Kate Eldin

Сеть вечности. Томми и фараон

Глава 1

СЕТЬ ВЕЧНОСТИ

Томми и фараон

Повесть

«Иногда расстояние между лучшими друзьями

измеряется не километрами, а тысячелетиями».

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава первая

Мальчик, которому было проще разговаривать с машинами

Глава вторая

Человек из учебника

Глава третья

Язык, который считался мёртвым

Глава четвёртая

Друг фараона

Глава пятая

Железная птица

Глава шестая

Выше звёзд

Глава седьмая

Тайны древних пирамид

Глава восьмая

Знание, которое опередило время

Глава девятая

Дом жизни размером с целый мир

Глава десятая

Тысячи невидимых писцов

Глава одиннадцатая

Золотая маска

Глава двенадцатая

Египет, который пережил время

Глава тринадцатая

Опасный подарок

Глава четырнадцатая

Два одиночества

Глава пятнадцатая

Тайна скарабея

Глава шестнадцатая

Машина времени, которой нет

Глава семнадцатая

Последние четыре дня

Глава восемнадцатая

Последний рассвет

Глава девятнадцатая

Одиннадцать секунд

Эпилог

Лучший друг

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мальчик, которому было проще разговаривать с

машинами

Томми было семнадцать лет. Он был высоким — заметно выше большинства своих

ровесников, широкоплечим и крепким, хотя сам никогда не считал себя особенно спортивным

человеком. Просто с детства он занимался плаванием.

Когда-то родители отвели его в бассейн почти случайно — врачи посоветовали больше

двигаться, а самому маленькому Томми понравилось ощущение воды. В воде не нужно было

ни с кем спорить, никому ничего доказывать. Были дорожка, дыхание, движение рук, поворот

у бортика и ровный шум воды в ушах. С годами плавание стало привычкой.

Благодаря ему Томми вырос сильным, с широкими плечами и длинными руками, но этим

его сходство с большинством спортивных ребят в школе почти исчерпывалось. Футбол его

никогда особенно не интересовал, как и единоборства.

Он не следил за спортивными командами, не мог часами обсуждать матчи и совершенно не

понимал, почему одни подростки способны всерьёз поссориться из-за результата игры, в

которой сами даже не участвовали. Это не означало, что Томми не умел разговаривать с

людьми. Наоборот. Если к нему обращались, он отвечал спокойно: мог пошутить, помочь, объяснить трудную задачу или просто поддержать разговор. Учителя считали его

воспитанным. Одноклассники относились в целом нормально. Но между «нормально

общаться» и «стать другом» существовало огромное расстояние. И вот это расстояние Томми

преодолевать почти не умел.

Он был немного замкнут — не мрачный и не высокомерный, просто слишком многое

происходило у него внутри, и далеко не всё хотелось сразу выставлять напоказ. А ещё ему

редко встречались люди, которым действительно хотелось слушать то, о чём хотел говорить

он. Томми мог часами рассказывать, почему обучение нейросети похоже на поиск пути в

огромном пространстве чисел. Мог с восторгом объяснять, почему древнеегипетские

иероглифы одновременно обозначали звуки, понятия и смысловые категории. Мог среди ночи

написать другу:

«Представляешь, я придумал, как заставить модель распознавать повреждённые знаки на

папирусах!»

Проблема заключалась только в одном: писать обо всём этом было практически некому, а

Томми очень хотелось делиться своими открытиями с человеком, которому это действительно

интересно. Наверное, больше, чем он сам готов был признать. Когда-то у него уже был

лучший друг — Алекс. Они познакомились ещё в детском саду возле деревянной железной

дороги.

Томми строил мост, Алекс решил пустить по нему сразу все вагончики, и конструкция с

треском развалилась. Они успели поссориться, но уже через десять минут вместе строили

новый мост — вдвое прочнее прежнего. После этого почти не расставались.

В начальной школе они сидели за одной партой, менялись едой, рисовали невероятные

космические корабли и строили крепости из диванных подушек. Придумывали собственные

государства и однажды торжественно договорились, что, когда вырастут, создадут компанию.

Томми будет отвечать за компьютеры. Алекс — «за всё остальное».

Тогда им казалось, что дружба — это нечто постоянное и само собой разумеющееся, как

дом, собственное имя или небо над головой. Но потом они начали взрослеть. И выросли

немного в разные стороны. Алекс увлёкся спортом. У него появилась новая компания. По

выходным они ходили на матчи, встречались, ездили куда-то вместе. Томми в это же время

впервые серьёзно заинтересовался программированием. Сначала они всё ещё общались. Потом

реже. Потом Алекс перестал писать первым. А однажды Томми увидел фотографию с его дня

рождения. На снимке была большая компания. Алексу кто-то положил руку на плечо. Все

смеялись. Томми там не было.

Он долго смотрел на экран. Потом выключил телефон. Когда вечером мама спросила:

— Что случилось?

Томми пожал плечами. — Ничего.

Он вообще очень хорошо научился прятаться за короткими фразами: «Ничего», «не

обиделся», «не скучаю», «мне всё равно», «я просто занят». На самом деле ему было не всё

равно. Ему хотелось спросить Алекса: «Почему ты перестал мне звонить?» Хотелось сказать:

«Я думал, мы друзья». Но Томми не сказал. Ему мешало непонятное чувство, в котором

смешались гордость, страх получить неприятный ответ и боязнь показаться навязчивым.

Поэтому дружба закончилась без ссоры. Наверное, такие окончания самые странные. Никто не

хлопнул дверью. Никто не сказал: «Мы больше не друзья». Просто однажды между двумя

людьми стало слишком много тишины.

После этого Томми ещё сильнее ушёл в свои увлечения. Не потому, что разочаровался во

всех людях. Наоборот. Где-то внутри ему по-прежнему хотелось настоящего друга. Такого, которому можно написать вечером: «Я придумал кое-что невероятное». И получить в ответ не

сухое «Круто», а настоящее, заинтересованное: «Рассказывай». Просто искать такого человека

Томми не умел. С машинами было проще.

Если программа не работала, у ошибки существовала причина: неправильная переменная, несовершенный алгоритм, недостаток данных или сбой в логике. Код можно было изучить, исправить и при необходимости переписать. С людьми всё было иначе.

К пятнадцати годам Томми уже уверенно программировал на нескольких языках, собирал

небольшие электронные устройства и постоянно начинал новые проекты. Он хотел сделать

робота, который сам ориентировался бы по квартире, затем программу, определяющую

настроение по голосу, систему для восстановления повреждённых фотографий и, наконец, собственную языковую модель. Томми принадлежал к тем людям, которым постоянно

приходит в голову: «А что, если попробовать?..» Именно одно такое «а что, если» и привело

его к Древнему Египту — сначала только в книгах. Его заинтересовал вопрос: можно ли

научить нейросеть понимать язык, на котором уже никто не говорит? Он начал с шумерского, потом прочитал об аккадском, а затем добрался до египетских иероглифов — и пропал.

Древнеегипетская письменность напоминала ему программирование: один знак обозначал

звук, другой — целое слово, третий мог вообще не читаться вслух, а лишь уточнять смысл

написанного. Контекст менял значение, и одна и та же последовательность символов могла

требовать совершенно разных способов прочтения.

Томми стал изучать египтологию всерьёз: читал о среднеегипетском и позднеегипетском

языках, о коптском — последней исторической стадии древнеегипетского языка, — и

постепенно понял одну из главных трудностей. Древние египтяне обычно не записывали

гласные так, как это принято во многих современных языках. Поэтому учёные способны

достаточно хорошо восстановить грамматику и согласный скелет множества слов, но

настоящий голос человека эпохи Нового царства всё равно остаётся во многом недоступным.

Томми это не остановило — напротив, именно трудность задачи увлекла его ещё сильнее.

Он создал экспериментальную программу и назвал её Khepri — Хепри, по имени

древнеегипетского божества восходящего солнца, связанного с образом скарабея. Khepri сопоставлял древние тексты, коптские формы, иностранные передачи египетских имён, грамматические структуры и разные научные реконструкции произношения. Томми прекрасно

понимал: машина не способна чудесным образом воскресить давно исчезнувший язык. Но она

могла строить вероятностные гипотезы, адаптироваться, сравнивать разные варианты и

учиться на новых данных.

Через несколько месяцев он добавил систему распознавания речи и возможность работать

полностью без интернета. В ту ночь ему впервые удалось запустить уменьшенную модель

прямо на телефоне. На экране появилось:

KHEPRI OFFLINE MODEL READY

Томми поправил очки. В тёмном отражении монитора на него посмотрел высокий крепкий

парень с растрёпанными тёмными волосами и зелёными глазами.

— Ну что, — сказал Томми. — Теперь теоретически ты можешь разговаривать с фараоном.

За окном начиналась гроза. На столе лежал небольшой скарабей. Томми купил его

несколько недель назад на блошином рынке. Продавец клялся, что амулет древний. Томми не

поверил. Настоящие артефакты обычно не продаются между старым фотоаппаратом и

коробкой со сломанными часами. Но надпись на нижней стороне показалась ему интересной.

Он включил камеру телефона.

— Посмотрим, что ты скажешь.

Khepri долго анализировал изображение. Появились слова: ВОЗВРАЩАЮЩИЙСЯ ПО

ДОРОГЕ МИЛЛИОНОВ ЛЕТ Томми нахмурился.

— Красиво.

Он перевернул амулет.

— Только что это означает?

Ударил гром. Свет в комнате погас. Мониторы стали чёрными. Но телефон продолжал

работать. На экране возникла тонкая белая линия. Она согнулась. Замкнулась в кольцо. По

окружности побежали символы, которых Томми прежде никогда не видел.

— Это ещё что?..

Скарабей внезапно стал горячим. Томми попытался бросить его. Не успел. Комната

исчезла — не потемнела и не растворилась, а словно в одно мгновение перестала существовать

вместе с компьютерами, столом, домом, грозой за окном и всем привычным XXI веком.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Человек из учебника

Первым пришёл тяжёлый сухой жар, затем пыль и густой запах раскалённого камня, смолы и ароматного масла. Томми открыл глаза. Над ним было огромное ярко-синее небо. Он

лежал на каменных плитах. Телефон находился рядом. Чуть дальше — рюкзак.

Томми медленно сел и огляделся: высокие колонны, ярко раскрашенные стены, иероглифы

и изображения богов окружали его со всех сторон. Он поправил съехавшие очки.

Несколько долгих секунд Томми просто сидел, не в силах связать увиденное с чем-нибудь

привычным. Сердце билось так сильно, будто он только что вынырнул после слишком долгого

заплыва. Первая мысль была почти спасительной: должно существовать разумное объяснение.

Может быть, он потерял сознание? Может быть, это какая-то невероятно убедительная

реконструкция, съёмочная площадка, эксперимент с виртуальной реальностью? Но одно

предположение за другим рассыпалось. Жар обжигал кожу по-настоящему, пыль скрипела на

зубах, краски на колоннах выглядели свежими, а за стеной слышались голоса людей, которые

говорили на языке, известном Томми прежде только по учебникам, транслитерациям и

древним надписям.

Его разум ещё сопротивлялся самому очевидному слову. «Прошлое» казалось слишком

огромным, слишком невозможным объяснением, чтобы принять его вот так, за несколько

мгновений. И всё же где-то глубже логики уже возникло почти безошибочное чувство: произошло нечто странное, исключительное, такое, для чего у современной физики — по

крайней мере той, которую знал Томми, — не было готового ответа. Если бы он был менее

рациональным человеком, он, наверное, назвал бы это волшебством. Сам Томми пока не

решался произнести это даже мысленно, но внутренне уже понимал: каким-то непостижимым

образом граница времени раскрылась, и он оказался по другую её сторону.

Мир вокруг был совсем не похож на музейную экспозицию или тщательно построенную

декорацию. Здесь всё имело температуру, запах и вес: нагретый камень отдавал сухим жаром, от воды тянуло прохладой, льняная ткань шуршала при движении, а человеческие голоса

звучали слишком близко и слишком живо для мира, который Томми привык видеть за стеклом

витрин. Особенно поражало простое обстоятельство: никто вокруг не считал себя древним.

Для этих людей утро было сегодняшним утром, новости — свежими, заботы — насущными, а

завтрашний день ещё не наступил. История, которую Томми привык читать в прошедшем

времени, внезапно обрела дыхание и заговорила настоящим.

— Нет… Этого не может быть, — почти беззвучно произнёс Томми, хотя всё вокруг с

пугающей убедительностью говорило об обратном.

Из-за колонны вышел мужчина. Увидел Томми. Замер. Потом что-то закричал. Томми не

понял. Но несколько звуков показались знакомыми. Он медленно поднял телефон.

— Khepri. Слушай.

Программа обработала речь. Вероятность распознавания: 8%. — Прекрасно.

Появились вооружённые люди. А затем из-за них вышел юноша. Примерно возраста

Томми. У него было тонкое, ещё совсем молодое лицо с чёткой линией скул и прямыми

тёмными бровями. Кожа — тёплого медно-коричневого оттенка, словно в ней навсегда

осталось солнце Египта. Волосы были чёрными, густыми и чуть вьющимися у висков. Но

больше всего Томми запомнил глаза.

Тёмно-карие, почти чёрные в тени, они на свету становились мягче и теплее. В них не

было неподвижной торжественности царских статуй. Они были живыми: внимательными, быстрыми, временами настороженными и почти всегда любопытными.

На лбу юноши блестела сине-золотая царская повязка с уреем, на плечах лежал широкий

воротник из золота и цветных вставок. Телосложение у него было стройным, скорее гибким, чем могучим. И всё же даже без украшений в нём чувствовалась привычка человека, которого

с детства учили держаться прямо и никогда не забывать, что за каждым его движением

наблюдают.

Он был одет значительно богаче остальных: тонкий светлый лён, тщательно подобранные

украшения и широкий многоцветный воротник сразу выдавали человека необычайно высокого

положения. Но Томми обратил внимание не на золото. На поведение окружающих. Все

держались чуть позади. Никто не перебивал. Никто не вставал на одной линии с ним. Юноша

коротко приказал. Стражники остановились. Он посмотрел на странного высокого парня в

очках, современной одежде и с непонятным чёрным предметом в руке. В его взгляде было

больше любопытства, чем страха. Он что-то спросил. Khepri подумал. КТО ТЫ? Томми

коснулся груди.

— Томми.

Юноша повторил: — Томи.

Потом юноша назвал себя. Khepri несколько мгновений разбирал непривычную живую

речь и наконец вывел перевод: «Я Тут-анх-Амун. Царь Кемета, владыка Двух земель». Томми

замер. Тутанхамон — имя, которое он прежде видел только в книгах, музейных каталогах и на

экране. В голове мгновенно всплыло всё, что он читал: XVIII династия, эпоха Нового царства, имена правителей, даты и события. Один из последних правителей великой династии, к

которой относились Хатшепсут, Тутмос III, Аменхотеп III и Эхнатон. Тутанхамон взошёл на

престол ребёнком — примерно в девять лет. Его первоначальное имя, Тутанхатон, было

связано с культом Атона, возвышенным при Эхнатоне. Позднее, в период возвращения к

традиционным египетским культам, он стал Тутанхамоном — «живым образом Амона».

Его царствование продлилось около десяти лет. Он умер совсем молодым. Примерно в

девятнадцать лет. Через более чем три тысячи лет его гробницу найдёт Говард Картер. Золотая

маска станет известна всему миру. Его мумию будут исследовать с помощью компьютерной

томографии и древней ДНК. Учёные обнаружат ряд патологий и свидетельства заражения

малярийным паразитом, но точная причина смерти всё равно останется предметом

обсуждений.

А сейчас этот человек стоял перед Томми — живой юноша, а не мумия, фотография, компьютерная реконструкция или неподвижное золотое лицо из музейной витрины.

Тутанхамон снова заговорил. Khepri медленно выдал: ТЫ ЗНАЕШЬ МОЁ ИМЯ? Томми

кивнул.

— Да.

Фараон спросил. — Откуда ты?

Томми оглядел древние стены. Посмотрел на свои кроссовки. На телефон. На стражников.

Потом снова на фараона.

— Это очень длинная история.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Язык, который считался мёртвым

Впрочем, прежде чем язык начал понемногу поддаваться, Томми пришлось закончить ту

самую «очень длинную историю», которой он отделался при первой встрече. Объяснить её

оказалось почти труднее, чем поверить в неё самому. Как рассказать человеку XIV века до

нашей эры, что перед ним стоит не посланник далёкой страны и не странствующий писец, а

семнадцатилетний парень из мира, который появится только через несколько тысячелетий?

Само это признание звучало настолько нелепо, что Томми несколько раз начинал и замолкал, чувствуя, как абсурдно выглядят его собственные слова.

Khepri помогал как мог. Программа уже научилась распознавать отдельные слова

Тутанхамона и строить простейшие фразы, поэтому Томми говорил медленно, показывал на

себя, на телефон, на небо и снова на себя, а затем выводил на экран короткие переводы. «Я

пришёл не из другой земли. Я пришёл из времени, которое для тебя ещё не наступило».

Следующую фразу он набрал особенно осторожно: «Между твоим временем и моим — больше

трёх тысяч лет».

Тутанхамон долго смотрел то на экран, то на Томми. В его лице не было насмешки; скорее

напряжённое недоверие человека, которому предложили принять невозможное всерьёз. Тогда

Томми открыл фотографии, хранившиеся в телефоне: ночной город, залитый электрическим

светом, самолёт над облаками, снимок Земли из космоса, современные улицы и фотографию

пирамид, за которыми вдали поднимался уже совсем другой мир. Он понимал, что сами по

себе эти изображения ничего не доказывают. Но вместе с его одеждой, очками, телефоном, странной речью и внезапным появлением они складывались в объяснение, которое по крайней

мере было цельнее любой другой версии.

— Это звучит безумно, — наконец произнёс Томми, когда Khepri подобрал достаточно

понятные слова. — Я знаю. Если бы мне вчера сказали, что я окажусь здесь и буду

разговаривать с тобой, я бы тоже не поверил. Для меня это такой же шок. Я не знаю, как это

произошло и почему именно со мной. Я только знаю, что ещё недавно был у себя дома, а

потом оказался здесь.

Фараон ничего не ответил сразу. Он взял телефон осторожнее, чем брал редкую

драгоценность, снова посмотрел на фотографию Земли, потом на Томми и, кажется, впервые

увидел в нём не загадочного чужеземца, а человека, который сам не меньше его пытается

понять происходящее. Наконец Тутанхамон медленно вернул устройство и сказал несколько

слов. Khepri понадобилось несколько секунд, чтобы собрать перевод.

— Не знаю почему, — прозвучало с экрана, — но я тебе верю. Томми перечитал фразу

дважды. Наверное, именно в тот момент между ними впервые возникло нечто большее, чем

взаимное любопытство. Тутанхамон поверил ему раньше, чем у Томми появились

доказательства, а Томми впервые почувствовал, что в этом невозможном времени у него, возможно, появился человек, которому он сможет рассказать правду и не услышать в ответ

смех.

После короткой паузы Тутанхамон задал ещё один вопрос — как в далёком времени Томми

называют его землю. Khepri уверенно распознал слово «Кемет». Томми знал его по книгам и

словарям, но сейчас оно прозвучало совсем иначе: не как термин из египтологии, а как имя

родины, произнесённое человеком, для которого эта земля была настоящим и единственным

миром.

— В моём времени, на моём языке, её называют Египтом, — объяснил Томми. — Это название

появится намного позже и придёт к нам через греческое «Айгюптос». Но речь идёт о той же

земле у Нила. Для тебя она Кемет — Чёрная земля. Для меня — Египет.

Тутанхамон несколько мгновений обдумывал услышанное, затем спокойно кивнул. — Тогда

говори «Египет», если так привык. Но я буду говорить Кемет. Томми улыбнулся: в этой

маленькой договорённости неожиданно соединились две эпохи, каждая со своим именем для

одной и той же страны. — Договорились.

После этого первые дни всё равно оказались тяжёлыми. Томми уже сумел объяснить

главное, но полноценный разговор оставался почти невозможным: он мог общаться с людьми, однако понимал лишь обрывки их живой, быстрой речи, и именно это раздражало его сильнее

всего.

Он столько читал и столько месяцев обучал Khepri, а реальный египетский язык оказался

живым, быстрым и совершенно не обязанным соответствовать учебникам XXI века. Гласные

звучали не так, как предполагалось. Слова сокращались. Люди проглатывали окончания.

Говорили разными темпами. У каждого был свой голос. Но именно здесь Khepri оказался

полезен.

Томми быстро понял, что язык сопротивляется попытке превратить его в таблицу

соответствий. Слово меняло оттенок от жеста, выражения лица, положения человека при

дворе; одна и та же фраза могла звучать почтительно, насмешливо или почти вызывающе. Для

Khepri это была задача распознавания закономерностей, для Томми — неожиданное

напоминание о том, что за любой грамматикой стоят живые люди. Он привык иметь дело с

текстами, где голос давно исчез, и вдруг услышал то, чего не мог дать ни один учебник: темп

речи, колебание перед ответом, смех на середине фразы, нетерпение, обиду. Мёртвый язык

переставал быть мёртвым у него на глазах.

Модель могла обучаться, и Томми использовал каждую возможность: записывал живую

речь, просил повторять незнакомые слова, указывал на предметы и сопоставлял услышанное с

известными текстами. Через несколько дней программа стала понимать простые фразы. Через

пару недель Томми сам начал обходиться без неё всё чаще. Тутанхамон оказался его самым

активным учителем. И самым безжалостным критиком. Однажды Томми вошёл во двор и

попытался сказать:

— Какой красивый дворец.

Фараон несколько секунд смотрел на него. Потом расхохотался. — Что?

Тутанхамон вытер глаза. — Ты сказал: «Какой красивый осёл».

Томми посмотрел на телефон. — Я тебя удалю.

Khepri молчал. — Кого? — спросил фараон.

— Моего предателя.

— Твоего маленького переводчика?

— Да.

И именно в такие минуты Томми забывал, с кем разговаривает. Перед ним был уже не

«фараон Тутанхамон» из энциклопедии, а живой парень примерно его возраста —

любопытный, временами упрямый и смешной, но удивительно внимательный к тому, что

рассказывал Томми. Однажды фараон рассмотрел Томми внимательнее.

— Почему твои глаза такого цвета?

— Какого?

— Как листья возле воды.

Томми невольно улыбнулся. — У нас такие глаза называют зелёными.

— И это обычно?

— Бывает.

Тутанхамон коснулся пальцем оправы очков. — А это?

Томми отстранился. — Осторожно.

— Почему ты носишь это на лице?

— Я хуже вижу без них.

Фараон снял очки прежде, чем Томми успел остановить его. Мир мгновенно стал

размытым.

— Верни!

Тутанхамон посмотрел через линзы. — Всё странное.

— Потому что они сделаны под мои глаза.

— Сделаны для глаз?

— Да.

Тутанхамон вернул очки. Томми надел их. Мир снова стал резким. — В будущем вы

умеете исправлять зрение кусочками прозрачного камня?

— Не камня. Стекла или специальных материалов.

— И ты без них плохо видишь?

— Вдали — да.

Тутанхамон на мгновение задумался, словно проверяя простую логику этого изобретения.

— Тогда хорошо, что они пришли с тобой.

Томми тоже об этом думал. Без очков путешествие во времени стало бы значительно

трудным.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Друг фараона

Сначала Томми ожидал, что найдёт дорогу обратно за день, затем дал себе три дня, потом

неделю. Но незаметно прошёл почти месяц. Телефон удавалось заряжать благодаря

небольшому складному солнечному устройству, которое Томми таскал в рюкзаке для своих

электронных экспериментов.

Он снова и снова исследовал скарабея, просматривал технические журналы Khepri и

пытался повторить необычный сбой, но каждый опыт заканчивался ничем. Постепенно Египет

перестал быть только местом, из которого необходимо выбраться. Он становился знакомым, почти узнаваемым в мелочах, и вместе с ним знакомой становилась царская резиденция в

Мемфисе — огромный дворцовый мир со своими звуками, запахами, правилами и

непрерывным движением людей.

В первые дни Томми представлял его чем-то вроде огромного каменного замка. На деле

дворец был целым миром: внутренние дворы, прохладные коридоры, расписные залы, жилые

помещения, кладовые, кухни, комнаты писцов, мастерские, сады и водоёмы. Многие стены

были сложены из высушенного на солнце кирпича, покрыты светлой штукатуркой и яркой

росписью; камень берегли для колонн, порогов и тех мест, которым надлежало пережить

людей.

У этого мира был собственный ритм. Ещё до рассвета просыпались слуги. В кладовых

считали запасы. Писцы разворачивали папирусы. Посыльные ждали поручений. Во дворах

появлялись ремесленники, чиновники, жрецы, военные. Дворец никогда по-настоящему не

спал — он лишь становился тише.

И очень быстро Томми понял: фараон был самым могущественным человеком здесь и

одновременно человеком, которому почти никогда не позволяли оставаться одному.

У наружных ворот стояли вооружённые стражники. Внутри дежурили привратники и

служители, знавшие, кому разрешено пройти дальше, а кому следует ждать. Человека, 13

пришедшего к царю, сначала спрашивали о его имени и деле. Затем сообщение уходило

дальше — через писца, распорядителя или придворного чиновника. Просто открыть дверь и

сказать: «Мне нужно поговорить с фараоном» здесь было невозможно.

Во время официальных приёмов порядок становился ещё строже. Людей вызывали по

имени и званию. Каждый знал, где ему положено стоять. Говорить начинали только тогда, когда давали знак. Кто-то склонял голову, кто-то кланялся почти до земли. Чем торжественнее

был приём, тем меньше в зале оставалось случайных движений.

Ночью у входов менялась стража. Во внутренних переходах горели лампы. Двери к

личным покоям царя охранялись особенно тщательно. Томми замечал, что даже тогда, когда

Тутанхамон приходил к нему будто бы один, где-нибудь за колонной или у дальнего прохода

обязательно оставались двое воинов.

— Они всегда ходят за тобой? — однажды спросил Томми.

— Почти.

— Даже если ты просто идёшь посмотреть на Нил?

— Особенно если я просто иду посмотреть на Нил.

— Это ужасно.

— Иногда удобно.

— И чем?

Тутанхамон задумался, словно примеряя услышанное к знакомому ему миру. — Если я

забуду что-нибудь в другом конце дворца, мне не приходится возвращаться самому.

Томми рассмеялся. Но за шуткой он видел другое. В жизни фараона существовали

правила, которые нельзя было снять вместе с короной. За его безопасностью следили потому, что от него зависели решения, назначения, договоры, приказы, судьбы множества людей.

Охраняли не только человека — охраняли царскую власть.

И всё же Тутанхамон умел находить маленькие щели в этом порядке. Иногда отпускал

большую часть свиты. Иногда выбирал дальний двор. Иногда приходил к Томми вечером, когда официальные дела были закончены. Тогда с ними оставалась только пара очень

терпеливых стражников где-нибудь неподалёку. Томми уже знал, в какое время во внутреннем

дворе появляется тень. Знал дорогу к Нилу. Узнавал некоторых писцов и слуг. Научился есть

местный хлеб. Привык к жаре. А Тутанхамон всё чаще приходил к нему без большой свиты.

Они играли в сенет, и Томми с раздражающим постоянством проигрывал.

— Ты жульничаешь.

— Я царь.

— Это никак не связано.

— Для царя связано почти всё.

Однажды Тутанхамон решил научить его управлять колесницей. Томми чуть не врезался в

стену.

— Ты говорил, что занимаешься своим… плаванием, — сказал фараон.

— Да.

— Значит, умеешь управлять телом.

— В воде!

— Колесница тоже движется.

— Она не вода!

— Я заметил.

На следующий день Томми отыгрался. Возле дворцового водоёма Тутанхамон спросил:

— Ты действительно хорошо плаваешь?

— С детства.

— Покажи.

Это была первая вещь, которой Томми смог научить фараона не из будущего, а просто из

собственной жизни. Тутанхамон плавать умел, но Томми показал ему более эффективное

положение тела, дыхание, работу ног.

— Не поднимай голову так высоко.

— Я должен видеть, куда плыву.

— В бассейне есть линия.

— Здесь нет твоего бассейна.

— Ладно. Справедливо.

Они устроили короткое состязание. Томми выиграл. Тутанхамон потребовал повторить.

Томми снова выиграл. Фараон долго смотрел на него.

— Ты специально всё это время притворялся бесполезным?

Томми рассмеялся. — Наконец-то нашёлся спорт, в котором я могу победить фараона.

— Больше мы не плаваем.

— Боишься проиграть?

— Стража!

— Это нечестно!

Они оба смеялись. Именно после этого Томми впервые ясно понял: они стали друзьями. Не

правитель и странный пришелец. Не человек прошлого и человек будущего. Два

семнадцатилетних парня. В один из вечеров Тутанхамон спросил:

— У тебя дома много друзей?

Томми замолчал. — Не очень.

— Почему?

— Не знаю.

Фараон посмотрел на него. — Ты разговариваешь нормально.

— Я знаю.

— Не боишься людей.

— Нет.

— Тогда?

Томми некоторое время подбирал слова. — Общаться легко.

Сдружиться — сложно. — Почему?

— Наверное, я не очень умею начинать.

И у меня не всегда есть общие интересы с ребятами. Они говорят о вещах, которые меня

почти не интересуют. А я могу полчаса рассказывать про нейросеть и потом заметить, что

человек перестал слушать ещё двадцать минут назад. Тутанхамон улыбнулся.

— Мне нравится слушать.

Томми посмотрел на него. Простая фраза неожиданно оказалась очень важной.

— Правда?

— Да.

— Даже когда я рассказываю про код?

— Я ещё не понял, что такое код.

— Я тебе расскажу.

— Вот видишь.

Тутанхамон ещё не мог знать, насколько необычный собеседник достался ему вместе с этой

странной временной петлёй. Томми не был ходячей энциклопедией и никогда не делал вид, будто знает всё. Если бы ему дали сложный университетский экзамен по теоретической

физике или органической химии, нашлось бы немало вопросов, на которые он не смог бы

сразу ответить. Но у него было другое, более редкое качество: ему хотелось понимать, как

устроены вещи.

Ему было мало знать, что самолёт летит. Он хотел понимать, откуда берётся подъёмная сила, что создаёт тягу и что происходит внутри двигателя. Мало было знать, что автомобиль едет: Томми разбирался, как сгорает топливо, как движение поршня превращается во вращение

колёс, чем электрический двигатель отличается от двигателя внутреннего сгорания и почему

аккумулятор вообще способен отдавать энергию.

Физика, математика, информатика, электроника, химия — для него это были не отдельные

школьные предметы, разложенные по разным кабинетам. Они соединялись. Закон, написанный в учебнике, становился крылом самолёта, электрической схемой, экраном

телефона, солнечной батареей, радиосигналом или ракетным двигателем.

Томми мог забыть точный термин или формулу, но часто умел восстановить смысл

рассуждением. А если чего-то не знал, так и говорил: «Не знаю». Ему нравилось не изображать

умного, а разбираться.

Не каждый семнадцатилетний подросток, да и далеко не каждый взрослый, сумел бы без

учебников и привычных терминов подробно объяснить человеку бронзового века, почему

летит самолёт, как работает двигатель, зачем ракете собственный запас окислителя или каким

образом невидимый электрический ток заставляет светиться экран.

В этом смысле Тутанхамону действительно повезло. Во временную петлю попал не просто

мальчик с телефоном из будущего. Попал Томми — человек, который всю жизнь пытался

заглянуть внутрь привычных вещей и понять, почему они работают. А Томми повезло по-другому. Впервые рядом оказался человек, которому всё это было по-настоящему интересно.

Томми улыбнулся. Потом рассказал об Алексе — о детском саде, школьных годах и той

дружбе, которая когда-то казалась вечной. О том, как они разошлись. Тутанхамон спросил:

— Ты скучал?

Томми по привычке хотел сказать: «Нет». Но потом вспомнил, что перед ним человек, который действительно слушает.

— Да.

— Почему не сказал?

— Не хотел выглядеть слабым.

— Скучать по другу — слабость?

Томми на несколько секунд задумался, проверяя, как точнее выразить мысль.

— Наверное, нет.

— Тогда почему скрывал?

— Не знаю.

— Опять.

— Хорошо. Боялся.

— Чего?

— Что ему всё равно.

Тутанхамон кивнул.

Дворец тоже перестал быть для Томми красивым фоном. Он научился различать шаги

стражи в коридоре, понимать, почему перед некоторыми дверями говорят тише, замечать, как

слуги отступают к стене, когда появляется царь. Чем свободнее Тутанхамон разговаривал с

ним наедине, тем заметнее становилась цена этой свободы: за пределами комнаты каждое

слово фараона могло превратиться в приказ, каждое настроение — в предмет наблюдения.

Томми впервые задумался, что власть способна не только открывать двери, но и лишать

человека права просто исчезнуть из чужого внимания.

— Это я понимаю.

— Правда?

Фараон посмотрел на дворец. — Вокруг меня сотни людей.

Но иногда я тоже не знаю, кто рядом потому, что хочет, а кто потому, что я фараон. Они

замолчали. В ту ночь Томми понял: его новый друг тоже был одинок. Просто по совершенно

другой причине.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Железная птица

Однажды Тутанхамон увидел на телефоне самолёт и несколько мгновений изучал

изображение с таким вниманием, будто перед ним было неизвестное животное. — Птица?

— Птица?

Объясняя устройство самолёта, Томми впервые ясно почувствовал разницу между знанием

и умением объяснить. Сам он мог мысленно связать подъёмную силу, давление, скорость

потока, тягу двигателя и свойства топлива почти автоматически, но для Тутанхамона каждое

незнакомое понятие требовало моста к уже известному миру. Поэтому Томми говорил о

воздухе как о невидимой реке, о крыле — как о поверхности, заставляющей эту реку менять

движение, о двигателе — как о машине, которая непрерывно толкает воздух назад, получая

движение вперёд. Он не упрощал до неправды; он искал точность, которая не нуждалась бы в

сложных словах. И чем внимательнее слушал фараон, тем сильнее Томми понимал: настоящее

объяснение — тоже своего рода инженерия.

— Машина.

— Она летит.

— Да.

— Бронзовая?

— Нет, но металлических частей много.

— Сколько людей внутри?

— Иногда несколько сотен.

Фараон рассмеялся. Потом увидел лицо Томми. — Ты серьёзно.

— Да.

— И она поднимает всех?

— Да.

— И не падает?

— Обычно нет.

Тутанхамон нахмурился. — Мне не нравится слово «обычно».

— Пассажирам тоже.

Он посмотрел видео снова. — Почему она летит?

Томми взял полоску папируса. Поднёс её к губам. Подув сверху, заставил приподняться.

— Воздух — не пустота.

— Я знаю ветер.

— Хорошо. Когда крыло движется через воздух, оно создаёт силы, которые помогают

удерживать самолёт в воздухе. Форма крыла и угол имеют значение, а само крыло отклоняет

поток воздуха.

Он нарисовал профиль. — Но чтобы появился нужный поток, самолёт должен быстро

двигаться вперёд.

— Кто его толкает?

— Двигатель.

— Что такое двигатель?

Томми задумался. Не потому, что не знал ответа. Трудность была в другом: как объяснить

двигатель человеку, в языке которого ещё не существовало слов «цилиндр», «давление»,

«турбина», «компрессор» и «кинетическая энергия»?

Обычно Томми понимал техническую вещь не как набор определений, а как цепочку причин: что входит в систему, что с этим происходит, какая сила возникает и во что она превращается.

Поэтому ему оставалось лишь разобрать сложное устройство на самые простые идеи и найти

для них знакомые фараону образы.

Это оказалось удивительно увлекательно. В школе Томми редко получал возможность

рассказывать то, что действительно его захватывало, человеку, который не просто ждал конца

объяснения, а слушал каждое слово и тут же задавал следующий вопрос. На объяснение ушло

почти полдня.

Томми рассказал о тепле, расширяющихся газах, движении поршней и вращении деталей

— о том, как работают двигатели внутреннего сгорания. О бензине и других видах топлива.

Потом — о реактивных двигателях.

— Воздух входит внутрь, сжимается, смешивается с топливом. После сгорания горячий газ

с огромной скоростью выходит назад.

Тутанхамон сразу сказал: — Значит, машина движется вперёд.

— Именно.

— Как если бросить тяжёлую вещь из лодки назад.

— Очень хорошее сравнение.

Фараон довольно улыбнулся. — Значит, я понимаю машины будущего.

— Пока одну маленькую часть.

— Не порть момент.

Тутанхамон особенно удивился, когда узнал, что автомобилями владеют не только

правители.

— Обычный человек может иметь колесницу с двигателем?

— Автомобиль. Да.

— Тогда как узнать, кто богат?

Томми не удержался от смеха. — Иногда по цене автомобиля.

— Значит, всё равно колесница.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Выше звёзд

После самолётов последовал следующий вопрос: — Как высоко вы можете летать?

Разговор о небе постепенно перестал быть рассказом о ракетах и превратился в разговор о

масштабе. Томми привык к числам, которыми измеряют расстояния между планетами и

звёздами, но, произнося их вслух человеку из эпохи, где дальняя дорога считалась месяцами

пути, сам неожиданно почувствовал их заново. Земля становилась маленьким миром возле

одной обыкновенной звезды; Солнце — лишь одной из сотен миллиардов звёзд Млечного

Пути; сама Галактика — одной среди неисчислимого множества других. В этих величинах

было что-то почти пугающее, но Томми никогда не воспринимал космос как доказательство

человеческой ничтожности. Напротив: его поражало, что крошечное существо на маленькой

планете способно построить прибор, вывести формулу и хотя бы приблизительно понять

устройство пространства, которое неизмеримо больше него самого.

— Люди были на Луне.

Тутанхамон рассмеялся. Потом перестал. — Ты опять серьёзно?

Томми показал фотографию астронавта. Потом Землю из космоса. Фараон молчал долго.

— Это мир?

— Земля.

— Вся?

— На фотографии видна большая её часть.

— Покажи Кемет.

Томми приблизительно указал. Тутанхамон смотрел. — Такой маленький.

— На планете — да.

— Значит, Земля круглая.

— Почти шар.

— А люди снизу?

— Для них мы снизу.

Фараон недоверчиво посмотрел на него. Пришлось объяснять гравитацию. Томми взял

плод.

— Всё притягивается к Земле.

— Почему?

— Из-за гравитации.

— Что это?

— Лучше пока думай о ней как о свойстве массы притягивать другую массу.

— Её не видно.

— Нет.

— Но она управляет всем.

— В каком-то смысле.

Тутанхамон едва улыбнулся. — Как фараон.

— Ты способен превратить любую науку в рассказ о власти?

— Да.

Но на этом Тутанхамон не остановился. Он несколько мгновений смотрел на Луну, висевшую над Нилом, а потом спросил:

— А что находится дальше?

— Дальше Луны?

— Дальше всего, что ты мне показал. Если Земля — шар, а Луна — другой мир, значит, там есть ещё миры?

Томми улыбнулся. Вот такие вопросы он любил больше всего: один ответ тут же рождал у

фараона следующий.

— Есть. И очень много.

Он опустился на каменную ступень и положил перед собой несколько финиковых

косточек, маленький камешек и круглый плод.

— Представь, что это Солнце, — сказал он, указывая на плод. — Только настоящее Солнце

несравнимо больше. Это не огненный диск, который каждое утро поднимается над Египтом.

Это звезда — огромный шар раскалённого вещества, в основном водорода и гелия. Внутри

него происходят реакции, которые выделяют колоссальное количество энергии. Именно

поэтому оно светит и греет Землю.

Тутанхамон долго смотрел на закатный край неба. — Солнце — звезда?

— Да.

— Значит, звёзды ночью — такие же солнца?

— По сути, да. Одни меньше нашего Солнца, другие намного больше и ярче. Просто они

так далеко, что кажутся нам маленькими точками.

Фараон поднял голову. В его мире ночное небо было почти невозможно тёмным по меркам

Томми: без фонарей, рекламы и городского света звёзды казались бесчисленными.

— И у каждой могут быть свои земли?

— У многих звёзд есть планеты. Мы уже нашли тысячи таких миров возле других звёзд.

Некоторые огромные, некоторые каменные. Есть очень горячие, есть ледяные. Мы пока не

знаем, есть ли где-то ещё жизнь.

— Но ищете?

— Конечно.

Это «конечно» прозвучало так естественно, что Тутанхамон улыбнулся. — Ваш народ

будущего, кажется, не умеет смотреть на закрытую дверь и не пытаться её открыть.

— Иногда это наша лучшая черта. Иногда — худшая.

Томми разложил косточки вокруг плода. — Наша Земля входит в Солнечную систему. В

центре — Солнце. Вокруг него движутся восемь больших планет. Ближе всех Меркурий, потом Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун.

— Ты выучил их все?

— Это не самое сложное, что мне приходилось запоминать.

— Говорит человек, который иногда забывает, куда положил свои очки.

Томми машинально коснулся оправы. — Это совсем другое.

— Разумеется.

Томми указал на первую косточку. — Меркурий — маленький и ближе всего к Солнцу.

Венера почти размером с Землю, но у неё очень плотная атмосфера и такая жара, что человеку

там не выжить. Земля — третья. Потом Марс — холодный красноватый мир. Мы отправляли

туда автоматические машины и изучали его поверхность.

— Машины дошли до другого мира без людей?

— Долетели. У нас есть аппараты, которые могут работать там годами и передавать

сведения на Землю.

Тутанхамон покачал головой, но уже без прежнего недоверия. За время знакомства с

Томми он успел понять: если рассказ звучит совершенно невозможным, это ещё не значит, что

Томми шутит.

— А дальше?

— Юпитер. Самая большая планета нашей системы. Она настолько велика, что Земля

рядом с ней выглядела бы крошечной. Потом Сатурн — вокруг него огромные кольца из льда

и каменных частиц. Уран вращается почти лежа на боку. А Нептун находится так далеко, что

солнечному свету нужны часы, чтобы добраться до него.

— Часы?

— До Земли свет от Солнца идёт примерно восемь минут. Хотя свет движется быстрее

всего, что мы знаем.

Тутанхамон нахмурился. — Значит, когда я вижу Солнце, я вижу его не таким, какое оно

сейчас?

Томми посмотрел на него с удовольствием. — Вот. Именно. Ты видишь Солнце таким, каким оно было примерно восемь минут назад.

— А звёзды?

— Некоторые — такими, какими они были много лет назад. Свет от ближайшей к нам

после Солнца звезды летит больше четырёх лет. От других — сотни, тысячи и миллионы лет.

Фараон замолчал. — То есть небо показывает прошлое.

Томми на секунду тоже замолчал. В устах человека, жившего более трёх тысяч лет назад, эта фраза прозвучала почти пугающе точно.

— Да, — тихо сказал он. — В каком-то смысле астрономия всегда смотрит в прошлое.

Тутанхамон снова поднял глаза. Через всё небо тянулась бледная светлая полоса.

— А это?

— Млечный Путь. Наша галактика.

— Галактика?

Томми задумался, подбирая сравнение. — Представь огромный город. Только вместо

домов в нём звёзды. Сотни миллиардов звёзд, и наше Солнце — всего одна из них. Этот

звёздный город настолько велик, что свету требуется около ста тысяч лет, чтобы пройти его от

одного края до другого.

Тутанхамон медленно перевёл взгляд с Млечного Пути на Томми. — Сто тысяч лет… для

света?

— Да.

— Тогда чем вы измеряете такие расстояния?

— Световыми годами. Это не время, хотя название похоже. Световой год — расстояние, которое свет проходит за год. Почти десять триллионов километров.

Фараон тихо рассмеялся. — Ты говоришь числа, которые перестают быть числами.

— У меня примерно то же ощущение.

— И этот ваш звёздный город — единственный?

— Нет.

Томми сделал паузу. — Галактик тоже огромное количество. Есть спиральные, как наша, есть эллиптические, есть неправильной формы. Они объединяются в группы и скопления. А

всё вместе — часть Вселенной.

— Насколько она велика?

На этот раз Томми не ответил сразу. — Мы не знаем, насколько велика вся Вселенная. Мы

можем говорить только о той её части, свет от которой успел до нас дойти. Мы называем её

наблюдаемой Вселенной. И даже она настолько огромна, что представить её размеры по-настоящему почти невозможно.

— Но откуда она взялась?

— По нашим лучшим научным представлениям, около тринадцати целых восьми десятых

миллиарда лет назад Вселенная была в чрезвычайно горячем и плотном состоянии и начала

расширяться. Мы называем это Большим взрывом. Только это не было похоже на взрыв сосуда

в пустой комнате. Расширялось само пространство.

— И оно всё ещё расширяется?

— Да.

— Куда?

Томми усмехнулся. — Вот тут начинается часть, которую невозможно нормально

объяснить с помощью комнаты, реки или корзины с финиками. Не обязательно существует

какое-то внешнее «куда». Само расстояние между далёкими галактиками со временем

увеличивается.

— Ты не знаешь ответа.

В голосе Тутанхамона не было насмешки. Скорее удивление. — На всё — нет. Никто не

знает.

— И тебя это не сердит?

— Наоборот. Если бы мы уже знали всё, было бы ужасно скучно.

Фараон задумался, а потом улыбнулся. — Теперь я понимаю, почему ты столько всего

знаешь.

— Почему?

— Потому что тебе не нравится оставлять вопрос без следующего вопроса.

Томми рассмеялся. Это было, пожалуй, одно из самых точных описаний, которые ему

когда-либо давали. Объяснять Тутанхамону устройство мира было удивительно легко. Не

потому, что темы были простыми — как раз наоборот. Томми просто привык понимать не

отдельные формулы, а связи между ними. Физика, математика, химия, электроника, программирование в его голове не лежали в разных ящиках. Для него это были разные

способы описывать один и тот же мир: почему падает камень, почему горит топливо, почему

течёт ток, почему ракета способна покинуть Землю и почему планета не падает на Солнце. И

ещё ему впервые в жизни было кому всё это рассказывать.

Тутанхамон не делал вид, что слушает. Он слушал по-настоящему. Переспрашивал, спорил, ловил Томми на неточностях, пытался повторить объяснение своими словами и почти

всегда задавал тот самый следующий вопрос, который Томми сам хотел бы услышать.

Наверное, поэтому их разговоры нередко продолжались до глубокой ночи.

— Если Земля настолько мала, а наша звезда — всего одна среди миллиардов, — сказал

наконец Тутанхамон, — значит ли это, что человек вообще ничего не значит?

Томми посмотрел на него. — Думаю, размер и значение — не одно и то же. Мы очень

маленькие по сравнению со Вселенной. Но мы способны её замечать, изучать и задавать о ней

вопросы. По-моему, это уже немало.

Фараон на несколько мгновений погрузился в размышления. — Тогда, может быть, самое

странное во Вселенной — не звёзды.

— А что?

— То, что такой маленький человек может посмотреть на них и захотеть понять, что они

такое.

Томми улыбнулся — чуть заметно, скорее самой мысли, чем словам. — Вот теперь ты

говоришь как учёный.

— Нет, — серьёзно ответил фараон. — Как царь, которому завтра придётся выслушивать

советников и делать вид, что после этого разговора его всё ещё волнует размер зернового

налога.

Томми не выдержал и рассмеялся. Потом Томми объяснил ракеты. Он рассказал, что одной

универсальной «пищи для ракет» не существует. Разные двигатели используют разные

сочетания веществ: например, керосин с жидким кислородом, жидкий водород с кислородом, в

более новых системах — метан с кислородом; существуют и твёрдые ракетные топлива, где

необходимые компоненты заранее соединены в плотной смеси.

— Почему они несут с собой воздух? — спросил Тутанхамон.

— Не воздух целиком, а то, что позволяет топливу гореть, — объяснил Томми. — Здесь огонь

может брать кислород из воздуха вокруг нас. В космосе почти нечего брать, поэтому ракета

должна нести нужный окислитель с собой.

— Значит, она уносит с Земли даже то, что нужно её огню.

— Именно. Поэтому ракета такая тяжёлая в начале полёта: огромная часть её массы —

топливо и окислитель. Она расходует их, выбрасывает горячий газ назад и благодаря этому

ускоряется вперёд.

Тутанхамон несколько раз переспросил, а потом сам повторил объяснение почти без ошибки.

Томми это нравилось больше всего: фараон не просто слушал — он пытался действительно

понять. А затем спутники.

— Представь, что бросаешь камень.

— Он падает.

— Бросишь сильнее — падает дальше.

— Конечно.

— А если бросить настолько быстро, что пока камень падает, круглая Земля всё время

изгибается под ним? Тутанхамон задумался. Глаза расширились.

Тутанхамон задавал вопросы без привычного современному человеку ощущения, будто

некоторые вещи «и так всем известны», и это делало разговор удивительно честным. Почему

планеты не падают на Солнце? Почему звёзды не видны днём? Есть ли у других звёзд свои

миры? Где заканчивается Вселенная? Томми не всегда знал точный ответ и не стеснялся

говорить об этом. Ему нравилось, что можно провести границу между установленным

знанием, хорошей гипотезой и настоящей неизвестностью. Для фараона будущие люди

становились не всеведущими существами, а теми, кто научился задавать природе более точные

вопросы.

— Он падает постоянно, но не касается земли.

— Да.

— Это спутник?

— Так можно представить орбиту.

— И сколько у вас их?

— Тысячи.

— Что делают?

— Передают связь.

Изучают погоду. Фотографируют Землю. Помогают определять положение. Томми поднял

телефон.

— В моём времени он получает сигналы спутников и может сказать, где я.

Тутанхамон посмотрел на экран. GPS SIGNAL UNAVAILABLE Фараон широко

улыбнулся.

— Сейчас не может.

— Сейчас ему немного не хватает спутников.

— Кемет победил твою машину.

— Временно.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Тайны древних пирамид

Через несколько недель Тутанхамон, будто между прочим, сказал Томми, что на

следующий день они отправятся на север, к древним царским пирамидам. Для фараона это

звучало почти буднично, но Томми сразу насторожился: слишком хорошо он уже знал, что за

спокойным «поедем» у его друга нередко скрывалось что-нибудь совершенно невероятное.

— Куда именно? — спросил он. — В Гизу? Тутанхамон непонимающе посмотрел на него, и Томми почти сразу догадался, в чём дело. — А, точно. «Гиза» — это название из моего

времени. Так спустя тысячелетия будут называть место, где стоят пирамиды Хуфу, Хафры и

Менкауры. Фараон чуть усмехнулся: — Тогда, если хочешь, чтобы я понимал тебя без помощи

твоей машины, говори просто: к пирамидам Хуфу и древних царей. — Договорились, —

ответил Томми. — Но в моей голове это всё равно останется Гизой.

Они выехали из Мемфиса ранним утром, пока воздух над Нилом ещё сохранял ночную

прохладу. По меркам огромной страны путь был недалёким: плато, которое Томми знал как

Гизу, лежало всего в нескольких десятках километров к северу. Но царская поездка не могла

быть стремительной прогулкой двух друзей. Впереди двигалась стража, за ними следовали

слуги и люди, отвечавшие за припасы; часть пути удобнее было пройти по воде, а затем снова

продолжить дорогу по суше.

Томми неожиданно поймал себя на том, что сама эта дорога впечатляет его почти не

меньше цели. Мемфис постепенно оставался позади, по берегам тянулись поля и каналы, мелькали лодки, глинобитные дома и небольшие поселения. За зелёной полосой долины

начинался другой мир — сухой, светлый, песчаный, и где-то впереди, на границе плодородной

земли и пустыни, уже ждали сооружения, которые были древними даже для Тутанхамона.

Чем дальше они продвигались, тем внимательнее Томми смотрел по сторонам. В

учебниках Древний Египет почти всегда состоял из фараонов, мумий, храмов и пирамид; здесь

же перед ним была не иллюстрация к истории, а сама жизнь — шумная, пыльная, занятая

тысячью повседневных дел.

На воде рыбаки проверяли сети, у каналов работали земледельцы, на пристанях

переговаривались лодочники. Томми видел детей, ремесленников, писцов, женщин с

корзинами и людей, спешивших по своим делам, и всё яснее понимал: великие памятники

существовали не отдельно от этой жизни — они выросли из труда именно таких людей.

История обычно оставляла потомкам то, что умело долго стоять: храмы, гробницы, статуи, каменные надписи. Обычная жизнь строилась из вещей куда менее долговечных.

Небольшие дома теснились у каналов и дорог. Их стены были сложены из сырцового

кирпича, а плоские крыши служили почти дополнительной комнатой — там сушили вещи, работали, отдыхали в вечерней прохладе. В дверных проёмах висели циновки. Возле стен

стояли глиняные сосуды с водой. Внутри было мало мебели: низкие табуреты, сундуки, корзины, простые ложа.

На полях люди работали с раннего утра. Кто-то направлял воду по узким каналам, кто-то

поднимал её простым рычажным устройством с противовесом, кто-то рыхлил землю и следил

за посевами. На других участках выращивали лён, из которого потом делали ткань. Работа

зависела от Нила так сильно, что река действительно была не просто частью пейзажа, а мерой

самой жизни.

Возле одной деревни Томми увидел пекарей. У другой — мастера, обжигавшего сосуды.

Чуть дальше женщины перебирали лён и работали с тканью, а дети таскали корзины, играли с

мячом и гонялись друг за другом с таким шумом, будто между ними и детьми XXI века не

существовало никаких тысячелетий.

На пристанях спорили о цене рыбы, ткани, овощей и масла. Привычных Томми монет

почти не было: стоимость вещей могли сравнивать по весовым единицам, по зерну, по

металлу, а сделки часто превращались в обмен. Где требовался точный учёт, рядом неизменно

появлялся писец — человек с палеткой, папирусом и выражением лица, знакомым каждому, кто когда-либо видел бухгалтера перед отчётностью.

Ели просто: хлеб, рыбу, лук, чечевицу, финики, инжир. Богатый дом мог позволить себе

гораздо больше, бедный — значительно меньше. И эта разница была заметна так же хорошо, как в любой другой эпохе.

Томми не хотел превращать прошлое в красивую открытку. Жизнь обычного человека

была тяжёлой. Урожай мог оказаться плохим. Болезнь, которая в его времени лечилась за

несколько дней, здесь могла стать бедой. Налоги приходилось отдавать зерном и продуктами.

Людей могли привлекать к государственным работам. Руки земледельцев и мастеров были

покрыты мозолями, а день начинался задолго до жары и часто заканчивался только с

темнотой.

Но эти люди не выглядели статистами в истории фараонов. Они шутили и ссорились, торговались на пристанях, журили детей, пели за работой, ждали родственников с дороги и

строили самые обыкновенные планы на следующий сезон.

В одном месте маленький мальчик заметил очки Томми и так долго смотрел на них, что

чуть не столкнулся с корзиной. Его мать засмеялась, что-то сказала ему и потянула дальше.

Томми улыбнулся вслед. Он вдруг понял простую вещь: люди прошлого не знали, что живут в

прошлом. Для них это было настоящее.

У них не было обязанности быть «древними египтянами». Они просто хотели, чтобы

хватило еды, чтобы дети не болели, чтобы работа была закончена и чтобы завтрашний день

оказался хотя бы немного лучше сегодняшнего. И от этого Древний Египет становился для

Томми настоящим, чем когда-либо был в книгах. Ближе к середине дня на горизонте наконец

появились пирамиды. Сначала Томми решил, что видит странные неподвижные треугольные

облака, слишком ровные для неба. Потом понял — и невольно поднялся на ноги.

— Нет…

— Что?

— Это они.

— Кто?

Томми обернулся к фараону. — Кто?! Пирамиды!

Тутанхамон посмотрел вперёд. — А.

— «А»?!

Томми замолчал. И тут впервые по-настоящему осознал. Великая пирамида Хуфу была

построена примерно в XXVI веке до нашей эры. Тутанхамон правил в XIV. Между ними было

около двенадцати столетий. Для Тутанхамона Хуфу был столь же древним царём, каким для

людей XXI века были многие правители античности.

— Подожди, — сказал Томми.

— Что?

— Они ведь для тебя тоже древние.

— Конечно.

— Я всегда мысленно складывал вас всех вместе. Хуфу, Хафра, тебя…

Тутанхамон оскорблённо посмотрел. — Ты только что поставил меня рядом с человеком, жившим больше тысячи лет назад.

— Получается.

— Ужасное у вас образование.

— Это называется упрощением истории.

— Ужасное упрощение.

Когда они приблизились, Томми перестал шутить. Великая пирамида была огромной.

Первоначально её высота составляла около ста сорока шести с половиной метров. В будущем

она станет ниже и лишится почти всей внешней белой облицовки. Но здесь сохранялось

намного больше светлого камня. Солнце отражалось от поверхности. Томми положил ладонь

на блок. Камень был горячим.

— Как?

— Что?

— Как их построили?

Тутанхамон рассмеялся. — Почему спрашиваешь меня?

— Ты фараон.

— И что?

— Разве при коронации вам не сообщают великий секрет пирамид?

— Конечно. Сразу после тайны превращения песка в золото.

Томми оживился. — Есть такая?

— Нет.

— Очень жаль.

Они сели в тени. — Хуфу жил задолго до меня, — сказал Тутанхамон. — Я не могу

рассказать тебе то, чего сам не знаю.

— Но какие-то знания сохранились.

— Конечно.

Он взял песок. — Ты ищешь один секрет.

— Да.

— Такой постройки нельзя сделать одним секретом.

Песок посыпался между пальцами. — Она состоит из тысяч правильных решений.

Фраза осталась у Томми в памяти. Затем Тутанхамон заговорил о камне: большую часть

известняка можно было добывать непосредственно рядом, а более качественный белый

облицовочный камень доставляли из Туры.

— Мы нашли запись об этом, — сказал Томми.

— Какую?

— Папирус одного человека. Его звали Мерер.

— Царь?

— Нет. Начальник рабочей группы.

Тутанхамон удивился. — И его записи сохранились?

— Через тысячи лет.

Фараон посмотрел на пирамиду. — Иногда обычный писец переживает великого царя.

Мерер действительно описывал перевозку турского известняка по воде к строительному

комплексу Хуфу. Томми рассказал об этом.

— Значит, ваши учёные знают что-то, чего не знаю я, — заметил Тутанхамон.

— Бывает.

— Не привыкай.

Тяжёлые материалы перевозили по Нилу и каналам. Гранит доставляли с юга, из района

Асуана. По суше блоки могли двигать на деревянных полозьях. Тутанхамон подозвал мастера.

Тот слегка смочил песок перед небольшими санями с грузом. Томми попробовал тянуть

сначала по сухому песку. Затем по правильно увлажнённому. Разница чувствовалась. Влажный

песок был плотнее, и перед полозьями образовывалось меньше рыхлого вала.

— Мы в будущем экспериментально это проверяли! — сказал Томми.

Тутанхамон поднял бровь. — Вы потратили время, чтобы доказать то, что этот человек

показал тебе за минуту?

— Так работает наука.

— Всё страннее и страннее.

— Но как поднимали блоки?

Тутанхамон рассказал о насыпях, наклонных дорогах, помостах, рычагах. — Какие рампы?

— Что?

— Прямые? Огибающие? Зигзагообразные?

Фараон пожал плечами. — Не знаю.

— Ты снова говоришь «не знаю».

— Томми.

— Что?

— Я не присутствовал при строительстве.

В эпоху Тутанхамона египетские мастера продолжали строить гигантские храмы, пилоны, обелиски и перемещать огромные камни. Но точная система, использованная при возведении

пирамиды Хуфу на всех этапах, могла уже быть неизвестна.

— Возможно, существовало несколько способов, — сказал фараон. — Ты ищешь красивую

тайну.

— Очень.

— А её может не быть.

Он положил ладонь на тёплый камень. — Камень, верёвки, дерево, вода, медные

инструменты, рычаги, точные измерения, рабочие и писцы, лодки, склады, припасы — тысячи

людей и тысячи согласованных действий. Если ты хочешь построить такую вещь, мало знать, как сдвинуть один камень. Нужно каждый день заставлять работать всю систему. Томми

посмотрел на пирамиду иначе.

Перед ним вдруг возник не просто монумент, а огромный проект: карьеры и перевозки, склады и лодки, рабочие бригады и специалисты, начальники, учёт, поставки, питание и

ежедневный контроль.

— Вот секрет, — сказал Томми.

— Какой?

— Организация.

Тутанхамон посмотрел на него с одобрением. — Теперь говоришь как фараон.

— Как программист.

— Возможно, эти люди похожи больше, чем кажется.

✦ ✦ ✦

Позднее они сидели, глядя на пирамиды. Томми спросил: — Зачем?

— Что?

— Столько сил ради гробницы?

Тутанхамон посмотрел внимательно. — Теперь буду рассказывать я.

И рассказал — о ка, жизненной силе человека; о ба, его индивидуальности; об имени и

тени; об ах — преображённом состоянии умершего, достигшего иного способа существования.

В представлении египтян смерть была не уничтожением, а переходом.

— Поэтому мумификация?

— Да.

— А пирамида?

— Для древних царей она была не просто могилой, — объяснил Тутанхамон. — Пирамида

становилась частью пути, связью с небом, богами и солнцем.

— Там солнце исчезает, а утром возвращается, — сказал Тутанхамон. — Смерть и

возрождение повторяются каждый день.

Томми слушал. Теперь он был учеником. — Ты веришь во всё это? — спросил он.

Тутанхамон немного подумал. — Ты задаёшь этот вопрос так, словно человек может

полностью выйти из собственного мира.

— А разве нет?

— Ты можешь выйти из своего?

Томми хотел сказать «да», но вдруг подумал о своей жизни, интернете, деньгах, технологиях, законах и десятках привычек, которые казались ему совершенно естественными

только потому, что он вырос среди них.

— Наверное, не полностью.

— Вот.

Они снова посмотрели на огромные сооружения. — Мне кажется, строители смогли

победить время, — сказал Томми.

В тот день роли незаметно поменялись. Обычно Томми был человеком из будущего, который приносил объяснения; возле пирамид он чаще слушал. Тутанхамон знал не секрет

Хуфу, а живую логику своего мира: значение царского имени, устройство мастерских, уважение к писцу, цену тяжёлой работы, связь между погребением и представлением о

продолжении существования. Томми вдруг понял, что технологическая развитость не делает

одну эпоху окончательным судьёй другой. Будущее знает больше в одних вопросах, прошлое

видело изнутри то, что будущему остаётся реконструировать по обломкам.

— Время всё равно забирает своё: камень разрушается, имена исчезают, храмы падают, и

даже пирамиды однажды исчезнут.

— Тогда зачем строить?

Фараон улыбнулся спокойно, почти светло. — Чтобы исчезнуть не сегодня.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Знание, которое опередило время

На следующий день Томми поранился. И, конечно, виноватым считал Тутанхамона.

Тутанхамон считал виноватым Томми. Возле каменоломни они увидели узкий проход.

— Не лезь туда, — сказал фараон.

История с раной заставила Томми внимательнее отнестись к собственному привычному

превосходству человека XXI века. Ему было легко сказать: «они не знали бактерий», — но

куда труднее было признать, что люди могли поколениями замечать полезные свойства

вещества, не имея ни микроскопа, ни теории микробов. Наука, как он понимал её теперь, начиналась не с красивой формулы и не с уверенного ответа. Она начиналась с наблюдения, которое кто-то не поленился запомнить, с повторения, сравнения, сомнения и честной фразы

«я пока не знаю почему». Именно эта последняя фраза казалась Томми особенно важной: она

отделяла любопытство от самоуверенности и открывала дорогу следующему вопросу.

— Почему?

— Потому что я сказал.

— Ты сейчас как моя мама.

— Я царь Кемета, владыка Двух земель.

— А говоришь точно как она.

После этого Томми, естественно, полез. Через минуту: — Ай!

Он выбрался обратно. На предплечье был длинный порез. Кровь стекала вниз.

— Царапина.

— Это не царапина.

— Не начинай.

— Стража!

— Вот теперь началось.

К Томми привели лекаря. Пожилого мужчину с удивительно спокойными руками. Тот

очистил повреждение. Затем достал чашу с густой золотистой массой.

— Это мёд? — спросил Томми.

Тутанхамон кивнул. — Да.

— Вы кладёте его на раны?

Лекарь объяснил: — мёд помогает сохранять рану чистой и способствует заживлению.

Томми замер. Он читал об этом. Египетские медицинские тексты действительно

описывали использование мёда при лечении ран. Современные исследования подтвердят, что

мёд может обладать антимикробными свойствами благодаря нескольким механизмам.

— Ничего себе…

Но потом лекарь достал ещё один сосуд. Серо-зелёный порошок. — Это что?

После объяснений выяснилось: лекарь иногда использовал материал, полученный со

старого хлеба, на котором появлялся определённый налёт. Томми насторожился.

— Плесень?

— Я не знаю твоего слова, — сказал Тутанхамон.

— Гриб.

Сине-зелёный? Фараон уточнил у лекаря. — Иногда.

Томми смотрел на порошок. — Неужели Penicillium?..

Он попытался проанализировать изображение с помощью Khepri. Программа ответила: ОПРЕДЕЛЕНИЕ ВИДА ПО ФОТОГРАФИИ НЕВОЗМОЖНО. НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ.

✦ ✦ ✦

Вечером Тутанхамон сказал: — Теперь рассказывай.

— Что?

— Про гриб будущего.

— Пенициллин.

— Пени…

— Пенициллин.

— Очень плохое название.

— Его придумал не я.

Томми нарисовал маленькие кружки. — Вокруг нас существуют живые организмы, которых нельзя увидеть глазами.

— Духи.

— Бактерии.

— Звучит хуже.

Томми объяснил, что одни бактерии полезны, другие безвредны, а некоторые способны

вызывать заболевания. Если опасные бактерии попадают в рану и начинают размножаться, может развиться инфекция. Тутанхамон нахмурился.

— Но если их нельзя увидеть, откуда вы знаете, что они вообще существуют?

Вопрос был настолько естественным, что Томми улыбнулся. — Потому что в будущем люди

создали микроскопы.

— Что это?

— Приборы, которые позволяют увидеть то, что слишком мало для человеческого глаза.

Обычный микроскоп использует свет и стеклянные линзы, чтобы увеличить крошечные вещи.

Благодаря таким приборам люди впервые увидели бактерии своими глазами.

Фараон подался вперёд. — Значит, вы сделали маленькое большим?

— Именно. Но потом появились ещё более мощные приборы — электронные микроскопы.

— Чем они отличаются?

— Они не используют обычный свет. Вместо него через объект направляют поток очень

маленьких частиц — электронов. Это позволяет увидеть такие мелкие детали, которые

слишком малы даже для обычного микроскопа: поверхность бактерий, внутреннее строение

клеток, иногда даже вирусы.

Тутанхамон некоторое время молчал. — Вы научились смотреть на невидимое.

— Да. И потому смогли лучше понять, что вызывает болезни, как распространяется заражение

и почему некоторые вещества, вроде пенициллина, могут помогать человеку.

Тутанхамон слушал внимательно. — А пенициллин?

Томми сложил из камней маленькую крепость. — Представь, что бактерия должна строить

защитную стену.

Некоторые антибиотики мешают ей это делать. Когда бактерия растёт и делится, стенка

оказывается недостаточно прочной.

— Значит, гриб создаёт оружие против другого существа?

— Очень неплохое объяснение.

— Зачем?

— Конкуренция за пространство и пищу.

Тутанхамон нахмурился. — Даже существа, которых не видно, воюют.

— Природа сложная.

Томми рассказал о Флеминге, о наблюдении 1928 года, о плесени возле бактериальной

культуры и о том, почему одно удачное наблюдение само по себе ещё не становится

лекарством.

Потом были Флори, Чейн и другие исследователи: выделение действующего вещества, многократные проверки, очистка, подбор дозировки и, наконец, промышленное производство.

— Значит, один заметил.

— Другие проверили его наблюдение, третьи превратили открытие в настоящее лекарство.

— Да, именно так.

Тутанхамон посмотрел на сосуд лекаря. — А наш человек заметил раньше.

Через несколько дней рана действительно заживала без признаков серьёзного воспаления.

Томми всё думал: что, если люди тысячелетиями случайно находили вещества с

антимикробным действием, не понимая истинного механизма? Сколько открытий

человечество делало до науки — но не могло превратить наблюдение в надёжное, воспроизводимое знание? Тутанхамон однажды сказал:

— Значит, знание тоже строят.

— Как это?

— Как пирамиду.

— Один замечает, другой записывает, третий проверяет, четвёртый понимает, пятый

улучшает, а шестой учит следующего, — продолжил Тутанхамон. Томми улыбнулся.

— Знание — это тоже пирамида.

— Именно.

— Очень хорошая фраза.

Позднее Томми снова пришёл к лекарю — уже добровольно. Он попросил показать разные

лечебные средства: мёд, лён, смолы, растения, минеральные составы и тот самый загадочный

порошок. Томми фотографировал и записывал всё и вдруг ясно понял, что всё это время

считал только будущее способным учить прошлое — рассказывать о самолётах, спутниках, нейросетях и электричестве. Теперь же прошлое само учило его — не готовыми научными

теориями, а внимательной наблюдательностью, осторожностью и редкой способностью

накапливать практический опыт поколение за поколением.

— Я думал, что привёз сюда знания, — сказал Томми Тутанхамону.

— А теперь?

— Теперь вижу, что наше будущее выросло и из ваших знаний: медицины, математики, письма, архитектуры, астрономических наблюдений и множества маленьких открытий, имена

авторов которых давно забыты.

— Мы тоже получили многое от людей до нас, — сказал фараон.

— Вот именно.

— Каждое поколение любит думать, что мир начался с него, — усмехнулся Томми. —

Молодые фараоны тоже, — заметил Тутанхамон.

— И программисты.

Они шли вдоль Нила, когда Томми снова вернулся к этой мысли. — Представляешь, если

бы кто-нибудь понял действие антибиотиков раньше? Сколько людей могло бы выжить.

— Возможно.

— Почему только возможно?

— Потому что одного открытия мало.

— Нужно, чтобы открытие записали, чтобы запись не сгорела, чтобы тот, кто её прочтёт, понял смысл, чтобы царь не запретил, война не уничтожила город, язык не исчез и учитель

успел передать знание ученику, — перечислил Тутанхамон. Томми остановился. В XXI веке

информацию можно скопировать миллион раз; здесь одна рукопись могла быть единственным

местом существования идеи.

— Теперь я лучше понимаю ваш интернет, — сказал Тутанхамон.

— Ты ещё его не понимаешь.

— Ты говорил, что там можно хранить знания.

— Да.

— Значит, вы построили место, в котором знанию труднее умереть.

Томми кивнул, оценив точность сравнения. — Пожалуй.

И впервые Томми сформулировал для себя эту мысль совсем ясно: прошлое — не

примитивная версия настоящего, а его фундамент.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Дом жизни размером с целый мир

Теперь пришло время объяснить интернет. Томми отвёл Тутанхамона к писцам.

— Представь Дом жизни.

Рассказывая об интернете, Томми старался не превращать его в чудесную сеть, где

хранится готовая истина. Он слишком хорошо знал другую сторону цифрового мира: скорость

передачи сообщения не делает сообщение верным, доступ к миллионам книг не заставляет

человека читать внимательно, а возможность говорить со всем миром не гарантирует, что

люди услышат друг друга. Интернет соединял университеты, больницы, семьи и целые

страны, но теми же каналами распространялись ошибки, слухи и намеренная ложь.

Тутанхамон слушал особенно внимательно, когда Томми признал, что главная проблема

будущего оказалась не в недостатке информации, а в умении выбирать, чему доверять. Для

фараона, выросшего среди писцов, жрецов и придворных донесений, эта мысль была

неожиданно понятной.

Фараон кивнул. — Теперь представь миллионы таких мест по всему миру.

— Много.

— И все соединены.

Томми нарисовал точки. — Сообщение разбивается на маленькие части.

— Зачем?

— Каждую можно передавать отдельно.

Иногда даже разными путями. — Как много гонцов с кусками одного письма?

— Примерно.

— А если один погибнет?

— Система может отправить данные другим путём.

— Умно.

— Сигналы движутся по проводам, оптоволокну или через воздух радиоволнами.

— Опять твой свет.

— Иногда именно свет.

— Насколько быстро?

— Сообщение может попасть на другой континент меньше чем за секунду.

Тутанхамон не поверил. Томми объяснил снова. — И письмо?

— Да.

— Голос?

— Да.

— Изображение?

— Да.

— Ложь?

Томми выдержал короткую паузу, прежде чем продолжить. — Тоже.

Фараон кивнул. — Значит, опасная вещь.

— Очень.

Он рассказал о сайтах, электронной почте и видеосвязи, цифровых картах, поисковых

системах, социальных сетях и огромных электронных библиотеках.

— Получается, каждый может найти почти любое знание?

— Теоретически многое.

— Тогда все очень мудрые.

— Нет.

— Почему?

— Потому что иметь доступ к знанию и пользоваться им — разные вещи.

Томми объяснил: — Представь площадь с миллионом людей.

Один знает правду. Другой ошибается. Третий специально врёт. Четвёртый хочет тебе что-то продать. Пятый хочет, чтобы на него посмотрели. Шестой просто кричит громче всех. И все

говорят одновременно. Тутанхамон улыбнулся.

— Интернет похож на рынок.

— Иногда очень.

— И как узнать истину?

— Проверять источники, сравнивать разные сведения и, самое главное, думать самому.

— Люди делают?

— Не всегда.

— Почему?

— Потому что поверить приятной версии иногда легче, чем проверить неприятную.

Тутанхамон сосредоточенно задумался, не отводя взгляда. — Вы не изменились.

— Кто?

— Люди.

Томми тихо рассмеялся, почувствовав знакомую лёгкость их разговора. — Вот в этом ты

абсолютно прав.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Тысячи невидимых писцов

Однажды Khepri сам произнёс фразу на египетском. Тутанхамон удивлённо посмотрел на

телефон.

— Кто говорил?

Томми любил нейросети именно потому, что за внешней магией в них скрывалась строгая

математика. Они не «думали» так, как человек думает о страхе, дружбе или собственной

смерти; они меняли внутренние числовые связи так, чтобы всё точнее угадывать

закономерности в примерах. Огромное количество простых операций складывалось в

поведение, которое со стороны могло казаться почти разумным. Но именно это сходство было

опасным: человек легко приписывал машине понимание там, где была лишь убедительная

форма ответа. Томми хотел, чтобы Тутанхамон уловил главное — сложность системы не

освобождает того, кто её создал и использует, от ответственности за последствия.

— Khepri.

— Внутри человек?

— Нет.

— Маленький писец?

— Нет.

— Дух?

— Тоже нет.

— Тогда что?

Томми сел. — Теперь будет сложно.

Он разложил камни рядами. — Представь много очень простых писцов.

— У меня есть такие.

— Смешно.

— Я фараон. Мне можно.

Томми продолжил. — Каждый получает числа.

Выполняет простое вычисление. Передаёт результат дальше. У связей между ними есть

разная сила.

— Как чиновники.

— В каком-то смысле.

— Тогда всё обязательно запутается.

— Иногда.

Томми объяснил процесс обучения модели как длинную последовательность: пример, предсказание, ошибка, изменение внутренних параметров, новый пример — и снова проверка, снова поправка. Так повторяется огромное количество раз.

— Как лучник, — сказал Тутанхамон. — Стреляет левее цели — меняет движение. Высоко

— снова меняет.

— Да.

— И после множества попыток попадает.

— Именно.

— Значит, машина становится мудрой.

— Нет.

Фараон закатил глаза. — Почему ты всегда споришь именно здесь?

— Потому что знания не равны мудрости.

Представь писца, который прочитал сто тысяч текстов. Он знает, как обычно составляют

письмо. Как пишут медицинские записи. Как выглядит договор. Может продолжать фразы. Но

если спросить его о том, чего он не знает…

— Он скажет «не знаю».

— Человек — возможно.

А модель иногда выдаёт убедительный неправильный ответ. — Она лжёт?

— Не обязательно.

Для лжи нужно понимать правду и сознательно сказать другое. Модель может просто

построить ответ, который статистически кажется подходящим.

— И звучать уверенно?

— Да.

Тутанхамон засмеялся. — Очень похожа на советника.

Томми тоже рассмеялся. Потом разговор стал серьёзнее. — Она чувствует?

— Такие системы — нет.

— Боится?

— Нет.

— Хочет жить?

— Нет.

— А когда-нибудь машины смогут?

Томми посмотрел на экран. — Не знаю.

— Ты часто это говоришь.

— Потому что это честнее, чем притворяться.

Тутанхамон немного помолчал. — Ты боишься, что машина однажды станет богом?

— Больше боюсь, что люди сами начнут относиться к ней как к богу.

— Как?

— Перестанут проверять.

Начнут спрашивать у неё, что правильно. Кому доверять. Что покупать. Кого любить. Как

жить. А потом скажут: «Машина решила», — чтобы не отвечать за собственный выбор.

Фараон задумался.

— Тогда это будет оракул.

Томми не нашёл возражения.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Золотая маска

Томми долго избегал одного разговора. Но Тутанхамон однажды спросил: — Почему ты

знал моё имя?

До этого вечера будущее было для них пространством удивительных машин, полётов и

открытий; теперь оно впервые стало для Тутанхамона личным. Томми видел, как музейная

фотография меняет значение прямо у него в руках. Для современного посетителя золотая

маска была одним из самых узнаваемых образов древнего мира, для сидевшего рядом юноши

— предметом, связанным с собственной смертью, ещё не случившейся и потому почти

невозможной. Томми внезапно почувствовал неловкость человека, который знает последнюю

страницу чужой биографии, пока её герой ещё находится в середине книги. Никакая

энциклопедия не учила, что делать с таким знанием.

— Потому что в будущем тебя знают почти все, кто интересуется Египтом.

— За что?

Томми некоторое время молчал, не находя ответа, который не звучал бы слишком просто.

— За войну?

— Нет.

— За великий храм?

— Нет.

— Тогда почему?

Томми открыл фотографию золотой маски. Передал телефон. Тутанхамон сразу понял.

— Это моя погребальная маска.

— Да.

Он увеличил изображение. — Значит, гробницу нашли.

— Да.

— Когда?

— Больше чем через три тысячи лет, — ответил Томми. — В 1922 году по нашему

календарю. Гробницу откроют археолог Говард Картер и его команда.

Тутанхамон снова посмотрел на маску. — Поэтому меня знают?

— Во многом поэтому.

Фараон усмехнулся. — Великие цари становятся известны победами, а я — гробницей.

Странная история.

— Очень.

Он долго смотрел на маску. Потом спросил: — Сколько мне будет лет?

Томми почувствовал холод. — Я не хочу отвечать.

— Значит, знаешь.

— Около девятнадцати.

Тутанхамон замер. — Мне семнадцать.

— Да.

— Причина?

— Точно неизвестна.

Томми осторожно рассказал о будущих исследованиях мумии. Компьютерной томографии.

Анализе древней ДНК. О предполагаемых заболеваниях. О свидетельствах малярийной

инфекции. Но не стал превращать научную неопределённость в уверенный ответ.

— Можно изменить?

— Не знаю.

— Если ты предупредишь?

— Я уже предупредил.

Фараон отвернулся. Долго смотрел на воду. — Больше не рассказывай о моей смерти.

— Хорошо.

И Томми сдержал обещание. По крайней мере, он сдержал его в разговорах. Но обещание

не означало, что Томми перестал думать.

Наоборот. После того вечера вопрос о смерти Тутанхамона поселился у него в голове и не

уходил. Для истории это была загадка. Для Томми — уже нет. Нельзя было спокойно

произнести: «Фараон умер молодым», когда этот самый фараон вчера смеялся рядом с тобой, спорил о спутниках и требовал реванша в плавании.

Ночами Томми открывал сохранённые в телефоне статьи, заметки и справочные материалы, которые когда-то скачивал из любопытства. Теперь он читал их совсем иначе.

Будущие исследователи найдут у мумии Тутанхамона следы заражения малярийным

паразитом. Будут обсуждать особенности его костей и стопы, возможные травмы, состояние

здоровья царской семьи. Появятся разные версии того, что могло приблизить его смерть. Но

ни одна не давала Томми того, чего он хотел больше всего: одного точного ответа. Он

ненавидел эту неопределённость.

В программе ошибка находилась где-то в коде. Если искать достаточно долго, можно было

добраться до строки, где всё пошло неправильно. Здесь же перед ним была человеческая

жизнь, а вместо одной ошибки — десятки возможностей.

Томми начал невольно наблюдать за другом. Не устал ли он после долгой дороги? Не хромает

ли сильнее обычного? Бывают ли у него приступы жара и озноба? Как дворцовый лекарь

обрабатывает раны? Чем поят больного при лихорадке?

Иногда он задавал вопросы лекарю через Khepri. Иногда просил подробнее объяснить состав

средств. Он думал о чистой воде, о тщательной обработке ран, о защите от укусов насекомых, о тонкой сетке над местом для сна. Всё это казалось слишком простым по сравнению с

современной медициной, но Томми понимал: иногда разница между жизнью и смертью

состоит не в чудесной технологии, а в нескольких правильных предосторожностях. Однажды

Тутанхамон поймал его на этом.

— Ты опять спрашивал лекаря обо мне.

Томми поднял глаза от телефона. — Немного.

— Ты спросил, бывает ли у меня лихорадка. Потом велел проверить сетку над моей постелью.

Вчера сказал, что любую рану нужно сразу очищать.

— Это плохие советы?

— Нет.

Фараон сел напротив. — Но дело не в советах.

Томми понял, что отступать некуда. — Я пытаюсь понять, почему ты умер так рано.

Тутанхамон не поправил его страшное прошедшее время. — Чтобы изменить это?

— Да.

Ответ прозвучал мгновенно. Тутанхамон долго смотрел на него. — Ты обещал не рассказывать

мне о моей смерти.

— Я и не рассказываю. Я пытаюсь сделать так, чтобы она не произошла.

— Это почти одно и то же.

— Нет.

— Томми.

— Я не могу просто сидеть и знать, что тебе осталось…

Он оборвал себя. Тутанхамон тихо закончил: — Мало времени.

Томми сжал телефон. — Для тебя я, может быть, часть истории, — сказал фараон. — Но

история не похожа на испорченный папирус, где можно стереть одну строку и написать

другую, не тронув всё остальное.

— Ты сам не знаешь, что произойдёт, если изменить её.

— И ты не знаешь.

Это было правдой, и именно поэтому Томми разозлился. — Если ты проживёшь дольше, изменится порядок наследования, — продолжил Тутанхамон. — Кто-то получит власть позже.

Кто-то не получит её вовсе. Может измениться война. Может не состояться брак. Не родится

человек, от которого через сотни поколений зависит другой. Ты сам рассказывал мне, как

связаны события.

— Я знаю.

— Тогда почему продолжаешь?

Томми посмотрел прямо на него. — Потому что ты для меня не событие.

Фараон замолчал. — В книге можно написать: «Тутанхамон умер молодым». Одна строка.

Перевернул страницу — и читаешь дальше. Но я тебя знаю. Ты споришь. Смеёшься. Задаёшь

тысячу вопросов. Ты мой друг. И если я знаю хоть что-то, что может дать тебе шанс прожить

дольше, как ты думаешь, я смогу просто ничего не делать?

Тутанхамон отвёл взгляд. Когда он заговорил, голос стал тише. — Я ценю это больше, чем

могу тебе объяснить. Томми ничего не ответил.

С этого момента Томми уже не мог воспринимать проблему возвращения домой отдельно от

судьбы друга. Раньше прошлое казалось ему сложной средой, из которой нужно выбраться; теперь оно стало временем, где оставался человек, чьё будущее Томми знал слишком хорошо.

Он понимал все разумные доводы о причинности и опасности вмешательства, но разум плохо

справлялся с простой мыслью: если ты видишь угрозу жизни друга и хотя бы допускаешь, что

можешь помочь, как потом добровольно ничего не сделать?

— Но не превращай мою жизнь в задачу, которую ты обязан решить, — продолжил фараон. —

Ты не виноват в том, чего ещё не произошло. И ты не можешь охранять меня от каждой

болезни, каждого падения, каждого дня.

— Я могу хотя бы пытаться.

— Пытайся помочь мне жить разумно. Но не пытайся заставить историю подчиниться тебе.

— Легко тебе говорить.

— Совсем не легко.

Томми посмотрел на него и понял: Тутанхамон тоже боялся. Просто его страх был другим.

Томми боялся потерять друга. Фараон — прожить остаток жизни, ожидая смерть за каждым

поворотом. Они договорились больше не превращать каждый день в борьбу с пророчеством.

Но Томми всё равно следил, чтобы раны обрабатывали чисто, просил использовать тонкие

сетки от насекомых и расспрашивал лекарей обо всём, что могло быть полезным. Он

прекрасно понимал: это не гарантия. Возможно, никакого отношения к будущей смерти

Тутанхамона эти меры вообще не имели. И всё же смириться он не мог. Для историка смерть

молодого фараона была фактом прошлого. Для Томми она всё ещё была будущим. А значит, пока его друг был жив, где-то внутри Томми оставалась надежда, что будущее ещё не

окончательно решено.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Египет, который пережил время

Несколько дней после разговора о золотой маске Тутанхамон почти не спрашивал о

собственном будущем. Томми видел: фараон не забыл услышанное. Просто учился жить рядом

с этим знанием, как человек учится жить рядом с дверью, за которой находится что-то

страшное и неизбежное, но которую пока не нужно открывать.

Они снова говорили о машинах, спорили, играли в сенет, плавали, гуляли по берегу Нила.

Тутанхамон расспрашивал о звёздах, Томми пытался произносить новые египетские слова и

иногда по-прежнему превращал совершенно безобидную фразу в нечто такое, от чего фараон

начинал смеяться. Но однажды вечером Тутанхамон задал совсем другой вопрос.

Они сидели на террасе над рекой. Солнце уже опустилось, и вода стала тёмной, почти

чёрной, только возле берегов дрожали отражения огней.

— Томми.

— Да?

— Ты рассказал мне, что будет со мной.

Томми насторожился. — Мы договорились больше об этом не говорить.

— Я спрашиваю не обо мне.

Тутанхамон посмотрел на Нил. — Что будет с Кеметом?

Томми не ответил сразу. Он почему-то ожидал этого вопроса с самого первого дня. И всё

равно оказался к нему не готов.

— Египет существует, — наконец сказал он.

Тутанхамон резко повернулся. — Существует?

— Да.

— Через все эти тысячи лет?

— Через все.

Фараон ничего не сказал. Томми видел, как постепенно меняется его лицо. Сначала

недоверие. Потом облегчение. Потом странная, почти детская радость, которую Тутанхамон

попытался скрыть, но не успел.

— А Нил?

— Течёт.

— Пирамиды?

— Стоят.

— Уасет?

Томми помедлил. — Уасет тоже не исчез, — ответил он. — Только имена менялись вместе

с веками. Греки много позже будут называть его Фивами, и именно это имя попадёт во многие

книги моего времени. А современный город на месте древнего Уасета называется Луксор.

Туда приезжают люди со всего мира — смотреть Карнак, Луксорский храм, Долину царей и

всё, что осталось от великого священного города твоей эпохи.

Тутанхамон повторил непривычное слово: — Луксор.

— Да.

— А мой народ?

Вот теперь вопрос стал труднее. — Твой народ не мог остаться совершенно таким же, —

осторожно начал Томми. — Прошло больше трёх тысяч лет. Но это не значит, что он исчез.

Скорее Египет стал похож на Нил: в него впадали новые потоки, вода менялась, а сама река

продолжала течь.

Тутанхамон чуть нахмурился. — Какие потоки?

Томми посмотрел на тёмную воду. Он понимал, что сейчас ему придётся уместить в

несколько минут историю целой страны — войны, династии, языки, веру, перемещения

народов. И всё же он решил не прятаться за общими словами.

— Примерно через тысячу лет после тебя в Египет придёт Александр Македонский.

Великий полководец из Македонии. В 332 году до нашей эры он возьмёт Египет почти без

долгой войны с египтянами, потому что в тот момент страна будет находиться под властью

Персии.

— Македонский? — повторил фараон. — Значит, чужеземец станет царём Кемета?

— Да. А после его смерти одним из правителей здесь станет его военачальник Птолемей.

Его потомки будут править почти три столетия. Это будет греко-македонская династия. При

Птолемеях Александрия станет огромным городом у моря — с библиотекой, учёными, торговцами и кораблями со всего Средиземноморья. При дворе будут говорить по-гречески, в

страну переселится много греков. Но Египет не перестанет быть Египтом. Большинство людей

продолжит жить на своей земле, возделывать поля, почитать старые святыни, говорить на

египетском языке. Птолемеи даже будут строить храмы в египетской традиции и изображать

себя фараонами.

Тутанхамон молча обдумал услышанное, не торопясь с ответом. — Они примут наши

обычаи?

— Некоторые — да, по крайней мере в царской власти и храмах. Последней знаменитой

правительницей этой династии станет Клеопатра Седьмая.

— Женщина-фараон?

— Царица Египта. Очень образованная и очень известная. Но после неё, в 30 году до

нашей эры, Египет перейдёт под власть Рима.

Тутанхамон поднял глаза. — Ещё один народ?

— Ещё одна огромная держава. Сначала Римская империя, потом её восточная часть, которую мы называем Византией. Вместе это продлится не тысячу лет, как иногда кажется, а

примерно шесть с половиной столетий — до арабского завоевания в VII веке.

— И потом придут арабы?

— Да. В 640-х годах Египет войдёт в мир арабских халифатов. Но и это не будет означать, что прежнее население вдруг исчезнет. Язык будет меняться постепенно. Вера тоже. Через

века арабский станет главным языком страны, а ислам — религией большинства. Потом будут

другие династии и империи, но арабский язык останется.

Тутанхамон долго молчал, словно мысленно видел над своей страной сменяющиеся

знамёна чужих армий.

— Значит, мой народ всё-таки растворится среди них?

— Нет, — твёрдо сказал Томми. — Вот это как раз важно понять. Завоевание страны — не

то же самое, что исчезновение её людей. Огромное большинство не уходит вместе с прежним

царём. Люди остаются в деревнях и городах, растят детей, работают на той же земле, живут

возле того же Нила. Конечно, за три тысячи лет египтяне смешивались с соседними и

пришлыми народами — с людьми из Средиземноморья, Ближнего Востока, Африки. Но у

современных египтян есть настоящая преемственность с древним населением страны. Они не

чужие, поселившиеся на пустом месте. Они — продолжение очень долгой истории, только

история эта никогда не была неподвижной.

Фараон медленно кивнул. — Значит, кровь меняется, а народ остаётся?

— Примерно так. Хотя учёные моего времени сказали бы, что с генетикой нужно быть

осторожнее. Нельзя взять один сегодняшний народ и объявить его «чистыми древними

египтянами». Таких неизменных народов почти не бывает. Люди всегда встречались, переселялись, женились, становились частью друг друга.

Тутанхамон улыбнулся краешком губ. — Даже вы, люди будущего, не можете всё

разложить по полкам?

— Особенно людей, — сказал Томми. — Люди хуже всего помещаются в аккуратные

полки.

Он немного помолчал и добавил: — В Египте моего времени есть христиане, которых

называют коптами. Некоторые коптские общины веками сохраняли сильную внутреннюю

сплочённость и нередко заключали браки внутри своей общины. Генетические исследования

показывают, что копты и другие египтяне очень близки и имеют общую историю; в некоторых

изученных коптских группах действительно заметны следы большей изоляции. Но сказать, будто именно копты — единственные или безусловно «самые прямые» потомки древних

египтян, было бы слишком просто и научно неточно.

— А что тогда в них осталось от нашего времени?

Томми на секунду задумался, словно прислушиваясь к самому слову. — Язык.

— Наш?

— Его очень далёкий потомок. Коптский — последняя историческая стадия

древнеегипетского языка. На нём уже давно не говорят на улицах как на обычном разговорном

языке, но он сохранился в богослужении Коптской церкви. Он изменился за века, записывается в основном греческими буквами с добавочными знаками, но в нём всё ещё живут

слова и формы языка, который звучит вокруг нас сейчас.

Тутанхамон посмотрел на Томми почти с недоверием. — Значит, через три тысячи лет кто-то всё ещё произносит слова, родившиеся здесь?

— Да. И именно коптский когда-то помог учёным лучше понять язык древних надписей.

Получается, ваша речь не исчезла бесследно. Она просто дошла до будущего другой дорогой.

Фараон опустил взгляд на Нил. — Ты всё время говоришь, что всё меняется. А потом

оказывается, что что-нибудь всё-таки остаётся.

— Наверное, в этом и есть история, — ответил Томми. — Не в том, чтобы ничего не

менялось. А в том, чтобы после всех перемен оставалась связь.

Тутанхамон слушал очень внимательно. — Но они всё ещё считают себя народом этой

земли?

— Да. В моём времени они называют себя египтянами.

— А страну называют Египтом.

— Так это название звучит в моём языке и в моём времени.

Фараон снова посмотрел на реку. — Значит, имя изменилось. И всё-таки земля осталась.

— Наверное, именно так.

Тутанхамон помолчал, а потом сказал: — И они знают меня благодаря моей маске.

На этот раз Томми улыбнулся уже открыто. — Вот это тебе точно понравится.

— Что?

— Ты один из самых знаменитых фараонов во всём мире.

Тутанхамон посмотрел на него с недоверием. — Я?

— Ты.

— Но ты сам говорил, что я не стану великим завоевателем.

— Не станешь.

— И моё правление будет коротким.

— Да.

— Тогда почему?

Томми поднял телефон и показал золотую маску. — Как ты и сказал. Потому что иногда

история сама выбирает, кого помнить.

— Если в моё время спросить человека, который почти ничего не знает о Древнем Египте, назвать хотя бы одного фараона, очень многие скажут: «Тутанхамон». О тебе пишут в

школьных учебниках. Снимают фильмы и передачи. Учёные публикуют исследования.

Экскурсоводы рассказывают твою историю людям, приехавшим с другого конца планеты.

Фараон смотрел на экран и молчал. — Даже дети знают моё имя?

— Да. И дети тоже.

— А народ Кемета?

— Конечно. Ты часть их истории.

Тутанхамон коснулся изображения своей золотой маски. — Ты говорил, что мои вещи

находятся в музеях.

— Да. В Каире и рядом с ним есть несколько крупных музеев, посвящённых истории

Египта. Есть огромный современный музей возле Гизы, недалеко от пирамид. Там целые

галереи посвящены тебе и предметам из твоей гробницы.

— Люди приходят смотреть мои вещи?

— Люди прилетают из других стран ради этого.

Тутанхамон нахмурился. — Прилетают?

Томми рассмеялся. — На самолётах. Помнишь железную птицу?

— Помню. Мне всё ещё не нравится слово «обычно» в твоём объяснении того, падают они

или нет.

— Зато люди всё равно летают. Из Европы, Азии, Америки, Африки. Приезжают в Каир, идут в музеи, едут к пирамидам, спускаются в древние гробницы. Слушают рассказы о Хуфу, Рамсесе, Хатшепсут… и о тебе.

— Значит, Кемет всё ещё принимает чужеземцев.

— Очень многих.

— Они приходят как враги?

— Нет. Как путешественники. Чтобы увидеть, узнать, отдохнуть.

Слово «отдохнуть» заинтересовало фараона. — Где они отдыхают?

— Например, у Красного моря.

— У нашего моря?

— У вашего. Там выросли целые курортные города. Шарм-эль-Шейх, Хургада, Эль-Гуна, Дахаб, Сома-Бей… Отели, пляжи, лодки, дайвинг.

— Что последнее?

— Люди надевают специальное снаряжение и надолго уходят под воду смотреть рыб и

кораллы.

Тутанхамон посмотрел на него так, словно будущее окончательно потеряло здравый

смысл.

— Они приезжают за тысячи дорог, летят в небе внутри машины, а потом добровольно

уходят под воду?

— Именно.

— Зачем?

— Потому что красиво.

Тутанхамон обдумал ответ и наконец кивнул. — Это я могу понять.

Томми сразу представил прозрачную воду и бесконечную синеву. — Мне бы там

понравилось. Вода прозрачная, коралловые рифы, можно плавать часами.

— Значит, люди будущего всё-таки нашли применение твоему плаванию.

— Оно и здесь было полезным. Напомнить, кто выиграл два раза подряд?

— Не помню такого события.

— Конечно.

Они рассмеялись. Но через несколько мгновений Тутанхамон снова стал серьёзным.

— Мой народ хорошо живёт?

Томми опустил телефон. Вот на этот вопрос нельзя было ответить одним красивым

словом.

— По-разному.

— Что это значит?

— Так же, как в любой большой стране. Кто-то счастлив. Кто-то устал. Кто-то богат. Кто-то считает каждую монету. Люди учатся, работают, растят детей, влюбляются, строят дома, открывают магазины, создают компании, сидят в пробках, спорят, смеются, переживают за

будущее.

— Они живут в мире?

— Обычная жизнь в стране идёт. Египет принимает миллионы путешественников, и

многие египтяне очень гостеприимны. Но вокруг бывают войны и напряжение, а у самой

страны, как у любой современной страны, есть свои трудности.

— Какие?

Томми немного подумал, как объяснить экономику человеку, привыкшему считать зерно, землю и серебро.

— Например, цены. Представь, что сегодня за одну меру серебра ты покупаешь несколько

корзин зерна. А через время за ту же меру получаешь меньше.

— Значит, серебро стало хуже?

— Само серебро — нет. Просто деньги теряют часть покупательной силы, а цены растут.

Мы называем это инфляцией. В современном Египте она в последние годы была серьёзной

проблемой. Людям становилось тяжелее покупать еду, одежду, оплачивать жильё и другие

обычные вещи.

Тутанхамон нахмурился. — Если хлеб становится дорогим, народ сердится.

— Через три тысячи лет это не изменилось.

— А работа?

— Это ещё одна проблема. Не каждый, кто хочет работать, сразу находит хорошую и

стабильную работу. Особенно трудно бывает молодым. Даже когда общая безработица не

выглядит огромной в цифрах, для конкретного человека, который месяцами ищет место, никакие цифры не утешают.

— Значит, у вас есть люди, которые умеют работать, но им негде?

— Бывает и так.

Фараон посмотрел на тёмную реку. — Сколько людей живёт теперь в Кемете?

Томми назвал число не сразу. — Больше ста миллионов.

Тутанхамон решил, что неправильно понял. — Сколько?

Томми повторил. Фараон долго молчал. — И все помещаются возле Нила?

— Вот в этом часть проблемы. Большая часть страны — пустыня, поэтому огромное

количество людей живёт в долине и дельте Нила и в крупных городах. Каир стал гигантским.

Много домов, дорог, машин. Иногда кажется, что город не заканчивается.

— Сто миллионов…

Тутанхамон всё ещё пытался представить число. — Чем больше людей, тем больше нужно

жилья, школ, больниц, работы, транспорта, воды. Поэтому быстрый рост населения создаёт

сильное давление на города и на всё государство.

Фараон слегка нахмурился, явно пытаясь совместить услышанное со своим

представлением о мире.

— Но Нил всё ещё кормит их?

— Нил всё ещё одна из главных основ жизни Египта. В этом смысле между твоим

временем и моим не такая уж большая разница.

Тутанхамон едва заметно улыбнулся. — Я знал, что он сильнее времени.

Некоторое время они молчали. Потом Тутанхамон спросил тихо: — Значит, мой Кемет не

стал только развалинами?

Томми посмотрел на него. Теперь он наконец понял, чего фараон боялся на самом деле. Не

того, что рухнут дворцы. Не того, что исчезнет его династия. Он боялся, что однажды Египет

останется только мёртвым словом.

— Нет, — сказал Томми. — Он не музей под открытым небом. Он живой.

Фараон слушал. — В Каире утром люди спешат на работу. Дети идут в школы. Студенты

сидят в университетах. Рыбаки выходят на Нил. В магазинах спорят о ценах. На улицах

сигналят машины. В домах включают телевизоры и телефоны. На побережье дети бегут к

морю. Археологи продолжают находить вещи, оставленные людьми твоего времени. А

вечером солнце всё так же садится над этой землёй.

Лицо Тутанхамона смягчилось. — Хорошо.

— Что именно?

— Что они не только смотрят на наши мёртвые вещи.

Он указал на Нил. — Они живут.

— Да.

— А они довольны?

Томми фыркнул от смеха. — Тут, я не могу ответить за сто миллионов человек.

— Ты всё-таки человек будущего.

— Это не даёт мне таких полномочий.

— Тогда скажи, что думаешь ты.

Томми задумался, мысленно перебирая возможные объяснения. — Думаю, люди всегда

хотят, чтобы завтра было немного лучше, чем сегодня. Наверное, поэтому они продолжают

строить.

— Пирамиды?

— Теперь другие вещи. Дома. Дороги. Школы. Компьютеры. Города. Иногда даже новые

города в пустыне.

— И всё равно жалуются?

— Постоянно.

Тутанхамон рассмеялся. — Значит, это точно мой народ.

Томми тоже засмеялся. Потом фараон снова взял телефон и посмотрел на фотографию

своей маски.

— Странно, — сказал он. — Я хотел знать, будут ли помнить царя. А теперь думаю, что

это не самое важное.

— А что важнее?

Тутанхамон перевёл взгляд на реку.

Тутанхамону были нужны не только сведения о царях будущего. Его интересовало, смеются ли египтяне, спорят ли с родителями дети, любят ли люди реку, тяжело ли им

зарабатывать, приезжают ли чужеземцы с миром. Томми всё яснее видел в этих вопросах не

монарха, проверяющего судьбу государства, а человека, который хочет знать, что жизнь

продолжилась. Для Тутанхамона самым утешительным известием оказалось не бессмертие

памятников, а существование обычного утра через тысячи лет.

— Что будут жить люди.

Томми не ответил. Над Нилом поднималась луна. Где-то вдали слышались голоса и плеск

воды. Те же звуки, которые спустя тысячелетия почти исчезнут под шумом огромных городов, двигателей и самолётов, но сама река останется. И Томми вдруг подумал, что, возможно, самое удивительное в будущем Египта — не то, что сохранились пирамиды. Не то, что музеи

хранят сокровища. Не то, что имя Тутанхамона знают во всём мире. Самое удивительное было

проще.

Через тридцать три века на берегах Нила по-прежнему будут просыпаться люди, строить

планы и спорить, любить, растить детей, надеяться и просто жить своей обычной, бесценной

жизнью. И древняя страна, которую Тутанхамон боялся потерять, сумеет сделать то же самое, что когда-то сделали её пирамиды. Она переживёт время.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Опасный подарок

После разговора о будущем Египта Тутанхамон долго не возвращался к теме войн. Но

однажды вечером он пришёл к Томми с картой.

На папирусе были проведены границы земель, отмечены крепости, дороги, река и

пустынные пути. Для Тутанхамона это была карта мира — не всего мира, конечно, но того

пространства, за которое он чувствовал ответственность. Фараон положил карту между ними.

— Ты знаешь будущие войны?

— Некоторые.

— И знаешь оружие, которым будут сражаться люди?

Томми сразу понял, к чему идёт разговор. — Знаю достаточно.

— Тогда покажи мне самое сильное.

— Нет.

Тутанхамон поднял глаза. — Ты отказываешь царю?

— Да.

— Даже не подумав?

— Я как раз слишком много об этом думал.

Фараон нахмурился, но не рассердился. За время их дружбы он уже понял: если Томми

говорил «нет» таким голосом, спорить с ним как с придворным было бесполезно.

— Почему?

Томми провёл пальцем по папирусной карте. — Потому что есть разница между тем, чтобы объяснить тебе, как устроен мир, и тем, чтобы дать тебе способ уничтожать людей

быстрее.

— Я бы защищал Кемет.

— Верю.

— Тогда в чём опасность?

— В том, что знание переживает человека. Допустим, я доверяю тебе. А следующему

царю? А тому, кто украдёт записи? А тому, кто решит, что страх — удобнее справедливости?

Тутанхамон посмотрел на карту уже иначе. — Значит, ты всё-таки расскажешь мне, что это

за оружие?

— Расскажу, что оно такое. Но не как его строят.

— Это честно.

— Это безопасно.

Томми взял кусочек угля и на свободном краю папируса нарисовал маленькую точку.

— Представь, что всё вокруг — камень, вода, воздух, твоё тело, этот стол — состоит из

невероятно маленьких частиц. Мы называем их атомами.

— Меньше песчинки?

— Настолько меньше, что в одной песчинке атомов больше, чем ты смог бы пересчитать за

всю жизнь.

Он нарисовал круг, а внутри — ещё один, совсем маленький. — У атома есть очень

маленькое тяжёлое ядро. В нём находятся протоны и нейтроны, а вокруг существует

электронное облако. Я рисую это неправильно — настоящий атом гораздо страннее любого

рисунка, — но для понимания пока хватит.

— И в этой пыли спрятано оружие?

— В материи вообще спрятано огромное количество энергии.

Томми написал на папирусе: E = mc². Тутанхамон посмотрел на три буквы и цифру.

— Это заклинание?

— У физиков иногда формулы выглядят именно так. Эту связь сформулировал учёный по

имени Альберт Эйнштейн. Смысл в том, что масса и энергия связаны. Даже очень маленькому

количеству массы соответствует огромное количество энергии, потому что здесь участвует

квадрат скорости света.

Фараон ещё раз посмотрел на короткую формулу. — Ты хочешь сказать, что в этих знаках

может скрываться сила, способная разрушить город?

— Не в знаках. В законе природы, который они описывают.

Томми поискал образ, который можно было объяснить без формул. — Есть тяжёлые

атомные ядра, которые при определённых условиях могут разделиться на более лёгкие части.

Это называется делением ядра. При таком делении высвобождается энергия и появляются

частицы, способные вызвать деление других ядер.

— Как огонь в сухом тростнике? Один пучок загорается и поджигает следующий?

— Похоже по идее, только это не огонь. Если процесс идёт от одного ядра к следующим и

быстро разрастается, получается цепная реакция.

Тутанхамон медленно повторил: — Цепная реакция.

— В ядерном реакторе люди стараются управлять такой реакцией и отводить энергию

постепенно. Так можно получать тепло и электричество. А в ядерном оружии энергия

высвобождается чрезвычайно быстро.

— Поэтому происходит взрыв?

— Да. И он не похож на обычный взрыв только тем, что он больше. Возникают сразу

несколько страшных вещей: мощная ударная волна, ослепительное тепловое излучение и

ионизирующее излучение — радиация. После взрыва радиоактивные вещества могут ещё

долго причинять вред людям и окружающей среде.

Тутанхамон нахмурился. — Радиацию можно увидеть?

— Нет. И в этом одна из её опасностей. Человек может не чувствовать её сразу. Но она

способна повреждать клетки организма. Люди могут заболеть спустя время, а последствия

иногда проявляются через годы.

Фараон долго смотрел на маленькую точку, которой Томми обозначил атом. — Как люди

вообще узнали, что ядро можно разделить?

Томми любил такие вопросы. Не потому, что знал наизусть каждую дату, а потому, что

умел видеть за датами цепочку открытий.

— Это произошло не в один день. Сначала учёные десятилетиями разбирались, что такое

атом, из чего он состоит и как ведёт себя его ядро. В конце 1938 года немецкие химики Отто

Ган и Фриц Штрассман получили результаты экспериментов, которые показали нечто

неожиданное. А физики Лиза Мейтнер и Отто Фриш поняли и объяснили: тяжёлое атомное

ядро действительно может разделиться. Это и было ядерное деление.

— И сразу сделали бомбу?

— Нет. Между научным открытием и оружием лежит огромная работа. Но тогда

начиналась Вторая мировая война. Учёные понимали, что такое открытие может иметь

военное значение, и боялись, что нацистская Германия первой создаст подобное оружие.

Томми немного помолчал. — В 1939 году Эйнштейн подписал письмо президенту

Соединённых Штатов. Одним из тех, кто добивался этого предупреждения, был физик Лео

Силард. Они хотели, чтобы правительство серьёзно отнеслось к возможности создания нового

оружия.

— И правитель послушал учёных?

— Постепенно — да. В 1942 году начался огромный секретный проект, который назвали

Манхэттенским. В нём участвовали десятки тысяч людей: физики, химики, математики, инженеры, рабочие. Главным научным центром руководил физик Роберт Оппенгеймер.

— Один человек сделал оружие?

— Нет. И это важная вещь. Такие проекты почти никогда не создаёт один гений. Это

огромная сеть людей, знаний, заводов, лабораторий и решений. Именно поэтому мне не

нравится, когда историю рассказывают как легенду об одном волшебнике.

Томми показал на формулу. — В декабре 1942 года команда Энрико Ферми впервые

осуществила управляемую самоподдерживающуюся цепную реакцию в экспериментальной

установке. А 16 июля 1945 года в пустыне Нью-Мексико провели первое испытание ядерного

взрывного устройства. Испытание называлось «Тринити».

Тутанхамон тихо спросил: — Люди увидели, что оно работает. И остановились?

Томми покачал головой. — Нет.

Он не хотел превращать историю в сухой перечень дат. Поэтому сказал самое главное.

— Шестого августа 1945 года атомную бомбу сбросили на японский город Хиросиму.

Девятого августа — на Нагасаки.

Фараон ничего не сказал. — В обоих городах погибли десятки тысяч людей почти сразу.

Многие другие умерли позже от ожогов, ран и воздействия радиации. Были разрушены дома, больницы, школы. Люди, которые вообще не принимали решений о войне, оказались внутри

последствий одного решения.

— Дети?

Томми опустил глаза. — Да.

Тутанхамон долго молчал. — И после этого люди отказались от такого оружия?

— Наоборот. Началась новая эпоха. Другие государства тоже создали ядерное оружие.

Потом появились ещё более мощные термоядерные заряды. Во время холодной войны две

крупнейшие державы накопили столько оружия, что прямой большой конфликт между ними

мог привести к катастрофе для огромной части мира.

— Но они всё-таки не начали такую войну?

— Не начали прямую ядерную войну друг с другом.

— Почему?

Томми провёл две линии на папирусе и поставил по точке на каждом конце. — Здесь

появляется идея, которую называют ядерным сдерживанием. Если два противника знают, что

после первого удара второй сможет ответить и причинить неприемлемый ущерб, нападение

становится почти самоубийственным.

Тутанхамон понял сразу. — Как два царя, каждый из которых держит нож у сердца

другого.

— Только ножи способны уничтожить не только царей.

— Тогда страх сохраняет мир?

Томми помедлил. — Некоторые государства и военные стратеги считают, что угроза

ответного удара десятилетиями помогала удерживать ядерные державы от прямой большой

войны. В этом и состоит логика сдерживания.

— А ты в это веришь?

— Я верю, что страх последствий влияет на решения. Но нельзя доказать, что только

ядерное оружие сохранило мир. И оно не остановило все войны. Люди продолжали воевать

обычным оружием, а иногда ядерные державы участвовали в конфликтах через союзников или

ограниченные войны.

Томми коснулся края карты. — И есть другая сторона. Чем больше такого оружия

существует и чем дольше оно существует, тем больше риск ошибки, аварии, неверно понятого

сигнала или человека, который решит, что противник нападёт первым. Сдерживание работает

только пока все ведут себя достаточно рационально и системы не ошибаются. А люди и

системы иногда ошибаются.

— Значит, ваше самое страшное оружие одновременно мешает войне и создаёт

возможность самой страшной войны?

— Именно.

— Это противоречие.

— Добро пожаловать в двадцать первый век.

Тутанхамон не улыбнулся. — А сколько царей имеют такое оружие?

— Несколько государств. И поэтому существуют договоры, переговоры, системы

контроля, дипломатия, попытки ограничивать распространение и уменьшать риск. Мир

держится не только на страхе. Он держится ещё и на разговорах, правилах и людях, которые в

последний момент должны суметь не нажать кнопку.

— Кнопку?

— Неважно. Это выражение.

Тутанхамон ещё раз посмотрел на формулу Эйнштейна. — Странно. Один закон природы

может дать людям свет в домах и оружие, которое сожжёт город.

— Закон природы ничего не выбирает, — сказал Томми. — Выбирают люди.

Фараон поднял взгляд. — Тогда знание не бывает злым?

Томми не ответил сразу: мысль требовала более точных слов. — Наверное, само знание —

нет. Но знание даёт возможность действовать. А чем сильнее возможность, тем больше

ответственность. Иногда понять принцип полезно. А передать подробный способ сделать

оружие — уже совсем другое решение.

Фараон свернул карту, но потом остановился. — Томми.

— Что?

— Я сначала подумал, что ты не доверяешь мне.

— Я тебе доверяю.

— Теперь понимаю. Ты не доверяешь времени.

Томми посмотрел на него. Это была, пожалуй, самая точная формулировка. — Да, —

сказал он. — Некоторые подарки слишком опасны, если они могут пережить того, кому были

подарены.

За стенами царской резиденции шумел ночной Мемфис. Где-то на реке плеснула вода, в

дальнем проходе негромко переговаривалась стража, и тысячи людей жили своей обычной

жизнью, не подозревая, что два семнадцатилетних друга обсуждают оружие, которое появится

лишь через три с лишним тысячелетия. Тутанхамон положил ладонь на папирус с формулой.

Разговор закончился без победителя, потому что спорить было, по существу, не о чем.

Тутанхамон хотел понять предел человеческой силы; Томми хотел показать предел, за

которым сила начинает требовать нравственного решения. Оба почувствовали неприятную

истину: технический прогресс не отменяет древнейших человеческих вопросов — кого

бояться, кому доверять, когда защищаться и где проходит граница допустимого. Меняются

масштабы оружия, но ответственность всё равно остаётся человеческой.

— Тогда пусть это останется только рассказом.

Томми кивнул.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Два одиночества

Однажды они сидели на крыше. Над Египтом сияло невероятное количество звёзд.

— Если у вас есть интернет, человек больше не бывает один? — спросил Тутанхамон.

Они были одиноки по совершенно разным причинам, и именно поэтому сумели узнать это

чувство друг в друге. Томми мог свободно уйти из дома, выбрать будущую профессию, спорить со взрослыми и часами сидеть за компьютером, но ему не хватало человека, перед

которым не нужно было бы заранее фильтровать себя. Тутанхамона окружали советники, слуги, охрана, жрецы и чиновники, однако почти каждый видел в нём прежде всего царя, а уже

потом семнадцатилетнего юношу. Один имел слишком много свободы и мало близости, другой — слишком много внимания и почти никакой свободы. Их дружба выросла в

неожиданной точке пересечения этих двух пустот.

Томми усмехнулся. — Бывает.

— Но может говорить с тысячами людей.

— Можно говорить с тысячами и ни с одним не быть близким.

— Не понимаю.

— Представь огромный двор, полный людей: все одновременно говорят, все хотят

внимания, и ты поневоле слышишь каждого.

Но никто не спрашивает, что происходит с тобой. Тутанхамон посмотрел на дворец.

— Похоже на жизнь фараона.

Томми повернулся. — Вокруг меня всегда люди, — продолжил он. — Они кланяются, хвалят меня и говорят, что я мудрый.

Но иногда я не знаю, кто из них сказал бы мне правду, если бы я не был царём. Томми

понял. Он сам стоял отдельно от людей потому, что не умел легко сближаться. Тутанхамон —

потому что почти никто не мог обращаться с ним как с обычным человеком. Их жизни были

совершенно разными, но чувство одиночества неожиданно оказалось очень похожим.

— Поэтому тебе нравится со мной? — спросил Томми.

— Ты не умеешь правильно кланяться.

— Это комплимент?

— Да.

— Тогда спасибо.

— И ты иногда споришь со мной.

— Иногда?

Фараон улыбнулся. — Постоянно.

— У тебя достаточно людей, которые соглашаются.

— Вот поэтому.

Томми посмотрел на него. И неожиданно понял, почему их дружба возникла так быстро. С

Тутанхамоном ему не нужно было пытаться быть похожим на остальных подростков. Не

нужно было притворяться, будто ему интересна тема только потому, что ей увлекаются

другие. Он мог рассказывать час об алгоритмах. И фараон действительно спрашивал дальше.

Причём слушал не из вежливости.

Тутанхамон запоминал. Через два дня мог неожиданно спросить, почему ракета должна нести

с собой окислитель, если огонь на Земле берёт его из воздуха. Через неделю возвращался к

разговору об интернете и спрашивал, как человек отличает правду от красиво сказанной лжи.

После объяснения нейросетей хотел знать, почему машина способна правильно ответить сто

раз и ошибиться на сто первый. Для Томми это было почти новым ощущением.

Ему всегда было что рассказать. Мысли, проекты, идеи, странные вопросы появлялись в

голове быстрее, чем он успевал их записывать. Но прежде ему часто казалось, что нужно

сокращать себя: не увлекаться слишком сильно, не уходить в подробности, вовремя заметить

скуку собеседника и замолчать. С Тутанхамоном ничего сокращать не приходилось.

Если фараон чего-то не понимал, он не делал вид, что понял. Он спрашивал снова. Спорил.

Придумывал собственный пример. Иногда совершенно неверный. Иногда такой точный, что

Томми удивлялся.

И Томми вдруг обнаружил, как приятно не просто знать что-то, а делиться знанием с

человеком, которому оно действительно нужно. У него никогда прежде не было такого друга.

А Тутанхамон рядом с Томми мог хотя бы иногда перестать быть фараоном.

— Если вернёшься домой, — сказал Тутанхамон, — найди друзей.

— Очень просто сказать.

— Ты думаешь, проблема в том, что с тобой что-то не так? Томми посмотрел на него.

Томми долго считал, что независимость означает не нуждаться в объяснениях и не

показывать, когда кто-то тебе важен. Рядом с Тутанхамоном эта защита постепенно

становилась бессмысленной. Фараон слишком хорошо замечал паузы и недоговорённости; с

человеком, которому ежедневно приходилось различать искренность и придворную

осторожность, трудно было притворяться равнодушным. Именно поэтому дружба с ним

оказалась для Томми не только счастливым совпадением, но и уроком честности.

— Иногда.

— Со мной тоже мало людей хотят быть просто друзьями.

— Ты фараон.

— Вот именно.

В уголках рта фараона появилась спокойная улыбка. — Возможно, близких друзей вообще

всегда мало — не потому, что с человеком что-то не так, а потому, что настоящая близость

сама по себе редкая вещь. Эта мысль тоже осталась с Томми.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Тайна скарабея

Через несколько дней Khepri обнаружил странность. Томми снова изучал технические

журналы, записанные в момент переноса. Перед исчезновением телефон зафиксировал сразу

несколько странностей: временной сбой в показаниях, резкий электромагнитный импульс и

неизвестную последовательность чисел. Раньше Томми считал её просто повреждением

данных. Но Khepri сопоставил числа со знаками на скарабее. Томми замер, затем быстро

сфотографировал амулет и наложил одну структуру на другую. Совпадение оказалось почти

точным. Скарабей был не случайным предметом. Он участвовал в переходе. Тутанхамон

привёл мастера. Тот внимательно осмотрел вещь. Сказал, что техника изготовления выглядит

египетской.

Мысль о временной петле раздражала Томми почти физически. Он привык к задачам, где

можно добраться до исходных данных, построить причинную цепочку и проверить результат.

Здесь же причина словно замыкалась на собственное следствие: он принёс скарабея в прошлое

потому, что когда-то нашёл его в будущем, а в будущем нашёл именно потому, что оставил в

прошлом. В такой конструкции не было удобного первого звена. Томми мог описать

последовательность событий, но не мог указать момент, когда предмет впервые получил свою

историю. Для программиста это напоминало функцию, которая вызывает саму себя без

очевидной начальной строки, — только вместо ошибки система почему-то продолжала

существовать.

— Ты купил в будущем предмет из Кемета, — произнёс фараон.

— Да.

— Потом принёс сюда.

— Да.

— Но если он должен существовать здесь…

Они одновременно посмотрели на амулет. Томми тихо сказал: — Значит, я принёс в

прошлое предмет, который попал ко мне из прошлого.

— Кто сделал его первым? В ответ между ними повисла тяжёлая, озадаченная тишина.

— Возможно, вопрос неправильный, — сказал Томми.

— Почему?

— Если это замкнутая причинная петля, у предмета может не быть понятного «первого»

появления.

Тутанхамон свёл брови. — Я ничего не понял.

— Я тоже.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Машина времени, которой нет

Томми наконец понял: скарабей был не машиной времени, а скорее ключом или

своеобразным адресом, связывавшим два удалённых момента. Молния в XXI веке стала

импульсом. Khepri каким-то образом распознал узор. Сработали датчики телефона. Произошло

нечто, что существующая физика Томми объяснить не могла.

— Значит, тебе снова нужна молния? — спросил Тутанхамон.

Все их опыты держались на неприятном для Томми признании: они не понимали

механизма до конца. Можно было измерять напряжение, сравнивать записи датчиков, менять

положение проводников, следить за углом солнечного света и искать повторяющиеся

признаки, но между наблюдаемой корреляцией и настоящей теорией лежала огромная пустота.

В обычной лаборатории Томми назвал бы попытку преждевременной. Здесь же у него не было

ни лаборатории, ни времени, ни права ждать десятилетия. Он впервые работал не потому, что

уверен в модели, а потому, что другого пути домой просто не существовало; и это заставляло

его быть одновременно смелее и осторожнее.

— Желательно управляемая и маленькая.

— Могу попросить жрецов.

— Я предпочитаю инженерию.

Томми использовал то немногое, что имел: медь, проводящие детали из рюкзака, солнечную панель, накопленный заряд, кусочки кварца и десятки различных комбинаций этих

простых элементов. Он не собирался создать энергию для путешествия во времени. Это было

бы абсурдно. Он хотел лишь воспроизвести исходный сигнал. Как удар по струне. Удар не

создаёт музыку из ничего. Он заставляет уже существующую систему колебаться. Один опыт

не дал результата. Второй тоже. Третий ударил Томми током. Тутанхамон испугался. Потом

сказал:

— Я хочу попробовать.

— Нет.

— Почему?

— Если я случайно убью Тутанхамона электричеством, будущие историки сойдут с ума.

— Я царь.

— Электричеству безразлично.

Фараон помолчал, словно примеряя услышанное к собственному миру. — Эта сила мне

нравится.

— Поэтому ты её не получишь.

Наконец Khepri обнаружил ещё один параметр. Солнечный свет. Определённый угол.

Следующее совпадение ожидалось через четыре дня на рассвете. Томми смотрел на расчёты.

Дом стал ближе. И впервые это не принесло только радость.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Последние четыре дня

Томми хотел домой: увидеть родителей, свою комнату, знакомый бассейн и ноутбук на

столе — всё то обычное, чего он прежде почти не замечал. Хотел включить обычный кран и

получить чистую воду. Хотел снова жить в мире, где небольшая рана редко становилась

угрозой жизни. Но теперь возвращение домой означало и другое — уехать отсюда и оставить

Тутанхамона.

И вместе с ним — оставить здесь знание, от которого Томми так и не сумел избавиться: если

история останется прежней, его другу, возможно, осталось совсем немного. Эта мысль делала

возвращение домой похожим на предательство.

После того как срок получил точное число, время стало ощущаться иначе. Четыре дня были

почти ничем, если смотреть на них из будущего, и огромным пространством, если проживать

каждую минуту рядом с человеком, с которым скоро придётся расстаться навсегда. Томми

ловил себя на желании запомнить не важные разговоры, а случайные мелочи: как Тутанхамон

щурится от яркого света, как сердится, проиграв в игре, как поправляет браслет, как смеётся

ещё до того, как Томми успевает закончить шутку. Именно эти бесполезные подробности

вдруг казались важнее дат, титулов и музейных подписей.

Томми представлял, как снова окажется в комнате, где для всех пройдёт лишь несколько

секунд. Родители будут рядом. Компьютер включится. В кране будет вода. В телефоне

появится сеть. А Тутанхамон останется здесь — в мире без антибиотиков, современной

диагностики и врачей, которые знают о малярийном паразите. Иногда в голове возникала

безумная мысль: остаться.

Не включать устройство. Пропустить нужный рассвет. Продолжать искать причину. Следить

за здоровьем Тутанхамона. Объяснить лекарям всё, что сможет. Может быть, предупредить

инфекцию. Может быть, избежать травмы. Может быть, выиграть у истории ещё год. Пять.

Десять. Но Томми был достаточно умён, чтобы понимать и другую сторону.

Он не врач. Его знания современной медицины были знаниями образованного человека, а не

специалиста. Он не мог изготовить антибиотик из одного рассказа о пенициллине. Не мог

сделать анализ крови. Не мог провести операцию. И главное — он понятия не имел, что

произойдёт с будущим, если Тутанхамон проживёт другую жизнь. В первый из последних

вечеров фараон заметил его молчание.

— Ты ходишь так, словно это тебя приговорили к смерти.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Томми долго смотрел на реку. — Если я уйду, мне будет казаться, что я тебя бросил.

Тутанхамон нахмурился. — Ты возвращаешься домой.

— Я знаю, что должно случиться с тобой.

— Ты знаешь, что написано в твоём будущем. Это не одно и то же.

— А если оно сбудется?

Фараон помолчал. — Тогда твоё присутствие рядом не обязательно смогло бы это остановить.

— Но я мог бы попытаться.

— Ты уже пытался.

Томми хотел возразить. — Ты заставил лекаря заново объяснить половину его средств. Ты

проверяешь каждую мою царапину так, будто она собирается свергнуть царскую власть. Ты

убедил людей повесить сетки там, где я сплю. И теперь смотришь на меня каждый раз, когда я

кашляю.

Томми усмехнулся, пойманный с поличным. — Ты заметил?

— Я фараон. Мне положено замечать заговоры.

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. — Ты мой лучший друг, — сказал Томми. — Я

не хочу тебя оставлять.

Тутанхамон ответил не сразу. — А я не хочу, чтобы ты остался здесь только потому, что

боишься моей смерти.

— Почему?

— Потому что тогда она начнёт управлять и твоей жизнью тоже.

Томми опустил глаза. — Ты не сможешь стоять рядом со мной каждый день и отталкивать

смерть руками, — продолжил фараон. — А твои родители? Твоя жизнь? То, что ты ещё

должен сделать?

— Нечестно, что ты говоришь разумные вещи именно сейчас.

— Я тренировался быть царём.

Томми усмехнулся, но в груди от этого легче не стало. В первый день они об этом почти не

говорили. На второй фараон спросил:

— Ты сможешь вернуться?

— Не знаю.

— Попытаешься?

Томми ответил: — Да.

И сразу понял: возможно, этого никогда не произойдёт. На третий день они сидели у Нила.

— Покажи мне что-нибудь обычное из твоего мира, — попросил Тутанхамон.

— Например?

— Не космос и не машины. Обычную жизнь. Томми показал ему снег и осенний лес, метро

и супермаркет, свой бассейн.

— Вот где ты плаваешь?

— Да.

— Вода вся внутри здания?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы плавать круглый год.

Фараон покачал головой. — Будущее строит отдельную реку внутри дома.

— Если так сказать — да.

Потом Томми показал домашнего кота соседки. Тутанхамон оживился. — Чей?

— Обычной женщины.

— Не жрицы?

— Нет.

— Хорошее будущее.

Потом фотографию комнаты. Фараон посмотрел. — Здесь ты живёшь?

— Да.

— Много машин.

— Угу.

— И мало людей.

Томми посмотрел на него. Фраза прозвучала неожиданно точно.

Самым тяжёлым оказалось то, что они продолжали вести себя почти обычно. Они спорили, шутили, возвращались к незавершённым темам, хотя оба знали, что каждый такой разговор

может оказаться последним в своём роде. Томми несколько раз хотел сказать что-нибудь

окончательное и важное, но всякий раз понимал: настоящая близость редко помещается в

заранее приготовленную фразу. Она уже была во всём, что они успели прожить вместе.

— Да.

Тутанхамон помолчал. — Когда вернёшься, измени это. Томми ничего не ответил.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Последний рассвет

Они пришли ещё до восхода. Телефон, Khepri, солнечная панель, проводники и скарабей

были разложены по местам — всё было готово к единственной попытке. На экране: ОКНО

СОВПАДЕНИЯ: 00:03:52

Рассвет был слишком красив для прощания. Свет медленно стекал по каменным стенам, вода

вдалеке становилась золотистой, птицы кричали над рекой, и мир продолжал своё обычное

утро с почти оскорбительным спокойствием. Томми хотелось, чтобы природа хотя бы на

несколько минут признала исключительность происходящего, но солнце поднималось так же, как поднималось тысячи дней до них и будет подниматься тысячи дней после. Наверное, именно поэтому прощание оказалось таким настоящим: история не останавливалась ради двух

друзей. Им самим предстояло придать значение последним минутам.

Томми почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Тутанхамон протянул

небольшое кольцо со скарабеем.

— Возьми.

— Не могу.

— Почему?

— Любая вещь может изменить будущее.

Фараон убрал кольцо. — Тогда запомни.

— Обязательно.

Томми снял скарабея. — Этот должен остаться.

— Чтобы попасть к тебе?

— Да.

— Где его положить?

— Вот в этом проблема.

— Нужно, чтобы он сохранился, — объяснил Томми, — но не настолько хорошо, чтобы

сразу оказался в музее. И в конце концов каким-то образом должен попасть на тот рынок.

Тутанхамон посмотрел на него с явным сомнением.

— Даже мои жрецы дают более понятные инструкции. Томми рассмеялся. Солнце

поднималось.

00:01:21

Фараон сказал: — Я думал о твоём времени.

— И что?

— Сначала завидовал. Вы летаете, лечите болезни, разговариваете с людьми на другом

краю мира, видите Землю из космоса, а ваши машины хранят знания тысяч книг.

— А теперь?

— Мне больше не хочется жить там.

— Почему?

Тутанхамон посмотрел на восходящее солнце. — Человеку всегда кажется удивительным

то время, которого он не знает.

Томми долго смотрел на него, словно старался сохранить в памяти не только слова, но и

голос, которым они были произнесены. — Я это запомню.

Фараон едва заметно улыбнулся. — Тогда этого достаточно.

00:00:39

Томми посмотрел на белое кольцо и вдруг понял, что ему достаточно сделать один шаг в

сторону. Просто не входить. Пусть окно закроется. Пусть расчёты Khepri окажутся

бесполезными. Он останется. Мысль была настолько ясной, что Томми действительно

отступил на полшага.

— Нет, — сказал Тутанхамон.

— Что?

— Ты сейчас решил остаться.

Томми молчал, потому что первое пришедшее в голову объяснение казалось ему

недостаточным.

— Я вижу по твоему лицу.

— Я не хочу тебя покидать.

— Ты меня не покидаешь.

— Не говори так. Я знаю, что может случиться.

— И именно поэтому ты хочешь остаться и превратить каждый мой день в борьбу с тем, что

написано в твоей книге?

— Если это даст тебе шанс — да.

Тутанхамон подошёл ближе. — А если ради этого ты потеряешь свою жизнь?

— Я буду жив.

— Нет. Ты будешь жить не своей жизнью.

Томми почувствовал, как защипало глаза. — Ты не понимаешь.

— Понимаю. Именно поэтому говорю: уходи.

— Я могу больше никогда тебя не увидеть.

— Скорее всего, не увидишь.

Эти слова ударили сильнее, чем если бы фараон попытался утешить его ложью.

— Спасибо, — хрипло сказал Томми. — Очень помог.

Тутанхамон улыбнулся едва заметно. — Я обещал тебе правду.

Томми выдохнул. — Тогда и ты пообещай.

— Что?

— Не ждать смерти. Не жить так, будто каждый день последний только потому, что я

рассказал тебе будущее. Будь осторожен. Слушай лекарей. Не лезь туда, куда я сам полез бы и

порезался.

— Это очень сложное последнее условие.

— Тут.

— Хорошо. Обещаю жить, а не ждать смерти.

Фараон протянул руку. — А ты обещай жить у себя. Не пытаться всю жизнь найти дорогу

обратно ко мне.

Томми посмотрел на него. — Этого я обещать не могу.

— Тогда хотя бы попробуй.

Томми сжал его руку. Ему хотелось остановить время именно сейчас — и это было почти

смешно, учитывая, сколько недель он пытался заставить время открыть ему дорогу домой.

Белое кольцо появилось на экране. Скарабей нагрелся. Томми испугался. Фараон увидел.

— Боишься?

— Да.

— Я тоже.

— Но ты остаёшься.

Тутанхамон посмотрел на него. — Поэтому и боюсь.

Томми понял. — Тут…

— Я запрещал это имя.

— Я знаю.

Томми улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел. — Ты мой лучший друг.

Фараон ответил: — И ты мой.

00:00:16

Тутанхамон сказал: — Томми.

— Что?

— Когда вернёшься, не прячься только среди своих машин.

Томми замер, а Тутанхамон продолжил: — Ты не обязан любить то же, что остальные и не

обязан становиться похожим на них. Но это не значит, что тебе никто не нужен.

— У тебя есть что рассказать, — сказал фараон. — И найдутся люди, которым захочется

слушать. Только дай им возможность тебя узнать.

Томми не хотел уходить. Эта мысль, простая и почти детская, была сильнее всех

рассуждений о семье, будущем и собственной эпохе. Он хотел остаться рядом с человеком, который стал лучшим другом именно потому, что принимал Томми целиком — с его

бесконечными объяснениями, неудобными вопросами, восторгом от науки и страхами, которые тот привык скрывать. Но дружба не давала им права остановить время. Оставалось

сделать то, что сложнее всего: отпустить друг друга, не обесценив того, что было.

— Тут!

Фараон рассмеялся. — Ненавижу это имя!

— А я специально!

— Я запрещаю!

— Поздно!

Последним Томми увидел его смеющееся лицо — не царя, не фараона и не человека из

учебника, а своего друга.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Одиннадцать секунд

Томми упал на пол своей комнаты. За окном продолжалась гроза. Мониторы моргнули.

Часы показывали почти то же самое время. Прошло одиннадцать секунд.

— Томми? — раздался голос матери из коридора.

Комната встретила Томми прежним запахом, прежним светом и прежним беспорядком на

столе; всё выглядело так, будто мир не заметил его отсутствия. Эта обыденность была почти

страшнее временного перехода. Для часов прошло одиннадцать секунд, а внутри Томми уже

существовали недели разговоров, жара египетского солнца, ночной Нил, страх, смех и

прощание. Он вдруг понял, что человеку не обязательно отсутствовать долго, чтобы вернуться

другим. Время измерялось не только секундной стрелкой — иногда оно измерялось тем, сколько жизни успело поместиться между двумя её движениями.

Он на секунду закрыл глаза. Мама была рядом, вокруг снова был дом — его настоящий, привычный дом.

— Да!

— Всё нормально?

Томми хотел сказать привычное: «Ничего». Но остановился. — Да. Просто… я здесь.

— Что?

— Всё хорошо!

Он посмотрел на руку. На ней был тонкий заживший шрам. Значит, всё произошло.

Скарабея не было. Он остался в Египте. Телефон включился. Khepri восстановил часть данных.

А потом появился неизвестный файл.

NEB_KHEPERU_RA.txt

Томми открыл. Одна строка:

ДОРОГА СУЩЕСТВУЕТ, ПОКА ПО ОБЕ СТОРОНЫ ЕСТЬ ТОТ, КТО ПОМНИТ.

Томми снял очки. И в этот момент из гостиной донёсся голос телевизора. Обычный голос

ведущего новостей — настолько обычный, что несколько секунд Томми почти не слушал.

— …сенсационные результаты нового исследования останков фараона Тутанхамона…

Томми замер. Очки едва не выпали у него из рук. Он вышел в коридор. На экране

показывали золотую маску. Ту самую. Под ней бежала строка новостей. Ведущий продолжал:

— Международная группа исследователей пересмотрела прежние выводы о возрасте

фараона на момент смерти. Долгое время считалось, что Тутанхамон умер примерно в

девятнадцать лет. Однако новые данные заставили учёных отказаться от этой версии. Согласно

обновлённой оценке, наиболее вероятный возраст царя составлял около пятидесяти семи лет.

Томми словно разучился дышать. Пятьдесят семь — не девятнадцать. Пятьдесят семь лет.

На экране появился историк и сказал, что для человека той эпохи это была долгая жизнь и что

открытие заставит заново пересмотреть многие представления о правлении Тутанхамона.

Пятьдесят семь. Он сел прямо на пол. И вдруг рассмеялся. Сначала тихо. Потом закрыл

лицо руками — и уже не мог понять, смеётся он или плачет. Наверное, и то и другое. Он не

мог знать, что именно изменило историю. Может быть, сетка над постелью, о которой он

столько раз напоминал. Может быть, привычка сразу очищать любую рану. Может быть, разговоры с лекарями. Может быть, какая-то совсем маленькая осторожность в одном дне, который в прежней истории закончился иначе. А может быть, изменилось сразу множество

мелочей. Томми никогда не узнает. Но одно он знал точно. Его друг не умер почти сразу после

их расставания.

У Тутанхамона были ещё долгие годы и целые десятилетия: рассветы над Нилом, решения

и ошибки, путешествия, споры и смех, люди, которых он успел узнать и полюбить. Не

короткая строка в учебнике — целая человеческая жизнь.

— Тут… — прошептал Томми и улыбнулся сквозь слёзы. — Значит, всё-таки получилось.

Он вспомнил слова фараона: нельзя переписывать историю, не зная, что изменится вслед

за одной строкой. Возможно, Тутанхамон был прав. Возможно, мир теперь был хоть немного

другим. Но в эту минуту Томми не мог сожалеть.

Потому что где-то три тысячи триста лет назад его лучший друг получил то, чего Томми

хотел для него больше всего, — время. И сумел прожить долгую жизнь.

ЭПИЛОГ

Лучший друг

Прошли годы, и Томми поступил в университет, где продолжил заниматься машинным

обучением, программированием и вычислительной лингвистикой, не оставляя при этом

египтологию. Khepri постепенно перестал быть просто подростковым проектом: им

заинтересовались другие исследователи.

У Томми появились друзья — не десятки, да ему и не нужны были десятки. Несколько

человек, зато настоящих, тех, кому можно написать поздно вечером и не пожалеть о своей

откровенности. Он по-прежнему не становился душой шумной компании, не начал внезапно

интересоваться всем, что нравилось окружающим, и не пытался переделать себя. Он всё так же

любил плавать, мог провести вечер за программированием или неожиданно заговорить о

новом исследовании древнего текста.

С годами Томми перестал пытаться решить вопрос, было ли случившееся нарушением

физики, замкнутой причинной петлёй или явлением, для которого человечество ещё не

придумало правильного языка. Некоторые вещи он по-прежнему хотел понять научно, но

больше не считал объяснение единственным способом сделать их настоящими. Тутанхамон

существовал в его жизни не потому, что это можно было доказать окружающим, а потому, что

после той встречи Томми иначе разговаривал с людьми, и в целом, иначе стал относиться к

жизни. Дружба оставила измеримый след там, где никакой прибор не мог его зарегистрировать

— в последующих решениях человека.

Томми написал Алексу. Не для того, чтобы вернуть прошлое. Просто однажды отправил:

«Я недавно понял одну вещь. Мне тогда правда не хватало нашей дружбы. Почему-то я

никогда тебе этого не сказал».

Ответ пришёл не сразу, но они всё-таки поговорили, и оказалось, что Алекс тоже многое

помнил. Лучшими друзьями они снова не стали — слишком много времени прошло, — зато

Томми больше не жалел о несказанных словах. Однажды, уже много позже, он оказался перед

золотой маской Тутанхамона. Вокруг люди фотографировали экспонаты, читали таблички и

негромко переговаривались. Кто-то рядом сказал:

— Представляешь, раньше считали, что он умер совсем юным.

— Да, — ответил другой голос. — А потом выяснили, что он прожил примерно до

пятидесяти семи. Для своего времени — очень долго.

Томми невольно улыбнулся и ещё некоторое время стоял молча — высокий, широкоплечий, в привычных очках; в его зелёных глазах отражался спокойный музейный свет.

Он смотрел на золотое лицо. Но видел другое. Тутанхамон смеётся после очередной ошибки в

египетском языке. Тутанхамон пытается обогнать его в воде. Тутанхамон впервые понимает, как спутник может постоянно падать и не упасть. Тутанхамон сидит у пирамиды и говорит:

«Такое строят тысячами правильных решений». Тутанхамон слушает его рассказы о бактериях

и пенициллине, об интернете и нейросетях. Тутанхамон говорит: «Знание тоже строят как

пирамиду».

Для всех остальных перед Томми был один из самых знаменитых фараонов Древнего

Египта — Небхепрура Тутанхамон, царь XVIII династии, человек золотой маски. Для Томми

он прежде всего оставался другом. И теперь, когда он видел на музейной табличке число «57», в груди каждый раз становилось теплее. Для остальных это была исправленная дата в истории.

Для Томми — десятки лет жизни, которые когда-то казались невозможными.

✦ ✦ ✦

Однажды после занятий несколько студентов сидели в кафе. Разговор зашёл о детстве.

Кто-то спросил:

— Томми, а у тебя был лучший друг?

Томми ответил: — Да.

— Сейчас тоже?

Он немного подумал. — У меня есть хорошие друзья сейчас. Но один человек… да.

Наверное, его я всегда буду считать лучшим другом.

Собеседник заинтересованно наклонился. — Где он живёт?

Томми ответил не сразу; в его улыбке мелькнуло что-то далёкое и очень личное. — Очень

далеко.

— В другой стране?

— Дальше.

— Вы общаетесь?

— Нет.

— Поссорились?

— Никогда.

— Тогда почему?

Томми посмотрел в окно. Над городом летел самолёт. В небе находились спутники. Под

землёй проходили оптоволоконные кабели. Вокруг планеты каждую секунду перемещались

невероятные объёмы информации.

— Мы никогда больше не увидимся, — сказал он.

— Ты уверен?

Томми кивнул. — Да.

— И всё равно называешь его лучшим другом?

— Конечно.

— Почему?

Томми долго думать не пришлось. — Потому что лучший друг — не обязательно тот, кто

живёт рядом, и не обязательно тот, с кем ты проводишь всю жизнь. Иногда человек появляется

ненадолго, но после встречи с ним ты уже не можешь стать прежним.

— Он был хорошим человеком?

Улыбка появилась сама собой. — Очень.

— Как его звали?

На несколько секунд Томми замолчал. Перед глазами возникли Нил, золотой закат, тёплый

песок, далёкие пирамиды и два подростка, спорящих о том, что важнее — знания или

мудрость.

— Тутанхамон.

Все за столом рассмеялись, решив, что Томми пошутил; он улыбнулся вместе с ними и

ничего не стал объяснять. Некоторые истории принадлежат только двум людям, даже если

между этими людьми лежит тридцать три века. Томми знал, что больше никогда не сможет

написать Тутанхамону, позвонить ему или отправить фотографию: никакой интернет не

способен переслать сообщение в XIV век до нашей эры. Но существовала другая сеть — не из

кабелей, радиоволн, серверов или искусственных нейронов, а из человеческой памяти. Камень

превращается в песок, дворцы становятся руинами, языки исчезают, цари превращаются в

строки учебников, компьютеры устаревают, а данные могут быть потеряны.

Даже самые великие технологии однажды становятся древностью. Но если один человек

успел по-настоящему изменить другого, между ними остаётся связь — невидимая, невозможная для измерения и всё же совершенно настоящая. Вернувшись домой, Томми

открыл ноутбук. На заставке Khepri был изображён маленький скарабей. Под ним стояли

слова: ДОРОГА СУЩЕСТВУЕТ, ПОКА ПО ОБЕ СТОРОНЫ ЕСТЬ ТОТ, КТО ПОМНИТ.

Томми некоторое время смотрел на эти слова, затем улыбнулся. Теперь у него были люди, которым хотелось рассказывать о своих открытиях, были друзья и была большая жизнь

впереди.

Иногда Томми думал, что название Khepri когда-то было выбрано почти случайно, из

любви к Египту, но со временем увидел в нём другой смысл. Системы, которые он строил, соединяли тексты и данные; интернет соединял устройства и людей; память соединяла

события, разделённые годами. Однако самая прочная сеть в его жизни не имела ни кабелей, ни

серверов. Она состояла из вопросов, сказанных слов, изменённых решений и того странного

свойства человека продолжать жить в чужой памяти, даже когда расстояние между двумя

людьми измеряется тысячелетиями.

Но один друг навсегда остался в прошлом — мальчик, царь, фараон Тутанхамон. И Томми

знал: сколько бы лет ни прошло, он его не забудет.

КОНЕЦ

Document Outline

Мальчик, которому было проще разговаривать с машинами

Человек из учебника

Язык, который считался мёртвым

Друг фараона

Железная птица

Выше звёзд

Тайны древних пирамид

Знание, которое опередило время

Дом жизни размером с целый мир

Тысячи невидимых писцов

Золотая маска

Египет, который пережил время

Опасный подарок

Два одиночества

Тайна скарабея

Машина времени, которой нет

Последние четыре дня

Последний рассвет

Одиннадцать секунд

Лучший друг

Спасибо за чтение

Вернуться к книге