Шервудские хроники

Сказ о том, как Гай Гизборн поддался и скушению, и о том, что из этого вышло.

Предисловие

«Сказ...» был написан для зимней фандомной битвы — 2021 на Дайри, в которой я принимала участие. Мне показалось интересным изложить средневековую европейскую историю в стиле а-ля рюс, что и было сделано. Историю приняли очень тепло, что, конечно же, невероятно приятно, и я решилась разместить ее здесь, хотя, возможно, читателям, не знакомым с каноном (сериал «Робин из Шервуда», 1984-1986 г.), она будет не слишком понятна.

Как бы там ни было, это — моя работа, и пусть она останется здесь, в «Шервудском сборнике».

***

Отродясь я к обедне не хаживал.

Не то, чтобы в Господа нашего Иисуса Христа не веровал, — не басурманин, чай, — а толпы, слышь, зело не люблю: стоять посередь оной битый час — скука смертная! Да и аббат наш, Хьюго, он ведь как Писание Святое гнусавить почнет, меня сразу в сон так и клонит, так и клонит... Оттого-то я завсегда стараюсь дело себе найти: али в конюшне, али в кузне, али в оружейной, али еще где, лишь бы токмо в божий храм не ходить...

Так вот, значит, я и говорю, что отродясь к обедне не хаживал. Но пару недель тому пресветлый шериф, чтоб ему повылазило, приневолил меня сопровождать свою персону на службу.

— Неспокойно, — молвит,— в округе: разбойники обнаглели в край, грабят уже при свете дня, а в церкви, слышь-ка, мощи в драгоценных ларцах, да знати понаедет видимо-невидимо...Так что, бери, свет Гаюшка, своих молодцев, и как хочешь, а обеспечь на всеобщем молении должный порядок!

Не посмел я поперек слова молвить, собрал ребят своих по-быстрому, да и отправился в набольший храм ноттингемский.

Началась служба. Ну, шериф, как дОлжно, в первых рядах стоит, ближе к аббату, а я, значит, чутка поодаль, аккурат возле выхода пристроился, да вокруг-то и посматриваю. Вдруг вижу: будто лицо знакомое. Бааа! Не иначе Марион Лифорд, дщерь покойного сэра Ричарда!

Стоит означенная девица в толпе, знамением крестным себя осеняет, да незаметно по сторонам поглядывает, словно ждет кого. Тут-то и вспомнил я, что ходят в Ноттингеме слухи, будто бы эта самая Марион спуталась с разбойниками: с самим их вожаком, Робином Гудом. Что живет она с ним в Шервудском лесу во грехе, и что батюшка ее через такое огорчение смерть безвременную и принял.

Взираю я на нее, значит, и мыслю: ох, хороша девка, спору нет, и лицом, и статью вышла, но пуще всего, конечно, красна она приданым своим: угодья-то ейные, так и манят, так голову и кружат. С этой бы кралей да в уголке укромном полюбезничать — уж я бы не спасовал! Почто ж красоту такую потянуло в леса дремучие? Али в тереме отцовском чего не хватало? И пока я так думал, дверь в церковь приоткрылась, гляжу — протискивается внутрь дородный монах: в рясе до полу, веревкой подпоясанной, с плешью на макушке, по их, значит, монашескому обычаю, словом, все чин чинарем, не придерешься. Монаха того я враз узнал: Туком его кличут, и девице этой, Лифорд, он навроде няньки.

Лезет, значит, монах через толпу, брюхом да локтями дорогу себе прокладывает. Народ на него шикает, а ему, толстопузому, и дела нет. Добрался до девицы, да давай ей на ушко нашептывать. Присмотрелся я, а девица-то в лице переменилась, едва не сомлела! Монах ее под локоток, под локоток, да и к выходу подталкивает, а она и не противится, послушно идет, словно заговоренная. Я в момент смекнул, что дело нечисто. Думаю, отправлюсь-ка за ними: коли выслежу самого Робина Гуда да словлю его, так шериф меня за то, глядишь, и серебром одарит, аль другою какой милостью. Пока-то этот мелкий бес меня не слишком жалует.

…Вышли, стало быть, голуби мои из храма господнего, а я — следом. То за телегой схоронюсь, то за углом сарая — так незаметно и иду за ними. Гляжу — а и точно! Прямехонько в Шервуд топают: монах только знай по сторонам зыркает, боится, слышь-ка, соглядатаев. Ну, да меня заприметить мудрено: чай, не зазря в егерях служу!

Добрались мы до опушки лесной. Гляжу — полянка, на полянке — пенек трухлявый, а на пеньке том сидит долговязый, щуплый мужичонка в капюшоне, да одной рукой на лук опирается. Девица-то Марион как его увидала, так и бросилась к нему со всех ног. Целует его, обнимает, да заливается слезами горючими. Монах поглядел на них, головою плешивой покачал, рукой махнул: поворкуйте, мол, детушки, — да и ушел в лесок. А я, не будь дурак, по кустам да по зарослям подполз поближе, присел в малиннике, ветки раздвинул тихонечко, и стал слушать да смотреть, что далей будет.

Вот слышу, как Марион молвит, утирая слезы:

— Ох, нету силушек моих терпеть больше! Погубил тебя Хэрн-супостат! Чарами колдовскими затуманил он разум твой, словами жаркими да зельем приворотным склонил тебя ко греху! Виданное ли дело: благородной барышне жить в лесу, аки зверю дикому, спать на земле, одежу поганую на себя надевать, да с лихими людьми якшаться. Вернись домой, сестрица, Христом-богом тебя молю!

У меня от таких слов аж в горле запершило и в голове слегка зашумело. Стукнул я рукоятью меча по лбу: чтобы, значит, прогнать наваждение и в чувство прийти, инда шишку набил. Знамением крестным осенил себя трижды: сгинь, пропади, шепчу, морок лесной! Да куда там! Не исчезает проклятый, так и стоит перед глазами.

Гляжу — поднимается с пенька долговязый лучник, обнимает Марион, гладит ее по рыжим кудрям, да ласково так приговаривает:

— Не печалься, сестрица. Мне тут живется весело. Не с лихими людьми я дружбу вожу — с веселыми йоменами, и делаем мы вместе дело богоугодное, благочестивое: помогаем нищим да обездоленным. А чтобы никто не прознал про тайну мою великую, о том Хэрн позаботился: сделал он так, что, глядя на меня, видят все мужчину пред собою, и только тому тайна моя откроется, кто увидит меня в волнах озера лесного, заповедного, в ночь колдовскую, в полнолуние. А теперь ступай домой, Марион, а то хватится тебя опекун твой, запрёт в башне каменной, и не сможем мы боле видеться. Век я бы с тобой говорила, да только пора мне в Шервуд возвращаться.

Расцеловались они, а тут и монах из леса воротился.

— Идемте, — говорит, — государыня моя, в Ноттингем, а то вечереет уже — поспеть бы до сумерек!

И отправились монах с девицею восвояси.

А я не шелохнусь. Смотрю, во все глаза на Робина, значит, Гуда: мужик, как есть мужик, только стать девичья: стройный да длинноногий, персты тонкие, волосы ниже плеч, да глазищи зеленые в пол-лица!

Шалишь, думаю, меня-то не проведешь! Нешто я девку от молодца не отличу? Иди себе, разбойничек, в свой лесной вертеп, а уж я не отстану! Выслежу, выведаю все как есть, а после нагряну с дружиною, да всех вас, лиходеев, скопом и загребу!

Заторопился Робин Гуд с опушки, я — следом. Долго ли, коротко ли шли, а только настала ночь, время бесовское. Я, даром, что десятку не робкого, а только как волки завоют, али ветки затрещат в темноте — холодок по спине так и тянется, так и стелется. Я крест-то животворящий сотворю, чтобы от нечисти оборониться, да дальше иду с Божьей помощью.

Вдруг вижу — блеснуло что-то впереди. Царица небесная! Озеро! То самое, лесное, заповедное, в котором, я слыхал, русалки да водяные водятся! И луна на небо колесом мельничным выкатилась: яркая, инда глазам больно! Схоронился я за кустами прибрежными, затих, дыхнуть не смею, да глаз не свожу с лучника.

Подошел Робин Гуд к воде, наклонился, перстами ее потрогал.

— Годится, — говорит. — В самый раз окунуться. Денек-то жаркий Хэрн нынче послал!

Гляжу — кладет лук на песок, колчан со стрелами пристраивает рядом, и начинает одежу сымать.

Я сначала зажмурился: срамно, небось, на мужицкое-то гузно таращиться. Одно дело, когда в бане, например, паришься, али в походе всем отрядом в реке плещешься — в том и греха никакого нет…А сидеть в кустах да исподтишка глазеть — тут уж дело иное, вроде, как грешное и непотребное.

Ну, вот, Робин, значится, портки скинул, вошел в озеро да поплыл неспешно. А я тихонечко из укрытия вышел, крадучись подобрался к тому месту, где одежа-то лежала, собрал ее, лук со стрелами прихватил, да и думаю: ну, все, друг сердечный, никуда ты теперь не денешься от меня, нагишом-то.

Вдруг чую — подул ветерок, легкий, теплый да ласковый, будто весенний. Глядь — мелкая серебряная пыль засверкала над озером, а с неба свет лунный так и льется, так и струится! Засмотрелся я на диво дивное, и вдруг вижу — плывет к берегу красавица писаная: лицом бела, глаза — словно звезды ясные, на устах улыбка ангельская. Выходит она на песок, тонкая, да гибкая, я аж обомлел, и язык к небу прилип, так, что и слова не вымолвить.

А она протягивает руки ко мне и говорит этак насмешливо:

— Возверни-ка мне одежу мою, добрый молодец! Али не видишь, что холодно мне?

Стою пред нею, бессловесный, аки истукан каменный, гляжу в лик ее светлый, и наглядеться не могу. Чувствую только, как по жилам огонь адский растекается, вот-вот вспыхну пламенем! Думаю, а и согрею ж я тебя сейчас!

Бросил я и одежу, и лук со стрелами, шагнул к ней, заглянул в очи ее колдовские, изумрудные — а там искорки золотые так и мерцают, так и смеются, так и дразнят. И помутился разум мой, и сердце из груди чуть не выскочило: обнял я красавицу за плечи белые, прижал к себе крепко-накрепко, да и поцеловал в уста сахарные.

А как поцеловал я ее, тут, значит, потемнело у меня в глазах, и повалился я на землю замертво.

****

— Гиииииизбоооорн!!!

Глас шерифов будто труба иерихонская: и покойника со смертного одра враз подымет. Как услыхал я его, глаз правый чуть приоткрыл, глядь — лежу в телеге, на соломе, а крестьянин какой-то шапку в руках мнет, да несет околесицу: нашел, мол, рыцаря вашего в беспамятстве, без доспехов да без оружия: видать, попался в засаду разбойничью.

— Али, Гизборн, служба тебе не дорога? — гневается шериф-батюшка. — Ведаешь ли, что пока ты по лесам шастаешь, Робин Гуд со товарищами обобрали самого архиепископа Кентерберийского, аки липку?

Мотаю я головою, пытаюсь слово молвить, а голова трещит, и с уст мычание слетает, а не речь человеческая.

— Чего ты там бормочешь? — ярится господин мой пуще прежнего. — А ну-ка, поднимись, шельмец, прими вид христианский, да явись ко мне, как по службе положено! Поедешь нынче на поимку лиходея шервудского, и коли не словишь мне его в трехдневный срок, то не видать тебе в Дерби ристалища тридцать лет и три года!

Закручинился я сначала, — где ж еще чести искать да славы рыцарской, как не в Дерби на ристалище? — а потом вспомнил ночь у озера, да очи смарагдовые, да смех девичий, и будто пламенем все нутро обожгло! Что мне Дерби, думаю, что мне слава рыцарская! Не будет мне жизни, коли не увижу вновь красавицу зеленоглазую, а коли увижу, так боле не отпущу ее от себя до самой смерти своей!

Взял я дружину верную, да и поехал в Шервудский лес на дело отважное.

Долго ли, коротко ли ехали мы, а только отыскал я ту опушку, где торчал пенек трухлявый, приметный. Огляделся по сторонам, вспомнил, куда дальше идти надобно, и повел дружину в чащу лесную. Дороги торной здесь отродясь не бывало: кусты непролазные, да деревья, да листва зеленая: не пройдут никак кони резвые. Пришлось сойти с коней, да пешком шагать: воины-то у меня бывалые, ступают тихо да осторожно, так, что и пташки не спугнут, не то, что лиходеев шервудских.

Добрались мы до озера, и приказал я дружине в зарослях прибрежных схорониться, да осмотреться как следует, а сам зорким оком берег оглядываю. Пуст берег, только волны лазоревые катятся на песок да на камни прибрежные. И закралось на краткий миг в душу мою сомнение: не сон ли то был про деву чудесную? Не чары ли Хэрновы?

Но сызнова видение встало передо мною: манит меня к себе краса ненаглядная, зовет по имени. Позабыл я об осторожности, поднялся во весь рост, да шагнул на зов, и тут же раздался посвист разбойничий, и полетели в моих дружинников стрелы каленые. Окружили нас супостаты проклятые, и началась сеча злая.

Вынул я из ножен острый меч, да только и поднять его не успел: обхватила меня сзади крепким хватом за горло чья-то рука, и почувствовал я клинка смертный хлад. Недолго думая, схватил я разбойника свободной рукой, вывернулся, повалил ворога наземь да и направил меч на него. Глядь — девица предо мною! Та самая! Меч сжимает в руке, а в очах зеленых — то ли гнев, то ли лукавство веселое, не разберу никак.

— Узнаешь ли меня, лебедь белая? — молвил я с усмешкою, и руку ей протянул, чтобы, значит, подняться помочь. А она, демоница, ловко сама вскочила, да и с мечом на меня! Отбил я один удар, другой, третий: цепко держит меч девчонка, без страха нападает!

— Кто ж тебя на мечах биться учил, зазноба моя? — вопрошаю промеж ударами.

— Батюшка родимый, — отвечает девица, а сама уже дышит часто: оно и понятно — чай, мечом рыцарским махать дело не девичье.

— Батюшка, значит? — говорю, а сам выпад делаю. — Что-то не припомню у покойного Лифорда второй дочки. Али согрешил на стороне?

— А про то тебе знать не надобно! — отводит удар воительница.

— Да как же не надобно, краса ненаглядная, — шепчу ей в самое ухо, когда мечи наши скрестились, и прижал я ее к стволу сосновому. — Я ведь и жениться могу…У кого ж руки твоей просить, ангел небесный? Али у Хэрна?

Молчит девица, только перси под одежей высоко вздымаются, на ланитах румянец играет, да в очах изумрудных золотые искорки блещут…Не устоял я перед искушением. Опустил меч, да к устам ее прильнул.

Тут, как и давеча, грянул гром небесный, и повалился я замертво.

****

— Да жив ли он, окаянный? — слышу хриплый глас над собою. — Ты, Малыш Джон, изрядно ведь приложил его дубиною!

— А коли и сдох — невелика потеря, — отвечает другой голос, — одним варягом меньше…

— Эээ, не скажи, Уилл, — говорит первый, — за шельму Гизборна шериф-то всерьез спросит…

— Пущай вопрошает, — сквозь зубы цедит второй, — ужо я ему отвечу!

— А ну-кось, братец Тук, макни его в озерцо — авось, оклемается! — молвит третий.

— Да чего с ним возиться, — сызнова подает голос Уилл, — утопить, и вся недолга! Ишь, как он в Робина-то вцепился, едва оторвали!

— Эй, Робин, а мне померещилось, али Гизборн и впрямь лобызал тебя, аки девку? — глумливо подал голос, четвертый, видно, вовсе юнец.

И загоготали окаянные, аж листы на ветвях задрожали, а Малыш Джон молвил степенно:

— Заткнись, Мач, уж кто-кто, а Гизборн точно не содомит!

— Почем знаешь? — вопрошает дерзкий отрок.

— Да потому, как в каждой деревне опосля сбора налогов бабы брюхатые появляются, а следом — ребята белобрысые, — слышу ответ. И опять хохот раздался вокруг.

И тут слышу я голос чаровницы своей, райским колокольцам подобный:

— Джон, да ежели ты отправил Гизборна к праотцам, кого ж мы на элсдонских крестьян-то обменяем, которых шериф нынче вешать собирается? Сказано же было: живым брать!

— Все варяги — содомиты! — мрачно вставил Уилл, — И живучи, как кошки. Макай его, Тук!

Дернулся я, хотел вскочить, да ответить обидчикам, да только пошевелиться не смог: крепко привязали меня к бревну злодеи окаянные! А едва рот открыл, как голова моя враз под водою оказалась, и от того внезапного злодейства я оторопел и воды нахлебался.

Видно, пузыри пошли поверху, потому как меня из озера сразу вынули.

— Звери лютые! — фыркая и отплевываясь, возопил я в ярости великой. — Волки! Нехристи поганые!

Знай смеются разбойнички, знай потешаются: вольно ж им над беспомощным-то глумиться!

А девица вопрошает:

— Живота или смерти просишь, Гизборн? Чего стоит жизнь твоя?

Сильно задели меня за живое слова обидные. Ах, ты собачья дочь, думаю, ну, держись: коли выберусь, ужо припомню тебе и озеро, и бревно это, и макание! Узнаешь, чего стоит жизнь и честь рыцарская!

— Ничего! — рычу. — Ни гроша ломаного!

— Не робкого ты десятку, как погляжу, и за то хвала тебе, — молвит девица. — Но коли ты сам жизнь свою оценить не умеешь, стало быть, я за нее цену назначу: аккурат семь элсдонских крестьян, что сидят в темнице ноттингемской! Напишу я грамотку господину твоему, а покуда мои молодцы ее снесут, будь гостем в Шервуде.

***

Скоро только сказка сказывается, а дела делаются куда медленнее. Нет вестей от шерифа-батюшки который день, не возвращаются и посланники. Закручинился я, запечалился: не от того, что не спешит меня вызволять господин мой, а от того, что девицы своей не видал вовсе. Мыслил ведь, что смогу вдоволь с нею наговориться, покуда посольство не вернется, ан нет, не довелось: несколько дней не показывалась она в лагере.

А покуда ее не было, привязали меня злодеи к дереву, да поставили рядом двух соглядатаев: того монаха, что привел меня к полянке заветной, да басурманина-нехристя, ликом сурового — а с ними мне об чем говорить? Только и думал о том, как из полона вырваться!

Но на третий день услышали меня небеса, послали встречу заветную: вернулась в Шервуд девица зеленоокая. Зашумели, загалдели разбойники, ее встречая, а она подошла к тому дереву, где я сидел, веревками пеньковыми опутанный, да и молвила:

— Плохи твои дела, молодец: вестей из Ноттингема ждать боле незачем — с посланниками моими приключилось недоброе. Поедем нынче из беды их вызволять, а ты, мил человек, с нами отправишься: коли придется торговаться, поставлю твою голову супротив жизни товарищей!

— Что голова, — вздыхаю смиренно, — когда сердце мое у тебя в руках! Поеду с тобой, куда пожелаешь, душа моя!

Супостаты, что с девицей явились, от смеха аж пополам переломалися. Только Уилл волчиной злобным зыркает:

— Содомит, как есть содомит! Как земля тебя носит, окаянного! Эх, Робин, да коли б не ты, гнил бы Гизборн давно во сырой земле!

— Охолони малость, — отвечает девица, — пригодится он нам еще. Пойдемте-ка лучше в путь-дорогу собираться. А ты, Тук, присмотри за ним, кабы не убег.

И остался я сызнова с монахом наедине.

Тихо в лесу, только слышно, как птицы щебечут да ветерок листы на ветках колышет. Сторож-то мой поначалу подле сидел, да зенками круглыми меня буравил, а потом отошел, и неподалеку травки стал собирать, верно, лечебные...Смотрю я то на него, то на лес зеленый, и вдруг навалилась на меня дрема полуденная, отяжелели, сомкнулись вежды, и приснился мне сон.

Будто сижу я, привязанный к дереву, и подходит ко мне монах давешний. Подымаю взор на него, а монах-то уже и не монах вовсе, а дух лесной, в оленьи шкуры облаченный, а на голове — рога ветвистые.

— Ужели Хэрн?! — не верю глазам своим.

Усмехается рогатый, головою кивает.

— Узнал, стало быть, Гизборн, узнал…Ну, а коли узнал, так узнай и о том, зачем я здесь. Явился я, чтобы должок давнИшний с тебя взыскать!

— Брешешь! — восклицаю. — Нет у меня долгов перед тобою, леший кудлатый!

— Как же нет, паскудник? — ударяет посохом о землю Хэрн, — А кто в праздник Благословения осквернил священный алтарь в Шервуде? И ведь знал, вражина, про наказ — чтить это место во веки веков! А святыню древнюю кто опосля испоганил-изломал? Ей ведь ровнехнько девять сотен лет было без малого!

— Какая такая святыня? Да ты, никак, про замшелые рога оленьи?— хохотнул я с издевкою, а сам чую, как пальцы мои холодеть начали от дурного предчувствия.

— Помнишь ли, как предупреждали тебя крестьяне в Уикеме, что не след громить алтарь заповедный? — продолжает Хэрн.— Ослушался ты запрета, за то теперь и ответ держать!

— Где ж это видано, чтобы христиане рогам оленьим поклонялись? — вопрошаю, а сам ни жив, ни мертв со страху. — Я, чай, в Господа Бога верую, и долг мой христианский капища поганые языческие изничтожать до самого основания!

— За то, что не внял ты мольбе людской, за то, что место поклонения духам Шервуда погубил без жалости, нету тебе прощения! Превращу сей же час тебя в оленя дикого, да подведу под стрелы охотничьи: будут гнать тебя по лесу собаки злобные, будешь ты истекать кровью медленно и умрешь в мучениях!

— Беззаконный приговор твой, неправедный! — заерзал я на траве сидючи. — Воин я, и приказы завсегда исполнять должен! Коли господином моим приказ отдан в Шервуд отправиться, смел ли я ослушаться? Мог ли супротив самого шерифа пойти? Слово мною дадено: служить ему верой-правдою, и честью своей рыцарской я в том поклялся!

— Вздор несешь, околесицу! — рыкнул во гневе великом Хэрн. — Где ж была честь твоя рыцарская, когда ты жег дома да мельницы, да оставлял чад сиротами, а жен — вдовицами?

Опустил я голову, не нашелся, что ответить хозяину Шервуда.

— Поклялся я, что сторицей заплатит лиходей за злодейства небывалые! Пришел твой час, Гай из Гизборна, так помолись, коли взаправду в Бога веруешь, и пусть исполнится то, чему дОлжно исполнится!

Понял я, что не будет пощады, и решил принять смерть лютую как подобает витязю.

— Не стану я молиться, дух лесной, — говорю ему. — Прошу лишь о единой милости: коли суждено мне с жизнью проститься, исполни мое последнее желание, как обычай велит.

— Справедлива просьба твоя, не волен я взять жизнь, пока не исполню последнего желания. — ответствует Хэрн. — Чего же тебе хочется?

— Дозволь увидеть перед смертью красавицу зеленоглазую, сестрицу девицы Марион. Дозволь сказать ей, что люблю ее пуще жизни своей, пуще отца с матерью да чести рыцарской, а там и делай со мною, что хочешь!

Удивился Хэрн, брови его вверх поползли.

— Да ты в уме ли? Отродясь у девицы Марион сестрицы не было!

— Как же не было, — встрепенулся я, — когда видал я ее у озера заповедного ближе, чем тебя сейчас, да бился с нею на острых мечах, и ею ныне в полон взят!

Оперся Хэрн на посох левой рукой, а правой почесал промеж рогов, да призадумался.

— Не в себе ты, молодец, — молвил, наконец. — Верно говорю тебе: нет у Марион сестры, и не было никогда!

— А кто ж меня к дереву-то привязал? — вопрошаю. — Кто в озеро меня макал?

— Вестимо, кто: разбойники робингудовы!

— Робингудовы, истинно! А Робин Гуд и есть сестрица Марион! Не мужик он, девка! Ей-Богу, девка! Да такая, что краше ее не сыскать на всем белом свете!

Отступил на шаг Хэрн, поглядел на меня, аки впервые узрел, а после протянул руку, возложил ее мне на голову, и от той руки словно молнии золотые сквозь меня побежали. Несколько мгновений трясло меня и в жар бросало, а потом убрал Хэрн руку:

— Решил я, что брешешь ты, безумным сказываешься, чтобы миновала тебя расплата неминучая…Но нет, не брешешь: умом ты не слаб, и в мыслях твоих ныне притворства нет. Видно, чары на тебе бесовские, сильные чары, да не в моей воле снять их, ибо не я их накладывал. Жизнь твою забрать я, стало быть, не смогу: желание последнее не исполнено. Посему живи покамест, но знай, коли злые чары рассеются, вернусь я за тобою и свое получу!

Ударил Хэрн-Охотник посохом о землю, высек сноп искр сверкающих, и исчез в них, будто его и не было.

Возблагодарил я мысленно царя небесного за нежданное избавление, унял частое дыхание, и попросил у монаха водицы испить: в горле от волнения так пересохло, что и описать нельзя. Зову окаянного, а он не откликается.

— Пить! — кричу. — Воды принеси, бездельник!

И вдруг вижу перед собою кубок серебряный, полный водицы студеной. Я губами к кубку-то приник, да и осушил его весь до дна. Гляжу — кубок тот держит рука в перчатке черной, аксамитовой. Подымаю глаза: святые угодники! Стоит супротив меня чернокнижник Симеон, что в палатах господина моего частым гостем был. Правду молвить, Симеона в Ноттингеме не сильно жаловали, — опасались больше, ибо водил он дружбу с нечистым, и сам был мастак по части зелий и заклинаний, — приглашали, однако ж частенько.

Обрадовался я чернокнижнику, думаю: верно, избавит меня сейчас от веревок старый знакомец! Да не тут-то было!

— Вкусна ли водица, друже Гизборн? — вопрошает Симеон со змеиной улыбкою. — Из лесного ручья она, чистая, как слеза Христова.

— Хороша, — отвечаю опасливо, — благодарствую.

— Услыхал я невзначай разговор презанятный, — продолжает колдун, стряхивая сухою травинкою со своего одеяния пеструю бабочку, — будто хочет старый Хэрн жизни тебя лишить, за то, что ты его алтарь в Шервуде разбил, да наказа старинного ослушался. Так ли?

— Так, — буркнул я непочтительно, ибо руки мои затекли изрядно. — Ты бы развязал меня сперва, а после расспрашивал!

— Погодь маненько, — ухмыляется чернокнижник, — а правда ли, что занозой в сердце твоем девица-краса ненаглядная?

— Коли ты про то слыхал, так чего спрашивать? — разозлился я. — Слыхал, небось, и слова Хэрновы: что мол, нет девицы такой на белом свете!

— Ведаю и об этом, как же, — похихикивает Симеон.— Да ведь прав старый леший: нет такой девицы на свете...

— Да развяжи ж ты меня, окаянный! — вскричал я, теряя терпение. — И что тебе за дело до девицы моей? Мыслю, в летах твоих уж не до девиц вовсе!

А колдун прохаживается подле меня, четки свои колдовские перебирает, да ухмыляется.

— Ты, — молвит, — Гаюшка, лета-то мои не считай, тебе до таких еще дожить надобно, потому как витязь ты дерзкий, чванливый...вор, к тому же: этакие-то долго на свете не живут, а пока живут, их уму-разуму учить приходится!

Замер я, как громом сраженный: вспомнил вдруг слова Хэрновы про заклятие.

— А про чары бесовские правду ли Хэрн сказал? — вопрошаю прищурившись, а у самого сердце в груди так и ноет, так и екает, ответа ожидаючи. И не обманулся я в предчувствиях.

— Сам виноват, сокол ясный! — слышу Симеонов ответ. — Только не за обиды Хэрновы, за иное тебе воздаяние! Помнишь ли о грехах смертных?

— Тебе ли учить меня добродетели, дьявол хитрый?

— А дьявол, друже, завсегда Господу помощник, али ты не ведал того? Ты злата да каменьев самоцветных моих взалкал, да пришел в дом мой, как тать...Ты товарища своего за каменья те лютой смерти предал. Куда сильнее ты виноват предо мною, чем пред лешим шервудским с его рогами да капищем...Каменья те не тобою добыты были, не тобою схоронены до времени, не тебе ими и владеть надлежало. Уразумел?

Молчу я, да исподлобья на Симеона поглядываю. Перехватил он мой взгляд, усмехнулся едва:

— Нету, нету в тебе раскаяния, — молвил, — а без раскаяния и снисхождения ждать не надобно. Вот слово мое: за все грехи твои быть тебе изгоем до самого смертного часа. Лишишься ты и имени, и службы, и чести рыцарской, будут над тобою насмехаться да гнать тебя каменьями от ворот городских, будто прокаженного. Будешь ты просить Хэрна о смерти, как о милости, но не сможет он взять жизни твоей, пока заклятие наложено. А снять то заклятие — легче легкого, да тяжелее тяжкого.

— Как же понимать слова твои? — вопрошаю насмешливо, а у самого голос дрожит предательски.

— А так: коли поцелуешь красу-девицу, то спадет заклятие и явится Хэрн за жизнью твоей. А не поцелуешь, так признают тебя скорбным разумом, ибо будешь ты лихого разбойника считать девкою, да твердить о том всем без разбору да без устали. Поначалу-то это навроде забавы будет люду окрестному, а после — надоест, и начнут гнать тебя прочь отовсюду, насмехаться, да тумаков давать.

— Брешешь, христопродавец! — вскричал я тогда. — Целовал я девку-то, дважды целовал! И, гляди: жив да здрав пред тобой стою! Брешешь ты, и Хэрн брешет — нету на мне никакого заклятия, и не было никогда!

Посуровел Симеон, глазами сверкнул — как огнем ожег:

— Третий раз, Гизборн! Третьим разом все кончится!

Захохотал колдун смехом зловещим, обратился черным вороном, взмыл ввысь, и исчез, будто его и не было. А подо мною земля ходуном заходила, стало меня трясти да кверху подбрасывать.

***

— Глянь-ка, Робин, очнулся наш супостат! Ну и крепок вражий сон! С утра поперек седла на кобыле трясется, а только нынче глаза продрал!

И то верно: лежу поперек седла, руки-ноги связаны, а лошаденка трусит рысцой по плохой дороге. Покрутил головою — вся шайка в сборе: Уилл, да монах в рясе, да басурманин, да девица моя.

Говорит девица:

— Пока ты почивать изволил, Назир, — тут она кивнула на басурманина, — успел до Ноттингема доскакать да назад вернуться. Вызнал он у верных людей, что повезут нынче крестьян элсдонских да Мача с Маленьким Джоном на казнь лютую: жалеет, вишь, шериф казны своей, не хочет на виселицы тратиться — в роще дубовой решил повесить всех задарма. Отобьем мы в той роще своих товарищей, а ты заложником нашим станешь. Коли не улыбнется нам удача, то твоей жизнью заплатим за дорогу обратную в Шервуд, а там — как Хэрн даст! Рощица-то вооон уже виднеется, там и будем поджидать господина твоего.

— Дозволь прежде в седло сесть, как христианину подобает! — взмолился я.— Нешто я кукла тряпичная али мешок с соломою? Не убегу ведь: вона как крепко связали-то!

— И то, Робин, — подхватил монах, — неровён час растрясет супостата вовсе: который час так болтается!

— Быть посему, — кивнула девица, — Уилл, посади-ка его так, как надобно!

Остановились мы. Уилл спешился, подошел ко мне, за чуб меня ухватил пребольно, да голову рывком кверху задрал:

— Эх, была б моя воля, болтаться бы тебе на ближайшем суку, Гизборн! Бога благодари, да Робина, за то, что живой еще!

Развязал однако ж мне ноги, да перевернул в седле так скоро, что у меня голова закружилась. И хотя руки у меня остались за спиною связаны и поводья держать я не мог, зато на зазнобу свою любовался вдосталь теперь.

Едет она подле меня, статная да пригожая, волосы по плечам рассыпались, очи смарагдовые словно звезды сияют — истинно, ангел небесный: где там сестрице Марион до нее, до голубицы моей!

— Не боишься ли боя неравного? — вопрошаю. — Шериф, чаю, возьмет с собою многих воинов верных, а вас всего-то четверо. Пропадете ведь ни за грош!

— Тебе о том заботиться не след, — отвечает сурово девица. — Помалкивай-ка лучше, не говори под руку!

И отъехала прочь.

Добрались мы до рощицы. Шервудцы мигом засаду устроили: луки со стрелами похватали, да среди ветвей схоронились. А Уилл с коня меня сволок, рот кляпом из грязной холстины заткнул, швырнул меня будто кутенка беспомощного за кусты колючие, а после подозвал монаха, чтобы тот, значит, меня сторожил. Монах рядом присел, дубину свою на траву опустил, вынул кинжал из ножен, покрутил его перед собою, глянул на меня многозначительно, да палец к губам приложил: молчи, а то жизни лишу!

Кивнул я в ответ: понял, мол, а сам девицу глазами ищу. Нет как нет! Хранит рогатый Хэрн шервудцев, скрывает их листвой зеленой от чужих глаз.

Много ли, мало ли времени прошло — не ведаю, а только услышал я шум на дороге лесной: поначалу речь человеческую да ржание лошадиное, а вскоре и скрип повозок, на коих везли в клетках пленников. Показались вскоре и воины шерифовы, и сам шериф собственной персоною. Едет мой господин на боевом коне: подбоченился, смотрит соколом! Сбруя у коня богатая, попона расшита шелками заморскими, седло высокое, бесценным аксамитом крытое. На шерифе доспехи золоченые, да поверх них плащ, подбитый мехами дорогими. И вид у шерифа такой, будто он на праздник престольный следует, а не крестьян вешать.

Хотел я знак подать его милости, что засада впереди, да только и головы не успел поднять: монах смиренный так кулаком меня угостил, что я глаза выпучил, замычал и согнулся в три погибели.

Ну, а дальше все пошло как по писаному: полетели из засады стрелы каленые в шерифово воинство. В рощице—то дорога узкая: ни телеги развернуть, ни всадникам развернуться — много войска ноттингемского полегло в том бою! А разбойники-то с деревьев опосля на землю поспрыгивали, мечи вынули и пошли рубиться! Монах как увидел, что друзьям подмога нужна, так и про меня позабыл: дубину подхватил, скакнул из кустов чисто заяц, да и давай той дубиною солдатушек охаживать!

Уилл же злонравный срубил тем временем замки на клетках с пленниками, да двери распахнул. Выскочили крестьяне наружу, и Малыш Джон, и отрок именем Мач с ними. Бросились они на солдат с яростью великой, стали отымать у них оружие, да оружием тем сражаться. Джон-то Маленький сразу на шерифа попер. Шерифов конь на дыбы, а Малыш узду схватил, да как дернет повод книзу — чуть голову коню не оторвал! Шериф, однако, не будь дурак, шпоры скакуну в бока вонзил, тот озлился, обезумел от боли, взбрыкнул да и повалил Джона с ног. Великан шервудский повод и выпусти: тут моего господина и след простыл!

А я, как один-то остался, стал ерзать на месте, да пытаться руки освободить. Только крепки узлы на веревке пеньковой — ни развязать, ни порвать их. Я тогда сызнова улегся на землю, чресла приподнял, да через руки связанные их пропустил, словно через кольцо: благо, в одном исподнем был, в доспехах-то так бы не вывернулся! Ну, а как руки оказались спереди, а не за спиною, вынул я кляп изо рта, воздуха свежего вдохнул полной грудью, да огляделся. Вижу, солдат шерифов с крестьянином бьется: крестьянин неумело меч держит, нет у него воинской сноровки — легко обратил его в бегство воин ноттингемский. Я к солдату:

— Режь веревки!

У того, как увидал он меня, лицо вытянулось, словно восстал перед ним демон из преисподней:

— Ужели господин мой Гизборн? — лепечет.— Живой!

— Веревки режь, окаянный! - прикрикнул я на него.

А как веревки с рук моих пали, забрал я острый меч у воина, да и в самую гущу боя ринулся. Расшвыриваю по сторонам и своих, и чужих, а сам глазами девицу ищу. Смотрю — а она аж от двух противников отбивается, и, видно, устала уже. Я было к ней устремился, да откуда ни возьмись висельник Уилл встал на моем пути.

— Ну, что, содомит, теперь-то я тебе кишки выпущу, ужо никто не помешает! — скалится он, да мечом помахивает.

Глянул я на Уилла, и такая вдруг меня злость взяла! Кинулся на него, словно ястреб на горлицу, и туго пришлось злодею! Однако ж, и он оказался не промах: раньше-то, я слыхал, служил Уилл в наемниках, потому и сражаться горазд. Долго мечи наши звенели, друг с другом встречаясь, но я-таки, одолел супостата: отшвырнул от себя разбойника с такой силою, что ударился тот о пень придорожный, и повалился мешком на траву.

Оглядел шельмеца — вроде, не шевелится. Я опрометью к девице! А она как раз с противниками управилась, да на миг единый замешкалась — дух перевести. Тут я к ней и подскочил. Увидала она меня, меч вскинула:

— Стой, Гизборн, коли жизнь дорога!

— Опусти игрушку, — отвечаю. — Не буду я больше биться с тобою. А жизнь мою возьми, коли хочешь — все равно не мыслю ее без тебя!

Опустила глаза девица, острый меч дрогнул в руке. Вижу, задели ее слова мои, коли слушает, и осмелел я вовсе:

— Оставь нынче ж разбойников, свет мой ясный! — восклицаю. — Идем со мною: станешь жить в тереме моем, аки королевишна, и нужды ни в чем знать не будешь: все сокровища земные к твоим ногам положу!

— Пристало ли так бахвалиться витязю? — усмехается девица. — Эх, молодец...Сладка речь твоя, да только слава дурная впереди тебя бежит — нет оттого веры тебе...Возьми-ка лучше солдат своих, да отведи в Нотттингем: господин-то твой давно спину показал, потому некому кроме тебя командовать воинством. А мне с товарищами уйти дай: крови и так изрядно пролито.

Взыграло во мне ретивое от слов таких: я меч прочь отшвырнул, да шагнул к голубице своей:

— Сколько не гони — не уйду без тебя никуда: Богом ли, дьяволом ли, но назначено нам вместе быть!

Рассмеялась девица, тряхнула головой.

— Коли так, придется, видно, тебе в разбойники податься — тогда и будем вместе до гробовой доски!

Глянул я на нее очами безумными: шутит али всерьез говорит? И вдруг заметил, как за ее спиной, шагах в десяти, лучник тетиву натягивает. Свистнула стрела смертоносная — едва успел я схватил девицу за плечи, да повернуть так, чтобы она на моем месте оказалась: тот выстрел предательский я на себя принял. Пронзила острая боль все нутро мое, потемнело в глазах, и повалился я на землю замертво.

***

— Робин, ужели взаправду Гизборн жизнь тебе спас?

— Истинно так, — слышу ответ. — Кабы не он, не говорить бы нам боле, не сидеть всем вместе у костра в Шервуде, не плясать на праздниках...

— Чем же отплатишь ему?

И снова тихо стало. Я зажмурился, думаю только: жив я али умер уже? Боли вовсе не чувствую, а только члены будто онемели — ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Однако ж собрался с духом, да открыл глаза. А как открыл, то увидел очи смарагдовые аккурат вблизи лица своего.

— Очнулся, наконец, — молвит девица ласково. — Три дня и три ночи лежал ты, витязь, в беспамятстве, когда стрелу из тебя вынули...Слава Хэрну, пришел в себя. Сильный ты, молодой — сдюжишь, долгую жизнь отныне проживешь. Как же это ты от стрелы-то меня уберег, друг сердешный?

— Не понять тебе, — отвечаю. — Потому как не любила ты никогда.

Тут она еще ближе склонилась: так, что почувствовал я на устах своих ее дыхание горячее.

— А вот, — шепчет, — покажу я тебе сейчас, любила, али нет!

Задохнулся я от счастья небывалого, когда поцеловала меня краса ненаглядная, да только вдруг исчез лик ее светлый, а заместо него туман черный заклубился предо мною, и из того тумана зловещего возникла глумливая рожа Симеонова:

— Третий раз, Гизборн! Третьим разом все кончится! — и захохотал колдун неудержимо да раскатисто, а после растаял без следа. И едва он исчез, как на месте Симеоновом появились рога ветвистые, шкура оленья, а под нею — глаза горящие, звериные. И услыхал я голос Хэрнов:

— Ослушался ты наказа сурового, за то и ответ держать! Вернулся я за тобою, и свое получу! Свое— получу!

Забился я, заметался, руками замахал да завопил в голос:

— Прочь! Убирайся прочь, супостат, леший поганый! Изыди, исчадие адово, в огнь вечный!

***

— Гииизборн!!!

Глас шерифов как труба иерихонская, я ведь про то, вроде, сказывал. Вздрогнул я, глас сей услышав. Гляжу, стоит предо мною господин мой, руки в бока упер, и честит меня и по батюшке и по матушке:

— Кого это ты исчадием адовым величаешь, еретик поганый? Кого лешим кличешь? Руку на кого посмел поднять? Меня — да по сусалам? Ты, видно, вовсе страха предо мною, благодетелем своим, не имеешь? Ну-ка, сказывай, сукин сын, сколько бургундского влил ты вчера в глотку свою ненасытную? Опять во хмелю на службу явился, паршивец? Кончилось мое терпение, Гизборн, Богом клянусь! Да ты слышишь ли меня, разбойничья рожа?

И как помянул господин мой разбойника, замелькали в памяти моей и служба во храме, и монах толстопузый, и девица Марион, и Робин Гуд, который и не Робин Гуд вовсе...И то, как в полон попал, и рогатый Хэрн, и Симеон-чернокнижник, и грехи мои...

А шериф не унимается:

— Будь проклят тот день, когда взял я тебя на службу, бражник ненасытный! Завтра же вернешься к аббату: будешь в его пруду рыб считать, коли ни на что больше не годен! А сейчас вон с глаз моих!

Попятился я к лестнице, что вела из покоев шерифовых, пятился-пятился, да оступился и полетел вниз кубарем.

***

— Эй, Гизборн, так и убиться недолго...Как же тебя угораздило с лавки-то свалиться? Хватит дрыхнуть, лежебока! Чай, солнце уже высоко, пора бы и делом заняться, — и кто-то этак настойчиво в бок меня толкает, да не рукою, а носком сапога. Открываю глаза — Ральф, недавний знакомец мой: стоит надо мною, да ухмыляется.

— Ты, Гизборн, и второе пришествие, чаю, проспишь запросто. А кто собирался нынче к Оку Сатаны отправиться за каменьями самоцветными? Али передумал?

Поднялся я, стряхнул солому с одеяния, глаза кулаками потер, да вокруг огляделся. Вижу — горница в тереме шерифовом, столы с остатками яств в беспорядке к стене сдвинуты, а на полу каменном, на соломе, вповалку спят наемники иноземные, что третьего дня к шерифу явились — да храпят так, ажно гобелены на стене колышутся.

И возрадовался я великой радостью, ибо понял, что все мне привиделось: и Симеон-чернокнижник, и рогатый Хэрн, и проклятие, и смерть неминучая от третьего поцелуя девичьего, и Робин Гуд, который и не Робин Гуд вовсе... А пуще всего тому я обрадовался, что со службы меня не прогнали: по-прежнему милостив ко мне господин мой, славный шериф Ноттингемский!

Только я подумал об нем, как вошел он в горницу, меня узрел и манит перстом:

— Поди-ка ко мне, голубь сизый!

Подбежал я к шерифу быстрехонько, поклонился в пояс до самой земли.

— Приказывай, батюшка! Все исполню, благодетель великодушный!

— Любы мне таковы слова, — осклабился господин мой, — ну, коли так, слушай: неспокойно стало нынче в округе, разбойники обнаглели в край, грабят уже при свете дня...Так что, бери, свет Гаюшка, своих молодцев, и как хочешь, а обеспечь в лесах королевских да окрест Ноттингема должный порядок!

С ужасом воззрился я на шерифа: слышал я уже те слова! Помнил, чем все закончилось!

Присмотрелся — а лицо шерифово в змеиной Симеоновой улыбке расплывается. Отшатнулся я, заморгал, не веря глазам своим, обернулся к Ральфу, что за спиною моей стоял, словно бы помощи у него ища, гляжу — а власы на Ральфовой голове в шкуру оленью превращаются, да рога большие, ветвистые из той шкуры лезут наружу.

...С тех самых пор в сторону бочонков с бургундским из шерифовых запасов я и смотреть не смею: и то сказать, не идет оно мне впрок.

Видно, правду говорят: лучше одолеть искушение, чем бороться с последствиями...

Грехопадение брата Тука

1

Неожиданный визит аббата Хьюго вызвал в монастыре страшный переполох.

Монахи с метлами, граблями и ведрами напервес, подобрав рясы, скакали через лужи, оставленные ночной грозой, словно перепуганные козы: братии надлежало срочно привести в порядок двор и монастырские помещения .

Приор Юлиан, бледный и растерянный, ходил взад и вперед по трапезной, то и дело отвешивая подзатыльники нерасторопным братьям, снующим мимо него.

- Пресвятая дева, - бормотал он себе под нос, сжав вспотевшей от волнения дланью дубовые четки, - С чего это преподобный Хьюго явился сюда ни свет ни заря, даже не известив меня о визите? Все, что нам надлежало отдать на содержание его аббатства, отдано в срок: и деньги, и птица, и … Ох! Как же я сразу не догадался! Наверняка то мои недоброжелатели оговорили меня перед аббатом: теперь, чего доброго, он захочет лишить меня места! Пресвятая дева, защити меня и помилуй!

Когда Хьюго, элегантно приподняв край пурпурного одеяния, перешагнул порог трапезной и милостиво протянул руку для поцелуя приору, тот метнулся навстречу гостю с гримасой отчаянного радушия на лице, и впился губами в огромный рубин на пальце прелата со страстью истосковавшегося любовника.

- Большая честь, святой отец, большая честь! Воистину, этот день благословлен небесами, как и дорога, которая привела вас сюда!

Аббат Хьюго кисло улыбнулся в ответ:

- Дорога? Я бы не стал называть сим благородным именем ту трясину, в которой едва не застряла моя повозка…Клянусь распятием, если бы не срочные дела, я не прервал бы смиренных молитв во славу Господа, и не потащился бы сюда на ночь глядя, да еще в такую собачью погоду! Но, сын мой, - тут аббат бросил строгий взгляд на стол, предусмотрительно уставленный яствами, - добрая трапеза, разумеется, весьма поспособствует восстановлению моих сил и поможет забыть о тяготах долгого пути!

Юлиан шумно отодвинул резное кресло, и помог почтенному прелату устроиться поудобнее, ловко сунув ему под спину вышитую шелком подушечку. Затем приор отослал из трапезной монахов, и принялся лично прислуживать гостю со всем усердием, на какое только был способен.

После трапезы оба слуги божьих уселись у окна, из которого открывался великолепный вид на монастырские луга и заповедные королевские леса, простиравшиеся до самого горизонта.

- Что же, сын мой, - тяжело ворочая языком начал аббат, раскрасневшийся от изрядного количества выпитого вина, - думаю, пора назвать цель моего визита... Знайте же, что я намерен укрыть в вашей обители нечто весьма ценное, предназначенное в дар моему брату, благородному шерифу Ноттингемскому.

- О, ваше преподобие! – охнул приор, - Да разве стены скромной нашей обители надежнее стен аббатства? Разве способны они должным образом уберечь тот, без сомнения ценный, предмет, о котором изволит говорить ваша милость?

Хьюго посмотрел на собеседника осоловевшими глазами.

- Сын мой, - громким шепотом произнес он, притянув настоятеля к себе за рукав рясы, - То, что я хочу укрыть здесь, в моем аббатстве подверглось бы серьезной опасности, клянусь муками Спасителя!

Хьюго мешком отвалился на высокую спинку кресла, поднес к лицу левую руку и, глядя на нее в упор, правой начал загибать худые, длинные пальцы:

- Аббатство слишком известно в округе – раз. Оно рядом с Шервудским лесом – два. И этот висельник Робин Гуд поклялся выкрасть упомянутую ценность – три. Как видите, причины серьезны, и их вполне достаточно, чтобы тайком приехать сюда, ибо никто не додумается искать ЭТО здесь!

Приор понимающе мотнул непослушной головой, икнул и прижал палец к губам:

- Т-с-с-с-с-с-с! – протянул он многозначительно, и громким заговорщическим шепотом добавил: - А о чем, ссобссссно, ведет речь ваша милость?

Аббат оглянулся вокруг, дабы убедиться в том, что никто не подслушивает, и заговорил.

2

…Наутро преподобный Хьюго покинул монастырь, а у бедняги Юлиана с тех пор не было ни единой спокойной минуты.

3

День рождения шерифа неотвратимо приближался, и приор решил заглянуть в тайник, где лежал заветный объект, дабы удостоверится, что с порученным его заботам предметом все благополучно.

Ночью, дождавшись когда все уснут, он зажег свечу и, не замеченный никем, прокрался в скрипторий. Щуря подслеповатые глаза, Юлиан миновал столы переписчиков, заваленные рукописями, подошел к окну, выходившему в сад, и пошарил рукой по стене, ощупывая грубую кладку. Найдя нужный камень, приор поддел его ножом для очинки перьев, чуть выдвинул вперед, а потом, сделав усилие, обеими руками вытащил камень из стены. Внутри чернела небольшая, по размеру камня, ниша.

Юлиан с бьющимся сердцем сунул туда руку и похолодел.

Тайник был пуст.

4

Брат Тук сладко зевнул, потянулся, пошевелил пальцами босых ног, несколько раз повернул широкие ступни сначала влево, потом вправо. Кроме него самого в госпитале не было ни единой души: лекари и выздоравливающие ушли на молитву, а Тука, как тяжело больного, оставили в покое, пристроив на колченогой скамье у изголовья страдальца кувшин молока и большой ломоть свежего хлеба.

Тук сел, спустил с дощатого, покрытого соломой ложа, короткие пухлые ноги, еще раз зевнул, осенил себя крестным знамением и принялся за завтрак, мысленно возблагодарив Пресвятую деву за обретенные внезапно кров и пищу.

"Надо ж, как свезло-то", - думал он, уплетая краюху, - " Я уж думал, конец мне пришел: шерифовы солдаты обложили меня, как оленя…Благо, началась гроза, да монахи возвращались в обитель: упал у дороги, застонал да сказался больным - они и подобрали…Эх! Все-таки, есть еще на свете люди, чтящие заповеди Христовы!"

Тук поднялся, отер губы рукавом измятой рубахи и подошел к окну. Утро было солнечным и ясным, а двор сиял чистотой: отец настоятель не зря гонял накануне братию. Сам приор стоял тут же: держал под уздцы гнедого коня, покрытого богатой попоной, и что-то почтительно говорил спутнику, садившемуся в седло. Когда лицо всадника оказалось в поле зрения Тука, монах ахнул и отшатнулся к стене: он узнал Хьюго де Рено, родного брата шерифа Ноттингемского. Вскоре до него донеслись и слова:

- Может быть, ваша милость соблаговолит отправиться в путь в повозке? - робко поинтересовался Юлиан, - братья вычистили и починили ее.

- Предпочитаю вернуться верхом, - небрежно бросил гость, разбирая поводья, - а вы смотрите в оба, мой любезный приор: я полагаюсь на вас и надеюсь, вы меня не разочаруете.

- Клянусь жизнью...,- начал было Юлиан.

- Что такое жизнь по сравнению со стабильным доходом? - ехидно хмыкнув, перебил аббат. - Ну, до скорой встречи!

Тук услышал цоканье копыт по двору, и вскоре снова наступила тишина.

- Святые угодники! Что этот старый лис тут делал? - пробормотал монах, почесав затылок, - А приор-то, приор, ишь как стелился перед ним…Тьфу ты, Господи прости, мерзость какая! Мдаа...Надо бы присмотреть за настоятелем: не зря ведь аббат здесь околачивался — не иначе, дело нечисто...

5

Действовать Тук начал незамедлительно.

Первым делом он испросил у настоятеля разрешения остаться в монастыре.

Приор согласился: брату келарю как раз нужен был помощник, а Тук, несмотря на внушительное брюхо, оказался малым расторопным и, к тому же, знал толк в готовке. Уже через три дня братия ощутила перемены: монастырские трапезы стали разнообразнее, похлебки – наваристее, а эль – крепче и ароматнее.

Тук, к тому же, сумел расположить к себе вновь приобретенных товарищей: его добродушие и остроумие пришлись по нраву всем, даже недоверчивому приору, и желающих поболтать с дородным новичком было хоть отбавляй.

Таким образом, Тук, облеченный абсолютным доверием, мог свободно передвигаться по монастырю, чем и пользовался без зазрения совести. Монаха можно было встретить и в конюшне, и в трапезной, и в часовне, и в скриптории. И, по странному стечению обстоятельств, которому, однако, не придали значения окружающие, Тук везде появлялся одновременно с Юлианом.

Услужливый толстяк то придерживал настоятелю стремя, когда тот садился в седло, то прислуживал за столом, следя за тем, чтобы у приора был лучший кусок жаркого, а в кубке не иссякало вино, то, преисполненный религиозного чувства и опустив очи долу, стоял рядом с настоятелем на молитве, виртуозно вознося звенящим от восторга голосом хвалебные гимны Всевышнему. Но чаще всего, нагруженный свитками, перьями и бутылочками с чернилами, брат Тук, пыхтя и отдуваясь, поднимался вслед за приором по крутой лестнице, ведущей в скрипторий.

Монах быстро заметил, что Юлиан, приходя к переписчикам, начинает заметно нервничать: глаза его шарили по скрипторию, словно бы желая удостовериться, что всё на месте, руки мелко тряслись, а обвисшая кожа щек покрывалась пятнами свекольного цвета. Приор, определенно, за что-то мучительно переживал, и это «что-то» находилось здесь, в священной обители мудрости и знаний.

Пару раз Тук, улучив момент, поднимался в пустой скрипторий и наскоро осматривал помещение: переходил от одного стола к другому, осторожно, стараясь не нарушать расположения начатых переписчиками свитков, перекладывал готовые пергаменты с затейливыми латинскими письменами, заглядывал внутрь стеллажей, где хранились чернила и краски, обшаривал пухлой рукой полки, заваленные манускриптами. Ничего! Совершенно ничего, что могло бы не то что внушить опасения, а даже насторожить! Но ведь что-то приора беспокоило: в этом монах готов был поклясться спасением собственной души!

6

Опустившись на колени пред скромным деревянным распятием, освещенным тусклым огнем сальной свечи, и ощущая сквозь рясу холод грубых каменных плит, брат Тук усердно молился. Он поблагодарил Всевышнего за прожитый день, за все хорошее, что было ниспослано ему, Туку, щедрым Создателем (а надо сказать, брату было за что благодарить Господа, ибо великолепный окорок и свежайшие овсяные лепешки еще приятно отягощали желудок), и искренне покаялся в грехе чревоугодия, с которым не в силах был совладать.

- Прости мне, Господи, грехи мои, вольные и невольные, - шептал монах, - ибо я всего лишь человек, слабый духом, и плоть моя так же слаба, как и дух мой. Дай же мне сил, о Всевышний, бороться с искушениями…

Тук не закончил. В коридоре раздались размеренные шаркающие шаги, хорошо различимые в глубокой тишине. Монах ловко подобрал длинное одеяние и поднялся с колен с проворностью, коей нельзя было предположить в столь грузном теле. Замерев у низкой двери, он прислушался, а затем осторожно приоткрыл ее и выглянул наружу. В нескольких шагах от кельи двигался темный силуэт, который Тук узнал без труда, ибо нынче вечером один лишь приор не притронулся к яблочному сидру, куда монах щедрой рукой влил сонного зелья.

Тук рискнул совершить сей неблаговидный поступок, преисполнившись решимости исследовать скрипторий со всем тщанием, и обнаружить, наконец, причину странного поведения настоятеля. Единственное, что могло бы помочь в осуществлении столь дерзкого замысла - это усыпление братии, на что монах, поднаторевший в изучении трав и снадобий, отважился, предварительно повинившись перед Всевышним в самых смиренных выражениях.

Спешно натянув на голову капюшон, Тук выскользнул из кельи и двинулся вслед за приором.

Юлиан проследовал через темный коридор к лестнице, ведущей наверх, оглянулся, вытянул руку и посветил перед собой полусгоревшей свечой: Тук едва успел спрятаться за выступом в стене, вжался в нее, втянул, насколько возможно, выпирающий живот, и задержал дыхание.

Когда дубовые ступеньки жалобным скрипом дали монаху знать, что Юлиан начал восхождение, Тук осторожно выскользнул из укрытия и двинулся следом, стараясь попадать своими шагами в ритм шагов приора.

В скриптории было тихо и темно. Настоятель открыл дверь, вошел, неспешно пересек помещение и, поставив плошку со свечой на ближайший стол, проследовал ко второму окну слева: Тук, вошедший следом, увидел угловатый силуэт Юлиана в проеме окна, на фоне темно-сизого ночного неба.

Дверь, не закрытая настоятелем, стала отличным убежищем: спрятавшись за ней, монах мог наблюдать за приором без страха быть обнаруженным. Плохо было одно: свеча на столе едва горела и света ее не хватало, чтобы осветить скрипторий как следует: как Тук не старался, он не мог разглядеть, что делает у окна Юлиан. Но зато он услышал глухой скрежет камня, извлеченного из стены, тяжелое дыхание настоятеля, и, наконец, его приглушенный возглас, прерывающийся от волнения:

- Пресвятая дева! Так они существуют...О, Господь всемогущий, не введи меня во искушение!

7

...Братия, вкусившая яблочного сидра, еще мирно спала, когда Тук вывел из конюшни старую рыжую кобылу, с большим трудом взобрался в облезлое седло, перекрестился и выехал за ворота.

8

Солнце вовсю сияло на небосклоне, и бритая макушка монаха все явственнее ощущала настойчивые ласки горячих лучей. Принимая же во внимание то, что бедняге Туку ни на минуту не пришлось сомкнуть глаз минувшей ночью, не было ничего удивительного в том, что вскоре он, убаюканный мерным шагом кобылы и уютным теплом небесного светила, начал клевать носом, а потом и вовсе отдался во власть Морфея, предоставив кобыле следовать торной дорогой безо всякого принуждения с его стороны.

- Ого! Да не капеллан ли это Робера де Рено? – услышал вдруг Тук над самым своим ухом низкий хриплый голос. Монах вздрогнул, тряхнул головой и открыл глаза.

Кобыла стояла у обочины и мирно жевала придорожную траву, а несколько вооруженных до зубов всадников, полукольцом окружив Тука, разглядывали его с видом нахальным и презрительным.

- Так и есть, это толстяк его милости милорда шерифа! – сказал один из них, пребольно хлопнув Тука по круглому плечу.

– Подобает ли хорошему капеллану находиться так далеко от господина? – ехидно спросил второй, подъезжая ближе.

Тук сглотнул комок, подступивший к горлу, и, потирая плечо, пролепетал:

- Я как раз направляюсь в Ноттингем, добрый сэр, ибо поручение, данное мне милордом шерифом…

- Поручение милорда шерифа? – перебил первый, и в голосе его зазвучала неподдельная заинтересованность, - Уж не звонкую ли монету ли ты везешь ему, братец?

Тук похолодел: монет при нем не было, но под рясой, заботливо завернутое в тряпицу и перевязанное шнурком, скрывалось то, что нынче ночью он тайно извлек из хранилища приора Юлиана. Страх мелкими противными мурашками рассыпался по телу, и при мысли о неминуемом обыске монах покрылся испариной. Однако, собравшись с духом, Тук подбоченился и не без гордости молвил:

- Да будет известно храброму воину, что милорд шериф доверяет мне нечто гораздо более ценное, чем монеты: он доверяет мне свою душу! Мирские же дела, и доставку звонкой монеты в том числе, мой господин поручает милорду Гизборну, ежели вы имеете удовольствие знать этого доблестного рыцаря.

- Уверен, что душа де Рено не представляет ценности даже для сатаны, - ухмыльнулся второй всадник, не сводя с Тука скользкого взгляда проныры и прохвоста, - Так какой ему прок в капеллане? Но ты прав: времена нынче лихие, того и гляди нарвешься на разбойников...У Гизборна, пожалуй, больше шансов справиться с ними, чем у такого пузатого пивного бочонка, как ты.

- Больше шансов? - воскликнул первый всадник, - Должно быть, ты не слыхал, как несколько дней тому Гизборн осрамился в Шервуде!

- Слыхал, как же, да ведь об этом судачит вся округа! - ухмыльнувшись, молвил второй, и Тук возблагодарил Всевышнего за то, что собеседники отвлеклись от мыслей о монетах, и, стало быть, нежелательного обыска удастся избежать, - Сэр Гай опять упустил Робин Гуда и его шайку, а шериф был в ярости и сквернословил так, что преподобный Хьюго не мог остановить брата даже именем Господа!

И эти двое, а с ними и все остальные громко расхохотались.

- Так куда, говоришь, ты едешь? – спросил первый всадник, вновь обращаясь к монаху.

- В Шер…Я еду в Ноттингем, добрый человек, - ответил Тук, вовремя спохватившись, - в Ноттингем, к моему господину, его милости милорду де Рено.

- Ну, так мы проводим тебя, - сказал всадник, взяв рыжую кобылу монаха под уздцы и увлекая ее за собой, - А уж ты подумай, как отблагодарить нас за услугу.

Тук, понурив голову и тяжело вздохнув, покорно последовал далее, окруженный со всех сторон нежданными своими телохранителями.

9

- Ради всего святого, Гизборн! Какой капеллан?

- Но, милорд, я думал…

- Думать – не ваш конек, Гизборн, и я приказываю вам избегать столь опасного для окружающих занятия! – громы и молнии гнева его милости Робера де Рено, шерифа Ноттингемского, бурным, неудержимым потоком низвергались на здоровенного светловолосого норманна, замершего перед господином с выражением глубокой почтительности на безусом лице.

Дождавшись, когда упомянутый поток будет не столь стремительным, норманн вперил в шерифа хмурый взгляд небесно-голубых глаз, и глухо произнес:

- Простите, милорд, но именно так он назвался, когда ваши воины встретили его на объездной дороге!

- Если бы вы были способны рассуждать, Гизборн, - выпалил де Рено, подскакивая к рыцарю, словно свирепый боевой петух, и глядя на него снизу вверх с такой яростью, что норманн изумленно вскинул брови и отступил на шаг, - Если бы вы были способны рассуждать, то спросили бы себя: а многих ли священников, не считая брата моего Хьюго, встречали вы в стенах Ноттингема?

На скуластом лице Гизборна отразилась растерянность, он хотел было ответить, но встретив красноречивый взгляд господина, счел за лучшее промолчать.

- Так где же этот мнимый капеллан? – прошипел шериф, уподобившись потревоженной гадюке,– Тащите его сюда, я желаю взглянуть на него!

Гизборн коротко поклонился и поспешно вышел. Через несколько минут по каменному полу застучали деревянные подошвы сандалий, и Тук, раскрасневшийся от быстрой ходьбы, тяжело отдуваясь и держась за левый бок, предстал перед очами грозного шерифа Ноттингемского.

Рыцарь, конвоировавший монаха, грубо подтолкнул Тука вперед, и, скрестив руки на груди, с надменным видом замер у него за спиной.

Шериф, пристально взглянул на монаха:

- Погоди-ка, да не ты ли был духовником леди Марион Лифорд?

- Точно так, милорд, - смиренно ответствовал Тук, опустив глаза, - я имел честь быть наставником несчастной сироты, о коей вы упомянули.

- Аааа! - воскликнул де Рено, хлопнув себя по бокам, - Так я тебе скажу, что плохо ты наставлял несчастную сироту! Несчастная сирота подалась в бега с безродным разбойником, вором и проходимцем, которого зовут Робин Гуд! С поганым висельником, который считает своим долгом отравлять мне жизнь каждый божий день!

Гизборн, до того молча наблюдавший за разговором, вдруг выступил вперед:

- Клянусь Богом, милорд! Кажется, Робин Гуд в наших руках! - торжественно изрек рыцарь и глаза его азартно блеснули.

- Вы бредите, Гизборн! - раздраженно рявкнул де Рено, - Вам мало того, что над вами смеется весь Ноттингем, вспоминая, как неделю тому назад вы прибыли из Шервуда, лежа поперек седла, связанный по рукам и ногам, и почти в чем мать родила?

Тук смущенно кашлянул и покраснел. Гизборн, скользнув по монаху испепеляющим взглядом, скрипнул зубами:

- Я не безродный серв, чтобы сносить подобные насмешки! - процедил норманн, сжимая огромные кулаки. - Прошу вас помнить об этом, милорд!

- Подумать только, какая чувствительная душа в этом теле Геркулеса! - ехидно произнес шериф, прищурившись, однако несколько смягчив тон, - Вы только что сказали, о мой родовитый и впечатлительный друг, что Робин Гуд в наших руках? Но где же он, Гизборн? Покажите мне его! Пока что, кроме этого пивного бочонка, духовника леди Марион, я никого не вижу!

- Этот пивной бочонок - человек Робин Гуда! - воскликнул Гизборн, схватив Тука за плечи и встряхнув как следует, так, что у бедного брата потемнело в глазах и перехватило дыхание. - Или, во всяком случае, чертовски похож на человека, отходившего дубиной четверых моих солдат во время последней облавы в Шервуде!

- Браво, Гизборн! - с издевкой процедил де Рено, - Вы только что признались, что ваши люди настолько никчемные воины, что их запросто отходил дубинкой смиренный, благочестивый монах! Может, мне стоит взять на службу его, а ваши люди пускай убираются восвояси? Клянусь кровью Христовой, толстяк обойдется мне дешевле, чем два десятка тупых, неповоротливых лентяев!

- Милорд! - не обратив внимания на слова шерифа, продолжил Гизборн, не выпуская Тука из своих рук, подобных стальным тискам, - Милорд, если этого монаха отправить в темницу и распустить слух о том, что он будет повешен, Робин Гуд явится спасать его, уж будьте уверены! А как только мерзавец явится в Ноттингем, клянусь, он здесь и останется! Останется навсегда, - холодным и бездыханным, - и это так же верно, как то, что меня зовут Гай Гизборн!

Шериф не спеша подошел к Туку и оглядел его с ног до головы, словно видел впервые.

- Обыскали вы его? - бросил он Гизборну через плечо.

- Да, милорд.

- И?

- Ничего, кроме рясы и веревки, которой она подпоясана, при нем не нашли.

- Вот как? - протянул шериф равнодушно, продолжая рассматривать Тука, стоящего перед ним. - А может, вы ошибаетесь, Гизборн, и этот монах - только монах? Ей-Богу, если он и впрямь был когда-то моим капелланом, то весьма бестолковым - я, право, не могу припомнить ни одной его службы.

- Да как же, милорд? - растерянно спросил Гизборн. - Впрочем, он ведь почти всегда сопровождал леди Марион...

- Да будет вам известно, Гизборн, что для меня все монахи на одно лицо, если только они не аббаты! - поморщившись молвил шериф, - Что ж, коли вы считаете, что сей капеллан может быть нам полезен, то предоставьте ему келью в подземелье, да проследите, чтобы она была достаточно мрачна, сыра и глубока. Но не приведи Господь вам опять ошибиться, Гизборн! Мое терпение не безгранично!

10

Не было ничего удивительного в том, что обыск, которому тщательнейшим образом подвергли Тука по прибытии процессии в Ноттингем, не дал результатов.

Еще задолго до того, как тяжелые, окованные железом ворота закрылись за монахом, он избавился от опасной своей ноши, и потому по лицу его блуждала блаженная улыбка, которая бывает лишь у человека, довольного и самим собою, и жизнью вообще.

Оказавшись во власти неожиданных своих провожатых, больше смахивающих на тюремщиков, Тук поначалу изо всех сил корил себя за то, что не смог совладать с сонливостью и уснул по дороге.

«Какой же я осел! – думал он, устремив понурый немигающий взгляд в спину солдату, ехавшему впереди него, - Недостойный сын божий, великий грешник, неудачник и ротозей, вот кто я такой! Вместо того, чтобы убираться прочь от монастыря как можно быстрее и как можно дальше, я витал в облаках, и вот что из этого вышло! Но, да простит меня святой Августин и все прочие святые, я и сейчас не перестаю думать о том, как же рад будет Робин, когда я преподнесу ему эту славную вещицу! Само собой, в монастырь ее привез Хьюго, иначе зачем он там появился? Не представляю, правда, где он ее взял, но желание спрятать ее получше - вполне объяснимо: приорат Юлиана невелик, не обладает бесценными реликвиями и находится в такой глуши, что даже самые неразборчивые и алчные грабители, вроде брабантских наемников, поленились бы отправляться туда за добычей. Хьюго же не поленился приехать. И после того, как он приехал, славного нашего приора словно подменили...Что ж, причину беспокойства настоятеля я выяснил...Вещь, подобную этой, действительно лучше держать в укромном местечке, тут аббат де Рено совершенно прав. О-о-о, представляю, как взбесится преподобный Хьюго, когда обнаружит пропажу! Нужно поскорее отдать это Робину, а уж он знает, что делать дальше!»

Тук беспомощно оглянулся кругом: со всех сторон его окружали крепкие, отменно вооруженные воины шерифа. Шальная мысль о побеге, возникшая было в голове Тука, медленно угасла.

«Было бы их двое или трое…Ну, или даже четверо…И был бы я вооружен! Что ж, допустим, мне удастся неожиданно выхватить меч у того, кто едет впереди…Но остальные-то изрубят меня на кусочки прежде, чем я успею пустить клинок в дело! Дюжина против одного…Я вовсе не трус, Господи, ты знаешь, только ведь и благоразумия еще никто не отменял. Умереть глупой смертью – что может быть глупее?»

Между тем всадники подъехали к развилке дорог: та, что шла влево, вела в Ноттингем, та, что поворачивала вправо – в Шервуд, и бедняга монах, повернув голову и тоскливо взглянув на последнюю, горестно вздохнул.

«Быть так близко к друзьям – и не иметь возможности сообщить о том, как нужна мне их помощь! - подумал Тук. – Еще немного, и я окажусь в руках шерифа...Он, разумеется, найдет то, что я везу, и…Господи, помоги! Мне просто необходимо это спрятать!»

- Гляньте-ка: что-то приуныл наш монашек! – пробасил один из воинов, заметив, как Тук вздыхает.

- Должно быть, он не раз втихаря шастал в Шервуд с какой-нибудь молодухой из деревни! – подхватил второй и подмигнул монаху.

- Грех тебе так говорить, добрый человек, - тихо ответствовал Тук, с грустью отворачиваясь от заветной дороги, - Мы, монахи, свято чтим обеты, данные Господу нашему Иисусу Христу!

- Да ну? – глумливо усмехнувшись, спросил первый. – Так это, стало быть, от воздержания тебя так разнесло, а не от обильных монастырских трапез?

Всадники издевательски расхохотались, а Туку внезапно пришла в голову спасительная мысль.

Спустя немного времени он начал ерзать в седле, покусывать губы, морщиться, поднимать к небу округлившиеся глаза и кривиться, словно от судорог. Изменившееся его лицо привлекло внимание солдат, и тот, кто чаще других потешался над монахом, поинтересовался:

- Что это с тобой, братец? Ты, чего доброго, протрешь до дыр седло, коли будешь и дальше так елозить по нему задом!

- Монастырская трапеза… - быстро проговорил Тук, вращая выпученными глазами и делая загадочные знаки всаднику.

- Что «монастырская трапеза»? – переспросил тот, не понимая ни взглядов, ни замысловатых манипуляций монаха.

- Монастырская трапеза не пошла мне впрок, добрый брат, и теперь мне срочно нужно спешится! Во имя всего святого, позволь мне уединится ненадолго вон в тех кустах, и клянусь, что до самого Ноттингема я не посмею более тревожить тебя просьбами!

Солдаты зашлись от смеха.

- Бедняга монах! – сказал, утирая слезы, тот, к кому обратился с просьбой Тук. – Кто бы мог подумать, что у тебя такое деликатное нутро! Похоже, долгая тряска в седле не идет на пользу твоему желудку!

- Воистину так, господин мой, - закивал Тук, схватившись за живот и изобразив на лице страдание, - Мы, монахи, привыкли ходить пешком, а не ездить верхом, подобно вам, доблестным воинам!

- Пусть идет! – махнул рукой второй всадник, - До Ноттингема неблизко, не случилось бы греха!

- А ну, как он удерет? – спросил первый, с подозрением глядя на корчившегося в седле Тука.- По его роже видно, что он плут и пройдоха: лучше поскорее сдать толстяка шерифу.

- Не удерет, - ответил товарищ, - место здесь открытое, трава да пара кустов…Пускай идет себе, раз терпеть невмоготу, ну, а коли монашек забалует, так я живо укреплю ему желудок своим мечом!

Всадники остановились. Тук неуклюже сполз с седла, и, подхватив рясу, заторопился к кусту шиповника, росшему неподалеку. Достигнув сего благородного растения, монах оглянулся, дабы удостоверится, что не будет виден с дороги, затем присел под куст, стараясь не касаться его колючих стеблей, и лихорадочно извлек из-за пазухи заветный сверток.

- Палку бы мне покрепче! – шептал Тук, озираясь вокруг, но, к своему великому огорчению, ничего подходящего не обнаружил. Тогда, отложив сверток и намотав на руку длинный рукав рясы, дабы защитить пальцы от шипов, коими создатель щедро усыпал означенное растение, монах отогнул нижнюю ветку куста, а другой своею рукой, также защищенной поношенной, грубой шерстью рясы, спешно очистил ее от листьев и отломил. Раздался треск, который, впрочем, всадники не услышали, и Тук, опасливо вскинувший было голову, наклонился и начал обломком ветки рыть под кустом мягкую, теплую землю. Выкопав неглубокую ямку, монах сунул туда сверток, быстро присыпал его рыхлой землей, сверху набросал травы, сорванной наспех тут же, и только тогда устало прикрыл глаза и облегченно вздохнул.

- Эй, монах, поторапливайся! – услышал он окрик с дороги.

Тук поднялся во весь рост, - так, чтобы всадники увидели его, - одернул рясу, поправил веревку, служившую поясом, и, неуклюже переваливаясь, поспешил к ожидавшим его спутникам. Взобравшись на свою кобылу, он благодарно кивнул солдатам и подобрал поводья.

- Ну что, полегчало? - язвительно спросил один из воинов.

- С Божьей помощью! - довольно улыбнулся Тук и ударил кобылу в бока круглыми пятками.

11

Пока Гизборн, предвкушающий головокружительные успехи в поимке Робина Гуда, вел пленника по переходам замка, монах, не обращая внимания на тычки и затрещины, которыми норманн щедро наделял его по дороге, размышлял о том, как же несправедливы к нему, Туку, небеса, ибо он, едва выбравшись из одной передряги, попал в другую, чреватую еще большими неприятностями.

Однако, предаться унынию относительно печальной своей судьбы злосчастному брату не пришлось: впереди послышались шаги и чей-то плаксивый голос, с каждой минутой становившиеся все ближе. Монах увидел, что навстречу идут двое: узнать их оказалось делом нескольких мгновений, ибо это были не кто иные, как преподобный Хьюго и приор Юлиан, столь вероломно покинутый Туком несколько дней назад.

Первый шагал размашисто и горделиво, презрительно поджав губы и не глядя на спутника, второй же семенил следом, словно побитая собачонка, то и дело обгоняя аббата, подобострастно заглядывая ему в глаза и виновато бормоча:

- Простите меня, о, простите меня, отец мой!

Передвигаясь таким образом, прелаты поравнялись с Гизборном, сопровождающим узника в отведенное тому подземелье, и все четверо замерли на месте от неожиданности. Норманн опомнился первым, и, желая выказать почтение к сану обоих священников, посторонился, уступая им дорогу. Он толкнул Тука к холодной каменной стене, прижал его к ней так, что монах едва мог дышать, и, слегка склонив голову, приветствовал аббата с небрежной учтивостью:

- Добро пожаловать в Ноттингем, ваша милость!

Преподобный Хьюго, уже раскрывший было рот, чтобы ответить, лишился, впрочем, такой возможности, ибо приор, увидев Тука, подпрыгнул на месте так, словно ступил на раскаленные уголья, издал короткий торжествующий вопль, подскочил к монаху, схватил его за грудки и воскликнул, глядя на аббата обезумевшими от счастья глазами:

- Это он! Это он, клянусь распятием! – Юлиана переполняло столь восторженное ликование, что жители Иерусалима, встречавшие Спасителя, въезжающего в город на осле, выглядели бы рядом с приором унылыми, угрюмыми молчунами. – Милорд аббат, это тот самый монах, о котором я вам рассказывал! Ах ты, презренный проходимец!

Последнее восклицание, к которому почтенный Юлиан добавил грозное «у-у-у-у» и потрясание сжатым кулаком, относилось, разумеется, не к достойному аббату, а к Туку, замершему у стены, и ошеломленному этой встречей не меньше присутствующих.

- Куда вы ведете этого человека, Гизборн? – сухо спросил преподобный Хьюго, подойдя ближе, и не обращая никакого внимания на исходящего щенячьим восторгом приора.

- В подземелье, ваша милость, по приказу милорда шерифа, - ответил норманн.

- Вот как...Чем же смиренный монах прогневил моего любезного брата?

- Смиренный монах? - мрачно ухмыльнулся Гизборн, - Этот человек - из шайки Робин Гуда, ваша милость, и мне надлежит запереть его в темнице до тех пор, пока милорду шерифу не угодно будет назначить день казни.

- Что ж, Гизборн, - медленно молвил аббат, внимательно разглядывая несчастного Тука, - Мне известно, что вы - человек добросовестный и прилежный, так идите же и исполните поручение, а я тем временем засвидетельствую свое почтение милорду шерифу…

Произнося эти слова, Хьюго кинул уничтожающий взгляд на приора, который сразу выпустил Тука, съежился и приуныл.

- Ну-у-у, смелее же, дражайший приор, я уверен, что у вас тоже найдется, что сказать шерифу! – зловеще усмехнулся аббат и зашагал вперед, полами длинного одеяния увлекая за собой гнилую солому и мелкий сор, разбросанные вокруг.

12

Юлиан, сбивчиво изложив события недавнего прошлого, и не забыв покаяться в том, что дерзнул открыть тайну предмета, ему не принадлежащего, виновато опустил голову и замолчал.

Молчал и шериф. Молчал столь долго и столь пугающе, что преподобный Хьюго не выдержал:

- Ради всего святого, Робер! Что ты обо всем этом думаешь?

Вместо ответа шериф, не скрывая брезгливого презрения, обернулся к приору:

- Что ж, любезный, в смелости вам не откажешь. Должно быть, непросто сознаваться в преступном разгильдяйстве, не правда ли? Чем же мне воздать вам за смелость? Разве что, избавить вас от хлопот, связанных с управлением монастырем? Да, именно так: пусть архиепископ назначит нового приора, вам же надлежит провести остаток дней в покаянных молитвах! Вон!

Когда Юлиан, бледный, словно погребальный саван, удалился, де Рено расхохотался:

- Ах, мой дорогой Хьюго! Когда же ты, наконец, поймешь, что тебе никогда не удастся сделать из меня идиота?

Аббат, стоявший у окна, не ответил, а только закусил губу и начал сосредоточенно созерцать грязный двор.

- Так ты, значит, решил провернуть дельце моими руками? Решил, что сможешь меня одурачить? – шериф остановился за спиною брата и Хьюго услышал его тяжелое дыхание, полное ярости.

- Я всего лишь хотел сделать тебе сюрприз, - пожал плечами аббат, не оборачиваясь.

- Клянусь Богом, сюрприз удался! – язвительно выдохнул де Рено. – Признаться, до сих пор я думал, что твои стремления ограничиваются прудом с рыбой, но нет, ты, оказывается, способен мыслить широко!

Шериф подошел к массивному дубовому креслу, стоявшему у стола, уселся в него и вперил суровый взор в тощую, высокую фигуру брата, застывшую у окна. Хьюго, определенно, был расстроен и подавлен, и Робер, видя это, снисходительно усмехнулся:

- Послушай-ка, братец, как вообще эта штука оказалась у тебя?

- Случайно, - буркнул Хьюго, - После моей последней встречи с де Беллемом... Я отправился проводить его до ворот, и заметил, как это выпало у него из-под плаща, когда он садился в седло. Я ничего не сказал проклятому антихристу, а как только он исчез, поднял это и унес к себе.

- Ого! Так ты принимаешь у себя де Беллема? Для меня новость, что сын церкви ведет дела с дьяволопоклонником! - хохотнул шериф. - Что ж, стыдитесь, дорогой аббат, ибо вы поступили не по-христиански! Вам следовало вернуть вещь хозяину, коль скоро вы увидели, как он потерял ее!

- Прекрати, Робер! – воскликнул Хьюго. – Мои дела с де Беллемом ровно такие же, как твои, то есть - никакие! Я не хочу ссорится с ним, только и всего! Не мог же я, в самом деле, выставить его вон - кто знает, что он сделал бы в отместку! А эта...ммм….вещь...Да, она могла бы принадлежать тебе, но получишь ли ты ее - зависит от того, насколько разговорчивым окажется твой бывший капеллан!

- Мошенник! – отечески проговорил де Рено, наливая себе вина, - Если бы ты в самом деле хотел отдать мне предмет, о котором идет речь, то отдал бы тотчас. Но ты ведь до последнего держал его у себя, а потом, для пущей сохранности, отвез в дальний монастырь…Кстати, приор поведал, будто ты боялся Робин Гуда? Неужели и шервудская братия наслышана о твоей находке? Я смотрю, великая тайна аббата де Рено известна всей округе, и только я один находился до сего дня в счастливом неведении!

- Робин Гуд ничего не знает! - огрызнулся Хьюго, усаживаясь за стол напротив брата, - Это я так, приукрасил слегка для пущей важности: нужно же мне было как-то объяснить свой приезд...Но я не предполагал, что приор окажется таким любопытным!

- Увы, ты слишком ленишься предполагать, дорогой брат, отсюда все беды...– изрек шериф, потягивая вино. – А хочешь, я расскажу, как все было на самом деле? Было так: де Беллем потерял нечто, что ты присвоил…о, не сверкай так глазами, Хьюго…нечто, что ты присвоил. Разумеется, ты и не думал брать меня в расчет, когда стал обладателем этого «нечто», ты хотел единолично владеть им…Но потом ты пораскинул мозгами и понял, что для того, чтобы добраться до желаемого, нужны некоторые усилия, которых ты, в силу сана, лени или, возможно, обычной трусости, приложить не мог…Тогда ты, о мой хитроумный брат, решил сделать дело моими руками, пожелав преподнести мне это «нечто» под видом подарка. Во-первых, ты подумал, о том, что светский человек более свободен в своих действиях, чем слуга церкви, а во вторых, о том, что лучше поделиться со мной, чем с посторонним...В этом, между прочим, я тебя поддерживаю: деньги должны оставаться в семье. Но я не понимаю, зачем тебя понесло в приорат? И уверен ли ты, что Юлиан не разболтал о твоем секрете кому-то еще?

- Уверен, - пробормотал аббат, яростно нарезая на куски яблоко кинжалом брата.

- Допустим! – согласился де Рено, - Но я продолжу. Итак, назначенный день близится, ты приезжаешь в приорат, обнаруживаешь пропажу…Постой-ка, может, твой настоятель все придумал про кражу, и сам прибрал к рукам то, что хранил?

- Исключено, - покачал головой Хьюго, - он бы не посмел…

- Что ж, допустим и это, - хмыкнул шериф, насмешливо наблюдая, как аббат расправляется с яблоками. – Радует, что остались еще люди, чтящие заповедь «не укради»…

Лицо преподобного Хьюго побагровело. Потеряв терпение и позабыв про почтительность, с которой надлежало обращаться к представителю короля, он отшвырнул кинжал, хлопнул ладонью по столу и крикнул:

- Довольно, Робер, имей уважение к моему сану!

Де Рено воздел к небу руки:

- Святые угодники! Ну, разумеется, я чту твой сан, брат мой! Разве не я каждый божий день с величайшим почтением и поистине ангельским терпением слушаю про монастырский пруд и заливные луга?

Покинув кресло, шериф обошел стол и, зайдя аббату за спину, склонился через плечо к его уху:

- Я страшно расстроен, Хьюго...Этот тупой монах, наставник леди Марион, оказавшийся в Ноттингеме лишь волею провидения, лишил меня бесценного знака твоего внимания.., – тихо сказал он, а затем прошептал вкрадчиво: – Каков мерзавец, а? Знаешь, я ведь собирался повесить его…

- Но не повесишь теперь? – аббат с беспокойством повернул голову и его глаза встретились с холодными глазами брата. – Прежде, чем быть повешенным, он должен вернуть то, что украл!

- Ход твоих мыслей безупречен! – выпрямился шериф, – Разумеется, теперь я его не повешу, ибо сгораю от любопытства и желания лицезреть секрет де Беллема, который ты так бездарно прос... утратил! К тому же, как слуга короля, призванный обеспечивать порядок на монарших землях, я не вправе оставлять безнаказанным такое гнусное злодейство, как ограбление монастыря. И, наконец, Гизборн, наш Гизборн - он полон решимости изловить Робин Гуда и монах нужен ему, как приманка...

- Робер, я тебя умоляю! – простонал аббат, прикрыв ладонью глаза, - Когда в дело вмешивается Гизборн, оно обречено на провал! Шервудская шайка ему не по зубам, это же очевидно! С монахом ли, без него ли, толку от Гизборна не будет никакого! Сейчас важно заставить злодея показать, где он спрятал украденное! Бери тех, кто привез монаха в Ноттингем: пусть они укажут, какой именно дорогой ехали и где останавливались...

- Ты несправедлив к Гизборну, Хьюго, - благодушно ответствовал шериф, - Конечно, сэр Гай обидчив, как капризное дитя, и если лишить его возможности скакать верхом и размахивать мечом, он, чего доброго, будет дуться неделю, а видеть его кислую физиономию столь долгий срок у меня нет никакого желания...

- Ну так и доставь ему удовольствие, - перебил аббат, - Возьми с собой конный отряд и лучников, которые будут охранять тебя...нас..., а Гизборна оставь командовать гарнизоном Ноттингема: вдруг и в самом деле сэру Гаю повезет, и, услышав о том, что монаха повесят, разбойники явятся в замок…Пока Гизборн будет занимается Робин Гудом, мы займемся более важными делами.

- Хм, иногда ты рассуждаешь вполне разумно, дорогой Хьюго, - ответил шериф, посмеиваясь, - И в такие моменты я верю, что мы действительно родственники!

13

День рождения шерифа отмечался с той небывалой пышностью и тем размахом, какие нынче принято именовать "королевскими". К назначенной дате в Ноттингем съезжалась вся окрестная знать, ибо праздник был прекрасным поводом завести нужные знакомства и уладить важные дела. Шериф непременно устраивал роскошный пир, где текли рекой вино и пиво, на столах не переводилась изысканная снедь, а музыканты играли день и ночь не зная усталости. Кроме того, частью торжеств был большой турнир: всякий рыцарь мог сразиться с конным или пешим противником, а всякий воин - блеснуть своим умением в стрельбе из лука.

Робер де Рено и в этот раз решил не нарушать традиций: приглашения были разосланы, повара трудились не покладая рук, слуги сновали по лестницам и переходам как суетливые муравьи, да и весь Ноттингем в эти дни напоминал большой муравейник.

- Ну, что, братец, - довольно потирая руки, сказал шериф, - Сегодня монашек покажет, где искать мой подарок. И клянусь Богом, праздник не начнется до тех пор, пока я не получу того, что должен!

- Ты говорил с Гизборном? - неохотно отрываясь от паштета из соловьиных язычков, спросил аббат. - Сказал ему, что монах едет с нами?

- Да, - молвил Робер де Рено, - Конечно, сэр Гай поначалу был не в восторге от того, что у него заберут столь ценного пленника, но когда я упомянул, что до нашего возвращения гарнизоном замка будет командовать он, Гизборн заметно повеселел. Уверен, что наш хитроумный Гай приготовит Робину Гуду и его товарищам не одну ловушку!

- А монах?

- Монах и солдаты давно ждут внизу, - шериф подошел к брату, некоторое время поджав губы наблюдал, как тот с аппетитом жует, и вдруг с внезапным раздражением рявкнул, так, что аббат едва не поперхнулся: - Довольно, Хьюго! Твоя трапеза затянулась! Пора выезжать!

14

Тук, проведший ночь на гнилой соломе в сыром подземелье замка, был рад выбраться из зловонной своей темницы и вдохнуть свежего утреннего воздуха. Шагая в сопровождении стражников по извилистому коридору, монах благословлял решение шерифа о поездке, подарившее узнику слабую надежду на спасение, и теперь Тук размышлял, как бы передать лесным стрелкам просьбу о помощи.

Солдаты вывели монаха во двор, приказали залезть в грубо сколоченную клетку, к которой были прилажены четыре тяжелых, кривых колеса, заперли клетку на замок, и, оставив на страже копейщика, отправились восвояси. Тук, устроившись кое-как на сухих ивовых прутьях, рассыпанных по дну клетки, оглядел двор. Вокруг суетились слуги, шагали вооруженные до зубов воины: не было ни единой возможности для побега, и узник приуныл. А когда во дворе появился Гай Гизборн, лицо монаха омрачилось еще больше. Норманн, восседавший на превосходном вороном жеребце, по-хозяйски осмотрелся вокруг, и, заметив запертого в клетке Тука, подъехал к нему.

- Ну что, висельник, как спалось тебе в твоей келье? - криво усмехнувшись, спросил он монаха.

- Великолепно, милорд, благодарю,- смиренно ответствовал Тук, - Господь да наградит вас за столь сердечное гостеприимство!

Гизборн слегка наклонился вперед:

- Если тебя привезут назад, поганец, обещаю устроить тебе не менее сердечную встречу с крепкой пеньковой веревкой!

В этот миг мальчишка-поваренок, пересекавший двор с пустыми корзинами в руках, споткнулся и, не удержав равновесия и своей ноши, повалился прямо под ноги вороного. Корзины покатились по двору, а конь прянул в сторону.

- Ах ты, щенок! - рассвирепел Гизборн, сдерживая жеребца, - Смотри, куда прешь!

Он замахнулся, но ударить мальчишку не смог, ибо тот был мал ростом, и достать до него с высокого седла было несподручно, потому рыцарь только грязно выругался, дал шпоры коню и поехал прочь.

Мальчишка спешно поднялся и начал собирать корзины. Тук, дождавшись, когда поваренок окажется неподалеку от клетки, тихонько окликнул его и поманил пальцем:

- Поди-ка сюда, малыш, не бойся.

Тот опасливо взглянул на монаха, но круглом лице узника сияла такая добродушная улыбка, что поваренок улыбнулся в ответ и направился на зов. Копейщик, охранявший клетку, преградил мальчишке путь.

- Послушай, сын мой, - обратился монах к стражнику, - неужто ты не позволишь бедному Туку благословить невинное дитя? Кто знает, возможно, это последнее благое деяние, которое я совершу перед тем, как ступить в долину смертной тени? Разреши же ему подойти: он мал, безоружен и не опасен. Прошу тебя!

- Ладно! - буркнул солдат, поразмыслив немного, и обернувшись к поваренку, добавил: - Ступай, раз такое дело...

Поваренок подошел к клетке и Тук, просунув между прутьями пухлую ладонь, возложил ее на льняные волосы мальчугана.

- Во имя Господа нашего Иисуса Христа, - проговорил он так, чтобы слышал стражник, а потом понизил голос и быстро зашептал:

- Беги-ка в Шервуд, сынок, беги так быстро, как только сможешь! Там, на опушке слева от развилки, есть сухая сосна, разбитая молнией. Остановись возле нее и четырежды прокричи кукушкой...Людям, которые выйдут к тебе, скажи, что брата Тука повезут по окружной дороге, ведущей в N-ский приорат, скажи, что брату Туку нужна помощь. И ничего не бойся - те люди не обидят тебя! Запомнил?

Поваренок закивал, и это заметил стражник.

- О чем это вы там шепчетесь? - спросил он подозрительно сощурившись, и направив копье на мальчишку, приказал: - А ну, пошел прочь, паршивец!

Поваренок ловко юркнул под колеса клетки, выбрался с другой ее стороны и, убегая, крикнул монаху:

- Благослови тебя Бог, добрый брат!

- Аминь, мой мальчик, аминь! - вздохнул Тук и перекрестился.

15

Выехать смогли только ближе к полудню.

Все из-за того, что аббату Хьюго взбрело в голову помолиться об успехе предприятия, и, невзирая на недовольство брата, торопившегося отправиться в путь тотчас, прелат уединился в часовне. Наедине со Всевышним он провел более часа, и когда наконец, сел в седло, шериф Ноттингемский глянул на благочестивого аббата таким взглядом, что Хьюго съежился и побледнел.

Затем случилась еще одна задержка: кто-то перерезал подпруги у лошадей, и солдаты, едва коснувшись стремян, посыпались на землю, словно горох. Пока взбешенный де Рено сыпал ругательствами, пока переседлали лошадей, пока улеглись шум и суматоха, и наступил, наконец, долгожданный порядок, прошло еще немало времени. Когда же процессия покинула Ноттингем, солнце было уже высоко.

Подпрыгивая на ухабах, коими изобиловали дороги в те далекие времена, клетка, везущая в своем деревянном чреве брата Тука, жалобно поскрипывала. Монах рассеянно смотрел прямо перед собой, и мысли его были одна другой мрачнее, ибо два стражника, из тех, что навязали свое общество Туку несколько дней назад, ехали неподалеку, по правую руку от шерифа, указывая отряду путь. К величайшему огорчению монаха, делали они это весьма точно и обстоятельно, припоминая мельчайшие подробности злополучного путешествия.

Когда вдалеке показалась знакомая развилка, сердце Тука заколотилось так тревожно и громко, что он прижал руки к груди, испугавшись, что стук этот будет услышан всадниками, сопровождающими повозку. Монах потихоньку поглядывал по сторонам, надеясь увидеть в густой зеленой листве тех, чьей помощи он так ждал, но ни один лист не дрогнул на ветках, и монаху оставалось уныло вздыхать: "Что ж, видно, не успел мальчишка..."

Вдруг легкий свист раздался в воздухе - словно быстрый стриж пронесся мимо клетки. Один из всадников, охнув, уронил меч, и, беспомощно цепляясь руками за воздух, мешком повалился на землю, пронзенный стрелой. Потом упал еще один, и еще. Строй смешался. Лошади заплясали на месте, не желая идти по телам, которыми быстро покрывалась узкая дорога. Солдаты шерифа, закрыв собою братьев де Рено и обнажив мечи, растерянно озирались кругом, а лучники начали беспорядочно стрелять по придорожным кустам.

Тук вскочил, вцепился в деревянные прутья клетки и громко крикнул:

- Робин! Робин, сюда! Я здесь!

Кто-то ударил его по пальцам тяжелым краем щита: на пальцах выступила кровь, но Тук не почувствовал боли - он тряс клетку и продолжал призывать друзей.

- Сюда, Малыш Джон! Скарлетт, Мач, сюда! Сюда, ребята! – вопил он, счастливый, совершенно не заботясь о том, что его могут слышать не только друзья, но и враги.

Но врагам, впрочем, не было до Тука никакого дела: потеряв несколько человек убитыми, они, разъяренные и жаждущие возмездия, пустили в ход мечи, не обращая внимания на своего голосистого узника. Шериф де Рено, оставив брата на попечении оруженосцев, хрипло отдавал приказы, именем короля призывая солдат сражаться. Однако на тесной дороге, заросшей деревьями, всадникам приходилось нелегко: управлять лошадьми и управляться с оружием было весьма затруднительно, и потеряв убитыми и ранеными еще полтора десятка конных и пеших воинов, отряд Робера де Рено был вынужден повернуть к Ноттингему.

16

Спустя несколько часов Тук, блаженно откинувшись на поваленную сосну, сидел рядом с Робином у костра и слушал, как потрескивают в огне сухие ветки.

- Что-то не пойму, братец, - Робин Гуд протянул Туку большую деревянную кружку с элем, - Где, говоришь, ты спрятал свою добычу? Мы перевернули землю у шиповника вдоль и поперек на добрую лигу вокруг. Может, ты перепутал место? Вспомни-ка хорошенько!

- Да нет же! – Тук сделал большой глоток. – Клянусь муками Спасителя, я закопал этот проклятый клочок пергамента аккурат возле куста, а так как пообещал не приставать больше с просьбами к парням шерифа, то мне пришлось терпеть до самого Ноттингема…ну, ты понимаешь, о чем я.

Робин рассмеялся.

- Клочок пергамента…Ах, братец Тук, этот клочок пергамента мог бы принести столько блага крестьянам Уикхема, Элсдона, жителям Ноттингема! Этот клочок пергамента мог бы избавить стольких людей от голода и нищеты…Мог бы, - он хлопнул монаха по плечу, - если бы ты, дружище, выучил содержание клочка наизусть, перед тем, как предать его земле!

Тук обиженно засопел:

- Почем я знал, что он пропадет, Робин! Не иначе, как проклятый колдун посмеялся над нами!

Робин Гуд посерьезнел.

- О чем ты, монах? – спросил он, слегка наклонив голову и прищурившись.- О каком колдуне ты говоришь?

- Кое-что я и впрямь запомнил, - с вызовом ответил Тук, залпом осушив кружку. - На том куске пергамента, что я забрал из аббатства, была знакомая картинка: две змеи, сплетенные друг с другом…Думаю, она известна и тебе. И еще я запомнил название места: Глаз Сатаны...Где это, Робин?

- Де Беллем! – воскликнул Робин Гуд. – Так сокровища де Беллема существуют?

Тук пожал плечами.

- Откуда мне знать…Но это точно была карта проклятого чернокнижника, и на ней отмечено место, где лежит золото. Клянусь распятием, я закопал ее на том самом месте, которое сегодня обыскали ребята. Как она исчезла – не представляю. Я был один, и никто, кроме Господа Бога не видел, где я спрятал ее! Но, пусть мы не знаем дороги, к сокровищам, мы знаем про Глаз Сатаны. Остается отыскать этот самый Глаз.

- Э, нет… - тихо сказал Робин. - Не спеши, братец…Коли к событиям имеет отношение де Беллем, не следует пренебрегать осторожностью.

17

Огромный полуразрушенный донжон заброшенного замка на побережье прятался в густом сизом тумане. От воды тянуло холодом и сыростью, на каменных стенах, поросших мхом, поблескивали капли ночного дождя. Тихо и безлюдно было вокруг: замок оставался необитаемым десятки лет, и уже давным-давно никто не проходил под ржавой, поднятой наполовину, решеткой главных ворот. Но глубоко в подземелье, там, куда не проникал солнечный свет, пылал в низких медных чашах яркий огонь, а на огонь смотрел высокий человек, облаченный в одежды цвета пламени. Длинные черные волосы лежали на его плечах, тень от каменной арки скрывала лицо.

- Ты исполнила мою волю, Лилит, - глухо молвил человек, медленно перебирая правой рукой почерневшие от времени четки, - Теперь отдай карту мне.

Пальцы левой руки дрогнули, приподнявшись с подлокотника, раскрылись в ожидании.

Полуобнаженная рыжеволосая женщина, бесшумно скользнувшая из темноты в круг света, приблизилась к говорившему, и, согнувшись в подобострастном поклоне, вложила в раскрытые пальцы кусок пергамента, свернутый в тугой свиток.

- Для меня честь служить тебе, господин! – свистящим шепотом произнесла она, опускаясь на колени и благоговейно касаясь губами края алого одеяния.

- Ступай. Когда будет нужно, я призову тебя, – повелел человек, и его ровный низкий голос отозвался эхом в длинных, пустых коридорах замка.

Женщина послушно поднялась с колен, и так же бесшумно, как появилась, исчезла в темноте.

- Ничтожества…, - произнес человек. Его пальцы шевельнулись, касаясь зерен четок, - Какие ничтожества…Жалкие твари, именующие себя людьми…Никчемные существа, слабые, жадные и бесполезные…Как же занятно наблюдать за вами, о потомки Адама, мнящие себя равными Всевышнему…Слуги Бога, проповедующие добро и справедливость, и попирающие их каждую минуту…О, я вижу их насквозь, этих презренных фарисеев! Жить среди них - воистину самое большое испытание, назначенное мне Азраилом...

Взять, хотя бы, аббата де Рено...,– слабый смешок слетел с губ говорившего, - Как он испугался, встретившись недавно со мной, как рассЫпался в любезностях! Как был учтив! Как улыбался каждой моей шутке! Де Рено, всегда ненавидевший меня, де Рено, слуга Божий, кичащийся своим саном, знатностью рода, связями при дворе, а на самом деле – мерзкий лицемер. Он с удовольствием пытал бы меня каленым железом, но вместо этого подливал мне в кубок вино, больше всего на свете сожалея о том, что меня нельзя отравить!

Да, в глазах аббата я видел страх всегда, это верно, но кроме страха я видел в них также и непомерную алчность, ибо де Рено с упрямством, достойным лучшего применения, верит слухам о сокровищах, привезенных мною из Святой земли, о бесценных реликвиях, которые благочестивый аббат был бы не прочь прибрать к рукам. Что ж...Я не устоял перед искушением посмеяться над чванливым норманнским прелатом…Благо, Азраил, мой повелитель и всемогущий покровитель, открыл мне тайны древней магии, дарующие огромную власть...

Создать карту было делом нескольких мгновений. Оставалось лишь подбросить ее аббату, - уронить как бы случайно,- и вот уже благочестивый Хьюго болтается на крючке, словно глупый карась. Как же он мучился! Он забрал бы сокровища тотчас, но не знал, где находится Глаз Сатаны. Расспрашивать же о нем у посторонних он не смел: мог ли слуга Господа интересоваться прибежищем дьявола? Потерять сан, репутацию доброго христианина, быть обвиненным в связи с приспешником антихриста, или, хуже того - в колдовстве, нет, на это Хьюго не отважился.

Но он нашел выход, хитрец де Рено: он задумал преподнести карту в подарок брату, рассудив, что, у того всегда найдутся головорезы, которые не побоятся ни глаз Сатаны, ни его копыт или рогов. Те, кто сделает всю грязную работу и канет в небытие, те, кого никто никогда не станет искать...Конечно, аббату пришлось бы смириться с потерей половины сокровищ, но ведь вторая, все-таки, досталась бы ему: каким бы коварным не был шериф, он не ограбит брата. Только как же глупо было везти карту в приорат! Вероятно, аббат так боялся проболтаться кому-либо, так боялся, что соблазн возобладает над рассудком, что счел за лучшее спрятать пергамент - от себя самого, а не от Робина Гуда или других недоброжелателей…Почему не отдал карту брату сразу же? Потому, что слишком любит эффекты и захотел впечатлить шерифа...Хм, а ему бы это удалось, не появись в обители шервудский монах... Появление толстяка стало для меня совершенной неожиданностью, впрочем, я не в обиде, ибо представление вышло гораздо интереснее, чем задумывалось изначально!

Человек поднялся с кресла и сделал несколько шагов вперед. На алых одеждах сверкнули золотые нити искусной вышивки: две змеи с раскрытыми пастями, сплетенные между собою. Именно такой знак видел Тук на пергаменте, и монах не ошибся, назвав имя того, кому принадлежал этот знак: владельцем карты был колдун и чернокнижник Саймон де Беллем.

Де Беллем обошел пустой зал, где, кроме почерневших медных светильников и старинного деревянного кресла, не было ничего больше. Свиток, что передала ему верная Лилит, колдун все еще держал в руках. Он взглянул на пергамент, а потом медленно опустил его в огонь.

- А монах едва не поплатился головой за то, что стал обладателем этой карты, - усмехнулся де Беллем, наблюдая, как над светильником поднимается сноп искр, - Благо, его небесный покровитель был начеку и отвел беду. Что ж, - колдун вздохнул, - есть силы, которым ни я, ни сам Азраил, противостоять не можем...

Над чашей светильника тем временем заклубилось густое белое облако. Де Беллем коснулся его кончиками пальцев, и облако стало прозрачным, словно гладь озера в безветренный день.

- Дааа…- протянул колдун, отступив назад, чтобы лучше увидеть то, что должно было вот-вот появиться на поверхности, - как только я узнал, что монах зарыл карту под кустом шиповника, то послал ведьму выкопать ее и вернуть мне. Бедняга монах! Мне искренне жаль, что он и его друзья понапрасну перевернули землю вокруг того злосчастного куста! Впрочем, почему понапрасну? Весной там снова вырастут цветы, и луг будет красивее, чем прежде…Я всегда любил цветы, клянусь Азраилом! Когда-нибудь у меня обязательно будет свой сад…

Де Беллем не спеша вернулся в свое кресло, и устроившись поудобнее, воззрился на облако, распластанное над светильником. Он увидел, как внутри возникла трапезная Ноттингемского замка, три фигуры у огромного стола, а потом услышал и голоса.

- Гииизборн! Вы недостойны носить рыцарские шпоры, вы достойны публичной порки! – вне себя от ярости орал шериф, прихрамывая и опираясь на руку аббата Хьюго, - Какого дьявола вы нарыли ям вокруг замка и замаскировали их землей и травой? По вашей милости были покалечены три прекрасных боевых коня, стоивших мне целого состояния, и я сам едва не сломал себе шею в одной из ваших ловушек!

- Простите, милорд, - бормотал норманн, - я готовил замок к нападению разбойников, но они...их не было...

- А корзины с нечистотами над главным входом? Это не вершина военной хитрости, Гизборн, а вершина вашей непроходимой тупости! – не унимался шериф, - По вашей милости, мой изобретательный сэр, преподобный Хьюго не сможет служить мессу аж до Рождества, ибо запах дерьма въелся в его кожу так глубоко, что положения не спасают даже лучшие сарацинские благовония!

…Остального де Беллем не дослушал. Он вдруг до синевы в пальцах сжал подлокотники, резко наклонился, уткнувшись на мгновение лицом в алые одежды, а потом откинулся на спинку и расхохотался: громко и раскатисто, и хохотал долго - до боли в животе, до тех пор, пока слезы не брызнули у него из глаз.

18

- Так ты великий грешник, братец Тук? – подмигнул монаху Робин Гуд, укладывая в колчан длинные, гибкие стрелы.

- Увы, да. – монах вздохнул. – Ну, сам посуди: я обманом проник в монастырь, обманом добился расположения братии и несчастного Юлиана, я совершил кражу, я почти предался печали и унынию, когда Гизборн запер меня в ноттингемской темнице…А ведь уныние, как известно, смертный грех!

- Все перечисленное меркнет перед твоим главным грехом, брат! Ты не упомянул чревоугодие!

- Верно, - безропотно согласился Тук, снимая с рогатины над костром ветку с кусочками хорошо прожаренной оленины. – Но знаешь, Робин, Господь милостив…Ему известно, что я полон раскаяния всякий раз, когда сажусь за трапезу.

- Судя по тому, как ловко ты выпутываешься из неприятностей, Господь и правда не держит на тебя зла.

- Не держит, - смиренно улыбнулся Тук, принимаясь за оленину, - и я от всего сердца благодарен ему за это!

***

07.11.20, Витебск

Представление.

Правду сказать, я не ожидал увидеть ее здесь.

Во-первых, наша последняя встреча была… ммм… как бы это сказать помягче… не слишком конструктивной. Во-вторых, я не понимал, что заставило эту леди прийти именно ко мне. В-третьих, я терпеть не могу рыжих. Если вам интересно, то я предпочитаю блондинок.

Оставим, впрочем, в покое мои эстетические предпочтения и не будем отклоняться от темы. Итак, когда солнце уже катилось к закату, леди Марион Лифорд нежданно-негаданно появилась в моем холостяцком замке, и теперь стояла передо мной, дерзко глядя мне прямо в глаза.

— Сделайте это, барон! Ей-Богу, если вы не поможете…

— Деточка, но почему вы решили обратиться именно ко мне? Если мне не изменяет память, у вас есть опекун, да к тому же, весьма высокопоставленный. Уверен, что он не откажется вам помочь, если вы попросите его об участии так же любезно, как меня.

Леди надула губки и топнула ножкой.

— Да поймите же вы! — сказала она тоном, не допускающим возражений, — Не могу я обратиться ни к аббату, ни к шерифу: они решат, что у меня не все дома…

«И будут недалеки от истины», — вяло подумал я: вот уже битый час девица Марион пыталась склонить меня к глупой и бессмысленной авантюре. А с кухни, между тем, тянуло жарким, и я не мог думать ни о чем другом, кроме как о прекрасном румяном окороке… Будь леди посмекалистей, она бы явилась после ужина, а не до, ибо всякая нормальная женщина знает, что голодный мужчина раздражителен и несговорчив. Но это - нормальная.

Я скривил губы.

— Хорошо, изложите суть дела еще раз.

Леди улыбнулась торжествующей улыбкой победителя и оправила скромное монашеское покрывало. Я понял, что встреча с окороком состоится еще не скоро, вздохнул, и приготовился слушать.

— Я влюблена, барон! — молвила непутевая дщерь Лифорда.

— Что ж, поздравляю! — буркнул я, поудобнее устраиваясь в резном деревянном кресле.

— И его зовут… — она набрала в легкие побольше воздуха.

— Да знаю, — устало махнул я рукой, — дальше.

— Ну, вот, значит, — девица разочарованно выдохнула, и, вдруг зардевшись, добавила: — Замуж меня зовет…

— Порядочный человек, стало быть, — изрек я хмуро.

— Да только я сомневаюсь… — в голосе леди, и правда, звучало сомнение.

— В чем? В порядочности претендента? — да что ж такое-то, неужели из нее клещами нужно каждое слово тянуть? Я начал перебирать четки немного быстрее.

— Ну, в том, что он меня правда любит…

О, Азраил всемогущий! Брови мои поползли вверх, но я усилием воли вернул их на место.

— Так вы, стало быть, хотите…

— Устроить ему проверку! — с восторгом закончила леди. — И я хочу, чтобы вы мне помогли: сами посудите, ну не могу же я просить об этом аббата или милорда шерифа… Они сразу упекут Робина в тюрьму, и придется мне торчать в монастыре вместо того, чтобы наслаждаться радостями супружества!

Я прикрыл ладонью глаза. Ничего себе, поворот! Но окорок, славный поджаристый окорок, пахнущий дымком и душистыми кореньями, он не мог ждать вечно, и я сдался.

— Валяйте! — сказал я, — Излагайте свой план. Я сделаю всё, что смогу!

****

Робин из Локсли крался по темной галерее, сжимая в руках натянутый лук. Сухие листья, ковром лежащие на каменном полу (листья эти еще утром собрали в окрестных лесах мои крестьяне) шуршали под ногами. Сквозняки свободно гуляли по замку, и огонь факелов в галерее трепетал, как крылышки мотыльков. Пора было начинать.

— Зачем хоронить себя в монастыре? — сказал я замогильным голосом, и сквозняки унесли мои слова далеко вперед, достигнув слуха гостя, который, как увидел я в хрустальном шаре, насторожился и навострил уши, — Там ты ничему не научишься…

Марион из Лифорда прыснула:

— На вашем месте я не была бы в этом так уверена! — и она подмигнула мне весьма игриво.

— Шшшшш!, — прошептал я, яростно сверкнув глазами, — если ваш воздыхатель вас услышит, весь весь план полетит к чер… милорду Азраилу!

— Прошу прощения, барон, — сказала леди, еле справившись со смехом, и с умилением всмотрелась в волшебный шар, — Надо же, он пришел!

— Ну, так, стало быть, можно не продолжать: избранник пришел за вами, слава Азраилу, так идите же с ним и будьте счастливы!

Девица протестующе замотала головой:

— Нет-нет! Раз уж начали, доведем все до конца! Мне же интересно!

— Ну, хорошо, — поморщился я, — если вам так хочется…

В течение нескольких следующих минут Робину из Локсли была дана возможность услышать и мои греховные речи, и полный праведного гнева ответ девицы Лифорд. Хотя с «дикарем», по-моему, она явно переборщила.

— Теперь идите, — произнесла Марион, — только прикрутите меня сперва к этой штуке, — и она указала на огромную пентаграмму, сколоченную накануне по моим чертежам двумя деревенскими плотниками.

Я наспех привязал изобретательную леди к означенному предмету и отправился навстречу Локсли.

Открыв рот (ох, уж эти простолюдины), тот шел, озираясь по сторонам. Я возник шагах в двадцати от него, бесшумно, как и подобает появляться уважающему себя злому колдуну. Робин вскинул лук и прицелился, но я щелкнул пальцами — тугая тетива, вспыхнув, как сухой валежник, лопнула, и лук, уже бесполезный, упал к ногам посетителя.

Потом я еще чуть-чуть поколдовал… Так, ничего серьезного: своим волшебным кинжалом порезал костюм жениха в мелкую бахрому, да случайно нанес деревенщине пару легких царапин. Ерунда. До свадьбы заживет. А потом мне стало скучно, и я решил, что представление пора заканчивать. Поэтому я ввел Локсли в легкий транс и втолкнул в комнату, где в ожидании спасения томилась девица Марион.

О, как же она стонала и молила о помощи! Клянусь Азраилом, я сам готов был ее спасти! Но — уговор дороже денег. По уговору (или, точнее сказать, по сценарию) я должен был принести девицу в жертву. Предполагалось, что Локсли бросится на меня, повалит наземь, нейтрализует, освободит девицу, и вуаля — хэппи энд! Но вот с этого-то момента все и пошло не так.

Дернул же меня Азраил сымпровизировать!.. Каюсь, я решил проучить и девицу тоже: обида взяла за весь мужской род, — решил, пусть и она узнает, что такое страх, а то вон, как парнишку изводит, зараза! Ну, и протянул Локсли кинжал: мол, давай, пронзи молодую невинную грудь. Надо было видеть глаза рыжей леди, когда Робин взял кинжал! Ей-то ведь было невдомек, что оружие я подменил. Он взял кинжал. Она завопила. Так, что у меня заложило уши. А Робин занес кинжал над своей головой и ударил. Не леди, меня.

Этого я не ожидал. Пришлось снопом валиться на пол и делать вид, что я умираю. Знаете, мне никогда не приходилось так кривляться и паясничать, как тогда. Придворные актеры задохнулись бы от зависти к моему таланту лицедея. Я закатывал глаза, царапал каменный пол, извивался и дергался, словно в приступе падучей. А наш герой, тем временем, освободил прекрасную деву, запечатлел на ее губах страстный поцелуй, и оба они, обнявшись, покинув мой одинокий замок, ушли в светлое будущее.

Я несколько минут лежал не двигаясь, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем, кряхтя и стоная, поднялся. Отцепил от груди бутафорский кинжал — он не причинил мне никакого вреда. Пошатываясь добрался до кресла и рухнул в него, совершенно измотанный и опустошенный.

С тех пор я стараюсь держаться подальше от людей. Я больше не выхожу из замка, и не появляюсь даже на праздниках у шерифа Ноттингемского, которые раньше так любил. Боюсь. Вдруг там окажется и девица Лифорд — кто знает, что еще придет ей в голову?..

Алан-э-Дейл и волшебное яйцо

Майские иды были на исходе, когда Алан-э-Дейл, весело насвистывая, шел по лесной тропинке, ведущей в Ноттингем. В сладких своих мечтах он ясно видел, как исполняет перед шерифом и дамами сочиненную накануне балладу: как первый, растроганный и умиротворенный, вручает ему за труды увесистый кошелек, а последние, смахивая с длинных, трепещущих ресниц прозрачные слезинки, одаривают его нежными, многообещающими взглядами.

Алан остановился, зажмурился, вытянул губы трубочкой, и попытался представить лик чаровницы, дарящей ему поцелуй. Лик не представлялся. Вместо нее упрямо возникала наглая бородатая харя безымяного пилигрима — того, что за кружкой эля рассказывал в придорожном трактире о чудесах Святой Земли. Наш путник вздрогнул, перекрестился и открыл глаза.

Перед ним, опираясь на полусгнившую кривую клюку, стоял старик, с ног до головы покрытый оленьей шкурой. Большие ветвистые рога на капюшоне загораживали тропинку, и Алан, сделав безуспешные попытки обойти старика сначала справа, а потом слева, беспомощно пролепетал:

— Храни вас Бог, добрый сэр! Позволите ли вы...

— Помоги-ка мне, малец! — приказал старик, не ответив на приветствие, — Ты, я вижу, парень жилистый, хоть и худой, и с тебя не убудет, коли ты донесешь до моей хижины вон те корзины!

С этими словами старик ткнул клюкой в сторону от тропинки: там, в траве, стояли две огромные плетеные корзины, доверху наполненные снедью и связанные между собою крепкими веревками.

У Алана со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было, и при виде такого изобилия у певца потекли слюнки. «Господь учил помогать ближнему», — подумал он, с трудом взваливая корзины на плечо, — «Продолжить путь я могу и утром, а помочь старику — дело благое. Глядишь, он и на ночлег меня оставит, и ужином угостит: вон, сколько съестного — чай, один-то он со всем этим и не управится!»

Шли они по лесу долго, и бедняга менестрель под тяжкой ношей совсем изнемог. Старик же шагал рядом так бодро и легко, будто он и не старик он вовсе, а молодой лесничий, которому знакомы все тропы в окрУге.

Когда, наконец, дошли до хижины, и Алан, дыша, словно загнанный олень, скинул корзины, старик похлопал его по спине, сказав:

— Ну, спасибо, добрый человек! Оставайся-ка у меня на ночлег, да отужинай, чем Бог послал.

Менестрель не возражал: ел и пил вволю, спал крепко, а наутро ему старик и говорит:

— Знай же, что зовут меня Хэрн, я — Хранитель Леса, и за то, что ты помог мне, хочу тебя отблагодарить. Проси, чего пожелаешь!

Алан хотел было пожелать тугой кошель с золотыми, но, поразмыслив немного, молвил:

— Нынче в Ноттингеме состязание менестрелей, и я иду туда, чтобы исполнить свою новую балладу. Как бы сделать так, чтобы она всем понравилась?

— Неужто баллада твоя так плоха, коли ты не уверен в успехе? — спросил Хэрн.

Вместо ответа Алан запел.

Звуки, исторгнутые горлом менестреля, разом заставили умолкнуть птиц в округе. Звери попрятались в норы, цветы возле лесной хижины поникли, а старик Хэрн, натянув на уши оленью шкуру, крепко сжал их руками и с перекошенным, словно от зубной боли, лицом, воззрился на исполнителя. Тот, однако, ничего не замечал, и, преисполненный вдохновения, допел балладу до конца.

— Клянусь небесами, мальчик, — сказал лесной бог, когда менестрель закрыл рот.— Вынести эту какофонию не смог бы даже тот, кто с рождения глух как тетерев! Но, пожалуй, у меня есть средство, способное придать твоему голосу звучание, которому позавидует и сам Орфей!...Погоди-ка!

Через минуту Хэрн вернулся, неся в руке большую глиняную миску, полную яиц.

— Они волшебные, — сказал он, протягивая миску Алану, — Возьми любое из них, а перед тем, как петь, выпей его содержимое. И не будь я Хэрн, если твой голос не уподобится серебряным райским колокольчикам!

Алан посмотрел на яйца. Все они были разными: у одних была скорлупа белоснежная, как жемчуг в ожерелье королевы, у других — желтоватая, словно клыки старого вепря, третьи были мелкими и в крапинку, четвертые — размером с репу и светло-коричневыми, как дубовые листья ранней осенью. Подумав, менестрель выбрал самое большое, в сравнении с которым все прочие казались совсем крошечными.

— Беру это! — сказал он, рассудив, что, должно быть, в самом большом яйце и силы волшебной больше, чем в остальных.

— Аминь! — сказал Хэрн, хлопнул в ладоши, и Алан тут же оказался перед главными воротами Ноттингема.

На поле для состязаний толпились гости и участники. Шериф де Рено вальяжно восседал в кресле под тяжелым балдахином. Рядом с братом пристроился преподобный Хьюго, ритмично постукивая золотым распятием по ручке кресла. Неподалеку сверкал доспехами надменный, вооруженный до зубов, Гизборн, а в стороне ото всех со скучающим видом озирал собравшихся барон де Беллем.

Алан подошел, поклонился и назвал свое имя.

— Надо же, — сказал шериф насмешливо, — а мы тут как раз решали, кому отдавать главный приз. Ну, ладно, коли ты явился, приятель, то давай, покажи свое умение!

Герольд выкрикнул:

— Добрые жители Ноттингема, и вы, почтенные гости! Сейчас перед вами выступит последний участник нашего состязания! Встречайте: Алан–э-Дейл!

Раздались жидкие аплодисменты. Алан шагнул в центр поля, выставил вперед ногу, откашлялся, открыл рот и…из его горла вырвался звук, похожий одновременно и на вой оборотня, и на мартовское кошачье мяуканье, и на скрип ржавого гвоздя по стеклу. Среди зрителей послышался ропот, потом свист, а шериф, сморщившись, как от зубной боли, с яростью взглянул на певца, выразительно провел большим пальцем по горлу, и махнул рукой Гизборну: тот направился к исполнителю, на ходу доставая меч из ножен.

«Яйцо!» — вспомнил Алан, — «Я же не выпил яйцо!»

Трясущимися руками он торопливо достал из сумки драгоценный дар Хэрна, опустился на колено, и, не сводя глаз с приближающегося Гизборна, пошарил рукой вокруг. Нащупал камень, поднял его и ударил по скорлупе.

Яйцо громко треснуло, но не успел Алан поднести его к губам, как из трещин повалил густой едкий дым и запахло серой. Алан с отвращением швырнул яйцо прочь, а оно, пару раз подпрыгнув на притоптанной траве, упало, и вдруг начало расти: сначала стало размером с человека, потом — с лошадь, потом — с хижину Хэрна…Народ в ужасе наблюдал за происходящим, а Гизборн замер на месте, так и не достав из ножен меча.

Вот внутри яйца раздался щелчок, и скорлупа распалась. Из груды острых осколков, над клубами сизого дыма поднялась сначала огромная голова с массивным крючковатым клювом, способным без труда перебить шпиль ноттингемского собора, а следом появилось безобразное тело с когтистыми лапами, сплошь покрытое грязно-серыми перьями, по которым стекала смердящая тягучая слизь.

Птица встряхнулась, вытянула голову, раскрыла клюв и издала жуткий, леденящий душу, вопль. Затем она медленно взмахнула исполинскими крыльями, взмыла вверх и закружилась над головами перепуганных насмерть людей.

Началась паника. Зрители вскочили со своих мест и метнулись к воротам, давя друг друга. Шериф опрокинул высокое кресло и беспомощно озирался вокруг, отыскивая глазами лошадей. Аббат Хьюго вцепившись одной рукой в распятие, другой истово крестился, и шептал бескровными губами слова молитвы. Гизборн, обнаживший, наконец, меч, медленно отступал назад, к шерифу, готовый защищать господина от грозящей опасности.

Алан-э-Дейл, сжавшись и не смея пошевелиться, сидел за перевернутой телегой. Он коротко вскрикнул и едва не лишился разума от ужаса, почувствовав, как на его шею легли холодные пальцы. Алан вскинул голову: рядом стоял барон де Беллем.

— Птица Рух, — зловеще прошипел колдун, подняв восхищенные глаза к небу, — Прекрасный экземпляр, клянусь Азраилом! Знаешь ли ты, о ничтожный червь, что первой жертвой этой птицы становится тот, кто выпускает ее на волю?

Алан отрицательно качнул головой. Барон схватил его за ворот рубахи, рывком поднял, и с силой толкнул в центр поля. Воздев руки к небу, сам похожий на большую черную птицу, де Беллем крикнул громко, перекрывая голосом шум толпы:

— Сюда! Лети сюда, о могучая птица Рух! Твой избавитель здесь! Возьми же его жизнь, ибо сам Азраил избрал его для тебя!

Алан взглянул вверх и содрогнулся: огромная птица, расправив крылья, заслонявшие дневной свет, падала прямо на него. Он слышал демонический хохот барона, слышал свист крыльев, рассекающих воздух, чувствовал зловонное дыхание безобразной твари. Алан закрыл глаза и…

— Эй, парень, чего это ты тут разлегся на тропинке? Не пройти, не проехать! — надтреснутый скрипучий голос раздался над самым ухом Алана. Менестрель открыл глаза, с трудом приходя в себя после кошмарного сна: рядом стоял высокий старик, с ног до головы облаченный в оленьи шкуры, и тыкал Алана в бок кривой, полусгнившей клюкой.

— А ну-ка, вставай! — продолжал старик, — Ты, я вижу, крепкий малый, и с тебя не убудет, коли ты донесешь до моей хижины…

Алан не дослушал. Вскочив на ноги, он крикнул:

— Ну, нет, чертов висельник! Катись-ка ты со своими яйцами куда подальше!

И Алан-э-Дейл припустил со всех ног прочь, в противоположную от Ноттингема сторону так быстро, как только мог, и никто на всем белом свете не заставил бы его остановиться.

Баллада о Ронсевале.

*** Ты опять не заметил, как осень сменила лето... Что за блажь — из-за желтой листвы пребывать в печали? Есть и служба, и кров, и звенят в кошельке монеты, И почти позабыта баллада о Ронсевале.

Ты рожден для войны. Под тяжелым твоим доспехом Бьется сердце солдата, которое тверже стали. Но порой и к нему долетает печальным эхом Из далекого детства баллада о Ронсевале.

Ты когда-то мечтал о таких же великих битвах, Чтобы, имя заслышав твое, враги трепетали, А прекрасные девы шептали его в молитвах, Но...почти позабыта баллада о Ронсевале.

Просыпаться привычней в объятьях дешевой шлюхи, И твой меч будет славой бессмертной покрыт едва ли, О тебе не легенды слагают - дурные слухи, Непохожие так на балладу о Ронсевале.

Если б знать, для чего ты был Богом однажды избран... Ты не свят, но злодеев не раз небеса прощали. Может, время придет - и появится новый Гизборн, И не будет забыта баллада о Ронсевале!

23.10.17