? Дальше что? Ни карты, ни проводника. Переночуем поблизости. Утром решим.

Он кивнул в сторону реки.

— Отойдем вверх по течению, станем, чтобы костра не было видно.

Мы обосновались у гигантского, вывороченного бурей елового корневища, которое образовало естественные стены и крышу. В сухой яме, прикрытой с боков переплетением корней и земли, развели костер. Времени у нас было больше обычного. Коновал расседлал мулов и принялся осматривать их копыта. Мартин отобрал у меня котел и зарылся в мешки с припасами. Остальные разошлись за валежником. К восторгу братьев Святого Копыта, Часовщик скоро вернулся с подстреленным зайцем, который отправился в общий котел. Отто пока не попадался на глаза, но я чувствовал его присутствие — глубже в лесу, шагах в ста от нас.

Пламя тихо трепетало под защитой корней. Запах свежей хвои смешивался с дымом и земляной прелью. Мы все собрались у костра. Праздные разговоры постепенно угасли.

Оладушек сидел чуть поодаль, обхватив колени. Он помолчал, будто подбирая слова, потом сказал:

— Дорога — второе дело. Отряд фон Хагена. В том хуторе мы нашли одного. Если они возвращались из монастыря тем же путем, то шли через Яблоневый Плес.

Вопрос вырвался, прежде чем я успел осознать его неуместность:

— Отряд вышел осенью. Полгода назад? Тогда где они...

Меня остановила поднятая ладонь Оладушка. Он поднялся на ноги и отошел от костра.

— Пойдем, пройдемся. И позови Отто, будь другом.

Я замешкался, не зная, как поступить — мне никогда не приходило в голову использовать свое проклятие таким образом. Отто воспринимался как утечка, разрыв на периферии моего сознания. Несомненно, он ощущал меня так же. Прикрыв глаза, я сосредоточился на этом присутствии, потянул его своим вниманием, словно воду через соломинку. Ответ пришел сразу — короткая, жгучая пульсация.

— Он идет.

Оладушек кивнул и направился к опушке леса. Я последовал за ним. Не оборачиваясь, он проворчал:

— Мне тоже это в голову приходило — странная задержка. Путь не такой уж дальний. Они должны были вернуться до холодов. Получается, остались на зимовку в монастыре...

Бесшумное движение слева заставило меня вздрогнуть. Отто. Оладушек положил руку на холку чудовищного зверя, ласково погладил.

— Хочу подойти к деревне ближе. Чтобы ты принюхался, а правда ли там чума?

Мы двинулись через лес. В надвигающихся сумерках под густыми еловыми кронами я почти не видел пути между деревьями. Дважды Отто боком вклинивался между мной и колючими ветвями, направляя в обход. Я шел, доверясь ему.

Когда Оладушек остановился и присел на корточки, я опустился рядом. Прикрыл веки. Сосредоточился.

Деревня ощущалась как гнойная рана — тяжёлое, липкое присутствие. Порча сгустилась там плотно, слишком плотно для пяти человек. Искажения наслаивались друг на друга, что-то росло, набухало, билось в лихорадочном ритме.

Я открыл глаза.

— Ну? — спросил Оладушек.

— Чума. Только там не пятеро, гораздо больше. Вместе, словно заперты в большом здании.

Болезненная пульсация заставила меня поморщиться. Я словно ощутил резкое движение. Кто-то рвался на свободу, удаляясь от нас.

— Уходит, — выдохнул я. — К северу, к реке.

Присутствие исказилось, вывернулось резкой болью, заставившей меня скрежетнуть зубами. Теперь оно приближалось.

— Бежит! — я поднялся на ноги. — Прямо к лесу!

Оладушек вскочил, рванул в сторону. Я за ним, Отто — рядом, бесшумной тенью.

Мы продирались сквозь кусты, руками защищая лица от хлещущих ветвей. Я, как мог, следил за тошнотворной пульсацией — она двигалась быстро, яростными рывками.

Потом замедлилась. Остановилась.

Где-то совсем рядом с нами послышался хруст валежника и тяжелый, хриплый вздох.

Отто бесшумно метнулся в темноту. Через мгновение из чащи донесся его низкий, хриплый голос:

— Здесь.

С севера, со стороны деревни, на облака лег багровый отсвет. До нас долетел многоголосый крик. Над лесом встало зарево, в свете которого виднелся силуэт колокольни. Горела церковь.

— Быстро, быстро, — шепот Оладушка, — правую руку хватай!

Мы схватили полуголого мужчину под руки и потащили его глубже в лес, постепенно забирая в сторону лагеря. Он был без сознания, тело горячее на ощупь.

Мы уложили его на подстилку из еловых веток у тлеющего костра. Молодой, лет двадцати пяти, с короткой всклокоченной бородкой. Дыхание хриплое и прерывистое. Из плеча торчал обломок стрелы. Острие вошло спереди, чуть ниже ключицы. Темное, почти черное пятно крови медленно расползалось по грязной рубахе.

Коновал, хмурясь, уже рылся в своей сумке с инструментами, доставая узкий нож и щипцы. Оладушек стоял над ним, его лицо в тенях было похоже на каменную маску.

— Подожди, — тихо приказал он. — Сначала поговорим. Надо привести его в чувство.

Оладушек кивнул Кардиналу. Тот плеснул водой из фляги раненому в лицо. Беглец не отреагировал. Тогда здоровяк обхватил его лицо ладонями и энергично растер уши несколькими движениями. Отвесил резкую пощечину. Веки дрогнули, раненый застонал.

Оладушек встал на колени, заговорил тихо и ровно.

— Ты в безопасности. Мы помогли тебе бежать. Как тебя зовут?

Беглец заморгал, его взгляд медленно фокусировался.

— Йо... Йохан...

— Что случилось в деревне, Йохан?

— Солдаты... пришли... — он сглотнул, застонал. — Согнали всех в церковь. Кто сопротивлялся — убили. Моего брата...

Голос сорвался. Оладушек подождал несколько мгновений.

— Зачем они это сделали?

— Из-за них, — Йохан часто задышал. — Из-за тех троих.

Он продолжал говорить обрывками, но картина складывалась без труда. Осенью через деревню прошел конный отряд, направляясь в горы. А зимой трое вернулись пешими.

— Первого упустили... испугались... другого лопатами забили... сожгли... третий... его в церковь загнали... Чумного Вестника...

Месяц назад появились солдаты епископа. Убили старейшин. Оставшихся в живых согнали в церковь и заперли.

Оладушек перевел взгляд на меня, потом снова на Йохана.

— Тот, в церкви. Он еще там?

— Нет. Солдаты увезли... сразу.

Голова Йохана бессильно упала на грудь. Оладушек спросил, не отводя глаз от его лица:

— Как его видишь?

— Искажен, потому и не заболел. Если выживет, станет чующим.

Оладушек протянул руку к Коновалу, и тот, угадав его намерение, подал ему узкий клинок. Коротким, быстрым движением Оладушек вбил его в содрогающуюся грудь крестьянина и встал.

Взглянул мне в глаза:

— Тебе понятно?

Я кивнул. Оладушек вытер клинок о траву и вернул Коновалу.

— Собираемся и уходим вверх по течению.

Я смотрел, как с лихорадочной поспешностью сворачивается лагерь. Мартин сгребал миски и совал их в мешок. Коновал затягивал ремни упряжи, мулы нервно переступали, мотая головами. Жеребец пинками засыпал костер землей. Оладушек, стоя на краю поляны, что-то шептал на ухо Отто. Все казалось нереальным.

Кто-то рывком поднял меня на ноги и повесил на плечи мешок.

Я механически переставлял ноги, глядя в спину идущего впереди, и вспоминал. Утреня, месса, скрипторий, вечерня. Мир, когда-то стройный и понятный, превратился в хаос переплетенных ветвей и каменное крошево под ногами. Случайно подслушанное слово — «бастард» — выбило краеугольный камень из фундамента мироздания.

Стены монастыря, которые я считал защитой, мгновенно стали тюрьмой. Меня не спасали от грешного мира, а прятали, как улику чужого греха.

Мысль о побеге казалась безумием — куда идти тому, кто не знает жизни за воротами? Я выбрал бегство метафизическое. Мир распался, и я должен был выстроить новую систему координат, пересоздать мир через иную структуру знаков.

Библиотека сгубила меня. От Писания и «Утешения философией» я перешел к трактатам, которые аббат прятал в дальних шкафах. Молитвы тайным именам Божьим, Книга Разиэля. Тот лишенный обложки словарь рун, знаки из которого я теперь вижу повсюду. В монастырскую тюрьму меня отправил перевод арабской Гайат аль-Хаким — Пикатрикс.

Забавно, что я ничего не помню о той ночи. Кого пытался вызвать и каким ритуалом воспользовался.

Мы шли всю ночь — вначале к броду, вверх по реке. Ледяная вода была по пояс — без помощи Кардинала меня бы унесло течением. Потом мы поднимались. Берег становился круче, деревья — реже. Ели сменились низкорослыми соснами, между которыми торчали серые валуны.

Когда рассвело, мы уже были высоко. Внизу, сквозь прорехи в лесу, виднелась тусклая лента реки. Воздух стал холоднее. Впереди поднимались горы — темные склоны, прорезанные белыми прожилками снежников, а выше, у гребней, лежали ослепительные шапки.

Я смотрел на них и складывал картину. Что-то связанное с отрядом фон Хагена было настолько важно, что епископ зачистил деревню, а Оладушек убил свидетеля. Похоже, епископ действовал в собственных интересах.

Оладушек остановился, оглядел подъем.

— Надо передохнуть.

Свернув с тропы, мы с трудом отыскали ровную площадку между валунами. Ветер здесь был слабее, но холод пробирал насквозь. Деревьев почти не осталось — только низкие, искривленные сосны, прижатые к склону. Земля каменистая, с серыми подушками пересохшего мха.

Коновал привязал мулов к стволам, накинул на них попоны. Животные стояли понуро, опустив головы. Дров было мало — мы собрали сухие ветки, наломали мертвых сучьев. Костер развели маленький, в углублении между камнями, чтобы ветер не сдувал пламя.

Я сел, прислонившись спиной к валуну, чтобы хоть так укрыться от ветра. Пальцы онемели. Кто-то передал мне флягу — вода обжигала губы холодом.

Оладушек, по обыкновению, сидел на корточках у костра, глядя на огонь.

— Мы в глубокой заднице, братья. Проводника нет, запасы провизии на исходе. Может, вернемся?

Красотка раскрыл было рот, но передумал. Коновал хмыкнул.

— Мулы два дня выдержат, не больше, — сказал он.

— Хорошо, — продолжил Оладушек, — я пошутил. У нас есть один ориентир — перевал Серебряный. Первый отряд шел туда. В горах маршрутов немного — тропы идут по седловинам, обходят скалы. Если они ставили метки — горки из камней, зарубки на деревьях — мы их найдем на тех же путях.

Он оглядел группу.

— Ищем следы первого отряда. И до темноты находим укрытие — пещеру, навес, что угодно. На открытом воздухе ночью не выживем.

Часовщик кивнул. Остальные молчали.

— Отдыхаем час, потом дальше.

* * *

Мы двинулись дальше. Подъем сменился спуском, но короткая передышка для икр обернулась новой пыткой для коленей. Тропа петляла между валунами, то исчезая, то появляясь вновь. Ветер высасывал из тела последнее тепло.

Мулы шли, повесив уши и скребя копытами по скользкому камню. Коновал тянул их за поводья, его хриплая ругань сливалась с воем ветра. Не выдержав, Жеребец пришел к нему на помощь, взяв на себя второго мула.

Часовщик шел впереди, высматривая метки. Ничего. Голые камни, корявые сосны с оранжевыми пятнами лишайника, седой мох, похожий на редкую шерсть.

К вечеру ветер загнал нас в узкую седловину между двумя вершинами. Здесь в ложбине скопилась почва и росли невысокие ели, густые и темные.

Мартин увидел хижину первым. Схватил Часовщика за плечо и показал рукой.

Она стояла у края ельника — низкая, с провалившейся крышей. Пастушья постройка, давно заброшенная. Стены грубо сложены из камней, дверной проем зияет чернотой.

Оладушек поднял руку, остановив группу.

— Часовщик, Жеребец.

Они подошли к хижине осторожно, заглянули внутрь. Часовщик быстро обежал здание. Обернулся и махнул рукой.

Внутри пахло овечьим пометом и мокрым камнем. Зато здесь не было ветра.

Мулов привязали у стены с подветренной стороны, накинув попоны. Коновал проворчал:

— На ночь придется завести их внутрь.

Все сделали вид, что не слышали. Жеребец с Красоткой втащили за собой вьюки. Мартин разгреб старую солому в углу, забился поглубже. Кардинал прислонил распятие к дальней стене и опустился рядом.

Оладушек сел у входа, спиной к косяку. Я устроился с другой стороны.

Костра не разводили — дыму некуда было уходить. Жевали сушеную говядину и сухари молча.

— Что дальше? — спросил Кардинал.

Оладушек ответил, не переставая жевать:

— Ночуем. С рассветом продолжим поиски.

— Поиски чего? — голос Кардинала был ровным, но в хижине стало тише. — Мы не знаем дороги. Жратвы на два дня. Мулы выдохлись.

Оладушек вытер руку о штанину, поднял глаза.

— Перевал Серебряный где-то здесь. Они шли этим путем. Если найдем метки — найдем дорогу.

— А если не найдем? — Кардинал не отводил взгляда. — Мы можем жевать ремни, пока не подохнем здесь от холода, но зачем? Мертвые мы герцогу не нужны.

В хижине застыли все, кроме Часовщика. Тот возился с ножнами кинжала, сковыривая ногтем что-то невидимое.

Оладушек медленно встал. Он был на голову ниже Кардинала, но держался расслабленно и уверенно.

— Мы, братство Святого Копыта, отличаемся от прочих смертных. Мы умираем, когда перестаем быть нужны герцогу.

Он сделал шаг вперед. Скрипнула подошва сапога. Его голос стал тише.

— А пока мы нужны — мы живы, и мы идем. Ты же с нами, братец?

Здоровяк застыл на мгновение, наконец с усилием отвел взгляд и сказал:

— Иди ты в задницу, старый дурак. — Он отвернулся и сделал шаг к стене, нагибаясь за своим мешком.

Я не заметил, как в руке Оладушка оказался длинный трехгранный стилет. Не понял, как он преодолел разделявшее их расстояние так быстро. Успел заметить только два очень быстрых удара в правую почку Кардинала.

Кардинал осел на колени, потом рухнул набок. Из-под него медленно расползалась темная лужа.

Оладушек аккуратно вытер стилет о плащ Кардинала и выпрямился.

— Вытащите его наружу, пока не натекло. Утром похороним, как полагается.

Жеребец и Красотка молча поднялись, схватили тело за руки и поволокли к выходу. Ноги скребли по полу. Часовщик убрал кинжал.

Коновал прокашлялся.

— Раз место освободилось, мулов заведу. Померзнут же.

Оладушек кивнул, не глядя на него. Сел обратно у входа, сложил руки на коленях.

Коновал вышел. Снаружи послышалось сопение мулов, стук копыт. Животных втолкнули в хижину — они заняли дальний угол, где только что лежал Кардинал. Запахло лошадиным потом.

Все молчали. Мартин сидел неподвижно, глядя в пол.

Небо в дверном проеме было чистым, прозрачным, стеклянно-звонким. И там, среди бледных звезд, висела Она. Я прижался спиной к стене и закрыл глаза.

Монахи нашли меня тогда в центре начерченного углем круга, без сознания, с пеной на губах. Они решили, что я звал Врага рода человеческого. Возможно. Но гармония небесных сфер рассыпалась не из-за моих неумелых заклинаний. Мир вокруг меня давно утратил связность. Язык, на котором он говорил со мной, стал ложью.

Очнувшись в яме, я ощутил, что музыка сфер сменилась скрежетом, который слышал только я. Почти год я считал себя умалишенным, чей разум рассыпался от прикосновения к запретному.

А потом пришла хвостатая звезда. Чужеродное тело, нарушившее баланс сил, вторгшееся в идеальную геометрию Господа. Это она сломала небесную механику, сломала меня. Я больше не считал себя безумцем. Я был единственным, кто почувствовал приближение катастрофы до того, как она стала очевидна.

И тогда я стал видеть знаки.

* * *

Свет утреннего солнца бил в глаза, отражаясь от снежных шапок на вершинах. Воздух был прозрачным и колючим от холода. Мы с Красоткой возились у котла, подкладывая в огонь кривые сучья. Вода не хотела закипать. Коновал, хмурый и невыспавшийся, затягивал ремни упряжи. Из-за угла хижины доносились приглушенные удары — Жеребец и Мартин копали яму. Заостренная палка и короткий меч с глухим стуком долбили каменистую почву.

Оладушек вытащил из хижины алтарный крест, который таскал Кардинал, и задумчиво смотрел в лицо Христа.

— Как знал, что пригодится. Вот в ногах ему и вкопаем.

Из-за угла хижины донесся короткий, звонкий удар, железом о железо. Раздался удивленный возглас Жеребца.

Наступила краткая пауза. Потом послышались торопливые шаги, и из-за угла показался Мартин. Он молча поманил Оладушка рукой.

За хижиной, рядом с телом, завернутым в парусину, стоял Жеребец. Он смотрел под ноги, в продолговатую неглубокую яму. Плоский камень был отвален в сторону. Под ним в углублении виднелась шестигранная деревянная крышка, обитая железными полосами.

Оладушек подошел, отодвинул Жеребца плечом и сам встал над ямой. Помолчал, глядя на крышку, потом обернулся.

— Скорлупа. Веревки. Часовщика позови.

Втроем они обвязали ящик, уперлись ногами и потащили его наверх. Ящик был тяжелее, чем казалось с виду.

Он встал на землю — темный, массивный, как бадья, совершенно чуждый в этом горном пейзаже.

Оладушек провел рукой по крышке, смахнув комья земли. Мы непроизвольно вытянули шеи.

— Замок, — разочарованно протянул Жеребец. Массивная скоба с искусно выкованными листами плюща держала крышку. Замочной скважины не было видно.

Оладушек сделал шаг в сторону, и перед ящиком преклонил колени Часовщик. Осторожно провел пальцем вдоль края замка. Два листа плюща, сделанные из темной бронзы, со звонким щелчком откинулись в стороны, открывая две замочные скважины, расположенные рядом.

— Два ключа? — пробормотал Жеребец.

— Нет, — покачал головой Часовщик. — Смотри, — он ткнул пальцем в пазы скважин. — Одна простая, а вторая — с выемкой под штифт. Это не два замка, а один, с двумя засовами. Значит, и ключ один — с двумя бородками на общем стержне. Сперва одна бородка попадает в свою скважину и отодвигает первый запор. Проворачиваешь глубже — вторая входит в свою и сдвигает основной ригель.

Часовщик поднялся на ноги.

— Тащите его ко входу. Там больше света.

Когда сундук поставили перед хижиной, он достал из походной сумы кожаный валик и разложил инструменты — стальные щупы и крючки, похожие на хирургические. Не глядя, толкнул рукой в плечо Жеребца, заслонившего свет.

— Не толпитесь вокруг. Мешаете.

— Слышали мастера, — ровным тоном сказал Оладушек. — Жеребец, Мартин. Идите, докопайте яму. У нас похороны.

Часовщик пристроился на корточках, вставил в одну скважину Г-образную пластину, в другую — длинный крюк. Его пальцы замерли на мгновение. Потом начали едва заметное движение — легкий нажим, крошечное смещение, пауза, снова нажим. Он не торопился.

Оладушек отошел к стене хижины, давая Часовщику пространство, но не спуская с него глаз.

Мы с Красоткой вернулись к костру. Остальные расселись по камням, глядя, как Часовщик возится с замком. Тишину нарушал лишь редкий скрип железа и приглушенные удары из-за хижины.

Спустя полчаса раздался глухой, сочный щелчок.

Часовщик, не меняя выражения лица, свернул кожаный валик, убрал инструменты и отступил, освобождая место Оладушку.

Тот шагнул вперед, ухватился обеими руками за массивную крышку и откинул ее. Внутри лежал второй ящик поменьше — тоже шестигранный, из темного дерева. Из его крышки торчала отполированная костяная рукоять. Оладушек взялся за нее, приподнял ящик и поставил рядом на камень. Стенки крепились на двух массивных медных защелках у основания. Оладушек молча откинул их и снял колпак.

Внутри, на мягком ложе из истлевшего бархата, стояло изваяние величиной с человеческую голову — из темной, почти черной глины. Полусферическое основание удерживало его вертикально своей тяжестью. Сверху — вытянутая собачья морда с заостренными ушами, глазницы обозначены неглубокими впадинами.

Оладушек коротко глянул на меня. Я покачал головой — не чувствую. Просто глиняная фигура. Темная, обожженная глина с легкими следами формовки, как будто ее выравнивали пальцами, а не инструментом.

— Что-то погребальное?

— Апотропей, — неясно ответил он. — Я не знаю, что это, но мы возьмем это с собой. Кстати, давайте зароем нашего неосторожного спутника. Все-таки он был членом братства больше шести лет.

— Жеребец, Мартин. Заканчивайте там. Положите его в яму как подобает. Крест — в ногах.

Он наблюдал, пока тело, завернутое в парусину, не скрылось в земле, и пока Красотка с Коновалом не утрамбовали каменистый грунт. Никто не произнес ни слова. Мартин перекрестился.

У входа в хижину Жеребец стоял на коленях перед собакоголовым идолом, словно воздавая ему поклонение.

— Кто мог закопать здесь эту штуку? — спросил он, не поднимая головы.

— Капитан фон Хаген, больше некому, — пожал плечами Оладушек. — Спрятали, чтобы не тащить с собой. Возможно, планировали забрать на обратном пути.

Жеребец протянул руку и толкнул фигурку пальцем. Изваяние плавно отклонилось, замерло и так же неспешно вернулось в исходное положение.

— Качается, — пробормотал Жеребец. — Как маятник.

Оладушек прищурился. Фигурка качнулась еще раз, слабее. Еще. Изнутри донеслось тихое постукивание — словно работал скрытый механизм. Раскачивание затихло, но изваяние медленно провернулось на основании, пока собачья морда не застыла, глядя на северо-запад — за левое плечо Жеребца.

— Не маятник, — сказал Оладушек. — Компас. — Он обернулся.

— Скорлупа! Ты точно ничего не чувствуешь?

Я помотал головой.

— Оно неживое, порчи нет.

— Я думаю, эта штука показывает на монастырь. Иначе непонятно, зачем она здесь.

Жеребец прикинул направление.

— Смотрит вон на тот выступ, — он указал на темный, поросший лесом скалистый гребень на противоположной стороне ущелья. — Если идти прямо, выйдем к седловине под ним.

— Монастырь там, — сказал Оладушек. — Значит, через седловину и дальше. — Он поднялся. — Собираемся, времени мало.

* * *

Ветер усиливался. Он не позволял снегу удержаться на склоне. Мы поднимались, петляя между обнаженных кустов, туда, где над нами темнел скалистый гребень. Наша тропа огибала его слева.

Третий день в горах. Я шел, уставившись в спину впереди идущего, механически переставляя ноги. Первым по-прежнему шел Оладушек, за ним Коновал вел одного из мулов. Второй мул захромал и сейчас плелся в конце нашей колонны. За ним присматривал Жеребец.

Ночевка едва не убила нас. Мы зарылись в расщелину под нависающей скалой, завернувшись, как смогли, в общий полотняный кокон. Огня не разжигали — на таком ветру это было бессмысленно.

Вчера, у пастушьей хижины, все казалось куда проще.

С первыми лучами солнца Оладушек установил статуэтку на плоский камень и толкнул. Покачавшись, она застыла, уставившись мордой на северо-запад.

Впереди, над гребнем, к которому мы поднимались, виднелись очертания нашей цели. Развалины стены, обвалившаяся башня. Монастырь.

— Успеем до темноты, — хрипло бросил Оладушек, не оборачиваясь.

Мы шли, пока тени не вытянулись по склону — останавливаясь лишь ненадолго, чтобы глотнуть воды и дать мулам передышку. Солнце коснулось края дальних гор.

Монастырь встретил нас молчанием. Разрушенная внешняя стена, покосившиеся постройки, колокольня, лишенная крыши. Ветер гулял между камнями.

— Расходимся, — бросил Оладушек. — Ищите следы фон Хагена. Дрова, припасы, укрытие. Час у нас есть, не больше.

Я оглядел двор. Пучки сухой травы пробивались сквозь треснувшие плиты. Деревянные галереи вдоль стен почти полностью обрушились. Слишком заброшенно. Слишком пусто.

— Это точно Панкратий? — негромко спросил Красотка.

Оладушек не ответил. Мартин пожал плечами.

Единственным зданием с уцелевшей крышей была трапезная. Длинный зал с рядами столов, заваленных мусором и осколками черепицы. В углу — давно нетопленый очаг. Часовщик молча скользнул взглядом по стенам, задержался у почерневшей от копоти ниши, где когда-то висела икона. Оладушек уже скрылся в проходе, ведущем на кухню.

Я вышел обратно во двор. Жеребец появился из-за угла дормитория, мотнул головой — пусто. Коновал с Красоткой возились у развалин конюшни. Мартин обходил внешнюю стену, всматриваясь в заросли за оградой.

Я поднял голову к надвратной арке. На ней виднелась фреска, почти стертая временем. Бледная охра и синева, едва различимый контур фигуры в нимбе.

— Оладушек! — окликнул я.

Он вышел из трапезной и проследил за моим взглядом.

— Посох, митра, — пробормотал он, прищурившись. — Святой Бернард, — помолчал. — Не Панкратий.

Часовщик появился рядом, молча кивнул — он тоже опознал святого.

— Не тот монастырь, — сказал Оладушек глухо. — Черт.

Резкий свист разорвал тишину. Мы обернулись. Красотка стоял в дверях конюшни и махал руками.

Внутри конюшни пахло плесневелым деревом. Коновал отодвинул в сторону несколько дощатых щитов, прикрывавших угол. Под ними лежали плотно набитые мешки.

— Ячмень, — сказал он, распустив горловину одного из мешков. — Но вареный сожрем и мы.

Оладушек присел на корточки, проверил остальные мешки.

— Сушеное мясо. Испорчено, — он убрал завернутый в холстину сверток. — И... — он потянул на себя еще один мешок, развернул. — Сухари.

Красотка ухмыльнулся, татуированные глаза на его щеках сморщились.

— Да благословит Господь капитана фон Хагена, — сказал Оладушек, поднимаясь. — Это его запасы на обратный путь.

В дверях появился Мартин, прижимая к груди охапку корявых, покрытых землей корнеплодов. Репа. Он ухмыльнулся беззубым ртом.

Теперь в трапезной пахло дымом и ячменной кашей. Мы сидели вокруг костра, сложенного из обломков монастырских столов. Ячменная болтушка обжигала губы, но мы ели жадно, молча, чувствуя, как тепло пробивается к закоченевшим костям.

Молчаливое, животное блаженство. Ни у кого не было охоты разговаривать.

Оладушек, кряхтя, поднялся, поставил у стены фигурку и толкнул. Она качнулась, замерла и медленно, неумолимо, повернулась, уставившись собачьей мордой в угол трапезной. Оладушек выглянул в окно, прикидывая направление.

— Северо-запад. Опять.

Я дремал, прислонившись спиной к стене. Тепло и сытость дурманили голову, навевали сон. Где-то на краю сознания чуялся звук. Голос? Нет, показалось. Ветер в развалинах.

Я открыл глаза. Коновал ворочался на своей скамье. Красотка сидел, уставившись в угли. Жеребец дремал, откинув голову.

Снова. Голос — тихий, ровный, идущий откуда-то снаружи. Слова неразборчивы.

Я глянул на Оладушка. Тот нахмурился, прислушиваясь.

— Вы слышите? — негромко спросил Часовщик.

— Ветер, — пробормотал Коновал.

— Нет. — Оладушек поднялся. — Это не ветер.

Голос стал отчетливее. Мужской, размеренный, с паузами — как будто говорил с кем-то.

— Церковь, — сказал Оладушек сквозь зубы и выругался. — Кто проверял церковь?

Мы переглянулись. Жеребец отрицательно покачал головой. Красотка пожал плечами. Каждый из нас явно решил, что этим займется кто-нибудь другой.

Оладушек схватил горящую палку из костра и шагнул к двери. Я последовал за ним. Мартин и Часовщик — следом.

Церковь темнела перед нами — пустая каменная раковина.

Левая створка дверей была приоткрыта. Голос доносился изнутри — четче, громче. Один голос. Говорящему никто не отвечал.

Оладушек толкнул дверь. Петли скрипнули, и мы окунулись в сырость холодного камня. Свет факела выхватил из темноты ряды скамей, прямоугольник алтаря, осколки витражей под ногами.

На первой скамье, спиной к нам, сидел человек, говоривший тихо и спокойно. Я различал слова.

"...восемнадцать человек под Силоамской башней — были ли они грешнее прочих живших в Иерусалиме? И все же башня пала."

Оладушек медленно двинулся вперед вдоль ряда скамей, держа факел перед собой. Мы шли следом, стараясь не шуметь.

Человек на скамье продолжал говорить, не оборачиваясь.

"Вавилонская башня перевернулась. Вознося на небеса, она уходит вниз. Туда, где все языки снова становятся одним."

Оладушек обогнул первую скамью, остановился сбоку. Свет факела упал на профиль сидящего.

Я увидел, как Оладушек замер и наклонился, вглядываясь в лицо человека на скамье.

Темная котта с серебряными застежками. Широкополая шляпа на коленях. Седая, неровная борода. Шрам через левую бровь.

Наш предводитель окликнул его:

— Капитан фон Хаген?

Никакой реакции. Фон Хаген смотрел прямо перед собой, на алтарь, словно видел там кого-то, с кем разговаривал. Губы не шевелились. Глаза не мигали.

— Капитан, — громче повторил Оладушек. Он протянул руку и коснулся плеча капитана.

Я шагнул ближе. Теперь я видел лицо отчетливее в свете факела.

Серая, восковая кожа. Открытые глаза с высохшей склерой — неподвижные, невидящие. Губы не двигались, но слова продолжали звучать. Дыхания не было, и грудь не поднималась. Звуки исходили словно из живота фон Хагена, как у ярмарочных фокусников. Пока остальные слушали бред мертвеца, я смотрел на него. Геометрия трупа была красноречивее слов. В сцепленных пальцах, неподвижно лежащих на его коленях, я различал знак "Причал". Край шляпы, подсвеченный светом факела, и блик застежки говорили мне — "Звезда".

"Они разрушили механизм. Сломали колеса. Погасили огни. Но маяк... не нуждается в механизмах."

Мартин обошел скамью сзади. Вытянув руку, коснулся шеи капитана — там, где должен биться пульс. Застыл. Убрал руку. Покачал головой и перекрестился.

— Мертв? — выдохнул Оладушек. — Как мертв?

Стиснув челюсти, наш предводитель наклонился к серому лицу фон Хагена.

— Капитан, — сказал он медленно и отчетливо. — Что произошло в монастыре? Что вы там видели?

"Иона молился из чрева кита, и кит изверг его. Но они остаются во чреве навеки. Его внутренности — ходы, прорытые между звезд. "

Оладушек повторил попытку.

— Как найти монастырь? Где находится монастырь святого Панкратия?

Вместо ответа прозвучали слова псалма.

"De profundis clamavi ad te, Domine; exaudi vocem meam."

Часовщик отступил к двери, не отрывая взгляда от мертвеца.

— Хватит, — сказал Оладушек глухо. — Выходим.

Он развернулся и быстро зашагал к выходу. Мы двинулись следом.

За нашими спинами капитан продолжал говорить — негромко, размеренно, обращаясь к невидимому собеседнику на пустом алтаре.

Дверь церкви захлопнулась, отсекая голос. Холодный, чистый воздух обжигал легкие. Комета висела у нас над головами, как проклятая Вифлеемская звезда — серебряный меч, лезвием к северу.

Оладушек первым двинулся к трапезной быстрым, резким шагом.

Внутри было тепло. Костер догорал. Жеребец поднялся с места, увидев наши лица.

— Что там? — спросил он.

Оладушек не ответил. Схватил край ближайшего стола и с грохотом потащил его к двери. Часовщик молча подхватил другой конец. Я толкнул скамью. Мартин придвинул вторую.

Мы баррикадировали вход, не сговариваясь.

Коновал и Красотка переглянулись. Жеребец нахмурился.

— Что, черт возьми, там было? — повторил он громче.

Оладушек опустился на скамью у костра. Вытер лицо ладонью.

— Капитан фон Хаген, — сказал он глухо. — Сидит в церкви. Разговаривает.

— И? — Жеребец ждал. Мартин толкнул меня в бок.

— Он мертв, — сказал я. — Давно. Холодный, серый. Без пульса. Но говорит.

Красотка потряс головой и перекрестился. Коновал уставился на меня, приоткрыв рот.

— Бред, — пробормотал Жеребец. — Вы...

— Я сам касался его, — перебил Оладушек. — Мертв. Но говорит. И, возможно, отвечает на вопросы. Или мне показалось.

Он умолк, собираясь с мыслями.

— Он говорил о... башнях, — Оладушек смотрел на пламя костра. — Вавилонской, Силоамской. Сказал, что они сломали колеса и погасили огни... но "маяк не нуждается в механизмах".

Никто не произнес ни слова. Тогда я неохотно рассказал о знаках, открывшихся мне в случайных деталях.

— "Звездная пристань"? Маяк? Он сказал, что они остаются "во чреве навеки". — Оладушек поднял на нас взгляд. — Все это не имеет смысла.

— А сам капитан? — Красотка кивнул в сторону забаррикадированной двери. — Что с ним делать? Не сжечь ли его?

Оладушек нахмурился.

— Зачем?

— Мертв, но говорит, — Красотка сощурился. — Это неправильно. В таверне, помните? Обгоревший труп. Словно хозяева сожгли дом вместе с ним.

Часовщик кивнул. Мартин пожал плечами.

— И где нам взять столько дров? — спросил Жеребец.

— Не знаю, — устало ответил Оладушек. — Я бы не взялся. Пока он там сидит — пусть сидит. Мы уйдем на рассвете.

— Куда уйдем? — неожиданно спросил Часовщик. — Мы не знаем, откуда шел фон Хаген. Где нужный нам монастырь.

Оладушек кивнул на фигурку, все так же указывавшую в стену.

— А откуда нам знать, куда она указывает? — Часовщик не повышал голоса. — Да, направление неизменно. Но почему это должен быть монастырь святого Панкратия? Может, она указывает на что-то другое.

Он сделал паузу, давая нам осознать это.

— Мы следуем за стрелкой, не зная, на что она показывает. Это не навигация.

— Фон Хаген закопал эту штуку у хижины, — сказал я медленно. — На пути к монастырю. Проверил направление и пошел дальше.

— И нашел то, что искал, — добавил Оладушек.

— И умер, — сказал Жеребец. — То есть, наоборот.

Оладушек обернулся ко мне.

— Скорлупа. Ты что-нибудь чувствуешь? От капитана?

Я покачал головой:

— Ничего. Как от камня. Как от стены.

— Порчи нет? Влияния?

— Ничего нет.

Оладушек оглядел нас всех.

— Мы оставим здесь мулов. Дальше им все равно не пройти.

Коновал нахмурился.

— Они сдохнут.

— Знаю, — ответил Оладушек ровно.

— Ячмень им оставим хоть? — Коновал смотрел в пол. — Дней пять протянут.

— Ячмень нужен нам.

Коновал сжал челюсти, но промолчал.

— На рассвете выходим, — сказал Оладушек, будто разговора не было. — Дежурим по двое. Первыми — я и Жеребец.

Никто не возразил. Мы молча разошлись по углам трапезной, устраиваясь на ночь.

Я забрался под один из столов в дальнем углу трапезной, подтянул колени к груди. Костер догорал. Жеребец и Оладушек сидели у входа — первая смена. Остальные устраивались на ночь, кто где мог.

Я закрыл глаза, но сон не шел. Вавилонская башня. Бог разрушил её, рассеяв языки. Вавилонская башня перевернутая, возвращающая утраченное единство. Как можно перевернуть башню? Мертвец в таверне. Еще один, сожженный в Яблоневом Плесе. Капитан, мертвец говорящий. Во чреве кита навеки. Ни живой, ни мертвый. Ни здесь, ни там.

Сломанная кукла, брошенная на полпути к перерождению.

Какой была истинная цель гвардейцев фон Хагена? "Сломали колеса. Погасили огни". Остановить то, частью чего они стали? Династическое убежище, говорил Оладушек. Укрытие на черные времена. Но капитан назвал его маяком.

Я плотнее сжал веки, сосредоточился на плывущих перед глазами светящихся точках. Прислушался к потрескиванию костра. Дыхание замедлилось, но сон пришел нескоро.

Тяжелый, без сновидений.

* * *

Снег скрипел под ногами. Холод впивался в лицо, пробирался под одежду.

С рассвета прошло больше четырех часов. Монастырь остался далеко внизу — серые руины в седловине. Тропа вела круто вверх, к перевалу. Слева — обрыв, справа — скалы, покрытые наледью.

Оладушек снова шел первым, глядя вперед, на северо-запад, туда, где сквозь облака проступали скальные пики. Мы не разговаривали. Экономили дыхание.

Скалы по правую руку начали понижаться, переходя в ровное, заснеженное плато.

— Ищем укрытие! — крикнул Оладушек, его слова унесло порывом ветра.

Мы двинулись на плато, вглядываясь в белую пелену. Ветер гнал снег низом, размывая видимость.

Жеребец остановился первым, прищурившись.

— Там что-то есть.

Я проследил за его взглядом. В отдалении, шагах в тридцати, виднелось нечто темное. Слишком правильная форма для скалы.

Мы подошли ближе.

Гробница. Двухъярусное сооружение из серого камня, припорошенное снегом. Верхний ярус — как небольшой дом с покатой крышей. Нижний — платформа в три ступени. У основания — черный провал, наполовину занесенный снегом.

— Кто хоронит людей здесь? — пробормотал Красотка.

Оладушек не ответил. Обошел гробницу по кругу, извлек из мешка псоглавое изваяние и поставил на ступеньку. Качнул. Морда по-прежнему смотрела вперед.

— Дальше, — сказал он, убирая фигурку обратно.

Мы двинулись мимо гробницы, держась левее. Под ногами лежал ровный снег.

Я сделал шаг — и земля ушла из-под ног.

Мир перевернулся. Белое небо под ногами, черная пропасть над головой.

Я увидел, как Оладушек, шедший впереди, обернулся на хруст, и его лицо, искаженное пониманием, провалилось вниз. Услышал короткий, заячий вопль Красотки. Увидел, как Жеребец, отпрыгнувший к скале, рушится вместе с обвалившимся карнизом.

Коновал, шедший последним, застыл на краю, его рука с растопыренными пальцами замерла в воздухе.

Ужас падения, вытравляющий мысль.

Темнота.

Глава 3

Я очнулся от боли. Тело лежало неловко, ноги отогнуты к спине, в щеку упирался холодный камень. В ушах звенело, дыхание отдавалось в груди глухим хрипом.

Кто-то тихо стонал неподалеку.

— Эй... — прошептал я. — Кто-нибудь...

Ответа не было. Только сиплое дыхание и шорох одежды. Здесь пахло землей и талым снегом.

Я развернулся и приподнял голову. Круг света, величиной с монету, висел надо мной.

— Жив кто? — голос Оладушка, глухой, будто из-под земли.

— Вроде, — отозвался Красотка, кашляя. — Ребро сломал, кажется.

— Мартин? Часовщик?

— Здесь.

Мычание.

— Жеребец? — позвал Оладушек.

Тишина.

— Жеребец! — его голос сорвался, ударился эхом о каменные стены.

Ответом была только тишина.

— Скорлупа!

— Жив, — ответил я, вставая на четвереньки и оглядываясь.

Мы лежали на ледяной площадке, засыпанной снегом и каменным крошевом. Когда глаза привыкли к темноте, тонкий луч света, падающий сверху, позволил различить очертания тел.

Их было больше, чем я ожидал.

— Нужен свет, — сказал Оладушек глухо. — Кто может — ищите огниво, я сумку потерял.

Металл звякнул о камень; кто-то закашлялся. Через минуту послышалось сухое царапанье. Искра вспыхнула и погасла. Потом вторая. Наконец, короткое пламя вырвалось из ладоней Мартина, и Оладушек поднес к нему комок ткани, пропитанный жиром.

Импровизированный факел зашипел, и мы оказались в круге теплого света.

Больше десятка. Может, двенадцать. Те, что ближе к стене, вросли в лед. Монашеские рясы, шерстяная котта купца, солдатская стеганая куртка. Холодный камень под моей головой оказался шлемом.

Часовщик молча нагнулся, отодвинул обломок камня. Под ним — серое лицо, выцветшее, словно подледная рыба.

За спиной прозвучал голос Оладушка:

— Жеребец где? — пауза. — А, дьявол!

Я обернулся и проследил за его взглядом.

Жеребец лежал на боку, словно спящий. Но голова его была неестественно вывернута, затылок запрокинут к спине. Было очевидно, что он сломал шею.

Оладушек присел на корточки, положил ладонь ему на лоб.

— Франц, ну что ж ты так...

Он просидел в этой позе несколько мгновений, потом подвинул к себе мешок покойного. Порылся там, вытащив несколько тряпок и кожаный кошель. Уронил их на землю.

— И помянуть нечем.

С усилием поднялся на ноги и сказал:

— Ладно. Теперь смотрим, что и как.

Часовщик обошел площадку по кругу, поднимая факел. Стены уходили вверх, сужаясь, как горлышко бутылки.

— Карст. Вода вымывает пустоты в известняке.

Он поднял взгляд к светлому кругу: — Стены гладкие.

— А Коновал? — вспомнил Красотка, оглядываясь. — Где горбун?

Мы переглянулись. Я сообразил: Коновал шел последним и застыл на краю, когда мы рухнули вниз.

— Наверху, — сказал я. — Он не упал.

Оладушек поднял голову.

— Коновал! — крикнул он вверх. — Слышишь?!

Эхо ударилось о стены, затихло.

Тишина.

— Коновал! Ты там?!

Ничего. Только ветер, далекий и тонкий. Мы пробовали еще. Кричали по очереди, вместе. Оладушек. Красотка. Часовщик. Я.

Через несколько минут Оладушек махнул рукой.

— Хватит. Ушел он. К своим мулам.

— Сверху дна не видно, — предположил Красотка. — Решил, что мы того, с концами.

— А Отто где?

Оладушек махнул рукой: — Отто я отослал еще в лесу. С вестями...

Часовщик снова взялся за обход пещеры, приближая факел к стенам. Красотка, кряхтя, присел возле одного из мертвецов в дальнем углу — купец, судя по роскошной красной котте. Прощупал одежду, проверил пояс и принялся срезать серебряные пуговицы ножом.

Я оглядел остальные тела. Относительно свежий труп был только один — в неказистой одежде пастуха. Некоторые лежали здесь явно дольше — год, может, больше. Кожа на лицах высохла и потемнела. Другие, те, что во льду у стены, выглядели еще старше. Два года? Пять?

Эта полость собирала тела, как ловушка. Годами.

Свист Часовщика заставил всех обернуться. Он приблизил факел к стене, и пламя затрепетало, потянувшись к отверстию на уровне груди, темному, закругленному провалу с гладкими стенками.

— Тяга, — коротко бросил он.

Оладушек подошел, отобрал факел и просунул руку в отверстие. Пламя рванулось вглубь, вырывая из тьмы начало узкого тоннеля, уходящего под уклон. Он повернулся ко мне.

— Ты первый. Молодой и легкий. Часовщик, подсади.

Часовщик сцепил руки в замок. Я наступил ему на ладони, уперся в край отверстия и протиснулся внутрь, встав на четвереньки. Тоннель уходил вперед, чуть расширяясь.

И тепло. Заметно теплее, чем в пещере.

— Как там? — крикнул Оладушек снизу.

— Проходимо, — отозвался я. — И теплее здесь.

Сзади послышалось сопение, глухой стук. Красотка ругался сквозь зубы.

— Давай, давай, — подбадривал его Оладушек. — Вот так.

Красотка втащил себя в отверстие, кряхтя. Он прислонился к стене, часто дыша и прижимая к груди правую руку.

Оладушек передал факел Красотке.

— Держи. Зубами, если надо. Без света мы здесь сдохнем.

Красотка, скрипнув зубами, судорожно сжал деревяшку левой рукой. Он развернулся и протянул ее мне. Тени заплясали по стенам.

Позади, в отверстии, послышалось тяжелое дыхание. Сперва в проем ловко втиснулся Мартин, за ним — Часовщик. Наконец, показались плечи Оладушка. Часовщик ухватил его за руки и помог вползти в тоннель.

Теперь мы все были здесь. Пятеро в тесном тоннеле. Сзади ледяная могила, впереди — теплая тьма.

Оладушек мотнул головой вперед, в темноту:

— Двигаемся, пока не найдем место получше. Там гасим факел и отдыхаем.

Следующие бесконечные минуты слились в одну: холодный камень под ладонями, треск факела, тяжелое сопение позади. Нескончаемый пологий спуск.

Внезапно потолок над головой отступил. Под ногами захрустела каменная крошка. Я осторожно поднялся. Выпрямил затекшую спину и поднял руку с факелом, осветив куполообразный свод небольшой пещеры, с темным зевом хода, уводящего дальше. Здесь можно было стоять в полный рост.

Оладушек поднялся рядом, огляделся.

— Здесь, — сказал он. — Гасим огонь и отдыхаем.

Он забрал у меня факел и резко опустил его вниз. Пламя дрогнуло, лизнуло камень и с шипением угасло. Пахнуло гарью.

Тьма сомкнулась мгновенно, плотная, будто осязаемая. Сначала было слышно только дыхание. Потом пришла тишина. Она легла на плечи, как одеяло. Кто-то шевельнулся, кто-то втянул воздух сквозь зубы, и снова все стихло. Темнота заговорила голосом Оладушка:

— Так. Свет — главная беда. Факела хватит на полчаса. Дальше будем тряпки жечь. Мартин, склянку с жиром сберег?

Из темноты донеслось утвердительное мычание.

— Вода, — продолжил Оладушек, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — У кого есть?

Голос Красотки прозвучал искаженно сквозь стиснутые зубы:

— У меня... в мешке бурдюк. С вином.

С тех пор, как мы упали, он ни разу не пожаловался, но я слышал, как он дышит — коротко, неглубоко.

— У меня полная фляга, — отозвался Часовщик.

— У меня половина, — сказал я.

Оладушек вздохнул в темноте.

— Сутки-двое.

Голос Часовщика прозвучал в темноте неожиданно близко:

— Люди фон Хагена шли другой дорогой.

— Что? — Оладушек повернулся на звук, я услышал шорох.

— Тот, в яме. Цвета не те. И лежит давно.

— Проводник, — ответил Оладушек. — У них был проводник. Они шли другим путем.

— Да, — согласился Часовщик. И после паузы добавил тише:

— Может, теперь скажешь, зачем идем? Теперь-то все равно уже.

В тишине было слышно, как Оладушек медленно выдохнул.

— Ладно. Про мощи... это для допроса, если вдруг что. Но если тело найдется, велено принести голову и правую руку. Настоящая задача та же, что у фон Хагена. "Осмотреть монастырь, по возможности разобраться, и прекратить".

Он помолчал, давая нам это осознать.

— Герцог не знает, что там. Знает только, что каждый раз, когда на небе является комета, в наших землях начинается мор. По семейному преданию, монастырь Оттона как-то связан с этим. Фон Хаген не справился.

Голос Красотки спросил:

— А что про "звездный маяк" и зачем туда старый Генрих ушел?

— Герцог сказал, что в роду этого не знали. Записи, если и были, утрачены. Его отец говорил — дедушка Генрих отправился замаливать старые грехи. Больше ничего. Про "маяк", я впервые услышал от фон Хагена в той церкви.

— Хватит на этом, — голос Оладушка прозвучал резко. — Каждому по глотку. По сухарю. Смотрим, что у тебя с ребром и идем дальше.

Я услышал движение в темноте, краткие выражения благодарности. Чье-то жевание. Сухарь ткнулся мне в плечо, протянутый невидимой рукой. Я взял его и поблагодарил — не зная кого. Фляга передавалась из рук в руки — я слышал плеск воды. Спустя несколько минут прозвучали удары огнива и вспыхнул факел, заставив всех на секунду зажмуриться.

Мартин присел рядом с Красоткой, распахнул куртку и задрал рубаху. Осмотрел и прощупал грудь, вызвав сдавленный вдох. Взглянул на Оладушка и кивнул. Красотка перевел дух.

Монах вытащил из мешка кусок грубой холстины, рванул его вдоль — ткань с треском пошла неровной полосой — и начал туго обматывать грудную клетку, виток за витком, стягивая ребра. Толстяк вцепился в мое плечо, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. Мартин затянул последний узел.

Красотка обмяк. Пот блестел на его лице.

— Отлично, — сказал Оладушек. — Глоток вина. И в путь, времени мало.

Прошло около получаса. Факел, подвязанный очередными тряпками, пожирал последние капли жира. Пламя стало низким и дымным, оно коптило своды, но почти не давало света.

Мы шли, согнувшись, по бесконечным каменным кишкам. Тоннель раздваивался — мы выбирали правый. Упирались в тупик, непроходимое сужение — пятились назад, к последней развилке. Снова раздвоение — снова правый. Это был кошмар наяву, пытка лабиринтом.

Часовщик, не глядя, оторвал очередную полосу от своей рубахи. Мы остановились, чтобы пропитать ее и подмотать к факелу. Пламя вздохнуло чуть ярче, выжигая последний жир, и снова осело.

Оладушек полез в мешок и достал веревку. Накинул петлю себе на пояс и протянул моток Часовщику.

— Обвяжитесь.

Веревка прошла по рукам. Передо мной оказался Мартин. Последним — Красотка.

Факел погас. Какое-то время мы стояли в темноте. Потом Оладушек двинулся вперед, и веревка натянулась. Я шел, скользя левой рукой по стене. Правую держал поднятой, оберегая голову от невидимого свода.

Время растянулось и потеряло смысл. Теперь оно измерялось лишь шагами и натяжением веревки. Мир сузился до ощущения шершавой поверхности под пальцами и тяжелого дыхания, эхом отдающегося впереди и сзади.

Потом я услышал хриплый голос Оладушка:

— Пора отдохнуть. Надо решить, как отметим направление.

Я остановился, прислушиваясь к ощущениям — сердце билось в висках, пальцы ломило от холода. И поднял глаза.

Впереди, в непроглядной тьме, дрогнул крошечный, слабый блик. Тончайший стежок золотой нити на черном бархате. Свет. Красотка сдавленно всхлипнул, Мартин коротко вдохнул воздух.

Оладушек зашуршал, развязывая веревочную петлю.

— Ждите, — тихо выдохнул он и растворился в темноте.

Мы сели, прижавшись к стене, слушая, как затихают его шаги. Спустя какое-то, показавшееся бесконечно долгим время, чей-то силуэт заслонил искру света впереди, и мы услышали шепот Оладушка:

— Лампа на стене и никого. Подойду еще раз. Вы за мной, не спеша.

Мы выбрались один за другим через узкую щель и оказались в коридоре, пробитом в скале.

Прямые стены, будто обтесанные долотом; ровный пол. Только потолок остался прежним — зубчатый, с серыми натеками кальция. Воздух здесь был совершенно сухим.

В нише на противоположной стене горела лампа. Медная, зеленая от патины, с широким плоским дном. Огонек на фитиле дрожал, отбрасывая по стенам колеблющиеся тени.

Было слышно, как потрескивает пламя.

Оладушек медленно подошел к лампе, всматриваясь в нее.

— Сколько такая может гореть? — спросил он, не оборачиваясь. — Часов пять?

— Может и семь, — тихо ответил Часовщик.

Оладушек разделил нас взмахом руки.

— Скорлупа, Красотка — со мной. Мартин, Часовщик — в ту сторону. — Он ткнул пальцем направо. — И не шуметь. Если ничего не найдете — возвращаемся сюда.

Мы двинулись влево. Тьма быстро густела вокруг нас, свет лампы был слишком слаб, чтобы осветить коридор.

Я снова шел, скользя ладонью по шершавой стене. Камень под пальцами сменился грубым, неровным деревом. Я замер, прошептав:

— Стой.

Оладушек приблизился вплотную.

— Дверь, — его дыхание обожгло мне ухо.

Я различал лишь смутные очертания: небрежно сколоченные, грубые доски. Из щели тянуло запахом старого дерева и пыли. Я толкнул — дверь шелохнулась. За ней что-то глухо стукнуло, будто поддалось и снова встало на место. Засов. Толстый, деревянный.

— Тихо не открыть, — прошептал Оладушек. — Пошли дальше.

Еще десяток шагов, и тьма стала абсолютной.

— Идем назад.

К медному светильнику мы вернулись втроем. Часовщика и Мартина не было видно. Повинуясь кивку Оладушка, мы осторожно двинулись в ту сторону, куда они ушли. Вскоре слева показался дверной проем — такой же, как тот, что мы нашли раньше. Только здесь дверь была распахнута, и из нее лился рассеянный свет.

Оладушек поднял руку, останавливая нас, и заглянул внутрь. Потом бесшумно вошел.

За порогом оказался широкий зал, уходящий в темноту. Каменные своды, опирающиеся на массивные столбы. Вдоль стен стояли ряды огромных бочек, чернеющих в полутьме. Воздух был густой, сладковатый, с нотками плесени и старого вина. На стене неподалеку от нас, потрескивая, горел факел. Второй, закрепленный на колонне, освещал двух человек, склонившихся над телом, распластанным на каменном полу.

Мартин и Часовщик.

Мы подошли ближе. Лежащий оказался облачен в потрепанную монашескую рясу. Это был лысый старик с морщинистым, безбородым лицом. Его глаза, закатившиеся от страха, блестели в свете факела. Он тяжело и часто дышал, оставаясь неподвижным, будто парализованный ужасом.

— Увидели, что один, и взяли, — тихо сказал Часовщик. — Все равно надо было с кем-то поговорить.

— Что сказал? — поинтересовался Оладушек.

— Ничего.

Наш предводитель присел на корточки перед монахом и сказал мягким тоном:

— Не бойся, отец. Мы здесь по приказу его светлости, герцога Альбрехта. Как тебя зовут?

Тот перевел глаза на лицо Оладушка. Открыл рот, закрыл.

— Никто тебя не тронет. Назови свое имя.

Молчание.

Часовщик плавно вышел из поля зрения монаха, примерился и со всей силы ударил каблуком по камню. Щелчок отдался эхом под сводом. Монах даже не дрогнул.

— Да он глухой! — сообразил Красотка. — Мартин, из вас двоих можно собрать одного идеального монаха!

— Двух, — поправил Часовщик. — Цистерцианца и францисканца.

Оладушек осторожно поднял монаха на ноги и встал перед ним так, чтобы свет факела падал на его лицо. Он медленно, тщательно артикулируя, повторил:

— Как... тебя... зовут?

Лицо монаха озарилось пониманием. Он кивнул, несколько раз сглотнул, пытаясь совладать с непривычными связками, и наконец выдавил хриплым, глухим, почти мычащим голосом:

— А... рно... льд. Ке... келарь.

Оладушек спросил, сопровождая слова широким жестом, обводящим пространство зала:

— Что это за место?

Монах проследил за его губами, за жестом. Кивнул, показывая, что понял, и так же медленно, подбирая звуки, ответил:

— Монастырь святого Панкратия.

Мы все невольно выдохнули. Казалось невероятным, что мы все-таки достигли цели.

Оладушек указал на дверь коротким движением руки:

— К настоятелю.

Арнольд кивнул и, все еще нервно оглядываясь, поплелся к выходу из погреба. Завозился у факела, вытаскивая его из крепления. Идущий у него за спиной Часовщик повернулся к Оладушку и тихо спросил:

— Стоит ли?

Оладушек, не замедляя шага, так же тихо ответил:

— Одни мы долго провозимся. А монахи нам не помеха.

Келарь долго вел нас запутанными каменными коридорами. Тоннели ветвились, поднимались и опускались, пересекались с другими, беззвучными и пыльными. Наконец монах свернул в боковой проход и навалился плечом на тяжелую, низкую дверь, обитую железом. Петли застонали. Тьма впереди перестала быть плоской. Она обрела глубину и эхо.

В лицо повеяло сухим ветерком, несшим сладковатую ноту тления. Мы вошли внутрь и замерли.

Перед нами зияла чудовищных размеров подземная каверна. Ее стены были вырублены уступами, образуя гигантские ступени, которые круто уходили вверх, теряясь в недосягаемой темноте сводов.

На этих ступенях, бесконечными рядами, сидели мумии собак.

Тела, туго спеленутые истлевшей тканью. Узкие морды с нарисованными глазами. Сотни, может быть тысячи мумий, глядящих вниз, в центр пустого пространства. Казалось, они ждут какого-то зрелища, которое никак не начнется.

Мы прошли вдоль нижнего ряда. Арнольд, не глядя по сторонам, пробормотал "собачки", и почти побежал по прямой, торопясь пройти этот немой каменный цирк насквозь.

Часовщик замедлил шаг, поднимая факел выше. Свет выхватил из тьмы следующие ряды — мумии сидели плотно, как зрители на ярусах римского амфитеатра.

— Это не христиане делали, — сказал он тихо.

— Римляне? — пожал плечами Оладушек, не останавливаясь.

— Римляне не мумифицировали собак, — возразил Часовщик. — Кельты?

Я молчал. Меня не интересовала история. Я смотрел на структуру. Знаками были сами тела.

Тысячи морд, повернутых в одну точку. Это был не амфитеатр, а линза. Или воронка. Вся эта чудовищная конструкция была гигантским указателем, стрелкой, направленной в центр.

Мы продолжали движение, теперь поднимаясь. Лестница сменяла лестницу, стертые каменные ступени плыли под ногами. Винтовая лестница, узким колодцем высеченная в толще скалы, окончательно выбила из нас дух. Мы поднимались, пока мышцы ног не загорелись огнем. Арнольд, по-прежнему шедший впереди, толкнул дубовую дверь, и мы вышли в высокий коридор с оштукатуренными стенами. Сквозь узкие, как бойницы, окна просачивался холодный, разбавленный, но безошибочно узнаваемый утренний свет. Монах, не останавливаясь, подвел нас к двустворчатой двери и с натугой распахнул створки.

Мы окунулись в знакомые запахи старой кожи, пергамента и пыли. Библиотека.

Келарь повел нас вглубь леса огромных шкафов, чьи полки прогибались под тяжестью фолиантов в распухших кожаных переплетах. Между шкафами громоздились заплесневелые башни из книг.

В конце этого лабиринта, в луче света из высокого окна, стоял массивный дубовый стол, заваленный свитками и рукописями. За ним, склонив голову на раскрытый фолиант, дремал плешивый старец в коричневой рясе. Нестриженные седые волосы падали на плечи, а пальцы, испачканные чернилами, все еще сжимали перо.

Арнольд осторожно коснулся его плеча. Старец вздрогнул, подскочил и уставился на нас широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Келарь начал что-то мычать, но Оладушек прервал его, шагнув к настоятелю и тихо пробормотав ему на ухо короткую фразу.

Тот непонимающе склонил голову, потом закивал и беспомощно развел руками:

— А! Прости, сын мой. Я не знаю всех этих условных фраз. Отец Нафанаил знал, но он три месяца как скончался. Братья избрали меня своим настоятелем. Я Амвросий, библиотекарь.

Щека Оладушка дернулась. Он оглянулся на нас и медленно, подбирая слова, произнес:

— Мы паломники, отец. Пришли по обету из Грюнтау. Имеем также поручение от герцога Альбрехта — разузнать о судьбе останков его славного предка, герцога Генриха. Меня зовут Реми Вальер, а это мои спутники. Возможно, отец Нафанаил упоминал, что ожидает нас.

Лицо настоятеля просияло простодушным, даже виноватым облегчением.

— Ах, паломники! Простите, простите наше убожество... — Он беспомощно обвел рукой полки, заваленные книгами. — Монастырь наш... в большом запустении. После того как оползень перекрыл спуск в долину — лет, наверное, пять назад — связь с миром почти прервалась. Мы, четверо последних братьев, живем с огорода да милостью пастухов. Иногда они приносят нам хлеб и сыр... Надеюсь, вы не отвергнете нашего скудного угощения. Пожалуйста, пройдем в трапезную. К сожалению, отец Нафанаил не говорил мне о вас, но...

— А как он умер? — словно мимоходом поинтересовался Оладушек. Или Реми Вальер.

— Печальная история, сын мой. Бесы его задавили.

— Бесы? — глаза нашего предводителя полезли на лоб. — В монастыре?

— Искушения ни на кого так не восстают, как на тех, кто получил Духа Святого. Старый настоятель к зиме стал мрачен. Спускался к Песьим Гробницам, сидел там часами. Однажды не пришел к ужину и мы пошли его искать. Спустились, а он лежит и лицо все синее. Поддался унынию, бесы его и задавили...

— Песьи Гробницы?

— Ах, вы же не знаете. В подземельях. Его светлость Оттон так устроил, уж не знаю почему. Дело давнее, хроник не сыскать... Когда приезжали солдаты с герцогским указом, тоже спрашивали. Уж не знаю, откуда они узнали. Добрались до нас пастушескими тропами, представляете? Лошадей бросили... Но я не знаю, что у них было за дело, они говорили с отцом Нафанаилом, нас просто распрашивали про разное...

Зал трапезной был огромным, явно построенным для немалого братства, а не для четырех старцев. Пыль лежала на скамьях толстым слоем, и лишь несколько мест у торца стола выглядели обжитыми.

Амвросий остановился перед потемневшей иконой в углу и начал читать молитву. Его тихий голос эхом разносился под сводами. Мы, по обычаю, хором ответили "Аминь".

Из кухонной двери выглянуло еще одно испуганное лицо. Пожилой монах с коротким ежиком седых волос мелькнул и скрылся. Вскоре он принес нам миски с жидким овощным супом и по куску хлеба. Следом на столе появился глиняный кувшин и Амвросий с простодушной гордостью разлил по деревянным чашам густое, темное вино, пахнущее ягодой и дубом.

— Вина у нас, слава Господу, вдоволь, — сообщил он. — Погреб все еще полон. Хватило бы на сотню братьев.

Еду мы проглотили с жадностью. Опустошив миску и выпив свою долю вина, Красотка с такой жадностью уставился на кувшин, что заметил даже настоятель. Налил Оладушку, себе, потом передал кувшин Красотке и нам.

— Старое вино, — похвастался Амвросий. Прошлой кометы...

— Чудесное, святой отец! Вы говорили про солдат.

— Да. Осенью, незадолго до снегопадов, пришел целый отряд, — начал Амвросий, с удовольствием отхлебывая вино. — Десяток солдат, с ними благородный офицер. Отец Нафанаил принял их.

Он помолчал, его взгляд стал отсутствующим.

— А ночью... ночью была гроза. Странная такая. Гром гремел, прямо над крышами, а в окне — ни дождя, ни облачка. Звезды на небе. Отец Нафанаил велел нам потом не подходить к окнам, что во двор смотрят. Прямо запретил...

Монах беспомощно развел руками.

— Утром солдат уже не было в обители. Отец Нафанаил сказал — у них срочное дело. А сам с тех пор загрустил. Такое искушение...

Нам подали сыр — овечий, по ломтю на каждого. Воспользовавшись паузой, Оладушек спросил:

— Простите, отец. А правда ли, что герцог Генрих удостоился прославления от Господа? Что его тело не тронуло тление?

Амвросий заметно смутился:

— Да... Так написано в анналах монастыря. Отец Беренгар пишет о восковой бледности кожных покровов и нежном благоухании. Если хотите, я могу познакомить вас с текстом...

— Но можем ли мы сами поклониться мощам? — мягко продолжил Оладушек. — Герцог дал нам поручение... Не исключено, что он пожелает преподнести в дар монастырю серебряную раку для мощей своего предка.

— А... Старая базилика святого Панкратия... Она давно закрыта, туда никто не ходит. Крыша может обвалиться, а у монастыря нет денег... Я...

Настоятель решительно поднялся и повернулся к иконе. Пробормотал благодарственную молитву и снова обернулся к нам.

— Сейчас вам лучше отдохнуть. Брат Арнольд покажет вам кельи. Вечерню мы начинаем по уставу, с заходом солнца.

Мы проводили настоятеля взглядами. Оладушек посмотрел на меня. Я едва заметно качнул головой — Амвросий очевидно лгал.

Келарь отвел нас обратно в коридоры жилого крыла и молча указал на две соседние кельи.

Оладушек и Часовщик скрылись за одной дверью. Мы с Мартином и Красоткой вошли в другую. Комната оказалась просторнее, чем мы ожидали: низкий потолок, распятие на беленой стене, четыре настоящих кровати из бука, с тюфяками, набитыми сухими травами. На каждой лежало бурое тяжелое одеяло из овечьей шерсти. Роскошь, от которой мы давно отвыкли.

Арнольд указал на перевязанную грудь Красотки.

— Брат Лука... врачеватель, — промычал он. — А?

Красотка посмотрел на нас — Мартин коротко кивнул — и вышел вслед за монахом.

Я стянул сапоги и рухнул на кровать. Закрыл глаза и провалился в сон.

Мы проспали весь день. Разбудил нас только стук в дверь — Арнольд собирал всех к вечерне.

Храм был мал и скромен — для братских служб. Узкие окна под потолком, на стенах копоть от свечей. Неровный каменный пол, деревянный крест без Распятого, восковые свечи, сделанные катанием, а не литьем. Главной церковью монастыря, несомненно, была закрытая базилика св. Панкратия.

Отец Амвросий стоял у алтаря, явно чувствуя себя не на своем месте. Он путался в возгласах, ему подсказывал брат Лука. Слова звучали, будто издалека. «Сиди одесную Меня». Я слушал и мысленно проговаривал их сам — как всегда, как в детстве, в монастыре на реке. Тогда утреня и вечерня были надежными опорами, на которых держалось небо. Богослужебный чин жил в теле, как привычка к дыханию.

«Велики дела Господни».

Слишком велики, чтобы мы могли их понять. Песьи Гробницы в подземелье. Амвросий сказал, что они были частью монастыря уже со времен основания. Древнее изваяние с собачьей головой, найденное у горной хижины. Оно, как компас, указывало на монастырь. Фон Хаген оставил его, но от кого получил?

«Блажен муж, боящийся Господа».

Герцог Генрих, дед нынешнего правителя. Он отрекся от власти и удалился в монастырь. Замаливал грех, но чей? Свой, или Оттона Крестоносца, основателя династии? Строителя убежища, в стенах которого мы сейчас находимся. Почему отец Амвросий так неохотно говорит о нем?

«Хвалите, отроки, Господа».

Я перевел взгляд на Оладушка. Верный слуга. "Мы живем, пока мы нужны герцогу". Его братство Святого Копыта. Изгои, нищие, паломники, шпионы. Такие же дрова в топке, как и отряд фон Хагена.

«Когда вышел Израиль из Египта».

Я невольно задумался — не пора ли и мне. Мы пришли туда, где люди фон Хагена и он сам превратились в ходячих мертвецов, выпали за грань мира и его законов. Я могу незаметно выскользнуть за стены, пастухи укажут дорогу к ближайшей деревне...

Амвросий сбился при чтении апостола. Лука подсказал, не глядя в книгу.

Когда мы выходили из храма, за окнами уже стемнело. Амвросий нагнал нас у двери и обратился к Оладушку:

— Брат Арнольд рассказал мне странную историю. Якобы вы... якобы он нашел вас в подземелье.

Он запнулся, встретившись с прямым, прозрачным взглядом Оладушка, и пошел на попятную:

— Впрочем, вы знаете. Его иногда трудно понять...

Оладушек тепло улыбнулся.

— Простите, святой отец, мы напугали брата Арнольда своим появлением. Он очень помог нам, когда мы сбились с пути.

Амвросий закивал, с явным облегчением:

— Нет-нет... Брат Арнольд — добрая душа, просто...

— Дорога была нелегка, — мягко перебил Оладушек. — Можем ли мы рассчитывать на ужин?

— Разумеется! — Амвросий снова закивал. — Я велю брату Луке подать... устав, конечно, но...

Оладушек поднял руку, останавливая его:

— Вы очень гостеприимны, отец. Но позвольте еще один вопрос. Сегодня утром мы говорили о мощах герцога Генриха. Вы упомянули базилику святого Панкратия. Мы могли бы осмотреть ее? Хотя бы снаружи. Для отчета герцогу.

Амвросий замер. Его пальцы стиснули молитвенник.

— Базилика... Мы туда не ходим. Она в плохом состоянии. Возможно завтра...

Оладушек поклонился:

— Конечно, святой отец. Мы не хотим доставлять вам неудобств. Спокойной ночи.

Он развернулся, и мы последовали за ним.

В трапезной нам подали по ломтю хлеба и куску овечьего сыра. Брат Лука поставил перед нами кувшин и, поклонившись, вышел. Красотка торопливо наполнил свою чашу, сделал большой глоток — и лицо его перекосилось от недоумения.

Он заглянул в чашу и возмущенно произнес: — Вода?!

— Какое свинство, братья! — А я уж думал принять здесь постриг!

Все невольно улыбнулись, даже у Часовщика дрогнул уголок рта.

Оладушек отломил кусок сыра, медленно прожевал и сказал негромко:

— К базилике пойдем сегодня. Дадим братьям отмолиться полуночницу и отправимся. Я не хочу ждать, что отец Амвросий придумает к утру.

Мартин ответил серией жестов, коснулся пальцами глаз. Часовщик понял: — Фонари.

Оладушек кивнул, отхлебнул из чаши и сказал:

— В нашей келье есть заправленная лампада. Над входом в дормиторий я видел фонарь.

Глава 4

Мы вышли во двор через час после полунощницы. Ночь была безлунной, воздух холоден и неподвижен.

Базилика святого Панкратия стояла посреди мощеного внутреннего двора, древняя и приземистая. Серый камень, из которого она была сложена, при свете звезд казался почти черным.

Три портала с арочными проемами терялись в тенях. Над центральным порталом поднимался глухой фронтон с тремя узкими окнами, похожими на бойницы. Ни одного изображения, ни следа золота или краски — все строго и холодно, как в крепости.

Слева тянулся квадратный корпус — старый притвор или, может, ризница. Справа — башня, в окне которой смутно виднелся силуэт колокола. В узких проемах не горел ни один огонь, и здание казалось скорее усыпальницей, чем храмом.

Двухстворчатые двери оказались незапертыми, и мы вошли в холодный и гулкий центральный неф базилики. Свет лампады Оладушка выхватывал из темноты короткие отрезки пространства — куски колонн, изгиб арки, отблеск на деревянных скамьях. Краденый фонарь в руке Мартина добавлял яркости, удваивая тени.

Неф уходил в глубину, высокие своды терялись во мраке. Колонны стояли двумя рядами, скамьи вытянулись почти до алтаря. Я смотрел на каменный пол, ожидая увидеть плиту с герцогским именем или саркофаг.

Алтарь возвышался на трех ступенях: массивный, из белого мрамора, покрытый трещинами. На нем не было ничего: ни креста, ни свечей, ни ткани.

Оладушек подошел ближе, провел ладонью по краю мраморной плиты.

— Пусто, — сказал он негромко.

Мы обошли алтарь кругом. Ни в полу, ни в стенах — ничего.

Оладушек смотрел на хоры, почти невидимые в темноте.

— Зачем ему было лгать?

Он двинулся вдоль колонн, освещая лампадой боковой неф. За третьей колонной справа свет выхватил из тьмы каменную балюстраду и провал за ней.

— О! — сказал он удовлетворенно.

Мы подошли к нему. Фонарь Мартина позволил нам разглядеть узкую лестницу, уводящую вниз.

— Крипта, — сказал я.

Оладушек задумчиво почесал подбородок.

— Давайте заглянем сперва в притвор.

Переглянувшись, мы подчинились.

Дверь скрипнула, пропуская нас в низкое, пропахшее пылью пространство. Ризница.

Теперь, скорее, забытый склад ненужных вещей. В углах громоздились груды истлевших риз, похожие на сброшенные шкуры. Россыпь потрепанных богослужебных книг, разбухших от сырости. Свет упал на старый подсвечник, обломки известковой штукатурки, кусок мраморной облицовки с резьбой. Все было покрыто толстым слоем пыли, в которой виднелись следы крысиных лапок.

В дальнем углу вверх уходила деревянная лестница. Она выглядела ненадежной, необработанное дерево стало темно-серым от старости.

Оладушек поднял лампаду, осветив лестницу снизу. Свет дрогнул, пробежал по перилам и

затерялся в темноте под потолком.

— Скорлупа, — сказал он тихо, отдавая мне лампаду.

Ступени прогибались под ногами, запах пыли стал гуще. На полпути я заметил в стене узкое окно, затянутое паутиной. Наверху был небольшой чердак, или, скорее, площадка между сводами и крышей. Грубые деревянные балки, толстый слой голубиного помета на полу.

Прямо передо мной, под самым скатом крыши, стоял простой письменный стол из темного, почти черного дерева. Перед ним — массивное кресло. В нем, откинувшись на спинку, сидел человек.

Точнее, то, что от него осталось. Высохший остов, обтянутый пергаментной, потрескавшейся кожей. Монашеская ряса превратилась в бурые лохмотья, слившись с телом в одно целое. Свет лампады открыл впадины глазниц и оскал желтых зубов.

Прямо за мертвецом, в стене, зияло узкое окно. Сейчас оно было черным, но я представил, как днем луч света падает на стол, год за годом освещая этого вечного писца.

Перед ним, на столе, лежала открытая книга. Толстый том в кожаном переплете, покрытый пылью. Страницы были исписаны мелким, плотным почерком.

Я наклонился, не прикасаясь к пергаменту. Чернила выцвели до коричневого, но буквы еще можно было разобрать. Латынь. Дата на открытой странице: "A.D. 1308".

Внизу послышался скрип ступеней. Оладушек поднялся следом за мной, держа фонарь перед собой. Остановился, глядя на мертвеца, затем подошел поближе и присмотрелся к правой кисти, лежащей на столе. К рубиновому перстню на среднем пальце.

— Генрих, — сказал он тихо и отвесил шутовской поклон. — Ваша светлость.

Я кивнул, указывая на книгу:

— Он писал.

Оладушек медленно протянул руку, перевернул несколько страниц. Пыль облаком поднялась в воздух. Он закрыл книгу и передал ее мне.

— Спустись, позови Часовщика, — сказал он.

Я спустился и жестом подозвал Часовщика, отдав ему лампаду. Тот молча кивнул и начал подниматься по скрипучей лестнице. Снизу, в пыльной тишине притвора, мы видели их тени, отбрасываемые на потолок.

Деловой голос Оладушка:

— Правую руку.

Короткая пауза, сухой хруст.

— Нет, только кисть.

Еще пауза, за которой последовал приглушенный треск, словно от сломанной ветки.

— И теперь голову.

Вскоре они спустились. Оладушек шел первым, его лицо было спокойным и сосредоточенным. За ним следовал Часовщик. За его спиной болтался холщовый мешок, которого раньше не было.

— А теперь в крипту. Полдела сделано.

Спуск был крутой, ступени стерты к середине. Мы спускались осторожно, держась за холодную каменную стену.

Через несколько шагов пространство расширилось. Низкие своды опирались на ряды приземистых колонн.

Статуи. Они стояли повсюду — вдоль стен, между колоннами, рядами уходя в темноту. Деревянные изваяния святых, на которых местами сохранилась темпера и позолота. Краска вспучилась и осыпалась, обнажая растрескавшееся дерево. Дева Мария, с потемневшим лицом и утраченной рукой, в которой когда-то держала младенца. Святой Николай, в позолоченном омофоре, с поднятой для благословения десницей. Рядом — мученик с пальмовой ветвью, с лишенным черт лицом.

Свет скользил по ним, оживляя тени в глазницах. Они все смотрели на нас. Мартин перекрестился.

— Кому пришло в голову снести их сюда? — спросил Красотка.

Оладушек молча двинулся вперед, обходя статуи. Мы последовали за ним, стараясь не задевать деревянные фигуры. Еще одна лестница вниз, и кирпичная кладка сменилась неровной скальной породой, покрытой налетом солей. Мы снова шли по тоннелю, пробитому в толще скалы.

Ход вывел нас в большой зал, своды которого терялись в темноте где-то над нашими головами. В центре зала лежала гладь бассейна, обрамленная грубыми каменными блоками. Вода была совершенно неподвижна и казалась черной. Свет фонаря не позволял оценить глубину. Тишина в зале была абсолютной.

— Свет на исходе, — сухо констатировал Часовщик, чья лампада начала коптить. — Полчаса, не больше.

Оладушек кивнул, приняв это как данность.

— Еще немного вперед.

Мы обогнули странный водоем. Слева в стене темнела арка. Ее проем наглухо перекрывали огромные двустворчатые врата из литой бронзы, покрытой ядовито-зеленой патиной. Никаких изображений, только строгая геометрия — прямоугольные панели-кессоны и четкие линии. Имперский порядок, запертый под землей. В самом центре этого совершенства зияла огромная дыра — края оплавленного металла застыли причудливыми стекловидными наплывами.

— Содомский огонь, — прошептал Красотка. — Никакой порох такого не сделает!

Оладушек подошел ближе, поднес фонарь к краю отверстия. Теперь можно было оценить толщину металла — почти с ладонь. Оплавленная поверхность блестела, как стекло. Он осторожно провел по краю пальцем и сказал:

— Фон Хаген...

— И герцог доверил ему... ту проклятую штуку из архива, — кивнул Часовщик.

Оладушек, не глядя, передал фонарь Мартину. Ухватился за оплавленный край отверстия и занес ногу, уже пригибая голову, чтобы пролезть внутрь.

Часовщик резко рванулся вперед и вцепился ему в плечо с шипением:

— Погоди! Ты же видел, что с ними стало!

— Видел, — Оладушек шагнул в отверстие.

Через секунду из дыры показалась его рука, нетерпеливо шевельнув пальцами. Мартин вложил в руку петлю фонаря. Рука исчезла.

— Давайте за мной.

Я протиснулся через дыру следом за Красоткой. По ту сторону воздух был холоднее и пах окислившейся медью. Мы оказались в тесной камере, вырубленной в камне. Перед нами зиял узкий проход. Винтовая лестница закручивалась влево и исчезала в темноте.

— Вниз, — констатировал Оладушек, поднимая фонарь.

Шаг, поворот, шаг, поворот. Ритм был усыпляющим и изматывающим одновременно. Близость каменных стен вызывала чувство удушья. Я пытался считать витки спирали, чтобы не потерять связь с реальностью, но быстро сбился — не хватало ориентиров. Больше двадцати. Больше тридцати. Наконец, спираль выплюнула нас в короткий прямой коридор, заканчивающийся очередной аркой.

Оладушек шагнул вперед первым, и его фонарь вдруг перестал подсвечивать стены, утонул в пространстве.

— Сюда, — позвал он.

Мы вышли следом. Свет фонаря Оладушка выхватил из темноты гладкую стену. Часовщик поднял свою лампаду выше. Стена уходила вверх, терялась в черноте.

— Цилиндр, — сказал я тихо. — Идеальный цилиндр.

Мы стояли внутри колодца, стены которого не имели ни швов, ни неровностей — будто скалу выплавили изнутри. Невозможная гладкость. Вдоль стен, по всей окружности, тянулись деревянные леса. Грубые, сколоченные из бруса, они поднимались на высоту в два человеческих роста.

Леса поддерживали огромные деревянные шестерни. Валы, рычаги, ремни и канаты. Все соединялось с широкими бронзовыми кольцами, встроенными в кладку — единственный металл, который был здесь изначально. У противоположной стены зала стоял старый деревянный сарай, наполовину засыпанный мусором — обломками трухлявых досок, кусками щебня и ржавым железом.

Фонарь скользнул по механизмам. Перерубленные валы. Погнутые рычаги. Сломанные шестерни, зубья которых торчали в разные стороны.

— Фон Хаген хорошо поработал, — сказал Оладушек.

В центре зала возвышалась стела — высокая, узкая, словно вылепленная из бурой глины. Ее поверхность была покрыта рядами мелких значков, похожих на отпечатки птичьих лап.

На стеле угадывался рельеф: высокая женская фигура, стоящая на сплетенных телах двух существ с собачьими головами. Камень в тех местах, где когда-то было лицо, был сколот до основания.

Часовщик прошелся вдоль стен, подсвечивая следы сажи и остатки железных креплений. Потом он повернулся к нам и спросил:

— Что, по-вашему, он сделал потом? Потому что именно это его убило.

Оладушек медленно обошел стелу, не прикасаясь к ней.

— Он попытался ее разрушить, — сказал он. — И не довел дело до конца.

— Или плюнул и ушел? — предположил Красотка. — А потом его настигло проклятие.

Мартин отрицательно качнул головой. Он коснулся виска, изобразил пальцами взрыв, затем провел ладонью по горлу и указал на стену.

— Ловушки? — перевел Оладушек. — Нет, не думаю.

Свет ползал по стенам, по полу, выискивая хоть что-то, что мы упустили. Трещину в камне. Потайную дверь. Любую щель.

Оладушек медленно обходил стелу, ведя пальцами по ее поверхности. Часовщик методично исследовал каменные плиты пола. У дальней стены Красотка и Мартин раскидывали груду обломков. Я медленно и бесцельно перемещался по залу, пока не уперся в дощатую стену сарая. Крыша просела, доски потемнели от времени. Дверь скрывалась под обломками досок и щебня.

Я прислонился к стене и раскрыл манускрипт старого герцога. Переплет был грубым, из простой телячьей кожи. На первой странице ничего, кроме даты: "Anno Domini 1306". Больше сорока лет назад. Почерк мелкий и плотный, правильная латынь.

Богословские рассуждения, цитаты из Августина, жалобы на родню. Я пролистал вперед, в поисках чего-то полезного.

"Ламберт, с его глупой ухмылкой, уже поделил мои земли в своих мыслях. Он называет мои изыскания "благочестивым сумасбродством". Легко быть остряком, когда твой удел — охотиться и пировать, а не нести бремя герцогского венца.

Райнхард плетет интриги, желая прибрать к рукам владения Анны через своего вассала, графа Ланвиля.

Я не знаю, что делать. Господь знает, что я нуждаюсь в помощи. Но Советника не видели в моей семье уже несколько поколений. Мы бережно храним зеркало, из которого он выходил. Но теперь оно отражает только наши лица. Когда-то он помог Оттону сохранить власть, уничтожить врагов, основать династию... "

Я поднял глаза, невидяще глядя в стену перед собой.

Генрих был одинок. Окружен врагами. Брат ждал его смерти. Люди из ближнего окружения плели интриги. Но странный "советник"? Еще несколько страниц.

"Я принял решение. Ламберт победил. Райнхард победил. Они разделят мои земли, выдадут Анну за кого захотят. Я проиграл эту войну.

Отец Матурин прислал мне копии старых свитков, которые Оттон привез из Святой Земли.

Комета приближается на зов маяка. Дом вечности, ночное солнце, возвращается. Я пойду туда. Встану перед престолом силы, которой служили мои предки. Как вассал перед сюзереном.

Я скажу: наш род служил триста лет. Мы служили верно. Дай мне силу, какую дал Оттону.

Завтра я уезжаю. Если Советник ответит... я вернусь другим. "

Оладушек хлопнул меня по плечу, и я, вздрогнув, поднял голову. Затем кратко изложил суть: родовая тайна Оттонидов, их связь со звездным маяком, существо, названное Советником, и отчаяние Генриха, заставившее его искать встречи с этой силой.

Оладушек выслушал, не перебивая, но по его лицу было видно — этого недостаточно.

— Не думаю, что герцог Альбрехт что-нибудь знал об этом. — Он потер лицо ладонью. — Как он умер? Чем кончается книга?

— Я... не успел просмотреть до конца.

Он выхватил манускрипт из моих рук и, найдя последнюю исписанную страницу, прочел вслух на вполне сносной латыни:

"Я снова молился перед изображением. Дверь была передо мной, но я опять не переступил порог. Если я не войду сегодня, я не войду никогда."

— Он так и не вошел?

Оладушек принялся листать страницы. Шуршание пергамента было единственным звуком в зале. Наконец он вернул книгу и посмотрел на нас.

— Вошел он или нет — он вернулся. Генрих умер в ризнице, на чердаке. От старости, от страха или сердечного приступа — неважно. Он молился этому истукану, как иконе, и дверь была перед ним. Он просто не решался войти. Значит, дверь здесь. Фон Хаген нашел ее. Мы должны вывернуть этот зал наизнанку.

— Зачем здесь сарай? — пробормотал Часовщик, остановившись за моей спиной. Он сделал шаг вперед, рванул в сторону несколько досок, обнажая деревянную дверь. Покосившуюся, с железными петлями, покрасневшими от ржавчины. Часовщик протянул руку, взялся за деревянную ручку и потянул.

Дверь со скрипом открылась во тьму. Оладушек поднял фонарь и осторожно шагнул внутрь. Мы последовали за ним.

Помещение оказалось больше, чем я ожидал. Гораздо больше. Свет фонарей не доставал до противоположной стены — только выхватывал из мрака отдельные формы.

— Здесь холодно, — сказал Красотка, поежившись.

Воздух был сухим и пыльным. Часовщик присел на корточки, провел ладонью по полу.

— Глина, — сказал он недоуменно. — Утрамбованная глина.

Я опустил взгляд. Пол и правда был не каменным. Бурая, твердая поверхность. Мелкая пыль под ногами.

Оладушек двинулся вперед, и свет его фонаря скользнул по стене. Стена была не дощатая, как снаружи. Это был кирпич-сырец — глиняные блоки, высушенные на солнце, сложенные один на другой.

Лампада Часовщика осветила большой глиняный сосуд у стены — кувшин с узким горлом и округлыми боками. Рядом — толстый терракотовый цилиндр, длиной с руку, пустотелый, с круглым отверстием, проходящим насквозь. Я присел, провел ладонью по шероховатой поверхности, испещренной мелкими угловатыми значками. Это были письмена. Они шли ровными рядами от торца к торцу, как будто кто-то писал, вращая цилиндр у себя на коленях.

Рядом, в пыли, лежал второй цилиндр — покороче и поуже, но с теми же знаками. Я катнул его ногой по полу: знаки на нем были глубокими, не стершимися от времени.

Сделав еще несколько шагов в сторону, я увидел окно. Узкое, вытянутое кверху, едва шире моей ладони. Я поднес к нему фонарь и выглянул наружу.

За окном была тьма. Не ночь и не темнота подземелья. Абсолютная тьма. В глаз вонзилась искорка света, еще одна. Звезды. Я смотрел в звездное небо.

— Что это за место? — тихо спросил Красотка.

Никто не ответил.

— Оладушек, — позвал я. Голос прозвучал глухо, будто стены поглощали звук.

Он обернулся, и в свете его фонаря я увидел еще одну дверь. Прямо напротив той, через которую мы вошли. Низкая, деревянная. Приоткрытая.

Оладушек подошел ко мне, заглянул через мое плечо в узкое окошко. Замер. Обернулся, посмотрел на меня. В свете фонаря его лицо было бледным.

— Часовщик, — коротко бросил он. — Глянь наружу.

Часовщик развернулся и быстро пошел обратно — туда, откуда мы пришли. Огонек лампады заплясал в темноте, остановился у входа. Мы услышали, как он вдохнул.

— Подземный зал, — сказал он. — Вижу стелу. Колеса.

Оладушек медленно обернулся, оглядывая помещение. Глиняные стены. Глиняный пол. Сосуды. Узкое окно, за которым видны звезды.

— Мы не в сарае, — сказал вернувшийся Часовщик.

— Да уж, — ответил Оладушек. — Похоже на то.

Он отступил на шаг от окна и вздохнул.

— Сколько до рассвета?

Часовщик пожал плечами:

— Около двух часов.

— Возвращаемся. Пока есть шанс, что наших шалостей не заметили.

Красотка подошел к окну, посмотрел, перекрестился. Лампада замигала и погасла.

К выходу из базилики мы почти бежали. Воздух снаружи охватил нас влажной свежестью и прохладой; я не мог им надышаться. В небе уже не было звезд. Все вокруг затянул молочно-белый туман, скрывающий подножья гор. Камни у нас под ногами блестели от осевшей влаги.

Мы пересекли двор и проскользнули ко входу в дормиторий. Оладушек, встав на цыпочки, бесшумно водрузил фонарь на прежнее место под карнизом. В монастыре по-прежнему царила тишина.

Мы разошлись по кельям молча, ни у кого не было желания обсуждать увиденное. Красотка порылся в своем мешке, старательно загораживая его спиной. Запрокинул голову, и я услышал приглушенное бульканье глотков. Потом он рухнул на кровать и через несколько минут захрапел. Мартин преклонил колени перед распятием и распростерся крестом.

Я сунул книгу старого герцога под тюфяк. Лег, закрыл глаза. И увидел стелу — трещины, сколотое лицо, женская фигура, переплетенные тела с собачьими головами. Генрих пришел сюда не замаливать грехи. Он шел просить. Как вассал своего сюзерена.

И судя по тому, как он умер — в одиночестве, на пыльном чердаке — он так и не получил аудиенции.

Видимо, я все-таки уснул. Колокол зазвонил к утрене. Я поднял голову — тело ломило, будто я всю ночь ворочал камни — и посмотрел в окно. Светало, туман рассеивался.

В дверь постучали — глухой келарь снова выполнял обязанность будильщика.

Утреня прошла будто во сне. Наша группа заняла свои места молча, едва обменявшись взглядами. Сквозь узкие окна пробивался холодный серый рассвет, четверо монахов тянули монотонные песнопения. Кадильный дым оказался неожиданно резким — похоже, что они пользовались еловой смолой вместо ладана. Оладушек сидел с каменным лицом, уставившись в одну точку; я знал, что его ум сейчас в том цилиндрическом зале, среди сломанных шестерен. Часовщик машинально следил за перемещениями Амвросия, но взгляд его был пуст. Красотка прикрывал зевки ладонью, а Мартин не отрывал глаз от пола.

Я почти не слышал слов. Меня занимала одна мысль. Маяки на побережье. Их свет не для тех, кто на суше. Они горят в ночь и в бурю, для чужих, бороздящих бездну. Они — ориентир и предупреждение одновременно. Их свет обращен наружу, он указывает путь тому, что движется за пределами суши. За пределами земли.

Кого призвал звездный маяк Оттона Крестоносца?

Наконец, богослужение закончилось, и монахи, не глядя на нас, неторопливым строем вышли из храма. Мы потянулись за ними в полумрак каменных коридоров.

Трапезная встретила нас пронизывающими сквозняками. За дубовым столом сидели только мы. Каждому достался ломоть черствого хлеба и глиняная миска с овсяной похлебкой. Из питья — только кувшин с водой. Красотка открыл было рот для шутки, но наткнулся на предостерегающий взгляд Оладушка и промолчал.

Когда мы расправились с едой, к нашему столу бесшумно подошел брат Лаврентий.

— Его преподобие аббат Амвросий просит вас разделить с ним утреннюю трапезу, — прошептал он и указал на возвышение в дальнем конце зала.

Мы поднялись по ступенькам к небольшому столу, за которым в одиночестве сидел настоятель. Его лицо в утреннем свете казалось полупрозрачным.

— Прошу, садитесь. — Он махнул рукой, и Лаврентий поставил перед нами чаши и разлил по ним то самое темное, пряное вино, что мы пили в первую ночь. Оладушек, благодушно улыбаясь, дождался, пока настоятель сделает первый глоток, и лишь после этого поднес чашу к губам.

Амвросий устремил взгляд на Оладушка.

— Я... размышлял о вашей просьбе, dominus. Я понимаю ваш долг перед герцогом.

Он помолчал, как бы взвешивая слова.

— Конечно, я готов предоставить вам возможность поклониться святыне. Но есть препятствие. Базилика заперта, и ключ... утрачен. Я распорядился начать поиски. Надеюсь, к завтрашнему дню все будет улажено.

Оладушек склонил голову в поклоне.

— Очень хорошо. Благодарю вас, ваше преподобие.

Не встретив возражений, Амвросий просветлел лицом и подлил вина в свою чашу. Затем передал кувшин Оладушку:

— А как здоровье его светлости? И чума... она все еще свирепствует в городах? В наших стенах слышны лишь отголоски того, что происходит за горами.

Оладушек отвечал общими фразами о том, что эпидемия продолжается, и люди бегут из городов. Сообщил, что герцог здоров и выразил надежду на милость Божью к его светлости. Настоятель слушал с вежливым, отстраненным участием.

Через несколько минут вино было допито, и Амвросий поднялся с места.

— Благодарю за трапезу, ваше преподобие, — сказал Оладушек, поклонившись. — Мы не будем вас более задерживать.

Амвросий кивнул и благословил нас рассеянным жестом. Мы вышли.

В коридорах жилого крыла шаги Оладушка заметно ускорились. Подходя к нашим кельям, он бросил через плечо: — Поговорим. Скорлупа, неси книгу, — и резко распахнул дверь своей кельи.

Когда мы втиснулись внутрь, Оладушек уже стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди. Он дождался, пока Мартин прикроет дверь, и заговорил негромко:

— Итак. У нас есть мощи герцога Генриха и его дневник. Можем уйти прямо сейчас и доложить его светлости.

Он помолчал, глядя в пол.

— Но мы нашли еще кое-что. Подземелье. Дверь. Фон Хаген. — Его голос стал тише. — Мы видели, что с ним стало.

Часовщик кивнул:

— Поэтому нужно вернуться к герцогу. Пусть он засыпет этот чертов колодец или замурует вход.

— Его светлость поручил нам разобраться в происходящем, — напомнил Оладушек. — И, по возможности, остановить. Фон Хаген пытался разрушить механизм. Это не помогло.

— Значит, нужно идти дальше, — сказал Красотка. Татуированные глаза на его щеках смотрели в разные стороны, создавая странное ощущение, будто за нами наблюдает кто-то еще. — Туда, за вторую дверь.

— И там? — Часовщик пожал плечами.

Мартин поднял руку, привлекая внимание. Он коснулся своей груди, затем указал на каждого из нас по очереди. Потом изобразил пальцами что-то вроде распада, растворения в воздухе.

— Мы все умрем там, — перевел Часовщик. — Да, именно это я и говорю. Все умрем, и все изменимся.

Оладушек обернулся ко мне:

— Скорлупа. Ты чувствуешь что-нибудь? Там, за дверью?

Я помедлил. Все смотрели на меня.

— Не знаю, — сказал я наконец. — Я могу чувствовать живое... связь. Комету. Но там, за дверью... — Я покачал головой. — Не знаю.

Оладушек потер переносицу.

— Скорлупа — чующий, — сказал Часовщик, задумчиво глядя на меня. — А фон Хаген был человеком...

Оладушек повернулся к нему:

— Что ты хочешь сказать?

— Ну... — Часовщик пожал плечами. — Может, с порченым будет иначе?

Повисла тишина.

— Дневник Генриха, — сказал наконец Оладушек. — Скорлупа, прочти его полностью. Может, там есть что-то еще.

Я кивнул.

— Амвросий обещал открыть базилику завтра, — продолжал Оладушек. — У нас есть немного времени. Вечером решим.

— Решим что? — спросил Часовщик. — Войти в дверь или вернуться к герцогу?

Оладушек посмотрел на него долгим взглядом. — До ночи у нас есть время, — подытожил он. — Скорлупа, читай дневник. Остальным — отдыхать.

Войдя в келью, я вытащил книгу из-под тюфяка и уставился на нее, не видя страниц. Похоже, Оладушек уклонился от прямого ответа потому, что вариантов было больше, чем назвал Часовщик. Меня беспокоила не только перспектива войти в неведомое первым. Идея не говорить герцогу всей правды лежала на поверхности. Но предполагала абсолютное доверие ко всем членам группы. Я подозревал, что не могу рассчитывать на это. Новичок в Братстве, и порченый. Самый простой способ решения — избавиться от меня.

Я листал страницы, пропуская богословские рассуждения и сетования на судьбу.

"Когда-то мы жили в долине Сенаар и строили башню до небес, помышляя свести звезды на землю. Обожженные кирпичи лежат там и поныне.

Соломон в ночи беседовал с хороводом небесным, но запер духа в медный сосуд и утопил его, ибо ужаснулся услышанному.

Халдеи же не ведали страха. Они знали, что узор светил есть карта, а сами светила — не огни, но Обители.

Их башни давно обратились в пыль, но мы обречены строить их вновь."

Вавилон, снова. Башня, звезды. Генрих писал это не как богослов. Он писал как колдун или проклятый. Я перевернул страницу. Чужая тень упала на пергамент, и я поднял голову. Красотка внимательно вглядывался в текст, словно был способен что-то разобрать в нем. Сообразив, что я заметил, он глупо улыбнулся и спросил:

— Ну, что там?

Я пожал плечами: — Библейские цитаты, — и снова углубился в текст, слыша, как Красотка отправился к своей постели и зашуршал набитым травами тюфяком. Мартин уже храпел в своем углу.

"Хроники нашего дома молчат о том, что было в начале. Мы не знаем, какие тайны Оттон привез из крестового похода. Как нашел это древнее место, старше Христа, старше Рима. Как зажег чуждый огонь и что прилетело на свет, как жуткий мотылек. Странствующая Звезда, что ищет пристанища — порождение темного двойника Вавилона. Кинунир — место борьбы. Я проследил летописи. Каждый раз, когда открывался Дом Вечности, по земле шла Черная Смерть. Это не кара Господня. Это испарения."

Я закрыл книгу.

Звездный маяк зовет комету, а комета приносит чуму. Род Оттонидов не просто хранил древнюю тайну. Он и навлек это проклятие на нашу землю.

А та дверь в сарай, которая привела нас... куда? Фон Хаген говорил: "Вавилонская башня вознесла нас в небеса". Мы прошли через дверь и увидели звезды за окном. Башня перевернулась, стала колодцем. Спустившись вниз, в ее основание, мы взошли на твердь небесную? Туда, где движутся светила?

Сердце заколотилось с непривычной силой. Так вот что он имел в виду. Не вознесение души, не мистическое видение. Вознесение плоти. Они буквально ушли с земли.

Я подошел к узкому окну кельи и глянул в голубое чистое небо. Там, в вышине, сейчас невидимые за солнечным светом, двигались те самые "хороводы небесные" премудрого Соломона. Обители. Меня учили, что это светильники, прикрепленные к сферам, которые вращаются вокруг Земли — неподвижного центра мироздания. Но я стоял в глиняной комнате, висящей среди них.

А что, если эти светильники — не просто огни? Что, если это такие же земли? Огромные, непостижимые обители, плывущие в пустоте. Меня учили, что только ангелы и демоны могут странствовать между сферами. Но мы нашли мост, построенный из камня и бронзы. Мы нашли лестницу Иакова.

И дверь в том сарае... не ведет в сказочный мир. Это Причал. Тот самый знак, что я видел в пальцах мертвеца. Как пристань для корабля. Только этот "корабль" — один из тех небесных светильников, что мы зовем кометой. Она пришла к маяку из невообразимой дали и причалила к пристани. Дверь ведет прямо в ее нутро. В "чрево кита".

Спустившись вниз, мы покинули сферу Земли. Мы ступили на иную твердь, плывущую среди звезд. И чума... она не «казнь Господня». Она — скверна, что сочится из пор этого чужого мира, когда он подходит слишком близко. Как ядовитые миазмы от гнилого болота.

Я стоял посреди кельи, ощущая подошвами древний камень Альп, но подо мной разверзлась пустота. Я физически почувствовал это движение. Головокружительный полет. И монастырь, и горы, и вся Земля — неслись сквозь немой и безграничный мрак.

Резкий стук вырвал меня из оцепенения. Я вздрогнул и обернулся к двери. Стук повторился — настойчивый и громкий. Брат Арнольд обычно вел себя деликатнее.

Красотка поднял голову от подушки, сонно бормоча: — Уже обед?

Мартин поднялся с постели, оправил рясу и распахнул дверь.

На пороге стоял не только брат Арнольд. Рядом с ним, чуть позади, возвышался настоятель Амвросий. Оба были бледнее обычного. Лицо Амвросия, обычно рассеянное и робкое, было напряжено, губы плотно сжаты. Арнольд вообще не смотрел на нас — его взгляд метался по коридору, словно он ждал, что кто-то появится из-за поворота.

— Прошу вас, — начал Амвросий, но осекся, заметив, что Оладушка среди нас нет. Он коротко обернулся к Арнольду и кивнул.

Глухой монах метнулся к двери соседней кельи и заколотил в нее кулаком — так, что дверь задрожала в проеме.

— Что случилось? — спросил я, делая шаг вперед.

Амвросий перевел на меня взгляд. В его глазах был страх.

— Под стеной монастыря стоят солдаты, — сказал он глухо. — Солдаты епископа Трентского.

Дверь соседней кельи распахнулась, и на пороге возник Оладушек. Он был полностью одет, волосы влажны — видимо, умывался. Он явно расслышал последние слова настоятеля и спросил коротко, без предисловий:

— Сколько?

— Человек двадцать. Конные, — Амвросий обернулся к нему. — С арбалетами.

— Что им нужно? — Оладушек смотрел прямо на Амвросия.

Настоятель заколебался, его взгляд скользнул по лицу Арнольда, и снова вернулся к Оладушку.

— Наш монастырь под иммунитетом с момента основания... Мы не подчиняемся Тренту и сами назначаем настоятеля... Епископ не может вмешиваться в дела монастыря...

— Но что он требует? — повторил Оладушек свой вопрос.

— Он... они хотят... вас. Они требуют выдать вас и вашу свиту "странников неизвестного происхождения".

Оладушек выслушал это, не моргнув глазом.

— Тогда давайте посмотрим, — сказал он, как если бы соглашался осмотреть новую лошадь.

Амвросий, сбитый с толку его реакцией, беспомощно кивнул и, бормоча что-то под нос о нарушении канонов, поплелся впереди нас по коридору. Мы двинулись за ним молчаливой процессией.

Он вывел нас в боковой проход, а оттуда — по узкой винтовой лестнице вверх. Толкнул низкую дверь, и мы вышли на крепостную стену.

Я прищурился от удара резкого и холодного ветра. Отсюда было видно, что главные ворота давно потеряли смысл: прямо за ними зиял рваный край оползня — земля разошлась в стороны, словно ее разодрали изнутри. Ниже громоздились спутанные глыбы, обломанные корни и серые плиты породы, скатившиеся в хаотичный завал. От мощеной дороги, спускавшейся отсюда в долину, остались лишь обломки кладки, торчащие из глины.

На узкой тропе, прижимавшейся к основанию стены, стояли двое вооруженных мужчин. Остальные остались по ту сторону провала, далеко внизу, толпясь на клочке уцелевшей дорожной террасы.

Один из двоих поднял голову, заметив нас на стене. Он был в кожаном доспехе с нашитым серебряным крестом, арбалет висел за спиной. Увидев Оладушка, он шагнул вперед и крикнул, голос эхом отразился от скал:

— Фон Биркенау! Барон! Давайте не будем тратить зря времени. Мои солдаты обходят расщелину и скоро доберутся до вас.

Оладушек не дрогнул, но я увидел, как мельчайшие мышцы вокруг его глаз напряглись — единственный признак того, что стрела попала в цель. За моей спиной послышался шелест металла, и я ощутил на шее прикосновение лезвия кинжала.

— Удивительно, — тихо сказал Часовщик, положив мне левую руку на плечо. — Они нашли нас так быстро. Словно знали, куда мы идем.

— Брось, — сказал Оладушек, не оборачиваясь. — Он с нами не по своей воле. Его дело чуять и докладывать.

— Но кому докладывать? Ты помнишь, кто нам его подложил? Монахи!

Оладушек медленно повернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, по лезвию у моего горла, по лицу Часовщика.

— Это аргумент, — неохотно согласился он. — Оставим его епископу. Свяжите.

Он посмотрел мне в глаза.

— Не с руки сейчас разбираться, из какого гнезда ты птица. Убивать тебя не стану. Пускай Господь нас рассудит.

Красотка шагнул ко мне без лишних слов. Перехватил мои запястья, сжал, повернул так, что суставы хрустнули, и Мартин протянул ему кожаный ремень.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, Красотка быстро и привычно стянул мне руки за спиной.

— Это не я, — сказал я, но слова повисли в воздухе, бессильные и пустые. Оладушек уже отвернулся.

Красотка наклонился, чтобы проверить узел. Его лицо оказалось совсем близко — я видел каждую неровность кожи, и наколотый глаз на его щеках посмотрел на меня, как живой. И тогда, внезапно и отчетливо, я понял.

— Это ты.

Он дернулся так, словно я ткнул его кинжалом. В его лице мелькнула не злоба, а паника, стремительная и бездонная. Кулак Красотки ударил мне в висок, и мир взорвался ослепительной болью. Стены поплыли, и свет угас.

Глава 5

Я очнулся от собственных хриплых вдохов. Лицо было вжато в жесткое одеяло; запах старых трав бил в ноздри. Несколько секунд я не мог понять, где нахожусь, пока боль под черепом не напомнила все сразу.

Монастырская стена. Келья.

Тишина вокруг была слишком полной — они уже ушли.

Я попытался пошевелиться — запястья свело огнем: ремни по-прежнему стягивали руки. Повернулся на бок, подтянул колени. Пальцы онемели, но кожа под ремнями была влажной от пота; хватило нескольких резких движений, чтобы кожаный узел за спиной чуть дрогнул. Я выгнулся, снова, еще — ремень скрипнул, конец узла сдвинулся, и наконец ремни разъехались, хлопнув по полу.

Я лежал, переводя дыхание. Голова все еще звенела, но мысль была кристально ясной: cолдаты епископа придут сюда.

Я сел, прислонившись к стене. В келье царил полумрак; солнце сместилось к югу, его лучи уже не попадали в узкое окно.

Они оставили меня. И оставили неправильно — живым. На пытки и смерть.

Бежать за Оладушком? Бессмысленно. Они не примут меня обратно. Часовщик перережет горло, не задавая вопросов.

Ждать солдат? Епископ Трентский известен своей набожностью и изобретательностью.

Есть еще один путь. Тот, который погубил фон Хагена. Тот, которым не решился воспользоваться Генрих.

Дверь. "Если я не войду сегодня, я не войду никогда." Генрих не вошел. И умер в пыли на чердаке.

Я — порченый, уже не такой, как они. Может быть, я выживу во чреве Левиафана.

Я поднялся на ноги и подошел к двери, прислушиваясь. Тишина. Осторожно выглянул в пустой коридор. Косой дневной свет падал сквозь узкие окна, пыль висела в воздухе неподвижно.

Монахи попрятались. Или молятся в капелле, ожидая, чем обернется вторжение. Может, даже не знают, что я все еще здесь.

Я выскользнул в коридор, двинулся вдоль стены. Каждый шаг эхом отдавался в голове, но останавливаться было нельзя. Времени мало. Солдаты ищут вход. Если у них есть проводник из пастухов, они будут внутри через полчаса.

Ускорив шаг, я спустился по лестнице к трапезной — пустой, с голыми столами. Дверь на кухню была приоткрыта, и я проскользнул внутрь.

Кухня была холодной и темной — огня сегодня не разжигали. Я отыскал дверь в кладовую — узкий спуск вниз на шесть ступеней. Там, под низким сводом, между мешками и бочками, на крюке висел фонарь. Я снял его и заглянул внутрь — масло есть, фитиль цел. Огниво было при мне.

Вернувшись на кухню, я толкнул заднюю дверь и выглянул наружу. Так и есть — выход во внутренний двор.

Мощеная булыжником площадка с хозяйственными постройками вдоль стен, заросший мхом каменный колодец в углу. Сорок шагов по прямой и вот она — базилика святого Панкратия. При дневном свете она не стала приветливее: камень казался выцветшим, словно выжженным изнутри, а узкие окна над входом смотрели, как пустые глазницы. Даже солнце не грело эти стены.

Я пересек двор быстрым шагом, почти бегом. Нырнул в тень центрального портала и обернулся, переводя дыхание. В окне братского корпуса, на втором этаже виднелось человеческое лицо. Настоятель. Отец Амвросий неподвижно стоял у окна и смотрел на меня. Мне показалось, что наши взгляды встретились. Он не шелохнулся.

Я повернулся и шагнул в сумрак центрального нефа.

Внутри было сумрачно — лучи солнца, пробиваясь через узкие окна, лишь подчеркивали темноту под сводами. Неф тянулся в глубину, колонны выстраивались рядами, скамьи уходили к пустому алтарю.

Я знал дорогу и двинулся вдоль правого нефа. За третьей колонной виднелась каменная балюстрада и лестница вниз, в крипту.

Выбив огнивом искру, я разжег фонарь. Моя тень дрогнула и скользнула по стене.

Вниз.

Крипта встретила меня лесом деревянных святых. Они окружали меня со всех сторон — потрескавшиеся лица, безрукие тела, осыпавшаяся позолота. Свет фонаря скользил по ним, порождая причудливые тени.

Я замер, вглядываясь в неподвижные фигуры.

Одна из них была не статуей.

Красотка стоял между святым Николаем и безликим мучеником, прислонившись спиной к колонне. Руки скрещены на груди. Глаза были прикрыты, но татуированные глаза на щеках смотрели на меня.

Он ждал.

— Скорлупа, — сказал он негромко. — Знал, что ты придешь.

Я молча смотрел на него. Короткий нож у меня за поясом не годился для боя. Несмотря на габариты, мой противник был человеком опытным, и я видел короткий меч на его поясе.

— У епископа зуб на нашего Рудольфа фон Биркенау, — доверительно сообщил мне Красотка.

— Три года тому назад мы вытащили одного поэта из тюрьмы в Ферраре, по приказу герцога. Епископ почему-то счел это личным оскорблением.

Я с трудом разлепил губы и спросил: — Чего ты хочешь?

— Я? Я хочу выполнить свою работу. До Оладушка я не дотянусь, но передам епископу тебя и звездный маяк. Пусть он делает с вами, что хочет — я не лезу в игры знатных господ.

— Ты понимаешь, что там?

— Сундуки, полные золота и драгоценных камней! — рассмеялся Красотка, — Даже не пытайся накормить меня сказками. Там то, что убило фон Хагена и его людей.

Я осторожно прислонился спиной к какому-то изваянию и съехал вниз, на пол. Поднял глаза на Красотку и спросил:

— А зачем епископу звездный маяк?

Красотка пожал плечами:

— Говорю же, господские игры. Он буквально помешался на мысли об источнике тайной власти этого проклятого рода. Собирал предания, коллекционировал слухи. Когда я сообщил, что мы получили приказ герцога, он решил, что время пришло. Но это неважно. Мы можем сейчас подняться по ступеням и выйти во двор. Можем просто сидеть здесь, пока нас не найдут. Выбор за тобой.

Отчаяние накатило на меня вязкой волной. Спасения не было. Я опустил взгляд, позволив искаженному восприятию, проклятой грамматике мира, проступить вперед. Тени от фонаря на стене сплелись в сложную фигуру, в знакомый, но чуждый знак. Узы. Ловушка. Недвижимость. Один из тех знаков, что я видел в странном словаре годы назад. Он был здесь, нарисованный отсутствием света.

— Ты прав. Неважно. — Я кивнул в сторону, вглубь крипты, туда, где начиналась еще одна лестница. — Но если мы выйдем к солдатам, епископ получит нас обоих. Меня — для пыток. Тебя — как свидетеля. Ты думаешь, он оставит в живых человека, который знает его тайны? Умысел против герцога, "источник власти"?

Я сделал паузу, давая ему вдуматься.

— Фон Хаген погиб, потому что был солдафоном и полез ломать то, чего не понимал. Мы с тобой можем просто посмотреть. И тогда... — я усмехнулся, — ...тогда у тебя в руках буду не только я. У тебя будет ключ. С которым можно торговаться даже с епископом.

— Нет, приятель, — Красотка покачал головой, — даже не начинай. Здесь для тебя тупик. Ты сидишь тут, или идешь назад.

Очертания его фигуры, сложенные на груди скрещенные руки и криво свисающий пояс сложились в знак: Страж. Порог. Непоколебимость.

Я закрыл глаза. Спокойная уверенность в его голосе была страшнее любой угрозы.

Сверху послышались грубые голоса. Топот поспешных шагов на лестнице и лязг железа. Свет факелов заплясал на стенах, оживил деревянные статуи.

Красотка выпрямился, опустил руки и расслабил плечи — в крипту спустились солдаты. Шестеро в кожаных доспехах с нашитыми крестами, двое из них с арбалетами наготове. Позади — офицер в стальном нагруднике.

Он окинул холодным взглядом Красотку, потом меня, и кивнул солдатам:

— Связать обоих.

Красотка вскинул голову:

— Что?

Два солдата шагнули к нему. Красотка отступил, уперся спиной в колонну.

— Я служу епископу!

— Руки за спину, — ровно сказал офицер.

Красотка посмотрел на него, потом на меня. В его глазах мелькнуло понимание. Он криво улыбнулся и прошептал: — Сукин сын. Угадал.

Офицер подошел ближе, остановился между нами. Факелы осветили его сбоку — резкие тени легли под скулы, превращая лицо в маску.

— Его преподобие епископ Трентский велел передать, что у вас есть шанс облегчить себе участь, — сказал он негромко, почти учтиво. — Здесь, в подземельях, спрятано нечто важное. Вы знаете, где оно.

Он посмотрел на Красотку, потом на меня.

— Покажете дорогу — доживете до встречи с епископом. Будете отнимать у меня время — порежу на куски.

Красотка хмыкнул, потом кивнул в сторону дальней лестницы:

— Там. Вниз. Через зал с купелью, дальше бронзовая дверь с дырой посередине.

Офицер повернулся ко мне:

— Ты?

Я молча кивнул.

— Хорошо, — офицер жестом подозвал двоих солдат. — Ног не связывать. Одного вперед, второго — в середину.

Меня грубо толкнули между лопаток, и я пошел к лестнице, ведущей вниз. Красотку втиснули в середину короткой шеренги. Здесь можно было идти только по одному.

Солдаты молчали. Слышался лишь топот сапог и поскрипывание ремней. Мы вошли в зал с бассейном. От него веяло влажным холодом.

— Быстрее! — рявкнул офицер. Мы обогнули бассейн и остановились у бронзовой двери.

Офицер подошел к прожженному отверстию, поднял факел. Свет скользнул по оплавленным краям.

— Ого, — пробормотал кто-то из солдат.

— Молчать, — бросил офицер. Он кивнул мне. — Дальше?

— Туда. Там большой зал. И дверь.

Офицер жестом приказал двоим солдатам лезть первыми. Они переглянулись, но подчинились — протиснулись в отверстие и исчезли. Через несколько секунд один высунул голову:

— Лестница.

Офицер схватил меня за плечо и толкнул к отверстию. Я пригнул голову, занес ногу через оплавленный край и пролез внутрь.

Огромный зал встретил нас гулкой тишиной. Факелы осветили гладкие стены, деревянные леса, остатки механизмов и стелу в центре.

За мной втолкнули Красотку, потом вошли остальные солдаты и офицер.

Он молча оглядел зал; его взгляд скользнул по стенам и остановился на стеле.

— Где дверь? — спросил он, не отрывая взгляда от изваяния.

Я кивнул в сторону сарая у дальней стены:

— Там.

Офицер шагнул вперед, и в этот момент Красотка резко рванулся, заорав:

— Нет! — его голос гулко прокатился под сводами. — Там опасно! Доложите...

Офицер раздраженно обернулся. Один из солдат, коренастый детина с изрытым оспой лицом, молча всадил кулак Красотке под ребра.

Тот сложился пополам с беззвучным выдохом и рухнул на колени, давясь рвотными позывами.

Офицер сказал:

— Говорить будешь, когда я разрешу. Что там?

— Там... — Красотка замотал головой, подбирая слова, слюна тонкой ниткой повисла на его губах. — Там дверь в небеса...

— Понятно, — кивнул офицер. — Этого первым.

Он жестом велел поднять скрюченного от боли Красотку. Двое солдат грубо встряхнули его, заломили руки за спину и толкнули к деревянной двери сарая. Он шел, волоча ноги, но не пытался сопротивляться.

Толстяк был прав. Это была дверь в небеса. Холодные, безмолвные и безразличные.

Солдат рванул на себя ручку двери. Та открылась с тихим, задушенным скрипом. Факел осветил глинобитный пол и неясные очертания помещения за порогом.

Красотку втолкнули внутрь. Он споткнулся о порог, не удержал равновесия со связанными руками и растянулся на полу. Солдаты заржали.

Офицер присел на корточки у самого порога, заглядывая внутрь, и негромко спросил:

— Ну? Как там, в небесах?

Из темноты донеслась сдавленная ругань. Офицер усмехнулся и, выпрямившись, взмахом руки отправил в дверь солдата с факелом.

Тот переступил через порог осторожно, словно проверяя прочность пола под ногами. Поднял факел выше, осветив помещение. В желтом свете проступили глиняные стены, ряды кувшинов вдоль них, терракотовые цилиндры в пыли. Солдат медленно обернулся, оглядывая комнату, потом повернулся к двери и крикнул:

— Пусто! Никого!

Офицер удовлетворенно кивнул и толкнул меня в спину:

— Теперь ты.

Я шагнул внутрь. Красотка поднялся на колени, тяжело дыша. Солдат с факелом стоял в центре комнаты, вертя головой.

За моей спиной протиснулись еще двое солдат, потом офицер. Он молча оглядел помещение, прищурился, собираясь что-то сказать, но один из его людей — молодой паренек с с арбалетом за спиной — уже двинулся вдоль стены. Он шел неспешно, рассеянно оглядывая глиняные стены и кувшины, словно осматривал кладовую в заброшенном доме. Дошел до узкого окна, небрежно взглянул наружу — и замер.

Его пальцы разжались и факел с приглушенным стуком упал на пол. Парень стоял неподвижно, вытянув шею, словно всматриваясь во что-то в темноте за окном. Он не моргал.

Офицер обернулся на шум и нахмурился.

— Что там? — спросил он резко.

Солдат не обернулся и не ответил. Он продолжал смотреть в окно, не отрывая взгляда.

Офицер подошел и встал рядом. Склонился к окну и выглянул наружу.

Его лицо осталось неподвижным, не выразив ни удивления, ни страха. Но я видел, как побелели костяшки пальцев на рукояти меча.

Он смотрел долго. Потом медленно, будто преодолевая сопротивление, отвернулся от окна и посмотрел на меня. В его взгляде появилось нечто новое.

— Где мы? — спросил он тихо.

Я встретил его взгляд и медленно покачал головой — у меня не было ответа. В этом пространстве его вопрос не имел смысла.

Офицер смотрел на меня еще несколько мгновений, потом медленно кивнул. Его взгляд переместился на дальнюю дверь — такую же грубую, как и та, через которую мы вошли.

— Что там? — спросил он, кивая на нее.

Красотка, все еще на коленях, глухо ответил вместо меня:

— Там смерть.

Офицер повернулся к своим людям и коротко кивнул в сторону дальней двери.

— Откройте.

Один из солдат осторожно подошел к двери, взялся за ручку и потянул на себя.

За дверью открылось пространство, освещенное слабым, мертвенным светом откуда-то сверху.

Город.

Древний, разрушенный, мертвый. Грубые здания из бурого, потрескавшегося кирпича. Стены без крыш, проемы без дверей, окна-бойницы, зияющие пустотой. Постройки громоздились одна на другую, лепились к склонам из иссохшего грунта. Узкие проходы между ними терялись в сумраке.

Солдат, открывший дверь, отшатнулся, прикрыв рот рукой. Офицер неподвижно стоял на пороге, вглядываясь в немое, безжизненное пространство. Его лицо было бледным и застывшим.

— Что за чертовщина… — прошептал кто-то сзади.

Я смотрел на город, и ум снова подводил меня. Очертания руин и тени в пустых проемах складывались в тревожный символический узор. Весь город был одним гигантским, растянувшимся на мили знаком — слишком огромным и сложным, чтобы его прочесть. Это был текст, написанный на языке архитектуры и времени, но его единственным значением была лишь его неестественная и невозможная структура.

Красотка поднял голову. Он смотрел на открывшуюся панораму, и в его глазах не было страха, лишь пустое, бездонное понимание.

— Видишь? — хрипло прошептал он мне. — Небеса.

Над руинами висела чистая, обнаженная тьма, утыканная огненными зернами. Свет их был жестким и немерцающим. Ни дымки, ни голубой вуали — черная, бездонная глубина.

Часть созвездий была мне знакома, но выглядели они непривычно. Одни горели желтым, другие — тускло-красным, третьи сияли холодным, синим блеском. Мне показалось, что часть неба затянута огромным облаком, но я вдруг понял — это сияние тысяч звезд, незамутненное воздухом, не смягченное ничем. Огненная пыль, открытая рана.

И выше, через полнеба тянулась широкая белая полоса — Млечный Путь, каким его не видели человеческие глаза: с узкими прожилками, сгустками, темными прорехами, будто кто-то прожег ткань мира и оставил дыры. Звезды были слишком яркими, слишком плотными. Они не светили, а смотрели.

Офицер обернулся. Его взгляд скользнул по нашим лицам.

— Вперед, — приказал он. Голос звучал плоско и чуждо. — Все.

Шаги гасли мгновенно, будто поверхность втягивала звук. Солдаты шли впереди, держа факелы. Свет расслаивался, расходился в стороны радужными узкими полосами.

Первым изменился тот, кто шел слева. Он остановился и наклонил голову, словно прислушиваясь. Потом сделал шаг в сторону, туда, куда указывала какая-то скрытая от нас линия. Последовательность его движений стала иной — сдвинутой и рваной. Он прошел несколько шагов и замер, словно ожидая команды.

Офицер окликнул его, но солдат не повернулся. У второго тоже начала меняться походка. Он пытался идти вперед, но каждый шаг уводил его в сторону, словно он следовал схеме, не совпадающей с настоящей геометрией улицы. Он уперся в стену и остался стоять, переставляя ноги на месте — короткими, бессмысленными движениями.

Факелы потухли без дыма и запаха. Я не заметил, как это произошло — их свет исчез, как удаленный слой краски.

Красотка шагал все медленнее. Его грудь не двигалась, он перестал моргать. Он не упал — просто остановился и застыл. Глаза были открыты, взгляд не фокусировался.

Офицер держался дольше всех. Он упрямо крутил головой, шарил взглядом по стенам, пытаясь найти какой-нибудь ориентир. Но постепенно его движения тоже стали замедляться. Когда он остановился, его лицо стало таким же пустым, как у остальных.

Я чувствовал, что больше не управляю своим телом. Ноги двигались без усилия. Я шел туда, куда не собирался идти, и не мог изменить направления. Взгляд скользил по рядам обожженных кирпичей с клеймами давно мертвых царей.

Потом я упал и умер. Я знал это, потому что страх исчез.

Я поднялся на ноги. За моей спиной чернел куб из гладких блоков, с единственным узким входом. Теперь я видел ровные террасы, ступенями гигантской лестницы уходящие вниз. Это был не кусок камня, блуждающий в пустоте. Это был Бад-ур-си-аб-ба, "Рог моря", древний Кинунир, вырванный из плоти Земли и вознесенный в чернильную высь тысячелетия назад. Я стоял на вершине Дома вечности, и его геометрия идеально продолжала линии, уходящие вверх — туда, где раньше был лишь звездный хаос.

Вселенная дрогнула и перестроилась.

Бездна обрела плотность. Исполинские, уходящие в бесконечность стены из полированного черного камня замкнули горизонт. То, что я принимал за рисунок созвездий, выстроилось в строгие ряды. Звезд больше не было. Были окна — мириады проемов в циклопической кладке, за которыми горел холодный свет. Я знал, что именно его отблески были невольной причиной Черной Смерти на Земле.

Млечный Путь перестал быть туманностью. Теперь я видел его истинную суть: гигантская, изогнутая дугой галерея, перекинутая через бездну между двумя мировыми стенами.

Я увидел Лестницы. Ступени из застывшего эфира висели в черноте, соединяя уровни этого непостижимого сооружения. Лестницы Иакова, ведущие на верхние этажи Мироздания, куда нет хода смертным. Оплавленная вершина у моих ног была лишь первой ступенью, порогом, с которого начинался подъем.

Трансцендентальная геометрия, от которой у живого человека выгорел бы разум, теперь казалась единственно верной формой бытия. Здесь не было места случаю. Все вокруг было начертано, построено, возведено. Звезд не было, была Архитектура. Я видел гармонию пра-языка — того, что был до смешения наречий, расколовшего мир на слова и вещи. Здесь слово было камнем, а закон — аркой. Хаос обернулся Логосом.

Бесконечные анфилады, колодцы и галереи, по которым двигалась Борсиппа, город Ночного Солнца.

Понимание накрыло меня, тяжелое и торжественное, как царская мантия. Я не был гостем в этом храме.

Я — кормчий Дома вечности.