Сказ о царе Петре, злой ведьме и находчивой котейке

Глава 1

Автор не претендует на историческую достоверность описываемых событий, однако все географические топонимы действительно существуют и в настоящее время.

Случилась сия история, когда наш государь, Петр Алексеич, на свеев[1] войной пошел, ибо земли корельские хотел к рукам прибрать, пути торговые в страны европейские наладить.

Война началась для России не очень удачно. Под Нарвой разбил ворог нашу рать наголову. И, понятно, почему. Понабрали подьячие в войско бестолочь, мужиков неотесанных, да и бросили на самую лучшую, по тем временам, армию. Опять же, генералов толковых тогда не было на Руси.

Настала нужда русичам крепость на выходе к финскому морю ставить. Корабли строить большие, многопушечные, по западному манеру. А то свеи своими фрегатами всю Балтику заполонили, и не только московитам, но и английским купцам прикурить голландского табачку давали. Разбойничали свеи без удержу и опаски, торговые караваны разоряли, мирных рыбаков резали, а торговать ни с Москвой, ни с Новгородом не давали. Пришлось копить нашему народу силушку, да набираться ума-разума. Но покамест только царь всех умней да ловчей оказался, ибо по заграничным крыльцам наездился, по дворам да кабакам потаскался. Не зря, на пользу все. Научился Петр, и плотничать, и ремесленничать, да и морское дело в английской академии освоил.

Молод был царь–батюшка да горяч. Силы и воли неудержимой. Мало кому на слово верил и везде норовил лично поучаствовать. Вот и сейчас поскакал впереди конного разъезду по дороге лесной, незнакомой. Всю местность сам разведать желает. Сам карту аккуратную составляет да пометки державной рукой делает.

Лес внезапно пошел густой и дремучий. Царь достал компас заграничный и понял, что все одно ему через этот лес идти надобно. К устью реки, что Невой зовется. А как пройти? Заприметил тропку вроде бы, но все равно могучими деревами да кустарником она поросла, забилась валежником и сухими колодами.

Петр простой работы мужской никогда не боялся. Засучил рукава царь–батюшка, взял в руки топор, стал махать молодецки. Три-четыре сосны самолично срубил, уложил верхушками вдаль, точь-в-точь по компасу.

– Вот тут дорогу государственную править надобно! Прямиком на финскую губовину выйдет, – так молвил и дальше с малой свитой неспешно поскакал по лесной тропке. А подьячие нагнали с окрестных деревень мужиков и принялись дорогу сквозь лес рубить. Сделали, как царь Петр повелел, и с тех пор та дорога Царской зовется.

Погнал дальше коней царь Петр. А лес все пуще сгущается: ели растут разлапистые, темные, к самой земле ветки клонят, свет солнечный закрывают. Куда ни глянь, – леса густые, сосновые, чащобы темные да редкие березовые рощицы. Тяжело конным ехать, но можно.

Выскочили они на опушку малую. И так по нраву эта полянка пришлась Петру, что повелел на ней царь привал устроить, каши наварить, испечь на костре куропаток, давеча подстреленных.

Коней стреножили, разложились. По чарке доброй откушали, огурчиком солененьким побаловались, косточкой похрустели. Благодать!

Красив благословенный край русичей! Богат и лесами зелеными, и реками быстрыми, зверья да рыбы у нас вдосталь. На полях колосятся рожь да пшеница, пастбища полны скота откормленного. Пятнистых коров да розовых хрюшек. Пестрые курочки несут золотые яйца, а петушок каждый день тебя с восходом солнышка поздравляет. Живи да радуйся!

Но нет, не получается все хорошо у русичей. Завсегда найдется злобная гадина, что волчью пасть хищную на наше добро разевает. Вот и сейчас свеи совсем зажали. Не хотелось бы с ними вражды, а нужда пуще неволи. Приходится лес рубить, дороги править, каменные города строить да корабли военные готовить. Царь знает, что в мире делается. Он нас и ведет лесами дремучими на дело правое.

Но что случилось? Лошадки заржали тревожно, жалобно. Вострая стрела пронзила дерево, и на поляну какие-то грязные карлики выскочили. Сами – с вершок, а голова – с горшок. Люди иль нечисть какая, то неведомо. Все беловолосые да белоглазые. Жуть…

– Чудь! Чудь белоглазая! – раздался истошный крик конюха, и побежал он в лес без памяти.

А остальные слуги царские тоже побросали ложки, кружки да наутек ринулись. Только пятки и засверкали в лесу темном. Царь Петр даже ничего сообразить не успел, глазом беспомощно поморгал да один на поляне супротив нечестивых остался.

"Ну, что ж, – подумал царь Петр, – Если я Карла-свея не боюсь, неужто я этих карликов испугаюсь?"

Выхватил пистоль из-за пояса, пальнул в ноги чудикам, те и отхлынули. Под корягами попрятались, за болотной ряской схоронились. Лишь один, самый смелый, не сгинул. Надвинулся на царя, дубинку поднял и зарычал, словно мишка разбуженный.

Царь не дрогнул, шпагу вынул и встал в позицию фехтовальную. Да только, что против дубины доброй хилая, хоть и стальная иголочка. Вдарил ворог, так зазвездил, что выронил Петр шпагу, попятился. Спотыкнулся о коренья да упал навзничь.

Над лицом нагибается чудь белоглазая, дышит тяжело и противно. Скалит зубья желтые да кривые.

Не сробел и тут царь, крестик нательный из-под исподнего вытащил, да и припечатал серебро в грудину нечисти. Задымилась вражья плоть, волосатая, словно не крест то был, а меч раскаленный, в воду студеную кузнецом опущенный.

Заревел чудак, заметался, обронил дубинку и пал в траву жухлую. Завыл, окаянный! Пополз на карачках прочь и сгинул в чаще. Только запах от его горелой волосни еще долго витал в лесном воздухе.

Так и оказался царь Петр один на опушке. Из оружия только шпага да маленький топорик остались. Победил царь Петр всех ворогов, но свиты своей лишился. Разбежались слуги трусливые, испугавшись чуди белоглазой. А на полянке той опосля деревенька образовалась, и назвали ее Разбегаево.

Долго ль шел царь по лесу темному, то нам неведомо. Вечерело потихоньку, тучи тяжелые небо заволокли, и холодно становилось.

Заплутал, однако. То ли соловьиный пересвист в чаще слышится, то ли скрежет зубовный. Глянь, а за елкой темной глаза горят желтые, алчные. Подойдешь ближе – пропадают. И так по несколько раз. Задурил, завертел царя хозяин лесной, ибо зашел человек в те места потаенные, куда путь лишь для нечисти обозначен.

Вновь заржал конь испуганно и копытом оземь ударил. Огляделся Петр. Стоит посреди малого болотца забор ладный, но подозрительный. Торчат колья острые вкруг, на них черепа лошадиные. Сквозь глазницы мертвые луна поблескивает и ветер жалобно подвывает.

Уже ночь близится, человеку и коню отдых нужен. Подавив страх, постучал царь в дубовые ворота, ответом ему сова ухнула и над головой прошелестела пестрым оперением. Но никто не ответил более.

Потянул на себя Петр осторожно створку ворот, и открылся ему маленький дворик.

Ох, как запущено хозяйство без пригляда. А жив ли владелец? Весь двор зарос травой-лебедой да крапивой в рост человеческий. Хвощи вверх тянутся огромные, зело опасные. Во мху мухоморы красуются с белыми пятнышками. И едва заметная тропка в лунном свете виднеется.

Делать нечего, прошел по тропинке Петр и узрел диво чудное, человеку непонятное. Избушка стоит на двух деревах, которые, словно ноги куриные, разлапистыми корнями в землю уходят. И, кажется, что весь дом деревянный с ноги на ногу переминается, одной лапкой другую почесывает.

Распахнулась дверь настежь, – за столом сидит древняя бабка, седая да косматая. Что-то в ступке толчет и туда поплевывает, а на оконце нежится, прищурив глаза, серая полосатая кошка.

– С чем пожаловал, молодец? – пытливо спросила старуха, когда царь ступил в избушку.

– Да вот, в разведку ходил… – начал Петр.

– Э, даже не поздоровался, а ужо в горницу с грязными сапожищами залез. Бесстыдник! – сердито проворчала бабка.

– Добрый вечер. Царь я, Петр…

– И тебе того же… – молвила старая, – Петрушка, значит… – и дальше, почти неслышно прошептала, – Петрушка к супчику… завсегда хорошо…

– Что-что?

– Да, ничего, царь-батюшка. Старая я, заговариваюсь. И с какой оказией тебя занесло в мои помидоры?

– В какие помидоры?

Слышал царь про этот овощ заморский, но подумать не мог, что уже и в глушь корельскую слава о чудном овоще добралась.

– Да ладно тебе притворяться? Прошел, как лось по моей крапиве, грибы целебные, давеча посаженные, затоптал, рассаду свежую твой конь пожрал. А знаешь, что с такими разбойниками тута происходит?

Качнулась слегка избенка, и из-под кровати выкатился белый, с дыркой во лбу, череп. Да не конский, как на воротах, а самый, что ни на есть, человеческий. Поскакала черепушка по половым досочкам да нижней челюстью звонко заклацала. Вспрыгнула наверх и край столешницы желтыми зубьями закусила.

Вздрогнул Петр испуганно, волосы на голове зашевелились, веко задергалось. Но тут кошка на окне проснулась, сладко зевнула да лапкой махнула приветливо. И почему-то успокоился Петр.

– Прощения прошу, вот, возьмите денежку за ущерб! – и протянул завалявшуюся в карманах полушку.

– На кой мне твои деньги в лесу дремучем? – плюнула старуха, достала свечу, зажгла и засунула ее в дырку, что зияла на черепушке. – Зачем пожаловал?

– Война идет, надо нам к Балтике выходить. Град на реке Неве ставить. Вот и хочу места разведать, дороги наладить, чтобы каменьев навезти. Город строить, корабли большие на воду пускать. Торговать будем, и со свеями, и с англичанином, да и немчуру тоже попотчуем!

Покачала головой бабка. А про себя уяснила: понаедет сюда людей, леса пожгут-разорят, реки да озера замутят, совсем житья не станет никакого. И задумала старая карга помешать Петру. Однако виду не подала, решила хитростью действовать.

– А чего, царь-батюшка, поди, устали с дороги? – неожиданно перешла на ласковый тон старуха.

– Да, отдохнуть бы мне и коню моему. Где постелешь, там с удовольствием и лягу. Я хоть и царь, но к походной жизни привыкший.

– Э, погодь, я самой распоследней невежей буду, коль не приму гостя, как полагается. Сейчас натоплю жаркую баньку, затем покушаешь, а опосля и спатеньки!

Петр посмотрел подозрительно, однако баню русскую очень жаловал и отказываться не стал.

Старуха отправилась баню топить, а царь тем временем несколько вздремнул, и почудилось ему странное. Подошла к нему кошка полосатая, потерлась о плечико и молвила человеческим голосом:

– Загубить тебя решила ведьма проклятая. Баня-то с вечеру топлена. Сейчас сама помоется, несколько переждет, а тебя, царь Петр, аккурат к четвертому пару позовет. А четвертый пар – он для банника! Задушит тебя нечистый дух, запарит до смерти! Не ходи!

– Ну, как не ходить-то? Неужто русский человек бани побоится? Негоже это молодцу! Пойду, была не была!

– Погодь… – промурлыкала котейка, почесалась и продолжила, – Как начнет тебя банник парить да охаживать, ты не кричи, а чутко прислушивайся. Малый шорох, скрип раздастся, – сразу открывай оконце. То я буду, принесу черную курицу, задобрить нечистого. От такого подарка его душа смягчается…

Задумался царь, почесал затылок, но спросил:

– А чего это ты мне помогаешь?

– Надоел, царь Петр, мне лес. Сыро да холодно. Городские коты бают: в широком да богатом поселении жить проще. Всяк тебя накормит, приласкает. Да и крыс там больше заводится, где людей много. А я охотиться страсть, как люблю!

Очнулся царь оттого, что его за плечо ведьма теребит:

– Пойдем, царь Петр, отведу тебя в баньку. Сама топила, пар чистый, душистый. Там и венички есть, березовые, по всем правилам заготовленные!

Зашел в баньку Петр. Ладно рублена, теплая и внутри пригожая, аккуратная. Веники по стенам висят, дубком да березкой чарующе пахнут.

Стал разоблачаться государь, скинул сапоги дорожные, штаны синие, белу рубашечку с вышивкой. Думал и крест снять серебряный, да призадумался. Вспомнил, что помог ему крестик давеча, хотя попов толстопузых да их молебны с постами Петр не очень-то и чтил.

Покумекал Петр, и снял все-же крестик, но в предбаннике с одеждой не оставил, а зажал в пятерне. Зажал вместе с веником в кулак, так и зашел в жаркую парную.

Банька бабкина натоплена знатно, на славу. Пар стоит густой, столбом поднимается! Жар такой, словно разлилось посредине озеро адское, в коем кипят и варятся грешники. Стенки бревенчатые влагой покрылись, оконце запотело, и шепот вкрадчивый, еле заметный слышится: "Поддай парку! Поддай!"

Петр наперво решил просто посидеть на полоке, погреть уставшие косточки. Глаза прикрыл, сидит, млеет, всем телом жар впитывает, но снова шепоток тихий по темным углам баньки гуляет: "Поддай парку!"

Послушался Петр, встал, налил ковшик воды и как плеснет на угольки алые, они аж и заискрились, взвились багровым хороводом, завьюжили. Забегали огоньки по горячим камушкам, и заскрипела, застонала банька протяжно, ходуном заходила. Услышал Петр, как снаружи тяжелый железный засов сам задвинулся и закрыл баню наглухо, а оконце будто чернилами залилось. Стало черным-черным, как бывает лишь в самую глухую и безлунную ночь.

Легла на плечо Петра косматая рука с когтями, развернула человека, да сильно дернула. На самый верхний полок, под потолок огненный поволокла, потащила.

Чуть опомнился царь, и чувствует, что лежит он ничком на полоке, а его спину усердно березовыми вениками охаживают. Сильно бьют, да мохнатой лапою еще припечатывают.

Сперва хорошо было, добре. Но потом пар попер жгучий, яростный. Уши жжет неистово, а веники, словно огненные ветки, принялись жестоко хлестать по плечам да бокам нежным.

Вскрикнул от боли. Попытался было встать Петр, но его вновь ткнули лицом в мокрые доски. И опять бьют жгучими вениками, не зная ни передышки, ни устали.

– Погодь, дядько! Дай, перевернусь на спину, – молвил Петр.

Послушал банник, остановил лютую порку. А царь обманул, взял, да и соскочил на нижний полок, сел на лавочку. И видит, – прямо перед ним стоит и усмехается усатый, маленький, но жилистый мужичонка.

– Позабыл человече, что я в четвертый пар моюсь? Ох, запарю! Запарю до смерти!

– Да я и не против, – не смущаясь, ответил Петр. – Хорошо ты меня попотчевал! Давай, и я тебя веником постегаю.

– А давай, человечек! – рассмеялся банник, ибо знал, что частенько тот, что товарища по-дружески парит, еще больше из сил выдыхается. И сбежать – не сбежишь! Все одно: двери замкнуты, не выйдет дурачок из бани живым!

А Петр смекнул, взял, да и обмотал крестик с бечевкой вокруг веника, и в белесом паре незаметно это провернуть получилось. Лег на полок пакостный старикашка, царь его левой рукой прижал, да как вдарит веником промеж лопаток. Крест серебряный прямо в косточку впечатался, и зашипела кожа нечистая. Заорал мужичок, но не встать ему, крепко держит Петр левой рукой, не пускает. И принялся государь банника охаживать, словно суженую перед свадьбой. Бьет по лопаткам без устали и смеется злорадно. Крестик чиркает по спине и везде обугленные метки оставляет, кожа шипит, а нечисть кричит, сучит худыми ножками, вырывается. Но крепко держит нехристня Петр, продолжает лупцевать березою, хотя и сам на жаркий пот изошел. И тут неясно становится, кто раньше помрет, то ли банник от креста серебряного, то ли человек от пара тяжелого?

Остановился царь передохнуть малость, перестал бить дедка нечистого, и тут послышалось, как слабый коготок по стеклу снаружи чиркнул.

Петр к окну дернулся, приоткрыл створку. Сразу свежий воздух бросился в тесную камору, а позже и голова черной курицы показалась.

Царь схватил курочку и прямо под нос старичку выложил.

Дедок покряхтел, поворчал, потер спину израненную, но принял угощенье. Замирились. Выпустил Петра из своей лютой баньки. Вот так и помогла котейка царю нашему.

Опешила ведьма болотная, когда вновь на пороге ее избы царь Петр показался. Лицо у самодержца красное, глаза горят, усы в разны стороны ходят. В руках шпага блестит белой молнией. Гневен царь и безжалостен с ворогом!

– Ну, молись, злыдня старая! Сейчас я тебя попарю! Да не веником, а сталью доброй по спине разрисую! Распишу письменами кровавыми!

– Ох, царь Петр… Ох, батюшка… Позабыла я сказать тебе, что в баньке нечистый дух обретается. Прости бабушку! Садись лучше ко столу, накормлю, чем лес потчует.

– Хватит! – вскипел царь Петр, – Сыт уже твоим угощением. Лучше сказывай дорогу на море Балтийское. Да не введи в заблуждение!

"Ну, и пусть себе идет, – порешила затворница, – Леса дремучие да реки быстрые остановят ретивого молодца. Всю нечисть лесную да речную подниму, все зверье спущу, крокодилов, аспидов или еще какой пакости заведу, но не бывать в наших чащобах городу!"

– Ступай на самую яркую звезду, царь Петр! Там будет речка быстрая и прямая, аки стрела половецкая. Стрелкой сельчане ее называют. Пойдешь вдоль реки по левую руку, да и выйдешь на Балтику. Откроется тебе море Варяжское.

Царь зыркнул негодующе, сплюнул и зашагал к своему коню.

– Постой, царь Петр! Коня бы оставил, погубишь добрую лошадушку! А я тебе за это домашних припасов котомку снаряжу.

– Отстань, ведьма! – взъярился Петр и стеганул слегка бабку тугой плеткой. Вскочил на коня и поскакал в злую ночь.

А ведьма обиду затаила, рожу скорчила и прошептала: "Все одно без коня останешься…"

Повезло государю нашему. Ночь выдалась лунная и тихая. С одной стороны месяц светит серебристым рогаликом, с другой звезда Северная, на которую и шел царь Петр.

Сперва дорога по чистому полю вела, потом стали кустики топорщиться, березки малые да кривые сосенки, болотца попадаться да горочки.

Чуть задержался, замешкался и заметил огоньки впереди. Зеленые огоньки, необычные. Поскакал на огни, а они все дальше убегают, мелькают, потом вовсе пропали. Обернулся – вновь на глаза показались.

Крепко выругался царь Петр и опять отыскал в небесах звезду Северную. Звезда – это не лес обманчивый, она не подведет. Висит на небе, словно прибитая. То Господь наш, плотник искусный, творец изысканный, погулял по небу с молоточком волшебным да повесил ночные фонарики для путников, в ночи заплутавших…

Вдруг враний грай послышался. Птица черная на валуне придорожном сидит и кричит замогильно. А на камушке замшелом древними письменами что-то понаписано, но не знал того языка мертвого государь. Не боялся он нечисти и в приметы народные не веровал. Дальше поехал.

Вскоре открылась Петру речка быстрая. Берега крутые, река ивами серебристыми, как невестушка, опоясана. Вода холодная и свежая, только не прямая река, а, как и положено потоку живому, влево, вправо да вдаль петляющая. Обманула ведьма старая, хоть и в малости, а напакостила!

Привязал царь коня к иве могучей, развел костер, дабы зверье отпугнуть, решил подремать немного. Ибо полночи уже прошло, а отдохнуть так и не получилось. Сам не понял, как веки отяжелели и затворились.

Просыпается Петр и чувствует, будто гнилью несет, плотью мертвою. И не слыхать давно конского ржания.

Обернулся и обмер от ужаса! Стоит у дерева лошадиный костяк привязанный, а под седлом – мертвый конь. Без кожи и плоти, одни косточки! Скелет белый и чистенький, неизвестной силой обглоданный. Подошел ближе, тронул череп, а оттуда змея хвостик показала да сгинула, и рассыпался скелет, словно домик карточный.

И зашевелились волосы на голове, понял царь Петр, что существует в русской природе что-то жестокое, злое и разуму человеческому неведомое

Не сробел Петр, ибо нрава был упрямого, что задумал, то и до конца доводил. Придется без коня дальше путь разведывать. Пошел вдоль реки по руку левую и через версту заприметил плот, в кустарнике сухом спрятанный. Разбитый весь плот, расхлябанный.

Ну, поправимо дело. Царь умел с топором обращаться. Пару новых жердин вырубил, длинный шест в придачу. Связал бечевою палки, крепко сколотил поперечины и спустил плот на реку быструю.

Час идет по воде, второй. Комариков лениво отгоняет, лягушек да уток слушает. Вдруг раздалось позади слабое мяуканье. Оглянулся, а котейка старушкина на плоту сидит да рыбалит. Притулилась на самом краешке, лапой рыбешку вылавливает и жрет.

За поворотом река стала медленней. Хмарь болотная над водой поднимается, да камыш к воде нагинается. Видит Петр, как из воды мутной появляются девичьи ладные головы. Русые да красивые. Девы стройные, волоокие. Из пучины выходят и груди свои спелые, аки дынечки, руками белыми гладят да приговаривают: "Петрушка или Полынь? Петрушка или Полынь?"

Плот вокруг окружают и раскачивают, со всех сторон девы из воды поднимаются, а на древе, что свои ветви в реке полощет, сидит еще одна красавица. Самая сладкая и пригожая, длинные волосы с головы спускаются и между ног вьются, она их расчесывает, скрывая-открывая места девичьи потаенные. Смотрит дева изумрудными глазами манящими, улыбается игриво и также приговаривает: "Петрушка или Полынь? Петрушка или Полынь?"

Государь сперва подумал, будто имя его купальщицы выспрашивают, и ответил милым девушкам:

– Пет...

Но не успел слова сказать, как котейка укусила за палец его, и язык сам собой выкрикнул:

– Сгинь! Полынь!

Исказились вмиг лица девушек, стали уродливыми и безобразными, и, огорченные, они вновь опустились в воду темную. А царица девичья ахнула и свалилась в болото топкое, где и схоронилась. Еще долго растворялась в воде улыбка ее коварная. Понял царь Петр, что с берегинями познакомился. Боятся они полынь-травы, потому и сгинули в одночасье. А кабы ответил: "Петрушка", утащили б на дно его, вечно играть под водойс нечистью в салочки.

Так котейка во второй раз Петра выручила. Молодец, полосатая!

Дальше пошли на плоту по реке извилистой. Стала река расширяться и становиться спокойнее. Вылилась Стрелка в малое озеро, берега которого покрывали заросли камышей и желтых кувшинок. Царь уверенно правил плот на север, заприметил вдали небольшое строение. Подошли ближе, оказалось – мельница. Озеро обрывалось небольшим водопадом, и бежали пенные потоки по гладким камушкам вдаль, где уже виднелась долгожданная синева Балтийского моря.

Дошли, стало быть. Сдюжили. Но солнышко уже клонилось к земле, наступал вечер. Кушать хочется. Котейка-то сытая, мелкой рыбешки наловила, а крупную ей не достать, хотя Петр видел в мутной водице и щук, и карпов. Надо пристать к берегу да разведать мельницу. Может, там чем попотчуют.

Мельник оказался лысым и толстым. Он чинно восседал на обшарпанном табурете, длинные усы покусывал.

– Что надобно, путник? – поинтересовался хозяин, приподняв ресницами соломенную шляпу.

– Да вот, разведываю места… Царь я ваш, Петр Алексеевич…

– Один, без слуг путешествуете? – удивился мельник.

– Были боевитые молодцы, да от страху в штаны наложили. Много нечисти в лесах здешних.

– Не без того, конечно. Но, мы – люди привыкшие. Не делай зла тварям лесным, и они тебя не побеспокоят. А сделаешь добро – отплатят сторицей!

– Мне бы чего на зубок положить? – перебил хозяина Петр, – Не найдется покушать, мельник?

– Отчего ж, мы завсегда гостя дорогого попотчуем!

Мельник достал из ветхой корзины пару крупных рыбин и каравай хлеба, затем пододвинул Петру ковшик с водой.

– Ешь, пей, Петр Алексеевич!

– Так и ты, мельник, садись со мной. Поговорим.

Вот так они сели, стали разговоры затрапезные вести. И о лесах местных узнал государь, о реках быстрых да озерах глубоких. Где какая дичь водится, где карасики да щучки на крючок просятся. О свеях и тяжелой войне тоже поговорили. Потом мельник о своих бедах пожаловался.

– Надоели крысы, устал я от них, все не вытравить. Но это – не та беда. А беда, что мельница моя ломается часто. Может, водяное колесо чем засорилось? Механизма поломалась. Мне бы мастера, государь… – проговорил дядька и выпил воды полный ковшик. Петр удивлялся сильно, как его собеседник воду хлебать горазд. Третий ковшик за целый час выпивает, а до ветру еще ни разу не бегал.

Не знал царь Петр, что мельник тот непростой мужик был, и с ведьмой болотной на короткой ноге якшался. Злая старуха зря время-то не теряла. Пока государь извилистой речкой к Балтийскому морю шел, ведьма напрямки все леса, поля и болота на кривой метле обскакала, сверкая задом худым. Всем на уши наплела, что рыщет по области царь непоседливый. Город на болоте решил строить, чертяка безбородый!

– Механизма, говоришь, поломалась? Ну, это я и сам посмотреть могу, – ответствовал Петр. А он и, правда, после поездки по Европам, любую деталь простую самолично мог починить.

– Я колесо остановлю, а ты, государь, нырни под него. Глянь там, может, коряга какая застряла? Быстро справишь. Я бы и сам смог, но стар да грузен… – попросил мельник, пряча лживые глаза.

Разделся царь Петр до исподнего и нырнул в темное озеро. Под самое водяное колесо. Чудно в государстве подводном! Растут зеленые водоросли, тянут упругие стебли вверх и выклевываются наружу лилиями и кувшинками. Проплывают рыбы, смешно таращат глаза, задумчиво оглядывают незваного пришельца. Раки лениво шевелят клешнями, прячутся под камнями… А на самой глубине светятся такие красоты, что так и хочется их забрать, в свой терем принести и век любоваться!

И тут вся сказка закончилась! Завертелось все, закружилось, кувырком полетело в тартарары! Рыбы испуганно задергались, водоросли заколыхались, вода запузырилась и потащила куда-то. Понял царь Петр, что мельник проклятущий обманул его. Запустил колесо водяное, решил погубить! Сейчас затащит его на страшные лопасти, и если не убьет, так покалечит!

Петр вверх потянулся, вынырнул из воды, и видит, что так оно и есть. Несет его на страшное колесо водяное. Царь к крутому берегу гребет, за хилые травинки, коренья малые цепляется, но обрываются все хлипкие соломинки. А вода бурлит, пенится, тащит и вертит, но упирается царь Петр, за жизнь борющийся. И вот рука за что-то крепкое да мягенькое ухватилась. Что это? Ну, размышлять некогда, держит, и ладно… Затем другой рукой Петр выше за корешок сосновый зацепился. Мгновенье, второе, и вот, хвала Господу, ноги твердо встали меж недвижимых валунов. Царь дух перевел, глаза поднял и понял, что это котейка ему хвост свой пушистый скинула! Подмогла. Как только удержала такого верзилу? И так третий раз помогла котейка царю нашему!

Вскипел Петр, надел сапоги, обнажил шпагу острую и ворвался в мельницу, дабы покарать злого мельника.

Как вошел в горницу, так и остолбенел. Вместо мельника на табурете сидит самый настоящий сом. Только, очень, очень большой. Чудище невиданное! Огромные вислые усы, глаза навыкате, а рот жадный хлюпает губами пухлыми. Еще царь приметил на голове страшилища соломенную шляпу мельника, а окромя плавников и руки есть. Правда, тоже нечеловеческие. Между пальцев перепонки виднеются.

Понял царь, что мельник местный – не человек вовсе, а самый настоящий водяной. Нечисть озерная, погань болотная. Петр матюгнулся от души, взял, да и ткнул сдуру нечистого острой шпагой. В теле рыбины дырка образовалась, и вода потекла из пробитого пуза. Обрадовался царь, и давай колоть супостата неистово. Дыр пять или шесть наделал, текут быстрые ручейки на пол, а водяному хоть бы что. Сидит и булькает, губенками хлюпает, усищами шевелит. Озлился царь Петр и вновь как засадит шпагу в живот водяному, а она возьми да обломись. Посмотрел на оружие Петр и обомлел. Вся, ране блестящая, сталь ржой поедена, рукой провел по клинку, и тот рассыпался в бесполезную коричневую труху. Проржавел и сгнил за минуты!

Попятился царь, руку под рубаху сунул, серебряный крестик нащупывая. Но, нет его! Видать, в озере утопил.

Петр на выход бросился, а из дверной щели жадные красные клешни показались. Распахнулась широко дверь, и увидел царь в проеме сплошную копошащуюся стену из раков, рыб да иных тварей речных. Щуки раскрывают пасти зубастые. Раки посвистывают, клешнями щелкают, так и норовят пальцы неразумному человеку пооткусывать. И даже восьминог свои щупальца тянет коварные.

Тут из окна быстрая серая тень мелькнула да на стол водяному прыгнула. То котейка полосатая оказалась. Сидит кошка на столе, а в зубах держит мертвую здоровенную крысу. Сжалился водяной. Махнул рукой-ластой, и крабы со всей своей подводною братией убрались из комнаты, а сам хозяин вид приобрел человеческий.

– Удружила, серая! Ну, как удружила! – прошелестел водяной, – Скажи спасибо, царь Петр, заступнице своей. Не буду тебя губить! Хотя и обещал ведьме тебя, царь Петр, извести, но, вижу: пользу приносить могут твари, тебе подвластные…

Позже оказалось, что пока царь Петр в озере купался, котейка всех крыс в погребе мельника переловила-передушила. Под корень извела. А последнюю, царицу крысиную, водяному и принесла под нос. Потому тот сразу и подобрел. И в четвертый раз помогла котейка Петру.

На этой мельнице путешествие закончилось благополучно. Вышел царь Петр к Балтике, а там рыбаки встретились, показали дорогу к Новгороду.

Еще целый год русский царь обживал и разведывал устье реки Невы. Со всякими повидался, познакомился. С корелами, финнами да другими народами, что обитали в лесах дремучих, дружбу свел. С нечистью боле менее договорился, хотя ведьма все равно козни плела. Свеев она, пакость, привечала, зная, что этот народ больших городов строить не будет. Разве что замок поставят.

Замок действительно давно стоял на берегу Невы, в разные времена по-всякому назывался. Ландскрона, Ниеншанц, Шлотбург, – все это одна и та же крепость. Очень удобно построена, двумя водными потоками омывается. Рекой Невой да речушкой Черной. Взять, захватить трудно. Петр целых пять дней большим войском нападал, но все атаки отбивал неприятель.

Что же делать-то? Задумал царь с воды подкрасться, с Невы. Снарядили пятнадцать малых ботиков, чтобы по реке подойти и штурмовать сходу. Но днем опасно, пушки на бастионах на пол версты бьют, моментально все кораблики петровские потопят. Решили ночью идти. По течению и попутному ветру.

Но не учел Петр особенностей местных. Ветер переменился, вода стала в реке Неве прибывать, гнать корабли в обратную сторону! А еще лето начиналось, ночи стали короткими, аки память девичья. Пришлось повернуть назад корабли Петру, иначе бы все сгубил попусту.

В этот как раз момент и пришла к нему вновь котейка полосатая. Эта зверушка себя вела, как обычная кошка, появлялась неожиданно и так же чудно исчезала. Помогала не раз Петру и даже говорила человеческим голосом. Только кроме царя никто не слышал этого. Ну, и не верил, понятно.

Давеча вновь уснул царь Петр сном послеобеденным, а ему котейка на ушко и нашептала: "Поймай в дубраве зорьку утреннюю, ясную, покорми ее с ладошки меня, и все дело у тебя сладится!"

Очнулся Петр, поразмышлял, что-то начертил на карте и понял, о каком таком лесе котейка ему вещала. Крепость свеев стояла одним боком к реке Неве, а другим к дубраве дремучей. С водяными наш царь уже давно договорился, рыбные пруды вырыл, и ему твари речные поддержку, конечно, не обещали, но пакостей не чинили. А вот с лешими труднее дружиться. Они всегда русского человека за нос по лесу водили и богатствами неохотно делились. А что лешаку пообещать, чтобы не баловал? Ну, посулил царь Петр лес корабельный построить. Рощу из лиственниц для флота российского, но и тварям лесным хорошо будет. Только лес – не рыба, за один год не вырастет. Вот и не верили лешаки царю, потому и побаивался он через местную дубраву крепость атаковать.

А котейка-то умная была да мудрая. Это царь давно понял, потому и слушался полосатую.

Темной ночью отдал приказ всем кораблям военным выходить на штурм крепости, а сам забрался на горку и затаился. Стал зорьку ясную ждать. Зашелестела трава, зарумянилась, краешек неба заалел. И вот вышел лучик первый солнечный. Зорька красная, зорька первая. Поймал царь Петр в ладошки наше солнышко, возрадовался. Жарко в руках, но и горячо. Вот-вот кожу опалит да пузырями покроет. А котейка тут как тут. Скормил ей царь зорьку ясную, и пошла плясать-прыгать полосатая разбойница по кустам да деревьям. Вся стала оранжевой и искристой, издалека заметной.

Свеи из крепости увидели сие чудо, да со страху и принялись палить по лесу, желая разрушить колдовство неведомое. Целый час со всех бастионов из пушек стреляли, да так и не попали в котейку. А она все прыгала да носилась по веткам и кустикам, высоко забираясь и на себя внимание врага отвлекая. Будто зайчик солнечный по зеленой листве скакала, непоседливая.

Вишь, солнце не вышло, как положено, заря-то подзадержалась, и корабли русские меж тем в гавань неприятельскую без помех вошли. Атаковали быстро и яростно!

Бой уже у стен завязался, и только тогда котейка рот свой открыла и выпустила зорьку ясную на чистое небо славянское. Выехал тогда царь Петр на боевом коне! Впереди всей армии выступил, с флагом, на ветру бьющимся, и шпагою, зарницей играющей!

Доблестно бились, и через час после рассвета пала крепость свеев. Эти дурачки только зря по деревьям палили, а корабли боевые русские проглядели. После того случая лешаки так на свеев за порчу леса обиделись, что запретили им настрого грибы собирать. Теперь свей али финн, коли зайдет в лес с корзиной, так домой и не вернется.

Долго искал Петр котейку по лесу, но зверька не обнаружил верного. А нашел жену будущую, нарек Екатериной. Обратилась ли кошка девкой, или случайно проходила рядом, никто не знает. А народ честной по-разному говорит, да приврать может.

Город построил царь Петр, как и хотел. Побежали из града того могучие петровские кораблики по всем морям и океанам. Прочно встал на Неве народ русский.

Но однажды, говорят, видели ведьму, что прилюдно предрекла городу беды от воды Невской. Сказала, что станет непокорная река затапливать город постоянно. Жить придется тут людям темно, пасмурно, и не видать им по сто дней солнышка ясного. Да еще крокодилами зубастыми детишек стращала.

Посетовал об этом проклятии Петр жене молодой, а та улыбнулась хитро и подарила царю яйцо черное. Вылупился из яйца зверь невиданный. Лицо женское, а тело кошачье. Сфинкса, так его назвали. Родился уродец, совсем немного пожил и умер.

Царь подивился этому и велел в банку чудика заспиртовать, но прежде художников да скульпторов созвал, чтобы все измерили да нарисовали аккуратно. Опосля выписали из Европ мастеров по камню, они-то и сделали статуи зверей волшебных. Приказал Петр этих каменных котов на берегах Невы поставить, чтобы охраняли они город от всякой напасти. Так и стоят изваяния диковинные на набережных города Петербурга и по сей день. От врагов лютых, злой непогоды и всяких иных бед "любимое детище" царя нашего охраняют.

Опростоволосилась ведьма. Мало чего из ее козней получилось. Правда, один детский писатель потом рассказывал, что видел крокодилов на берегах реки-Невы, но это уже совсем другая история.

23.02.2016 г.

[1] Свеи –– шведы (прим. Автора)