Щедрый дар
Щедрец
Темно и холодно среди хляби в ночном лесу. Дождь шуршит по голым веткам, поверхностям луж и ручьев, крышам редких людских домишек… Казалось бы, самое время спать, но никто из тормалов нынче не сомкнёт глаз. В полночь наступит Щедрец: частица небесного огня упадет в воды земли, чтобы пробудить в них новую жизнь.
В Белозорье всё было готово к празднику. Хозяйки снесли короба и плошки с угощением под образа, погасили лучины и свечи, а угли из печей собрали в большие корзины, промазанные глиной изнутри.
Торжественные и нарядные, жители Белозорья вышли из домов и все вместе спустились к разбухшему от дождей ручью. На берегу хозяин хутора, Белозорый Свит, принял из рук женщин угли, молча высыпал их в воду. Теперь осталось сделать самое важное: зажечь новый, чистый огонь. Всё необходимое принесли с собой, пряча за пазухами от сырости: доску с канавкой, заострённый колышек, чуть растопки.
Растянув на поднятых руках большой платок с вышитыми звездами, Свита прикрыли от дождя, и он принялся за работу. Люди ждали положенного чуда, и хозяин хутора тёр деревяшку, старался, как мог, но огонь всё не появлялся, а платок, изображающий небеса, понемногу пропитывался дождевой водой. Первым не выдержал Корвин, потянулся было помочь, да Малинка не пустила, удержала мужа за рукав. Свит, однако, заметил его движение, вспыхнул от стыда и гнева, сжал губы и принялся тереть ещё сильнее. Ёлка нахмурилась и одними глазами указала своему старшему сыну, Лучу, на растопку. Тот кивнул понятливо, сложил пальцы в знак огня… Из-под колышка потянулась едва заметная струйка дыма.
Главный обряд был исполнен, настало время веселья. Молодёжь умчалась рядиться в личины, чтобы после, сбившись в ватажки, ходить по ближним хуторам, шалить, петь щедровки да собирать угощение. Старшие же понесли огонь по домам.
Войдя в свою избу, Малинка чуть не подпрыгнула от испуга. У корзин со снедью чернела чья-то тень! Но тут через порог шагнул Корвин со свечой в руках, и весёлое пламя осветило незваного посетителя. Стройный молодой мужчина сидел на полу, прямо под образами Небесных Помощников. Зелёный камзол его украшала дорогая вышивка, длинные черные волосы свободно рассыпались по плечам. В тонких пальцах он задумчиво вертел надкушенный пряник.
— Хранитель Дол! — всплеснула ладонями Малинка. — Что ж на полу-то? Пожалуй, как полагается, за стол.
Гость едва заметно шевельнул острыми ушами и ответил:
— Не стоит беспокоиться, одно место ничем не лучше другого.
— Да я хотела лампадки затеплить, — пояснила Малинка. — Капну ещё, чего доброго, воском-то на кафтанчик…
Хранитель улыбнулся снисходительно, указал пальцем на лампаду, и в ней зажёгся яркий огонёк.
— Свечу можете гасить, её огонь не является чистым. Желание мальчишки помочь отцу похвально, но использование дикой магии лишает обряд смысла.
— Благодарствую, — с поклоном сказала Малинка. Взяв из рук Корвина свечу, она потушила огонь и потянулась было к лампаде, но Хранитель остановил её и лёгким движением заставил вспыхнуть фитиль свечи. Потом, поднявшись, он положил надкушенный пряник на лавку, промолвил: «Щедрого круга», и вышел на двор.
— Хранитель Дол, — окликнула его Малинка, подбежав к двери, — а как же Ёлка и Свит? Будь так любезен, подари и им чистого огня!
— Дары получает лишь тот, кто их достоин, — донеслось до неё сквозь шум дождя.
Едва Малинка затворила дверь, Корвин сказал, недовольно прищёлкнув языком:
— Ну и жук этот Дол! Припёрся, когда не звали, пряник без спросу погрыз, зато как чего доброго для людей сделать — тут шиш с маком, не допросишься. А гонору-то… Одно слово, нелюдь.
— Ты его не брани, — отозвалась Малинка спокойно и мягко, — он ведь сам ещё не в полной силе. А что Хранитель пряничек надкусил, не жаль. Зайца, вишь, выбрал… К чему бы? Дол о людях всегда заботится, через репище наше часто ходит…
— Вот и к Свиту бы сходить не обломился.
— Свит с Ёлкой люди Хранителя Иста, тот к ним сам зайдёт, коли надо.
— Толку-то? Этот ещё дурнее нашего. И репище не топчет, и хоть бы раз в люльку заглянул…
— Ты о чём?
— О том, что детей у Свита с Ёлкой всего двое, Луч да Бран.
— Зато живые оба, — горько вздохнула Малинка. — А у нас одна Дарёнушка, да пять могилок под холмом…
Увидев, что по щеке жены вдруг поползла слеза, Корвин поспешил обнять Малинку, притянул к себе и шепнул ей на ушко:
— Будет, не плачь. Это ж такое дело… от людей никак не зависящее. Ну, слышь? У меня на родине говорят, выбрать пряник кроликом — это к прибавлению в семье. Как знать, может, Хранитель Дол нам ворожил? Давай-давай, вытирай сопли. Того гляди, щедровальщики заявятся, а мы с тобой ещё даже скотину с живым огнем не обошли…
Тем временем в соседнем доме шёл совсем другой разговор.
Небрежно ткнув в подсвечник горящую свечу, Свит обернулся к своей жене и резко спросил:
— Зачем надо было лезть? Нет, я понимаю, что вы все считаете меня уже ни на что не годным…
— Творец с тобой, — испуганно возразила Ёлка. — Чего выдумал? Ну, подсобили самую малость. Так ведь никто и не заметил…
— Я заметил, ни драной капли силы не имея! У тех, кто не маг, как ни странно, тоже есть глаза на лбу и немного ума! Обязательно при всех делать из меня посмешище?
— Да я и не…
— Цыц, еловая роща! Совсем зазналась, перечишь на каждом слове!
Подскочив к Ёлке, Свит схватил её за волосы и замахнулся, чтобы влепить пощёчину, но вдруг замер, словно наскочил на стену, ахнул от боли и схватился за живот.
— От ведь! — воскликнула Ёлка, выворачиваясь из его рук и бегом кидаясь к печи. — Надо было так ерепениться? Сам знаешь, что после скрутит… На, глотни. Тут чар вовсе нет, только ромашка да придорожник.
— Отстань, — рявкнул Свит.
Ёлка потянулась было к нему с кружкой, но он оттолкнул от себя её руку:
— Брысь, дура! Пошла вон!
В избе сделалось очень тихо.
Свит доковылял до лавки, упал на неё и некоторое время сидел неподвижно, скорчившись и закрыв глаза. Потом с трудом нащупал на столе Ёлкино питьё, сделал пару глотков.
Отвар, действительно, помог: боль сперва притупилась, затем и вовсе стихла.
— Ведьма, — буркнул Свит себе под нос. — Наврала ведь.
Никто не ответил. Свит огляделся — дом его был тёмен и пуст, свеча погасла.
— Ёла, — позвал он тихо. — Ёлочка? Прости дурака…
Вылетев в сени, Ёлка в сердцах прошипела:
— Сил моих больше нет терпеть эти ракшасьи выходки! Уйду в лес! — и, притопнув ногой, добавила громче: — А вот и уйду! Нынче можно: Щедрец.
В холодной горенке Ёлка увидала на вешалах Свитову стиранную одежду: полукафтан, штаны и рубаху. Она схватила всё это, сбросила в зольный ящик и как следует извозила в пепле и саже. И только после ей пришла в голову озорная мысль. Обрядившись в испачканное и измазав золой лицо, она вмиг стала похожа на щедровального ракшаса. В таком виде можно было смело идти на двор.
На крыльце Ёлка едва не столкнулась с ряжеными: один «ракшас» в тряпичной личине и вывернутых наизнанку портках держал в руках ведро, судя по вони, наполненное в отхожем месте, в руках у второго красовалась кисть из мочала.
Застигнутые врасплох, оба тоненько взвизгнули и бросились наутёк.
— Стой, не боись, — весело окликнула их Ёлка. — Примете меня в ватагу, я вам помогу портов добыть. А дверь-то мажь, не жалей дерьма!
Ёлка узнала ряженых. То были соседская девочка Дарёнка и её подружка, Званка из Прихолмья. Как повелось с давних пор, девки в Щедрую ночь рядились в мужские обноски и, прокравшись на хутор, где жил завидный жених, воровали его подштанники, чтобы после разгуливать по хуторам, привязав их к палке. Считалось, если кража удастся, обворованный непременно посватается к одной из «ракшиц».
Свит же, обнаружив, что остался в доме совсем один, побрёл на конюшню. Рядом с лошадьми у него всегда становилось легче на душе, среди них он надеялся отвлечься от мрачных мыслей. Оказалось, что искал на конюшне покоя и мира не он один: очень хмурый и грустный Бран кормил коней приготовленным для щедрования зерном. И так он в тот миг был похож на Ёлку чертами и выражением лица, что у Свита от неловкой жалости дрогнуло сердце.
— Чего не щедруешь? — тихо спросил он, опустив сыну руку на плечо.
Мальчишка ответил со вздохом:
— Ребята выгнали. Луч сказал: мал ты ещё, вали с девками щедровать. А Вешко вообще дразнилку придумал, будто у меня на башке солома, а в башке — не все дома. А я хотел козой быть… Морду вот сделал красивую, с рогами.
— С рогами? Да уж, такое нельзя оставить без внимания. А знаешь, что? Пойдём щедровать вдвоём. Ты будешь козой, а я… не знаю. Кем там ещё можно быть?
Бран удивлённо посмотрел на отца.
— Бабой Болотницей. Только батя, Болотница в ватаге самая главная, она должна первая щедровки запевать. Ты умеешь?
— Нет…
Бран на миг нахмурился, а потом опять просиял улыбкой:
— Тогда давай я буду Болотницей! А ты — козой!
И доверчиво протянул Свиту козью морду, сшитую из мешковины. Свит сперва опасливо покосился на уродливую маску, а потом улыбнулся в ответ:
— Давай. Подожди, я из дому тряпья принесу. И льна.
Баба Болотница из Брана получилась знатная: под вывернутую наизнанку Ёлкину рубаху Свит где надо напихал ему соломы, изобразив крутые бёдра и пышную грудь, а в волосы впутал пряди нечёсаной кудели, свесив их на глаза. Самого Свита в ночной рубахе жены и в козьей морде тоже было не узнать: коза из него вышла тощая, драная, с ехидной рожей и хвостом из мочала.
Весьма довольные собой, оба вышли из конюшни и почти сразу наткнулись на ватагу парней, нетерпеливо мнущихся у ворот. Кто-то из них воскликнул:
— Гляди-ка, баба Болотница с козой! Эй, ребята! Нам как раз Болотницы не достаёт!
— А как вы без Болотницы щедровать собрались? — нарочито хриплым голосом спросил Бран.
— У нас за Болотницу Луч, да его ракшаски свели, — раздосадованно ответил один из парней. — Погнался за ними портки отнимать — и сгинул. Что ж его теперь, до утра дожидаться? Нам еще и в Прихолмье, и в Коштыри… Айда с нами!
Вернувшись из козьего хлева, Корвин с Малинкой бегом кинулись к окну. На дворе уже стояли щедровальщики, полная ватага! Тут была и баба Болотница с растрепанными космами, и коза, и кошка, и лось… Корвин отодвинул створу, торопливо поставил на подоконник свечу, а Малинка поднесла короб с пряниками. Увидев свет в окне, ряженые запели:
— Щедро, добро!
Сеем, посеваем,
Землю покрываем
Овсом, рожью,
Милостию Божью!
Что ты, тётка, наварила?
Что ты, тётка, напекла?
Неси скорей до окна!
Привечай гостей, хозяйка,
Угощенье подавай,
И с небес зерно польётся,
Будет щедрым урожай!
Где коза поднимет хвост,
Сей пшеницу в семь полос!
Где коза приляжет,
Репу сеять кажет!
В мешок щедровальщикам из окна посыпались пряники и пирожки, а в ответ полетели полновесные горсти зерна вместе с новой песней:
— Быть в здоровье, силе
Козе да кобыле!
Дядьке — жбан винца на стол,
Тётке — дитятко в подол,
Парню — девку-красоту,
Девке — кичку да фату!
Сеем, посеваем,
Землю покрываем
Овсом, рожью,
Милостию Божью!
И ватажники, смеясь, пошли со двора. А следом, размахивая изгвазданными портками, бежал встрёпанный Луч в женской рубахе и кричал им:
— Стой, ребята! А я? Меня погодите!
Ещё миг, другой, и на дворе остался один лишь Свит. С грустью он посмотрел на собственный дом: окна были темны, и никто не поставил на подоконник свечу.
Свит стащил с головы козью морду, сел на лавочку у ворот. От недавнего веселья остались у него в руках лишь горсть зерна да сломанный пряник. Свит бездумно сунул в рот кусок. Почти сразу желудок откликнулся ноющей болью, но ещё сильнее заныла совесть. Многое бы он отдал теперь за то, чтобы рядом назойливо хлопотала Ёлка… Может, она не ушла, а просто забилась в какой-нибудь угол и грустит в темноте одна? Без особой надежды Свит встал под окном и запел слабым, надтреснутым голосом:
— Сеем, посеваем,
Землю покрываем…
— Овсом, рожью,
Милостию Божью, — тоненько, жалобно пропел Ёлкин голосок у его за спиной. Не сговариваясь, они кинулись друг к другу, сомкнули объятия и замерли, боясь вспугнуть редкий миг тихого счастья. А в их доме сама собой затеплилась забытая свеча.
— Ну и зря, — сказал Дол, отодвигаясь от Зеркала Вод. — Они ведь даже не заметили твоего подарка.
Ист с улыбкой пожал плечами:
— Мне не жаль. Люди глупые, но они бывают порой так забавны и милы... И им отпущено так мало времени на счастье!
Мара фыркнула, меняя картинку в Зеркале, а Дол заметил чуть свысока:
— Для Ёлки можно было подобрать более удачную пару. Разведение людей…
— Слушай, Ист, — бесцеремонно перебила его Майви, — так ты подаришь мне Бранчика? Он уже достаточно подрос. Ну Иииисти, ну ты же обещаааал…
Новотравье
Ночь пахла свежестью и пробудившейся от сна землёй. Светлая Мара качалась на ветвях старой берёзы и пела. Ветерок уносил её голос вдаль, и деревья в лесу, повинуясь песне жизни, разворачивали первую в этом круге нежную, клейкую листву.
Натешившись всласть, лесная хранительница соскользнула на землю и тут же оказалась в объятиях своего мужа.
— Ну как? — спросил Ист, ласково заглядывая ей в глаза.
— Сойдёт.
— Вот и славно. Значит, я не зря велел людям расчистить под поле именно это место. Они засеют его чем-нибудь…
Мара тут же капризно скривила губки:
— Надеюсь, красивым?
— Непременно. Чуть-чуть колосьев и много синих, как твои глаза, васильков.
***
Незаметно пролетела полная забот и хлопот первая луна травостава. В эту пору даже у самых прижимистых хозяек подбираются старые припасы. Наступает время, когда тормала кормит лес.
В доме Свита и Ёлки собрались полудновать. Горшок был торжественно извлечён из печи и поставлен на стол. Свит заглянул под крышку и скривился: опять крапивные щи. И есть их придётся, ведь по тормальским порядкам хозяин хутора должен первым начинать каждую трапезу и любую работу.
Со словами «благослови Маэль» Свит торопливо осенил стол охранным знаком, зачерпнул себе в отдельную мису зелёного варева и слегка стукнул черпаком по стенке горшка, разрешая домочадцам есть. Упрашивать их не пришлось: Луч с Браном дружно схватили ложки и заработали челюстями.
Свит тоже поднёс полную ложку к носу. Пахло травой и кислятиной. В животе заранее неприятно заныло. Свит покосился на божницу, где под образами лежал свеженький каравай, и спросил:
— Нормальной жратвы нет?
— Хоть бы эту попробовал, прежде чем хаять, — укоризненно заметила ему Ёлка.
— Да не лезет в меня ваша поросячья ботва. Хлеба дай.
— Нету.
— А на полке что?
— Для этлов, — объяснила Елка строго, — я его из последней муки испекла. Нынче срок идти в поле, смотреть, как хлеба поднялись.
— Уже? Вроде, только засеялись.
— Да, уже. Нынче полнолуние, пора.
— Ракш возьми… Там выросли, небось, три с половиной травины…
— Что этлы дали, то и выросло, — ответила Ёлка терпеливо, надеясь на этом закончить спор. Но Свит завёлся не на шутку.
— Этлы им дали! А у самих совсем мозгов нет? Какого ракша приспичило расковыривать новую делянку?
— Старая плохо родила…
— Удобрять надо хоть иногда! Но проще же, конечно, заставить Корвина горбатиться: корчевать пни и пахать! Ничего, что у него после с натуги то глаз не видит, то крестец болит? А надо-то было всего лишь меня послушать: конячье говно из штабеля по старому полю ровным слоем растащить и запахать бороной! Только все же умные, всем этл сказал!
Ёлка отмахнулась устало:
— Вечно ты, Свит, со своими конями да говнами… Уймись, не баламуть народ. Ты вот давеча что такое Старому Еноту на выгоне сказал? У него после лошадь издохла, а та, что он взамен купил, через седмицу захворала. Енот теперь под каждым деревом трындит, будто ты его проклял.
Свит от возмущения аж подпрыгнул.
— Проклял?! Я?! Да я просто объяснил этому дурню на понятном ему языке, что сделаю, если он ещё хоть раз приведёт больную лошадь на общий выпас! И новую пусть не вздумает приводить, отхожу нагайкой! И его, и клячу!
Бран не удержался, фыркнул — и тут же схолпотал от отца ложкой в лоб. А Свит продолжил:
— Енотова старая лошадь от сапа пала, и новая туда же! А ведь я ему ещё луну назад говорил, что надо сделать: больную прирезать, мясо сжечь, конюшню выгрести начисто и изнутри извёсткой… Но этому уроду возиться лень! И что теперь, позволить ему заразить всю округу? Пусть ко мне и моим лошадям даже не приближается!
— Тише ты, тише, — сказала Ёлка, осторожно придерживая Свита за плечо, — не кипятись. Ешь давай. Нас, поди, Корвин с Малинкой уже ждут, чтоб в поле идти. Ты ж хозяин, тебе нынче у всех спрашивать, видно ли старый каравай промеж новых колосьев.
Свит нетерпеливо сбросил с себя руку жены.
— Хозяин? Ракша с два! Вы ж меня ни на ящериный хвост не слушаетесь! А как что — сразу: хозяяяин! Ну да, жито, небось, едва взошло, а виноват, скажут, Свит: на Засевки плохо хозяйку любил. Придумали, тоже, ракшасню: при всех, на собачьем холоде да в грязной борозде… Тьфу!
Луч усмехнулся в рукав. Свит заметил — и звонко впечатал ложку старшему сыну в лоб:
— Не зубоскаль!
— Да уймись ты, — сказала Ёлка примирительно. — Никто ж, кроме своих, того не видал…
— …но все треплются у меня за спиной!
— И Маэль бы с ними. А нынче всё будет, как надо, не боись. Я нарочно пониже хлебец испекла.
Ёлкина предосторожность оказалась напрасной: жито в поле зеленилось дружно, и положенный в междурядье каравай полностью скрылся в молодой поросли.
— Видно ли? — как зведено обычаем, спросил Свит.
— Не, — уверенно отозвался Корвин. — Ничо не видно.
И прочие согласно закивали головами. Новый урожай обещал быть лучше и обильнее старого.
А Корвин едва заметно улыбнулся и ласково погладил руку своей жены: не даром они с Малинкой в день Засевок сами, тайком от прочих, сходили в поле.
Улыбнулся и Бран, украдкой подмигнув Дарёнке. А та опустила глаза и вспыхнула жарким румянцем.
Улыбнулась и Светлая Мара, нежась среди берёзовой листвы. Смешные, глупые люди… Поле уродило так щедро лишь потому, что слушало её песни каждую ночь, и хранитель Ист проходил по нему, любуясь своей молодой женой.
Глаз-алмаз
Рынок в Задворках бурлил. Говор людской толпы причудливо смешивался с петушиными криками из посада, тревожным ржанием, конским топотом в загонах, гудением мух…
Под навесом у кибитки Бодунихи, где продавали самобульку, тоже толпился народ: торговцы обмывали удачные сделки, хуторская голытьба пропивала последнюю мелочь. Ремонтёр Городецкого гарнизона Лестэр Хаук осторожно понюхал содержимое своей кружки:
— Тьфу, дрянь… Получше ничего не нашлось?
— Обижаешь, хозяин, — ответил Вьюн. — Пять медяшек за кружку.
— Врёшь. Быть не может, чтобы эта отрава стоила так дорого.
— Ну дык три медяшки — залог за посуду.
Лестэр чуть пригубил самобульку и брезгливо поморщился. Слуга улыбнулся ему сочувственно.
— Особливо не налегай, без привычки оно так себе… Пьют-то больше, чтобы угостить кого да знакомства свести.
Лестэр насторожил уши. Оборванец, выкупленный всего за пол медяка из посадской тюрьмы, уже не раз за минувшую седмицу давал ему дельные советы и сводил с полезными людьми.
— Во, видишь полянина в обтрёханом полукафтанье? — Вьюн бесцеремонно ткнул пальцем куда-то под навес. — Это старый Бокай. Дрянь человечишко, но коней приводит годных. Говорят, гонит их аж из Дикого поля, от своей степной родни. Сей миг он уж пол табуна сбыл, но и в том, что осталось, можно покопаться. А вон тот, толстый, в красной свитке — Прокл Заботушка, перекуп. У него не бери: цена невысока, да товар часто с изъяном. А вон там, у плетня, в серой шапке — видишь? — это Старый Конь. Его лошадок посмотреть не грех, но они больше в упряжь, не под седло.
— Что за компания у бочки? — Лестэр повёл бровью в сторону троих молодцов, разливающих по стопкам красное из собственной бутыли.
— Эт супротивники наши, — охотно пояснил Вьюн, — ремонтёры из Стольны. Винище у них годное, правда, сильно крепкое. Но нам оно и на руку: пока квасить будут, мы по торгу лучших лошадок-то уже соберём. Ты, хозяин, давай, поднимайся и вали прямком к Старому Коню: выпить вместе предложи, потолкуй о разном…
— Просто по делу, без пьянства никак?
Вьюн посмотрел укоризненно.
— Вот куда вы, загридинцы, все этакие торопыги? Понимать ведь надо: сперва вежество, после дела. Выпил с человеком — уже, вроде, и не чужие друг дружке, можно дела вести.
— Понятно. И что, все поголовно пьют?
— А как же? Без того нельзя.
Лестэр вздохнул и перевёл взгляд на другую сторону торга, туда, где в загонах толпились пригнанные на продажу молодые лошади. Мимо прохаживались возможные покупатели.
У одного из загонов он заметил человека, совсем не похожего на местный сброд. Худенький и сутулый, с тивердинскими стёклами на глазах, тот напоминал скорее писаря из княжьей канцелярии, чем лесовика. Незнакомец был одет дорого, но по посадской моде, без присущей тормалам аляповатой роскоши, к тому же, несмотря на почтенный возраст, не носил бороды и усов. И не держал в руках кружки с самобулькой или стопки с вином.
— Вон тот, как я вижу, не пьёт, — кивнул в его сторону Лестэр. — Что за фигура?
Вьюн, никогда прежде не лезший за словом в карман, вдруг замялся и отвёл глаза.
— Ну?
— То Белозорый Свит. Он мало коней на торг приводит, хорошо если двух-трёх. А сей круг вообще приехал без товару. Видать, себе лошадку в завод приглядывает. Собственный-то его вооон где.
Лестэр посмотрел в сторону, куда указывал его слуга, и удивлённо присвистнул. У коновязи стоял конь восхитительной масти, золотисто-буланой в дымчатых яблоках, стройный и тонконогий, как тивердинский аргамак, но в то же время рослый и глубокий в подпруге.
— Потрясающе, — заметил Лестэр. — Такая красота стоит без присмотра, и до сих пор никто не попытался её спереть.
— Дураков нету, — буркнул Вьюн себе под нос. — Свит колдун.
— Потому и лошади у него хороши?
— Ну да…
— Глупости, — усмехнулся Лестэр. — Если судить по вашим сказкам, украсть можно даже у бога, главное — не попадаться.
Вьюн почесал в затылке и с сомнением посмотрел в сторону Свитова коня. А Лестэр принялся с обновлённым интересом наблюдать за самим Белозорым Свитом. Он уже понял, что лесные лапотники иной раз приписывают магические способности людям, которые просто хорошо знают своё дело.
Свит между тем жестом подозвал к себе парня, присматривавшего за лошадьми в загоне. Тот подошёл на пару слов, потом живо сбегал к Бодунихе и привёл от неё коневладельца, которым оказался полянин Бокай. С помощью петли на длинной палке парни изловили указанного Свитом коня, подтянули к пряслу. Свит пролез под жердь, приблизился к нервно вздрагивающей лошади. Медленно протянул к ней руку, проговаривая что-то напевное на чужом языке. Осторожно почесал в гриве у холки, провёл ладонью по шее, вдоль спины, по сухожилиям ног, отодвинулся, широко обошёл вокруг… И махнул рукой: отпускай. Так он осмотрел с десяток лошадей из табуна, но выбрал только одну вороную кобылку. Лестэр, пожалуй, тоже выбрал бы именно её: сухая, ножки ровные, с хорошими углами, в груди широка и глубока, шея гибкая с длинным затылком, движения упругие, свободный шаг, нрав живой, но без злобы и пугливости. Притом видно, что в росте ещё прибавит. Через пару лет на хороших кормах из неё выйдет добрая лошадь под верх, способная нести на себе охотника или легко вооруженного воина.
Прочие осмотренные Свитом кони тоже были неплохи. Вытащив из кармана берестушку, Лестэр записал их приметы, чтобы после самому поглядеть на них поближе.
А Свит уже расплатился с Бокаем, снял с носа тивердинские стекла и сунул их в карман, а на кобылку надел недоуздок и повёл её к своему буланому.
— Пойдём, пожалуй, и мы, — сказал Лестэр Вьюну, отставляя нетронутую кружку, — выберем пару коней, пока этот Бокай опять квасить не уселся.
Вьюн посмотрел уважительно.
— За Свитом в следок встать хочешь? То дело доброе, нам его удача не повредит.
— Дурак ты сиволапый, — вздохнул Лестэр, поднимаясь с пенька, заменявшего ему табурет. — Я просто хочу осмотреть лошадей перед покупкой. Так же, как это делал Свит.
— Э… м… Дык тут того… Для таких дел одного хотения маловато.
— Это ещё почему? Ну-ка, объяснись.
— Как бы сказать, чтоб твоё благородие не обидеть… Свит, он ведь почему правильную лошадку видит?
— Знает, куда смотреть.
— Верное слово, знает. А ты думаешь, откуда? Другой кто в то же место хоть сколько будет пялиться, а ничего не разглядит.
— Ну, не у всех же глаз-алмаз, — отрезал Лестэр и, перестав обращать внимание на бестолкового помощника, направился к загонам.
А Вьюн остался на месте и ещё сколько-то мгновений стоял неподвижно, глубоко задумавшись. Потом лицо его озарила счастливая улыбка. Поправив на себе шапку и кушак, он выплеснул из кружек остатки самобульки и помчался сдавать посуду.
Лестэр осматривал уже пятого из холёных, обкормленных зерном, но ушатанных дурной ездой питомцев Прокла Заботушки. Хорошего тут было мало, но для посадской стражи некоторые из этих коней могли сгодиться. Две лошади, достаточно крупные и с более-менее целыми ногами, уже стояли у коновязи, оплаченные и в казённых недоуздках. Вот только Вьюн, который должен был следить за ними, как сквозь землю провалился.
Лестэр ощупывал очередную ногу с броком на сухожилии, слушал завиральные объяснения продавца на её счёт, а про себя думал: «Где носит этого ящерова свина? Когда нужен, не найдёшь. Надо было не жадничать, а заплатить по медяку паре нормальных парней в Городце. Теперь придётся нанимать в конюхи кого-то из местного отребья…»
Вдруг на спину ему с размаху опустилась чья-то тяжёлая рука и радостный, хоть немного запыхавшийся голос Вьюна рявкнул в самое ухо:
— Погодь, хозяин! Брось ты эту клячу!
Лестэр выпрямился и обернулся к слуге с твёрдым намерением дать негодяю по зубам. Но тот смотрел открыто и весело и старательно протягивал какой-то обтянутый сафьяном кошель…
— Во, добыл! Теперича точно всё получится!
В некотором недоумении Лестэр открыл кошелёк. Внутри, на подкладе из синего шёлка, лежали Свитовы тивердинские стёкла в тонкой стальной оправе.
— Это ещё что? — удивился Лестэр.
— Как что? Глаз-алмаз! Талисман, чтоб завсегда подходящего коня увидеть. Надевай да смотри…
Бездарь
Свит сидел за деревянными тисками и старательно, сосредоточенно, почти на ощупь чинил разошедшийся шов на подпруге. Ёлка зашла в горницу, чуть помялась у двери, опасаясь тревожить мужа, потом всё же собралась с духом и сказала:
— Послушай, Свит…
— Чего надо? — откликнулся он несколько раздражённо, не повернув головы.
— Я про ребят кой-что хотела… Поговори хоть с Браником, а?
Свит отложил работу и, удивлённо вскинув бровь, обернулся к жене.
— И о чём я, по-твоему, должен с ним поговорить?
— Дерзит, окаянец, не слушается. Я ему слово — он мне десять…
— Ну так на себя посмотри. Весь в мать.
— Я ему: спать ночами надо, а он — из горницы за окно да в лес…
— И на здоровье, в избе меньше вони.
— Корыто, в котором капусту рубить, стащил. Доской, вишь, с дыркой прикрыл, струн натянул — и тренькает, как на гуслях. А молодняк, что девки, что парни — за ним гурьбой. А капусту-то теперь в чём…
— Ёлка, не нуди. Я тебе новое корыто куплю.
— Луча задирает. Вот вечор опять до драки дошло. Лучик-то пока себя держит, а ну как сорвётся да приложит проклятьем невзначай?
— Это Лучёвы проблемы, — недовольно буркнул Свит. — Пусть учится своё держать при себе: в жизни ему попадутся людишки и поговёнее Брана.
Но Ёлка мотнула головой и упрямо продолжила:
— Корвин вот тоже на него давеча жаловался: к Дарёнке липнет, будто репей.
— Кто? Луч?
— Да нет же, Бран! А девка и рада у него на шее виснуть.
— И что?
— Так по ней Луч давно сохнет. Вот ты б Брану сказал…
— Мать. Этому твоему Лучу, балбесу конопатому, почти семнадцать, я в его возрасте уже в гарнизон угодил. И поверь, всякое меня там ожидало: и поцапаться с парнями до драки случалось, и от девки отлуп получить, и с силой налажать так, чтобы потом разгребать две седмицы… Ничего, как-то справился. Это жизнь, пока об неё не побьёшься, своего ума не добудешь. А ты всё хочешь парней под юбкой прятать… А! Елллловая рощща…
— Что? Что такое?
— Да вот, по твоей милости иглу упустил. Ракша с два я её теперь найду, особенно после того, как какая-то гнида мои очки попятила…
Опустившись на четвереньки, Свит принялся шарить по полу руками.
— Да ты сам же их и профукал! — возмутилась Ёлка. — Кинул, поди, мимо кошеля, а виноваты все вокруг! Тьфу!
— Поплюйся мне, — рыкнул Свит ей из-под лавки.
— И поплююсь, полы-то всё едино не тебе скоблить. А ты вот дождёшься, сын твой, что растёт, как пырей при дороге, влипнет в беду. Люди болтают, Бран уж который вечер до Коштырей таскается! Слыхал о таком?
— Ай!
— Что опять?
— Да иглу нашёл, ракш возьми…
Тут на дворе громко хлопнула створа ворот, раздались шаги, и взволнованный Бранов голос позвал:
— Батя!
Ёлка выглянула, всплеснула руками, а потом, снова оборотившись к Свиту, молча указала ему за окно. Свит тяжко вздохнул, отложил инструменты и побрёл на выход.
Бран стоял посреди двора без сапог и свитки, растрёпанный, взмокший и очень несчастный.
— Что случилось?
— Батя. Мне позарез нужны монеты. Прям сей миг.
— От оно, — хмуро заметила Ёлка. — Так и знала, что кабак этот до добра…
— Мать, заткнись, — тихо, но решительно оборвал её Свит. А Брану сказал спокойно: — Говори чётко и ясно: сколько надо и зачем.
— Батя, я лошадь купил. Ну, почти купил, не хватает пяти медяков.
Свит уставился на сына с неподдельным интересом.
— Так. Дальше?
— Этого коня в Коштырях торговцы бросили, потому что он охромел. Кабатчик сказал, что зарежет, а мне стало жалко. Я все монеты отдал, что заработал, пока играл на гуслях в кабаке. Только там совсем немного получилось, мне ведь по любому половину заработка пришлось дядьке Кошту отдавать за то, что на двор пускал.
— Вот как, значит, — сказал Свит совсем тихо, но так, что у Ёлки по спине пробежал холодок. — И сколько Кошт запросил за доставшегося ему даром хромого коня?
— Серебрушку. Я свои пять монет отдал, но этого мало. Вот, сапоги со свиткой пришлось оставить в залог… Батя, помоги, а? Я отработаю.
— Седлай Беркута. Поеду, посмотрю, что там за конь такой… хм… серебряный.
— Я мигом! — воскликнул Бран и помчался в сторону конюшни так, что только пятки засверкали.
Дверь кабака в Коштырях отворилась с протяжным скрипом. Увидав на пороге Свита, Коштова жена попятилась было к выходу на жилую половину, но сбежать не успела.
— Маэль в помощь, Варуся, — окликнул её нежданный гость. — Плесни-ка мне в маленькую полпива.
Даже не силясь изобразить на лице любезность, кабатчица нацедила в малую кружку пенной жижи и толкнула к посетителю. Тот прежде, чем взять, тщательно вытер ручку кружки собственным платком, после понюхал содержимое и спросил вполне мирно:
— Кошт дома?
— Нету.
— Вот досада… А я думал с ним за лошадку рассчитаться. Ту, что он моему младшенькому впарил. М?
— Ну так давай монеты и забирай коня, — хмуро предложила Варуся. — Хозяину усё будет передано.
— Не пойдёт, — ответил Свит пряча в кружке едва заметную ухмылку. — Только из полы в полу и после смотрин.
Варуся окинула его злющим взглядом, потом сделала рукой знак кому-то за Свитовой спиной. И промолвила:
— Жди тогда. Может, Кошт и недалече.
То ли хозяин кабака, и впрямь, не успел уйти далеко от дома, то ли запах монет окрылил его и добавил ходу. К тому мигу, когда Кошт возник в дверях, Свит не успел даже ополовинить кружку.
— Ишь ты, — воскликнул кабатчик, с удивлением и притворным восторгом разводя толстыми ручищами, — сам Старый Сельдь пожаловал! Вот уж не думал, не гадал, что эдакую важную рыбу занесёт в моё болотце…
Сверкнув щербатой улыбкой, Кошт плюхнулся на лавку рядом со Свитом. Лавка жалобно скрипнула, а Свит, брезгливо поморщившись, отодвинулся в сторону. Впрочем, не далеко: хоть запах смеси пота с дрянным табаком вызывал у него лютое отвращение, ради дела следовало потерпеть. А Кошт шмякнул по столу ладонью и громко распорядился:
— Варька, беленькой!
Варуся мухой метнулась за занавеску, вынесла бутыль и два стеклянных шкалика. Кошт плеснул в каждый мутно-белой, ароматной самобульки и одну посудинку сразу подвинул к гостю:
— На-ка, уважь.
Свит поднёс шкалик к носу, принюхался и сказал мечтательно:
— Хороша…
Однако затем, вместо того чтобы отправить самобульку по назначению, он опустил шкалик на стол и накрыл его сверху ладонью:
— Сперва дело. Показывай коня.
— А что конь? — наивно пожал плечами кабатчик. — Конь как конь: четыре ноги, хвост…
— А Бран говорит, что ноги только три.
— Врёт.
— Ну так тем более пошли смотреть. Если врёт, дам тебе сверху два медяка, за напраслину.
— А пошли, — охотно согласился Кошт. И пригрозил пальцем Варусе: — Мы живо, не убирай.
Лошади паслись позади хуторских построек, на склоне холма. Свит ещё издали разглядел покупку сына: среди косматых и тощих лесных клячонок конёк торговца выделялся круглыми боками и гладкой, блестящей шкурой. Росточка он, правда, был почти ослиного, зато глубок в груди и широк в спине, а сухие ножки с маленькими копытцами, аккуратная голова и вороно-саврасая масть выдавали в нём изрядную примесь изенской крови. Таких лошадок, низкорослых, но шустрых и очень выносливых, держали береговые поморийцы.
— От, гляди, — щедро повёл рукой Кошт. Но не сделал ни шагу, чтобы подвести коня к покупателю.
Свит посвистал негормко и позвал:
— Ай, хивэ хевонэн…
Лошади Кошта спокойно продолжали хрустеть травой, зато саврасый насторожил уши и сделал к людям первый осторожный шаг.
— Туле, туле таннэ, ваува*, — поманил его Свит ласково. Конь фыркнул и двинулся к людям.
— Ишь ты, — опасливо восхитился Кошт. — Это по-лошадиному, что ли?
— Нет, по-поморийски.
Пока конёк шёл, Свит внимательно прислушивался к перестуку копыт по сухой земле. А Кошт, ухмыляясь, наблюдал за Свитом. Когда же саврасый остановился рядом и принялся обнюхивать Свиту руки, кабатчик заявил:
— Сам видишь, у меня без обмана. О четырёх ногах скотинка, а Бран твой — враль.
Свит, не обращая на те слова внимания, уверенно и спокойно ощупал коню каждую ногу, потом поднял за щётку правый перед и, достав из-за пазухи деревянный нож, принялся вычищать грязь из копыта. У Кошта вытянулась физиономия. А Свит, освободив копыто от засохшей глины, вытащил заодно из-под подковы кусочек бересты с нацарапанной на нём руной Иса.
— Ну? И что это? — мрачно поинтересовался он, тыча находкой Кошту в нос.
— Понятия не имею, — с самым честным видом ответил тот.
— Ах так? Ну ладно.
Свит подтолкнул коня в плечо и звучно чмокнул. Конь сделал несколько неловких шагов — и сразу стало видно, что правой передней ногой он едва наступает на землю.
— О трёх ногах лошадь, — сказал Свит равнодушно. — Заковка. И снимающие боль чары наложены.
— Дык ты сам, небось, и подсунул…
— Мне какая корысть? Чтоб увести домой хромую клячу?
— Ну, так заживёт ведь, ежели лечить.
— Угу. Может быть. Но пока красная цена этому зверю — три медяка. Бран тебе отдал пять, но я, так уж и быть, не потребую два назад.
— Э, нет, эдак-то не прокатит. Уговор был на десять.
— Тогда не беру — и все монеты назад.
— Значит, коня резать придётся, — с притворной жалостью вздохнул Кошт.
— Твоё дело, — невозмутимо отозвался Свит. — Гони пять медяков.
Кошт помялся немного, повздыхал, и наконец, сказал примирительно:
— Слышь… Может, того? Бери за пять. Эх, в убыток себе отдаю…
— Три, и не медяком больше. Или пять медяков назад.
— Свит! Ну вот что ты за скотина такая бесчуйственная? Я уж те монеты в оборот пустил. Ну, хошь через седмицу верну?
— Нет. А будешь козлить — покажу, как я сам руны рисовать умею. Я много разных хороших рун знаю: Хагалаз, Наутиз**…
— Ладно-ладно. Ты это… Не бузи. Но говорю тебе честью: нынче у меня два полных медяка не нагребётся. Вот как вечером народ подвалит…
Но Свита уже посетила озорная мысль.
— Хочешь, прощу тебе эти несчастные два медяка? Да даже ещё пять дам, как ты с Браном условился?
— А взамен? — спросил Кошт опасливо.
— Удар плетью за каждый медяк сверх справедливой цены, — с хищной улыбкой заявил Свит, вытаскивая из-за пояса нагайку.
Очень скоро Варуся услышала дикий топот на дворе. Затем дверь в кабак с треском распахнулась, и внутрь ворвался её супруг. За ним по пятам нёсся раскрасневшийся и лохматый Свит. На бегу он охаживал кабатчика плёткой и приговаривал: «Шесть… Семь… А, нет, не считается… Вот, теперь точно семь…»
С удивительной для его размеров прытью Кошт промчался через горницу, проскочил за стойку и вломился на жилую половину. Свит не стал его преследовать. Вместо этого он швырнул за занавеску три медяка, потом подошёл к столу с забытыми шкаликами и один из них опрокинул в рот.
Самобулька оказалась не только душиста, но и крепка. Некоторое время Свит стоял в задумчивости, прикрыв глаза и прислушиваясь к ощущениям. Потом пробормотал себе под нос: «Ну, хоть что-то в этом доме стоящее», положил на столешницу ещё один медяк и побрёл к выходу.
— Шоб ты сдох, зараза, — прошипел ему вслед из-за занавески Кошт.
Как и было велено, Бран ожидал отца на тропе, сразу за Глухим холмом. Свит пришёл пешим. Хромого коня он вёл в поводу, а Беркут послушно следовал за хозяином сам. Завидев их, Бран сперва обрадовался, а после насторожился: не только конь ковылял с трудом, Свит тоже еле плёлся и горбился на ходу больше обычного. Бран побежал к нему.
Свит поспешно сунул сыну в руки повод и сказал устало:
— На, владей. И послушай, что скажу. Спасать зверюшек — это, конечно, прекрасно. Беда лишь в том, что люди вокруг трусливы и жадны. Стоит позволить кому-то оторвать от тебя лишний кусок — остальные налетят и обгложут до костей! Никому не позво…
Свит внезапно замолчал, закрыл глаза, привалился к плечу Беркута и звучно рыгнул. Брана обдало густым духом грушевой самобульки. «Ящеров хвост, — подумал парень. — Только этого нам не доставало». А вслух спросил:
— Бать, ты как сам?
— Заткнись и слушай! — рявкнул на него Свит. — Никому не позволяй вертеть тобой! Смелее надо стоять на своём, увереннее. Многие твари выглядят грозно лишь потому, что никто не готов всерьёз им возражать.
— Бывают ведь и в самом деле опасные, — буркнул Бран.
— Бывают. И это к лучшему. Когда вокруг одни трусы, как поймёшь, чего стоишь сам? И вот ещё что. Если взялся причинять добро, изволь довести дело до конца. Купил скотину? Всё, она твоя. Сам корми, пои, обихаживай. И ездить теперь тоже будешь на этом своём «кабачке».
— Так он же хромает!
— Вылечишь. Я гвоздь, который ему в живое загнали, вынул, а дальше разберёшься сам.
— Я хотел в Дожинки в скачках вокруг бочонков на Золотинке поехать… — вздохнул огорчённо Бран.
— На Золотинке любой дурак сможет. А ты попробуй сам себе коня подготовить.
— Кабачка, что ли? Он же ростом махонький.
— Зато вёрткий. Для бочонков самое то.
Вдруг Свит нахмурился, запустил руку себе за пазуху и вытащил из-под рубашки кусочек бересты. На нём едва заметно проступали очертания руны Иса. Свит вернул берестушку обратно под рубаху и сказал:
— Всё, поглуляли. Пора домой. Придержи-ка мне стремя.
Бран помог ему подняться в седло, и Беркут неторопливой мягкой рысью повёз своего хозяина в сторону Белозорья.
За время, проведённое в пути, Бран успел свыкнуться с мыслью, что теперь от него зависит целая лошадь, и даже начал находить в этом приятные стороны. Кабачок был смирный и ласковый, Бран решил, что он непременно понравится Дарёнке. На таком она не откажется даже покататься. А ещё, в лесу низкорослый конёк, умеющий таскать тележку, может стать отличным помощником в работе. «Всё будет, как надо, Кабачок, — приговаривал Бран, потихоньку продвигаясь к дому, — мы с тобой ещё побегаем».
Луч встретил их в дверях конюшни, окинул обоих кислым взглядом и сказал:
— Стоило ради вот этого возиться?
— Ага, — радостно отозвался Бран.
Луч только плечами пожал:
— Дело твоё. Да, кстати: вон там я сено привёз, а тебе таскать его на поветь.
— Может, быстренько вместе сделаем?
— Не-а. Я на вечёрку, в Кривражки.
— О, я тоже хочу!
— Нафига ты мне там сдался? Я назад пойду с Дарёнкой. Смотри, увяжешься следом — тумаков навешаю!
Бран нахально улыбнулся в ответ:
— Захочу — так и приду.
И повёл коня под навес. Луч вздохнул беспокойно и кинулся следом.
— Бран! Ну вот что, мало девок по округе? Надо — я тебе даже приворожку сварганю…
— Не нуждаюсь, я себе уж нашёл.
— Дарёнку? — с трудом сдерживая гнев, воскликнул Луч. — Да ты погляди на себя: разве тебе такая девка под стать?
Бран хитро ухмыльнулся.
— А какую ж мне, по-твоему, надо?
— Такую ж, как ты, бездарную!
Бран пожал плечами, вытянул из-под застрехи клещи и начал снимать коню подкову. Луч покраснел, как варёный рак, и продолжил взволнованно:
— Не обижайся, брат. Посуди сам: на что тебе ясновидицына дочка? Тебе просто хозяйку надо. Чтоб на откуп за неё много не просили. Чтоб не умничала, а варила щи. Чтоб с виду попроще была, не приманка для ракшасов и беспутных бродяг. Чтоб кособокий домик на болотах за счастье почитала, а не о дивном грезила…
Подкова с глухим стуком плюхнулась в пыль. Бран опустил наземь конское копыто, выпрямился и сказал задумчиво:
— Дааа, братец… Странные у тебя представления о счастье. Ты, главное, при девках не пались: всех невест от себя распугаешь.
Терпение Луча лопнуло, как перетянутая струна, и он кинулся на Брана с кулаками.
Остаток дня Свит провалялся в постели, маясь желудком. Ёлка хлопотала вокруг, прикладывала к его животу какие-то листья, заставляла есть невкусный жидкий овсяный кисель и вовсе гадкий льняной вар, бормотала заговоры, а в промежутках ворчала, ворчала, ворчала…
— Вот что за человек такой? Просила честью Брана от кабака отвадить — а он пошёл и сам наракшасился! И с кем? С Коштом этим беспутным, чтоб его чиряками обметало! Да то, что этот хмырь себе наливает, даже зубаткам нельзя! Тебя ж с квасу колдобит, а ты — беленькую… Тьфу! И попёрся же… В Коштырях этих, чтоб они погорели, такие рожи разбойные собираются! Ну как убили б тебя там? Пятый десяток мужику подходит, а он… Чем старее, тем всё дурее…
Свит не вникал в смысл её слов. Он просто лежал с закрытыми глазами, слушал её голос и чуял за воркотнёй жены ласку и искреннюю заботу. Пожалуй, это помогало ему куда лучше листьев и заговоров.
Вдруг в плавный поток звуков вмешалась тревожная, резкая нотка.
— Свит! Да ты вообще слышишь?
Свит открыл глаза.
— А что?
— Да то, что поговорил бы хоть с Лучом.
— Это зачем?
— Обижает он Браника: то поколотит, то словом задеть норовит… А тому легко ли? Один он у нас в семье бездарь уродился.
— Не бездарь, а нормальный человек, — поправил её Свит.
— Суть-то одна: Лучу б не кичиться тем, что ему от роду больше дано.
— Мать… Этому твоему Бранику уже почти шестнадцать, он здоровый, как конь. Мешки пудовые швыряет, как я даже в молодости не мог. Да и язык у него… Вынь-ка раму.
Со двора пахнуло вечерней прохладой, ветерок принёс от конюшни бряцанье струн и дружный весёлый смех. Ёлка выглянула в окно — и увидела Брана. С помощью пары дружков он уже перекидал всё сено на поветь. Теперь парни в окружении нескольких принаряженных девок сидели в пустой телеге, Бран бренчал на своих «капустных» гуслях и распевал на задорный мотив:
— Колдун я очень сильный и ужасный,
И это доказать могу легко:
Умею на затылке я топорщить волос красный
И взглядом в крынке квасить молоко.
Я в топи славный дом себе поставил:
С кривой стеной, без окон, без дверей,
И репы пол мешка за девку славную представил,
Которая нежна, как цвет-репей.
Пусть страшная на рожу, как козлица,
Но это, право, горе — не беда,
Ведь даже злой ракшас на это диво не польстится
И со двора не сманит никогда.
И вот, сижу у речки — зловонючки,
Любуюся поганками в лесу…
Вдруг жёнушка сгребла меня своей корявой ручкой:
Что, милый, ковыряешься в носу?..
Ёлка не удержалась, фыркнула в кулачок. Свит улыбнулся ей:
— Вот видишь… Ты всё ещё думаешь, что этого кренделя надо от кого-то там защищать?
Примечания:
* Свит сказал: "Хорошая лошадь" и "Иди, иди сюда, малыш".
** Иса - руна Лёд, означает замораживание, сковывание;
Хагалаз - Разрушение;
Наутиз - Нужда.
Ясновидица
Хозяйку Козьего подворья среди ночи разбудил едва слышный стук. Она насторожилась: так и есть, тихонько цокнуло, словно маленький камешек ударился о ставень. Через миг ещё раз, и ещё…
Малинка осторожно выскользнула из-под руки спящего мужа, прокралась к закрытому окну и через дырочку от сучка посмотрела наружу. В потёмках среди калиновых кустов стоял Свит.
— Эй, Малинка, — позвал он, словно почувствовав, что по другую сторону ставня кто-то есть. — Выходи.
Малинка чуть сдвинула ставень и шёпотом прикрикнула в щель:
— С ума спятил? Ночь на дворе, иди домой!
— Ракш с ней, с ночью. Пора.
— Ну не сей миг же!
— Да вот как раз именно сей, иначе ничего не получится.
— Не шуми, Корвина разбудишь!
— Его разбудить — это сильно постараться. Да ты сама не бушуй, тебе ведь тоже польза будет. Я грибов принёс.
Малинка открыла окно пошире и выглянула на двор. У Свита под ногами, и впрямь, стоял полный короб с грибами.
— Эх… Ладно уж, уломал, — вздохнула она. — Грибы-то точно утра ждать не смогут.
— Ну вот видишь, — ухмыльнулся Свит, — всё ты понимаешь, когда надо. Ясновидица, ракш возьми.
Малинка с притворной строгостью погрозила ему пальцем:
— Типун те на язык. Сей миг выйду, но вдругорядь днём приходи, по ночам ко мне не шатайся. Ну как Ёлка тебя хватится да всё узнает? Сам получишь метлой по хребту и меня под разгон подведёшь…
Свит воротился домой, на Селёдкино подворье, незадолго перед рассветом. В избе было холодно. Или может, ему так казалось? В последние дни он всё время мёрз, а Ёлка большую печь уже седмиц пять не топила, ведь в сушь вся еда готовилась на уличном очаге, и ночевать в избу мало кто заходил. Домашние по ночам спасались от жары и духоты кто на повети, кто в сенях.
Свит раздул огонёк в подтопке под лавкой и улегся. «Опять Ёлка бухтеть станет, что трачу дрова», — подумал он, с головой кутаясь в пуховое одеяло. Но не помог ни куриный пух, ни огонь. Свита по-прежнему донимал холод, словно в его тюфяк был спрятан кусок льда.
Откуда-то из душной темноты раздалось тихое «Мяу». «Брысик? — позвал Свит. — Иди сюда, котовья морда». Кот залез на лавку и свернулся у хозяина на животе мурчащим клубком. И сразу стало гораздо теплее.
Вообще-то, кот был Ёлкин. Или может, вовсе жил сам по себе? Зеленоглазый наглец приблудился к дому Свита ещё в Хребтецком посаде и после не пожелал расстаться с раз выбранными людьми: вытерпел вместе с ними и переезд в лес, и постройку хутора, и связанные с ней житейские неудобства. Имя он получил за то, что в первое время Свит обращался к нему с одним лишь словом: «Брысь!» Кот эти выкрики пропускал мимо ушей, а по ночам метил и драл когтями Свитов плащ.
Позже они кое-как научились ладить: плащ вынесли на поганый двор, Брысь перестал подкладывать Свиту дохлых мышей в сапоги, Свит же бросил каждый вечер выгонять полосатого паршивца на улицу. Всё равно к утру тот снова оказывался в доме, хоть домочадцы в один голос твердили, что не впускали его. Свит им не верил, но махнул на кота рукой: ему уже надоело каждый вечер ловить и выносить за порог упирающуюся двадцатипятифунтовую* тварь.
За последние круги отношения Свита с котом и вовсе заметно помягчели, между ними даже наметилось что-то вроде приятельства. В одну из непогожих хлябей Свит сплёл из рогозных листьев большое лукошко, настелил туда ветоши, пристроил получившееся гнездо на полочку у печи и сказал: «Устраивайся, Брысик. А то что за ерунда: у всех есть своя лавка, а у тебя — нет». Так Брысь был окончательно и бесповоротно принят в семью.
За заботу Брысь платил хозяевам особой кошачьей монетой: если кому-то нездоровилось, приходил, усаживался на больное место, принимался мурчать, и от этого даже застарелые хвори будто бы отступали. Вот и теперь Брысь мурчал негромко и делился живым теплом, пока Свит не задремал. После кот осторожно спрыгнул на пол, вышел из избы через слуховое оконце и направился в Дикий лес.
У опушки хранитель Истоков стряхнул с себя звериный облик и приблизился к старой берёзе. В её тени ждал незваный гость. Ист поморщился, но менять тропинку не стал: что поделать, если встреча с ближним соседом и родичем, пусть даже не самым приятным, неотвратима?
— Не понимаю, для чего ты тратишься на этого человека, — сказал Дол вместо приветствия. — Пользы от него нет, благодарности тоже не дождешься… К тому же плотное тело сильно изношено. Не разумнее ли подарить ему лёгкую смерть во сне?
Ист пожал плечами:
— Ёлка огорчится.
— Посмотри на ситуацию иначе: поогорчается — и забудет. А у тебя появится больше времени и сил на воспитание Брана и Луча.
Ист со вздохом промолвил:
— Бран теперь принадлежит Майви. А Луч… Увы, я в нём разочарован. С возрастом он стал таким же невнимательным, как Ёлка. К тому же он унаследовал от отца расщелину в тонком теле на уровне колодца сердца и совсем не хочет её контролировать.
— А ты чего ожидал, выращивая ребенка от подобной пары? Кровь не водица, — сказал Дол назидательно. — Но я тебя утешу: проблема Луча исправима. Найди ему готовую к спариванию девушку. Как только поток силы в колодце страсти упорядочится, искажения в колодце сердца тоже прекратятся, и возможно, расщелина закроется сама собой. С молодыми людьми в период формирования плотного тела так бывает.
— Но ведь тогда он сделается самым обычным человеком! — с досадой воскликнул Ист.
— Послушай, — промолвил Дол серьёзно и веско, — растить и воспитывать мага всегда сложно. А сделать так, чтобы он был ещё и счастлив… Обычные люди намного удобнее в содержании.
— И поэтому ты не оставил Корвину с Малинкой ни одного из рождённых в лесу детей?
— Мне не нравились их вероятности. Из людей следует оставлять только самых послушных и жизнеспособных.
Ист покачал головой и решительно распахнул лесной коридор на Светлую Марь.
— Я отношусь к своим людям иначе, — сказал он прежде, чем шагнуть в открывшийся ход. — Ты уже много поколений опекаешь лесных людей. И чего достиг? Да, люди из твоего удела выносливы, трудолюбивы и очень здоровы телом. Но как же они унылы и однообразны в сотворении вероятностей! А ещё — неповоротливы разумом и скудны воображением. Рядом с ними неодолимо скучно. Нет, я не хочу себе такого.
Ист ушёл, лесной коридор схлопнулся, породив резкий порыв ветра. Дол снисходительно улыбнулся ему вслед и подумал: «Ист не знает, с чем имеет дело… Что ж, ему ещё предстоит убедиться в моей правоте. Ну, а то, что здесь было сказано о тормалах Раздолья, скорее радует, чем печалит. Было непросто вырастить целое племя людей столь схожих между собой и на тонком, и на плотном уровне, устойчиво передающих свои качества потомкам. Вот теперь, когда основа создана, можно заняться совершенствованием».
Две седмицы перед Дожинками пролетели для обитателей Белозорья быстро и беспокойно. Круг был щедр: новое поле уродило на славу, да и старое репище не подвело; жеребята-двухлетки распродались, как горячие пирожки; козы доились богато, козлята хорошо набрали тело. Повети были забиты сеном, бочки — мясом, лари — зерном. Неожиданно принесла прибыток и способность Малинки замечать скрытое: заезжий торговец отсыпал ей немало звонких монет за то, что верно указала, где искать украденный товар.
На Козьем подворье был собственный повод для радости: недавно Малинка сказала мужу, что неплохо бы слазить на чердак, проверить, цела ли люлька. Корвин не стал допытываться, что да как, боясь вспугнуть добрую долю, а люльку решил сделать новенькую, из ясеня**.
На Селёдкином подворье тоже бурлила жизнь. Ёлка ходила довольная, пела песни и пекла на оба дома пироги. Отчего так — Корвин не знал, но был рад за неё, ведь если ведьма довольна и счастлива, это всей округе на пользу.
Впрочем, нетрудно было догадаться о причинах хорошего настроения соседки: Свит, тяжко прохворавший почти всю сушь, к Дожинкам вдруг поправился. Он оживел, снова стал каждый день чистить зубы, брить начисто рожу и обливаться водой. А ещё с новыми силами занялся хозяйством. Где-то он вызнал, что лошадей хорошо держать не на привязи, в стойлах, а для каждой устроить в конюшне отдельный загончик, и конечно, затеял сделать так у себя.
Хоть Свит и суетился без удержу, раздавая указания, основная работа творилась руками Луча и Брана. Те ворчали слегка, но отцу не прекословили. А Свит и сам, вопреки обыкновению, вёл себя сдержано, на парней почти не орал. Корвин сперва удивлялся на этакое чудо, но Дарёнка ему живо объяснила, что к чему.
Оказалось, недавно Ёлка сунулась к Свиту под руку в недобрый миг, и он замахнулся было по старой памяти вкатить ей оплеуху. Да только по-старому не вышло, рядом оказались сыновья. Луч тут же кинулся заслонять собой мамку, а Бран придержал Свита, крепко обхватив за локти и сказал ему спокойно, но твёрдо: «Батя, охолони». И пришлось ведь послушаться, не хватило у Свита силёнок вырваться из крепких Брановых рук.
Услыхав от дочки эту историю, Корвин посмеялся от души и сказал:
— Ну вот, нашлась и на Селёдкин норов управа! А всё же хорошие парни у Свита выросли. Ты, Дарёнка, давай, решай шустрее, который из них тебе по сердцу. А то ведь Дожинки близко. Ну как оба тебя выторговывать захотят?
Дарёнушка вспыхнула, как маков цвет, и бросилась вон из горницы.
— Зачем девку засмущал? — с улыбкой покачала головой Малинка. — Не до парней ей теперь.
— А чего тогда она парням головы морочит? — живо отозвался Корвин. — То с Лучом на вечёрку гулять идёт, то с Браном на гумно целоваться… А ломать голову, что им сказать, когда высватывать девку придут — мне.
— Не придут.
— Ты почём знаешь?
— А вот знаю. Сам суди: Дарёнка-то поздно ли с вечёрок ворочается?
— К первым петухам*** всегда дома, — с гордостью ответил Корвин.
— Вот то-то и оно. Мы с тобой когда миловались, еле к третьим поспевали. Не люб ей Луч. А Бран… Парень он весёлый да добрый, только мал ещё. Девичий баловень и лоботряс. Все рукава у него обережками от разных девок увиты. Думал бы о женитьбе — носил бы лишь одну, Дарёнушкой сплетённую.
Корвин задумался, нахмурив лоб, однако так и не нашёл, чем возразить. Вместо этого он обнял жену за плечи и сказал:
— Вот откуда ты у меня такая взялась? Всё подмечаешь!
Но Малинка не спешила откликнуться на ласку.
— Ко мне нынче Свит заходил, — сказала она серьёзно.
— Шо, опять грибы? — Корвин в притворном ужасе широко распахнул глаза. — Куда столько? И так ведь уже полная бочка насолена!
Малинка поморщилась:
— Да не, он не за тем. О девках расспрашивал, какие тут вокруг на выданье есть.
Корвин присвистнул.
— Так Селёдка вторую жену взять собрался? Ну и жук!
— Корвин. Ты в самом деле ничего не замечаешь? Сдал он совсем, наш Свит. Куда ему молодую жену? Он с Ёлкой-то уже третью луну не ложится.
— Хм… А зачем тогда про девок спрашивал?
— Луча женить хочет прежде, чем глянет Маэлю в оба глаза. И конюшню обновлять затеял. Только чаю я, уже не успеет.
— Так он ведь, вроде… Вон, носится по хутору, как бешеная зубатка, только пыль столбом.
— Это от особого лекарства.
Корвин сразу вздохнул с облегчением.
— А… Ну, раз есть лекарство, тогда ладно. Помяни моё слово: Селёдка этот ещё всех нас переживёт.
Малинка не ответила, лишь осенила себя охранным знаком.
Миновали Дожинки. Отшумела на торжке при Коштырях весёлая ярмарка, отгуляли, открасовались на людях молодожёны, раскупили свадебные обручья парни, что надеялись ожениться в этот круг. А на Козье подворье, как и пророчила Малинка, сватать Дарю никто не пришёл. Она и сама не стремилась зазывать женихов: ни разу не прошлась в девичьем хороводе, не надела дарёного отцом шёлкового кубелька. Так и отходила всю праздничную седмицу в широком косоклинном сарафане.
— Что ещё за обычай такой — вместо платья в мешки рядиться? — возмущался Корвин. — Добро б была какая кособокая! Так нет ведь…
— Не замай, — спокойно отвечала ему Малинка, оправляя на себе точно такой же широкий и глухой сарафан. — Пусть что любо, то и носит.
Воротившись из Коштырей домой, Корвин не удержался, заглянул тайком в кладовку. Малинка всегда готовила соленья на оба дома, и выходило у неё это на диво вкусно. Корвин прихватил из одного бочонка пару маслят, из другого — боровичок…
В дальнем углу стояла кадушка с огурцами. Подбираясь к ней, Корвин вдруг заметил незнакомый горшок и из любопытства заглянул в него. Внутри обнаружились грибы с очень светлой мякотью и пластинчатой шляпкой. Травы тоже были добавлены непривычные: хрен и дубовый лист.
— Интересно, — сказал Корвин сам себе, запуская руку в горшок и подцепляя грибную шляпку, — а это у нас тут что?
Неожиданно дверь отворилась и раздался недовольный голос Малинки:
— Опять грязными лапами по бочонкам лазишь?
Корвин отозвался самым невинным тоном:
— Да я так, немножко… А это ты тут сыроежек насолила? Пахнут славно.
Переменившись в лице, Малинка подбежала, выхватила у него из рук гриб и кинула обратно в горшок. А потом схватила Корвина за руку и почти бегом потащила на улицу, к ведру с водой. По пути она то и дело тревожно заглядывала мужу в лицо и спрашивала:
— Ты попробовать это успел?
— Нет.
— Точно? Ни кусочка?
— Нет, говорят же тебе!
— А пальцы не облизывал? В зубах не ковырял?
— Даже не думал.
— Вот и славно. Отмывайся, давай! — Малинка пихнула ему кусок мыла. — Как следует!
— Объясни толком, что не так-то, — взмолился он.
— Это ракшасья чаша, а не сыроежка!
— Ого, — и Корвин уже безо всяких понуканий принялся старательно намыливать ладони. — Зачем она тебе?
— Не мне, а Свиту, для снадобья.
— Это ж яд!
— Если умеючи, то и лекарство.
— Так вот, значит, с чего наш Свит вдруг оживел?
— Угу, — ответила Малинка подозрительно мрачно. — Надолго ль…
— Так, жена, — сказал Корвин, взяв Малинку за плечи и внимательно заглянув ей в глаза, — хватит морочить мне голову. Выкладывай всё, как есть. Что случилось? Что этот белобрысый опять натворил?
— А ты сам-то не понял до сих пор?
— Не. Это ж ты у нас ясновидица, а не я. У меня и обычный-то глаз видит кое-как. Так что там за лекарство у Свита такое?
— Это пьют, когда уж совсем надёжи нет. Чтоб роздых от болезни получить и привести дела в порядок. Седмицы две или три будет будто бы лучше, а после — всё.
— Дела… А может, как-нибудь обойдётся? Ну, Свит ведь лекарь…
— Лекарь. Потому и знает, что землю ему топтать осталось с воробьиный скок.
— И что ж делать?
— Ёлке и парням ни полслова не говорить. И уповать на милость Небесных Помощников.
— Это я и сам понял.
— Вот и молодец. Но в тот горшок — гляди мне, чтоб больше ни краем пальца!
На другой день Свит с утра уехал куда-то по делам, а к полудню его конь вернулся домой без седока.
Малинка только что возвратилась с выгона после дойки и процеживала молоко, когда в дом к ней без стука вбежал перепуганный Луч.
— Тётка Малинка! — закричал он прямо с порога. — Беркут пришёл с пустым седлом! Помоги, глянь, куда батя девался!
Малинка недовольно поджала губы: молоко и в подойнике, и в крынке пошло хлопьями, завоняло прогоркло-кислым.
— Вот что наделал, дурень? — возмутилась она. — Не умеешь держать себя, так хоть бедокурь дома, к другим в избу не лезь! И вообще, что сразу ко мне? Сам с даром силы, мамка не пальцем делана. Уж и некому посмотреть, кроме меня?
— Тёточка Малиночка, — взмолился Луч, — ну сделай милость! У тебя ж дар особый. Мамка вся перепуганная, лыка не вяжет, а я сам так, как ты, не умею…
— Да уж, ты-то у нас только молоко портить горазд. Ладно, пойдем, гляну.
И, отставив в сторону изгаженный подойник, Малинка вышла на крыльцо.
На дворе Бран шагал в поводу запыхавшегося, мокрого от пота Беркута и готовую к поездке Золотинку.
— Вот так и пришёл? — спросила Малинка строго. — Не мыли, не обтирали? Ничего с него не снимали?
— Ни-ни, — торопливо ответил Луч. — Что батя?
— Жив он, не кипешись. Ищите на Торговой тропе, у Прихолмья, но не дальше Кривражки.
— Благодарствую! — крикнул Луч, вскочил в седло и умчался.
— Эх, дурень ветроголовый, — вздохнула Малинка. А потом оборотилась к Брану: — Возок закладывай и езжай вдогон. Отцу вашему сей миг в седло не сесть.
— Он ранен? — спросил Бран. — Или сильно ушибся, когда с седла слетел?
— Эх, простота, — снова вздохнула Малинка. А потом принялась терпеливо объяснять: — Не падал он, сам слез. Видать, сплохело ему в дороге. И коня тоже сам отпустил. Видишь, стремена подобраны вверх, повод — закручен и в ремень узды продет. Это всё чтобы конь дорогой нигде не зацепился и в поводьях не путался на бегу.
Бран внимательно, свежим взглядом осмотрел отцова коня и кивнул:
— А ведь верно. Тётка Малинка, а как ты догадалась, что батю надо искать у Прихолмья?
— Тут тоже ничего мудрёного. Кабы Свит отпустил коня за Ночь-рекой, тот реку перешёл бы вброд, не по мосту. Не любят кони этого моста шатучего. Дно у Ночь-реки в тех местах вязкое, у коня все ноги были б в рыжей глине. А перейди конь Кривражку, так загваздался бы черным илом. Он же, вишь, чистый. И репьёв в хвосте нет. Значит, всё по тропе шёл, не стёжками да бездорожьем. А где на тропе искать — о том Свит нам весточку дал. Видишь ли, что под седельное крыло ветка бересклета всунута? Накрепко, чтоб не выпала. А где у нас бересклет? На Прихолмье да ещё у Оленьей горки. Но та — за Кривражкой.
— Надо ж, а я думал, ветка — это просто так, случайно…
— Думал он, как же, — едко заметила Малинка. — «Просто так» и «случайно» только зубатки плодятся. А люди обычно прежде женятся.
Бран отвёл глаза, густо покраснел и пробормотал едва слышно:
— Я от Дари не отступлюсь. Мы друг другу на Майвином холме обещались, как положено.
— А что ж честью к нам на подворье не пришёл, как положено, с откупом и обручьями?
Бран покраснел ещё сильнее.
— Есть обручья. А откуп… Я дядьке Корвину лишь об том заикнулся — он меня враз со двора погнал. Иди, говорит, и без отца не ворочайся. А батя разве ж меня слушать станет? Мы с Дарёнкой потому и пошли тайком на этлов порог… Ты не думай, я не ракшас какой. Я на хлябь за Ограду подамся. Вот прям завтра и рвану, Небесным Помощникам клянусь! Кучу монет заработаю, а по травоставу с таким откупом приду, что мне и сам князь не откажет. Вы только Дарёнку не невольте замуж за другого идти. Моя она.
Малинка лишь рукой махнула.
— Ладно, теперь уж что сделано, то сделано. Иди давай, пошевеливайся. Ждут тебя. Тьфу ты… Зятёк…
Тем временем Луч гнал к Прихолмью напрямик, через Пустые холмы. Он уже издали видел плавный изгиб Торговой тропы, за ней — мутное русло Кривражки, ближе — заросли бересклета, скрывающие придорожный хуторок… На тропе стоял возок незнакомого Лучу молодого торговца. В тени его полога кто-то лежал, а вокруг толпились люди. Луч нахмурился и пришпорил Золотинку.
Дурные предчувствия Луча не обманули: народ хлопотал вокруг Свита. Тот лежал на боку, притянув колени к груди, и коротко, хрипло дышал. Торговец придерживал ему голову, поил чем-то из фляги, а один из стражей, присев рядом, пытался нащупать на запястье живую жилу. Рядом бестолково толклись несколько парней.
Луч узнал стража и сразу обратился к нему:
— Дядька Твердислав, что стряслось?
— Ракш знает, — хмуро отозвался тот. — Свит не с нами шёл, он вывернул с Прихолмской стёжки. А потом вдруг своротил к обочине, спешился, коня пустил — а сам в траву. Я думал, может, он ранен или пьян, но нет, тут другое.
— Грудная жаба у него, — сказал торговец. — Вот чо такому старому да дохлому дома не сиделось? Я ему дал глотнуть чуток ржаного винца****…
Луча аж подбросило.
— Брысь отсюда со своей ржанкой! — рявкнул он, и, сам присев у головы Свита, тихонько позвал: — Батя, ты живой?
Вместо ответа Свит шумно втянул воздух и кашлянул какой-то чёрной жижей. Луч поскорее пихнул его в рёбра, добавив к движению рук немного жизненной силы. В отличие от матери, лекарем он был неважным, сила не задержалась в теле, утекла впустую, как вода в решето. Надо было поскорее тащить больного домой. И только теперь Луч сообразил, что не сможет этого сделать. На молодой, горячей лошади увезти беспамятное тело не удастся, а торговец едва ли захочет свернуть с тропы. Но оставалась ещё надежда на помощь ближнего хутора.
Луч уже готов был без промедления вскочить на Золотинку и мчаться в Прихолмье, когда на тропе раздался посвист и топот подкованных конских копыт. Через миг к борту торгового возка причалила знакомая тележка. Тащил её Кабачок, а на козлах сидел Бран.
Очень осторожно, прямо в рогоже, на которой он лежал, Свита в восемь рук перенесли из возка на телегу. Торговец, уже смекнувший, к чему дело идёт, торопливо пожелал всем Маэлевой помощи и подхлестнул своего коня.
Едва за ним улеглась пыль, Бран тоже полез было на козлы, но Свит вдруг открыл глаза и позвал:
— Луч?
— Я тут.
Свит непослушной рукой пошарил за пазухой, вынул из потайного кармашка маленький медальон, протянул сыну. Луч открыл его. Внутри, на пластинке из обожжённой глины были выдавлены в ряд четыре руны: Урусаз, Гебо, Вуньо, Ингуз*****.
— Носи, — прошептал Свит. — На Званке женись, не пожалеешь. Но приказывать не стану, смотри сам.
Потом, помолчав чуть, снова позвал:
— Бран?
— Да, батя.
— Вот, тебе, — Свит стащил с пальца и протянул ему стальное колечко в виде змеи.
— Ой, а это что? — удивлённо спросил Бран.
Свит улыбнулся едва заметно:
— Езжай к поморийцам и узнай. Всё, погуляли. Пора по домам. А, и ещё вот что. Когда помру — тело сжечь в тот же день, не дожидаясь ночи. Я Ёлке раз сто говорил, но она разве послушает… Вот теперь — точно всё, пора.
Обратно шли ходко, но осторожно, выбирая путь без рытвин и камней. Луч ехал впереди, указывая дорогу, Бран старательно направлял Кабачка по его следам. Свит притих, и казалось, дремал под потряхивание телеги и мерный перестук копыт. Но когда зашли на двор и хотели поднять его, оказалось, что он не дышит. Ёлка вскрикнула, залилась слезами.
— Да, дела, — грустно промолвил Корвин, стягивая с головы шапку.
А Бран сказал:
— Надо б насчёт костра.
Но Ёлка отчаянно закричала:
— Нет, не сей миг! Даже в гарнизоне, и то родне три дня на прощанье дают! Дайте хоть наглядеться перед разлукой…
И, вскарабкавшись на телегу, она принялась обнимать мёртвого мужа, целовать его, гладить по высеребренным сединой волосам…
Бран нахмурился, пожал плечами и пошёл выпрягать коня.
Одна лишь Малинка заметила, как у мертвеца чуть вздрогнули ресницы. Позеленев от страха, она осенила себя охранным знаком, дёрнула Корвина за рукав и шепнула:
— Собираем мотули. Живо. Чтоб к закату быть за рекой.
Тот удивился несказанно.
— Ты чего? Зачем это? Куда?
Малинка вздохнула устало и прошептала ему в самое ухо:
— А мою родню в Занорье навестить: столько кругов у них не были.
Тут уж Корвин не выдержал и спросил прямо:
— Ко времени ли по гостям шляться? Пойдёт хлябь — назад до травостава не воротимся. Тебе когда рожать?
— Ох, милый… Да ты и впрямь ничего не видишь? Не отцом тебе к концу хляби быть, а дедом. И скажу тут на чистоту: лучше, коль дитя родится в уделе хранителя Занора. В его землях жизнь дарится много щедрее, чем смерть.
— Хм… Э… Слушай, а может погодим хоть три дня? Селёдку-то проводить надо.
— Нет, не надо, — ответила Малинка твёрдо, без жалости глядя на то, как соседка убивается над бездыханным телом. — Свит со всеми нами три седмицы прощался, нынче его душа уж на пути в Благие земли. А увидеть у себя на пороге то, что Ёлка сей миг обнимает — нет, не хочу. Упаси Маэль.
Примечания:
*1 фунт=0,41 кг; 25 фунтов=10,25 кг
**Ясень — дерево хранителя Дола.
***Первый раз петухи поют около часа ночи, второй — около двух, третий — около 4 утра.
****Ржаное вино — это водка.
*****Урусаз — энергия для перемен в жизни; Гебо — любовь в парных отношениях; Вуньо — удача и счастье; Ингуз — плодородие и изобилие, а заодно замыкающий символ, не позволяющий энергии рассеиваться.
Примечание автора:
На этом история хутора Белозорье подходит к концу. О дальнейшей судьбе некоторых персонажей можно узнать из повести "Последний обоз".
Спасибо за чтение
Вернуться к книге