Рыцарь и Смерть

Эпизод 1. Счастливчик

По мнению окружающих, он был счастливчиком, которому природа отсыпала всего полной горстью: силы, ума, красоты, богатства и знатности. Судите сами! Старший сын весьма небедной дворянской семьи, который унаследовал содержащееся в идеальном порядке поместье, три деревни, несколько квадратных лан леса и живописный замок на горе и возглавил ветвь старинного аристократического рода, герб которого не был запятнан ни ересью, ни преступлениями. Стройный плечистый красавец шести футов ростом, блестяще образованный, великолепно владеющий всеми видами оружия и сведущий во многих науках. Обладатель буйных русых кудрей, бархатного баритона, идеального музыкального слуха и сильных прекрасных рук, которые так чудесно могли извлекать дивные звуки как из музыкальных инструментов, так и из сердец прекрасных дам. Наконец, – весьма благонравный молодой человек, настоящий рыцарь из легенды: добрый, скромный, смелый, честный, щедрый, твердо следующий законам чести и правилам религии.

Всем казалось, что он рожден с золотой ложечкой во рту, что ему заранее уготовано блестящее будущее, и путь его будет усыпан одними лишь розами, но случилось так, как случилось. В самую золотую пору своей юности граф Христиан фон Рудольштадт перешел дорогу той, кому боялись заступать путь даже самые отважные герои, и вступил в спор с той, на кого другие боялись поднять глаза. С самой Смертью.

***

Армия отступала по дорогам среди полей – сначала твердым и проходимым, а потом из-за оттепели превратившимся в непонятное снежно-глиняное месиво, в котором вязли колеса телег и пушек. Не сказать, чтоб их серьезно преследовали, но конные отряды французов налетали, как саранча, в каждый из налетов успевая проредить ряды союзной армии или отбить часть обоза.

Потому задачей их, конного арьергарда, было отбивать подобные атаки, а чаще – работать на опережение: двигаться далеко позади основной массы отступающих, следить, устраивать засады и вступать в бои с вражеской кавалерией.

Поначалу их в роте была почти сотня – молодых, наглых и дерзких, потом осталось чуть меньше восьмидесяти. Тем не менее, им везло: чего стоили две успешные засады, одна в лесу меж двумя холмами, вторая возле моста, по которому только что ушли на ту сторону их обозы. Попавшиеся на этакую замануху французы оба раза были частью перебиты, а частью рассеяны, а потому они какое-то время верили в свою удачу, – ровно до тех пор, пока их ротмистру не пришла мысль организовать засаду в деревне.

***

– Когда вернешься ты домой –

Я буду спать в земле сырой…

Супруга смотрела мимо него, тонкие пальцы перебирали струны гитары.

– Ну не начинай, Кларет! – вздохнул Христиан. – Я вернусь живой, ты дождешься… тоже живая.

Она молча продолжала наигрывать, вовсе не глядя на него, в уголках ее красивых глаз подозрительно скапливалась влага.

«Черт побери, девочку можно понять! – думал Христиан. – Я ухожу на войну, а ведь после свадьбы прошло всего-то чуть больше месяца».

Этот месяц, не зря названный медовым, пришелся у них на конец осени – начало зимы и прошел в таком диком любовном угаре, что казалось: еще немного, и вместо морозных узоров на стеклах распустятся майские розы, а весна наступит сразу после Рождества. Оба они были совсем молоды – девятнадцать и семнадцать, красивы, богаты и знатны, а любовь накрыла их сумасшедшей лавиной, вовсе не заботясь о том, что брак был по сговору родителей.

– Ты – Кларет, не Клара, – сказал ей Христиан сразу после помолвки. – Целый кубок доброго английского кларета. А потому не удивляйся, что у тебя будет муж-пьяница, – только пьян я буду тобой.

Прозвище оказалось настолько подходящим, что прилипло к ней моментально. Рыжеволосая и острая на язык, она предпочитала одеваться в теплых тонах и пудрила волосы какой-то немыслимо модной розоватой пудрой, отчего ее прическа начинала отливать невероятным оттенком рассветного неба – или того самого красно-розового легкого вина. По аналогии с Кларой-Кларет, ее сестре Элеоноре быстро присвоили прозвание Эль, и теперь Христиан вместе со своим таким же молодым свояком, заполучившим в жены Элеонору, могли на семейном сборище удалиться в сторонку, прихватив бутылку вина, и, попивая и перемигиваясь, на полном законном основании обсуждать, какими же, в сущности, пьянящими штучками являются их юные женушки.

Казалось бы, живи да радуйся, да только война слегка подкорректировала их планы.

Наверно, Христиан мог бы как-то избежать этого призыва. Ну, или хотя бы не таскать с собой Фридриха, которому еле стукнуло пятнадцать. Впрочем, младший братец, тихий и диковатый парень, привык смотреть старшему в рот и, не особо думая, повторять за ним все действия: думать этот молчун умел только в лесу.

Война началась где-то там, в Голландии, далеко. Хотя, с другой стороны, – это сегодня она далеко, а завтра – глядишь, и у тебя на пороге. Это ж французы, а от них можно ждать любой подлости. Кроме того, внеочередной набор солдат объявили в их землях честь по чести, – из его трех сел набрали отряд в пятнадцать человек. Отец, пока не умер, говорил ему: кто добрый хозяин своей земле, тот прежде всего бережет орудия, лошадей и людей. Вот он и решил беречь людей: не отдавать их как пушечное мясо для пехоты, а на полученные в наследство денежки вооружить и посадить на лошадей, явившись в армию во главе своего небольшого кавалерийского отряда. Да к тому же среди набранных рекрутов были Иржик и Блажек, дружки детства, вместе с которыми он еще мальчишкой ловил рыбу и ставил силки на куропаток.

Словом, на одной чаше весов была только Кларет, а на другой множество разных вещей: потенциальная опасность для страны, желание надрать задницы французам, а также красивый, достойный рыцаря жест в сторону своих призванных в армию друзей и подданных. Понятно, что он, как подобает мужчине, выбрал вторую.

***

Деревня стояла прямо в узле, связывающем три дороги: не шибко большая, но богатая, мастеровая и торговая, с двумя трактирами, тремя шинками и почтовой станцией чуть поодаль. Вот в ней и решили закрепиться и подождать французов, – все равно мимо не проедут.

В этот день они впервые за много дней оказались в тепле и под крышей. На окраинах выставили часовых, отправили с десяток солдат патрулировать округу, но остальные грелись в теплых хатах: вроде и наготове, но можно ненадолго отставить ружье к стене и вытянуть ноги.

Они, трое молодых офицеров, заняли избушку почти у дороги: сидели у стола, хозяева косились на них, но слова поперек сказать не могли. За остатки грошей разжились у хозяйки домашним пивом, краюхой хлеба, салом и луковицей, – чем не жизнь?

Франц, весельчак и бонвиван, вытащил из своего мешка итальянскую мандолину, слегка настроил и вскоре крестьянскую хату наполнили переборы струн. Сыграв несколько бодрых мелодий, Франц затянул ту песенку, которую часто вполголоса напевал, сидя в седле, – там ее, видимо, и сочиняя. Она и звучала словно специально задуманная под ритм марша, – да только сил в пути она вряд ли кому прибавила бы:

– Для дичи острый вертел,

Для рыбы плен в сетях,

Вся жизнь – побег от смерти,

Гаданье на костях:

Где выгадал, где предан,

Где меньшее из зол,

А смерть идет по следу,

Куда бы ты ни шел.

Когда ж замрешь недвижно

За каменной стеной, –

Ее дыханье слышно

Все ближе за спиной,

И путь твой – как в тумане,

И грезишь наяву:

Коса минует камень,

Коса найдет траву.

– А повеселее у тебя ничего нет, а? – проворчал Христиан. – Она и так постоянно за нами идет, зачем еще вспоминать?

– А веселее дальше будет, – не прекращая играть, пообещал Франц. – Ты дослушал бы, а потом уже лез.

Он снова ударил по струнам и продолжил:

– А дальше – Бог рассудит,

И нечего скрывать,

Пусть двух смертей не будет, –

Одной не миновать,

На солнце сгусток мрака, –

Ты знаешь: это знак,

И ты – вперед, в атаку,

В руках сжимая флаг,

Она – неотвратима,

Она – со всех сторон,

Но пули свищут мимо,

Ты как заговорен,

И путь твой – сталь и пламя

И труб литая медь -

Сломав косу о камень,

Угомонилась смерть.

– Ладно, сойдет, – буркнул Христиан, наливая в кружку пиво из жбанчика. – А все равно бы лучше петь о чем-то другом.

Франц усмехнулся и продолжил:

– И снова мир завертит,

А жизнь забьет ключом,

Ты знаешь, что бессмертен, –

Тебе все нипочем,

Но ясным утром ранним

Когда-нибудь весной

Знакомое дыханье

Услышишь за спиной.

И, пережив все битвы,

Затихшие вдали,

Без мысли, без молитвы

Падешь на грудь земли,

Холодными руками

Печать судьбы скрепя:

Нашла коса на камень, –

А смерть нашла тебя!

Франц напоследок провел по струнам и наконец отложил мандолину, также придвинув к себе кружку.

– Совсем дурак, – вынес суждение Христиан.

Сидевший чуть поодаль юный Фридрих просто молча кивнул, как всегда, соглашаясь со старшим братом.

О приближении французов по одной из трех дорог доложил вскоре один из патрулей. Что ж, мимо деревни они точно не проедут, захотят разместиться на ночевку, – тут-то им и будет приготовлена веселая встреча залпом из длинных пехотных ружей, а затем задушевный разговор с саблями и пистолями. Между хатами в нескольких местах были заранее свалены охапки сена и хвороста: поджечь – минутное дело, а там уж пойдет потеха при свете костров. С полей наплывал туман, – оттепель, похоже, достигла своего пика.

Впрочем, встреча с врагом вышла еще более горячей и неожиданной, чем они ожидали: судя по всему, о готовящейся засаде было известно, а потому французы вовсе не планировали размещаться на постой в деревне. Засада обернулась ловушкой для тех, кто ее организовал: помимо отряда, замеченного патрулем, по другим дорогам подтянулись еще три таких же. Затем они взяли деревню в кольцо, подожгли с разных сторон и только потом влетели в промежутки между хатами, стреляя на скаку и пластая саблями любого, кто подвернется. Ружейный залп немного проредил ряды нападавщих, но их было много, слишком много: судя по всему, эту операцию, призванную покончить с теми, кто прикрывал отступление войск союзников, спланировали заранее.

Ротмистр, застреленный вместе с конем, лежал возле чьей-то бани или сарая, уткнувшись лицом в полурастаявший сугроб. Деревня горела, на ее улицах царила полная неразбериха: и о том, чтобы успешно обороняться, уже не шло и речи, – их попросту добивали.

«Надо прорываться, – думал Христиан. – Уходить как угодно, причем не по дороге, а в поля».

Вся беда была в том, что Христиан смотрел и не видел мест для прорыва: их окружали либо горящие постройки, либо конные враги. Мышеловка.

«Тем не менее, надо пытаться, иначе вовсе без шансов. Тут уж или пан – или пропал. Вот хотя бы туда, между двумя горящими хатами – практически через огонь, но туда хотя бы не стреляют».

– За мной! – проорал он, насколько хватило голоса. – За мнооой! Вперед, Империя!

Испуганный конь не хотел идти между двумя сталкивающимися стенами огня, но ему пришлось.

Эпизод 2. Должник

Их ушло совсем мало – буквально горстка из сотни. Христиан потом пересчитал уцелевших, и вышел двадцать один человек – три семерки, запомни, счастливчик! Уцелел Фридрих, старавшийся держаться рядом с братом, удалось выбраться и Францу. Среди солдат живыми нашлись шестеро из пятнадцати пришедших с ним рекрутов, в том числе Иржик и Блажек.

Туман был им на руку, – густой и плотный, как кисель, он скрывал их продвижение, – а точнее, бегство. Жирная плодородная земля, перемешанная с талым снегом, противно чавкала под копытами.

Они остановились только тогда, когда пожар горящей деревни, далеко видимый даже за туманом, полностью пропал из вида. Идти дальше до рассвета было, как ни крути, опасно. Христиан понял это, когда они наткнулись на брошенную пустую телегу, – те, что грабили, сволокли ее с дороги, но дорога была все равно рядом, а в тумане они этого не заметили. Где дорога – там и французы, а в поле поди поищи, – потому они оторвали от телеги оглобли и побольше досок и ушли дальше в поля, где остановились дождаться рассвета и даже развели из тех досок небольшой, плохо видимый в тумане костерок. Туман здесь был особенно густым: где-то неподалеку в тишине раздавалось журчание ручья.

Тем не менее, ухо приходилось держать востро, а потому Христиан отправился патрулировать ближние окрестности самым первым – пешком, прихватив с собой только заряженное ружье. К счастью, кругом было тихо и безлюдно.

Когда Христиан развернулся, чтобы идти обратно в их импровизированный лагерь, он понял, что не видит ни ручья, ни костра: туман, один лишь туман царил над миром – плыл клочьями, менял прозрачность, складывался в странные фигуры. А потом из тумана на него выехал черный конь, везущий тощую всадницу с косой в руке.

Он, не раздумывая, вскинул ружье.

– Ха-ха-хах! – ее смех разрезал тишину надвое, заодно располовинив весь мир.

С одной стороны осталось то, во что Христиан верил раньше: привычная понятная жизнь, прямой путь, отвага, удача, любовь, и где-то там, в небе, недоступном человечьим глазам и пониманию, Господь Бог, Иисус и святые. С другой, на которой он сам находился сейчас, была она, бледная всадница – та, чье существование казалось настолько невозможным, что даже зрение с трудом принимало ее образ, пытаясь раздробить эту картинку на части или свернуть в тугой комок.

– Аха-ха-ха! – продолжала смеяться она, подъезжая ближе. – Ты всерьез решил убить меня, счастливчик? Что ж, ты можешь попробовать. Заранее говорю: толку не будет, но выстрел в тишине привлечет внимание, – ведь те, кто решил довести до конца охоту за вами, находятся настолько рядом, что ты удивишься.

Она поравнялась с ним, объехала вокруг. Христиан продолжал держать ее на прицеле, понимая, что это не имеет смысла: просто тело должно было что-то делать. Что-то иное, чем бежать или падать на месте, превращаясь в дрожащий и скулящий от страха кусок неразумной плоти.

На ней был широкий черный плащ, плотно окутывающий всю ее фигуру и свисающий на круп коня; спереди он был распахнут, и из-под него выглядывал край грязно-белой, испачканной глиной ткани – погребального савана? Ее нога в стремени была босой и тонкой, с длинными бледными ногтями на пальцах и синими жилами на лодыжке. Ее лицо было частично закрыто капюшоном плаща, – и Христиан был рад, что может в него не смотреть.

– Не бойся, мой храбрец: я уйду совсем скоро, и ты позабудешь, что я вообще была, – ее голос не был лишен мелодичности, но в целом был похож на этот туман кругом, неверный и расплывающийся. – Просто отойди в сторону и отдай мне то, что мое по праву. Так и быть, можешь забрать своего брата, – тогда их будет двадцать, для ровного счета. Возвращайся в лагерь, бери его, – и уходите быстрее, остальную работу я сделаю сама.

– Кто ты такая, чтоб мне приказывать?! – пытаясь храбриться, проорал он.

– Кто я? – она рассмеялась. – Я вечная дама в четырех ипостасях, которая в одиночку явилась посмотреть на закат вашего мира. Я – королева: я правлю хаосом. Я – воительница: я сражаю оружием. Я – торговка, и ты скоро узнаешь каково со мной торговаться. И наконец, я – Смерть, и это не нуждается в объяснении.

Она кружила вокруг него, и шкура ее черного коня была непроницаемой тьмой, лишенной теней и переходов, одновременно плоской и глубокой, – словно провал из нашего мира в другой, где никогда не было такой вещи, как свет.

– Убирайся! – ответил Христиан. – Ступай обратно в свой ад. Ты ничего не получишь!

– Как знаешь, – донеслось из тумана. – Но тогда запомни, счастливчик: твой счет уже открыт. Двадцать людей по двадцать лет, и на первый платеж не будет отсрочки. Запомни: двадцать по двадцать, и это еще дешево по нынешним временам!

Когда туман, скрывший всадницу, чуть рассеялся, он снова увидел лагерь, лошадей, людей, спящих вповалку или пытающихся согреться у костерка. Его людей. Фридриха, которого дама на черном коне решила не брать в расчет, и еще двадцать живых христианских душ, которые он ей задолжал.

Им удалось отсидеться в тишине и тумане: французы прошли мимо и двинулись, видимо, дальше, преследуя тянущиеся по дорогам обозы и артиллерию. Утром они выступили в путь и вскоре повстречали кирасирскую роту – менее потрепанную и более удачливую, вместе с которой и дошли до Страсбурга, влившись в ряды отступившей союзной армии.

Уже в Страсбурге он получил письма от Кларет – сразу все три, почта, как обычно, не могла угнаться за перемещающимися войсками.

«Христиан, прости, – писала она. – Теперь я так жалею, что не обняла тебя на прощание, не стала поддержкой твоему боевому духу. Но пойми и ты: меня выматывала ломота в теле и грусть в сердце, я сердилась и отчаянно надеялась, что ты обо всем догадаешься сам. Моя мама сказала, что весь этот мрак с постоянной тошнотой, головными болями и тоской на душе совершенно обыкновенен и быстро заканчивается, – так оно теперь и вышло. Ты, наконец, догадался по моим намекам, муженек? Понял, от чего может недомогать молодая дама через месяц после свадьбы? На всякий случай, если до тебя так и не дошло, сообщаю прямым текстом: твой наследник родится примерно в августе. Ты рад, правда? Надеюсь, на ту пору ты все же вернешься домой.»

Когда они с Фридрихом смогли выдвинуться по направлению к дому, лето повернуло к осени. Война как-то потихоньку угасала, хотя мир еще не был объявлен, – впрочем, свой законный короткий отпуск двое молодых офицеров смогли получить без труда.

На ту пору их отряд, сумевший вырваться ночью из горящей деревни, сократился чуть ли не на треть, – большое сражение при Засбахе, в котором был наконец убит французский маршал, изрядно проредило ряды обеих столкнувшихся армий. Теперь их, выживших в той деревне, было не двадцать, а четырнадцать, не считая Фридриха, – уже не под началом Христиана, но все же его людей. Франц уцелел и не был ранен, Иржик и Блажек тоже.

«Месяц август, – повторял он, как заклинание, всю дорогу. – Август, Кларет и наш ребенок». Писем от нее с тех пор так и не было, но чего еще ждать от военной неразберихи? В пути он видел разрушения, оставленные войной. Затем потянулась более мирная местность: как знать, дошла бы война сюда, почти до родного порога, если бы он сам и другие такие же землевладельцы не ушли в армию?

«Кларет, – продолжал повторять Христиан под стук копыт. – Кларет, Кларет, Кларет». Ее рыжие волосы в розоватой пудре, ее улыбка, ее насмешки. Надо будет сразу озаботиться тем, чтобы у нее была лучшая акушерка.

Когда они наконец добрались до замка, он узнал, что Кларет не родила и ждет его. Ждет под каменной плитой в родовом склепе.

– Я тебя предупреждала, – раздалось за спиной, когда он, пьяный в дымину, рыдал в саду на берегу рва.

Ее конь, заметный даже на фоне августовской ночи, выступил из тьмы пятном абсолютной черноты. Как и тогда, Христиана скрутил ужас: зрение отказывалось воспринимать ту, что ехала к нему с косой в бледной руке, внутренности свернулись в липкий мутный комок, – его бы обязательно вырвало, если бы четверть часа тому он уже не блевал под кустом.

– Я говорила тебе, – продолжила всадница. – Счет открыт, первый платеж отложить невозможно. Шестеро из двадцати сами пришли ко мне, еще двое будут жить, выкупленные твоей женой и нерожденным ребенком, – я уже забыла о них. Итого на твоем счету двенадцать по двадцать, мой юный рыцарь: двенадцать человек, и у каждого минимум по двадцать лет впереди. Молись, Христиан, чтобы эта война продолжилась и еще немного скостила твой счет, иначе платить придется снова тебе.

Она сделала круг и снова скрылась в темноте. Светящееся лезвие косы еще с минуту было видно на фоне застывших деревьев, – или это зрение обманывало его, сохраняя на глазах его отпечаток.

Через месяц они с братом вернулись на войну и только спустя три года, после подписания мирного договора, воротились домой. За эти годы Христиан приобрел немалый боевой опыт и изрядную толику цинизма: война, подарившая ему встречу со Смертью и вечную разлуку с Кларет, больше не казалась ему ни героическим, ни вообще сколь-нибудь нужным делом.

По счастливой случайности, все двенадцать выживших в той деревне дошли до конца войны, а потому, вернувшись домой, Христиан снова начал ждать, когда Смерть явится к нему за расплатой. И она, разумеется, явилась.

Сказать честно, он ждал удара именно с этой стороны, – и дама в саване оказалась на удивление предсказуема.

Венцеслава, старшая сестра Христиана, была увечной с рождения, и быструю смерть ей пророчили столько, сколько он себя помнил. Однако, все эти годы Всевышний миловал ее: даже перекошенная на один бок, с огромным, возвышающимся из-за левого плеча, горбом, эта девушка ходила, бегала, скакала на лошади, плясала, пекла пироги, вышивала и ссорилась с братьями ничуть не хуже всех прочих девиц ее возраста.

Но любому везению приходит конец: однажды утром Венцеслава поняла, что не чувствует ног и не смогла встать с постели, а к середине дня начала задыхаться. Христиан послал в город за врачом.

Доктор прислушался к тяжелому дыханию больной, пощупал ее пульс, потрогал пальцы ног, проверяя чувствительность. Покачал головой.

– Паралич, paresis media. И сердечная недостаточность. Вам остается только молиться за нее.

Как только карета доктора скрылась за воротами, дама в черном плаще вышла из-за одной из четырех колонн, подпирающих козырек парадного крыльца.

– Ну что, счастливчик? Как ты догадываешься, я пришла за своей платой

– Похоже, мне нечем тебе платить, – Христиан сел на ступеньку и устало прикрыл глаза.

– Жаль, жаль… – разочарованно произнесла Смерть. – Особенно мне жалко слышать твой отказ в то время, когда мой займ начал приносить проценты. С нашей встречи прошло пять лет, мой милый граф, война осталась позади, – и твои спасенные почувствовали вкус к жизни. У многих родились дети, которых могло не быть при планируемом раскладе… Если бы в мои планы не вмешался ты. Поэтому если ты по доброй воле отдашь кого-то из них, – я заберу и его самого, и его будущее: он умрет там, на белом поле, его дети не родятся, и их невостребованные души тоже возьму я. Поэтому, мой храбрец, если ты хочешь купить не только жизнь и здоровье сестры, но и мою благосклонность на будущее, предложи мне любого из тех, кто…

– Купить твою благосклонность? – Христиан сжал кулаки. – Ты назвала себя торговкой, но не говорила, что ты еще и блудница! Знаешь, я не привык считать благосклонность дамы предметом торговли; мне хватит и здоровья сестры. Если существует другая цена, – назови ее. Если что – я тоже живой.

– Браво, красавчик! – бледная дама широко улыбнулась и захлопала в ладоши. – Ты догадлив и умеешь торговаться. Действительно, если человек не имеет за душой других наличных (это не твой случай, ну да ладно), – он может предложить мне немного своего времени. Помнишь, я называла срок в двадцать лет? Ты готов отдать за жизнь сестры двадцать лет своей жизни?

– Почему нет? – Христиан пожал плечами. – Она же моя сестра.

– Ты так легко соглашаешься, – покачала головой Смерть. – Впрочем, у тебя есть на то основания. Уж не знаю, Бог ли тебя любит или родители очень старались, но ты получился весьма удачным парнем: на роду тебе написано больше ста лет, а это редкость. Так что радуйся, Христиан: ты отделался очень легко и совершенно точно не переживешь своих друзей. Ну ничего, мы еще поторгуемся!

Бледная дама подмигнула ему и шагнула за колонну.

Через неделю сестра начала чувствовать пальцы ног, еще через неделю смогла сесть, а через месяц начала ходить. Болезнь изменила ее нрав: боевая и резкая ранее, за время, проведенное в вынужденной неподвижности, она стала гораздо более задумчивой.

Свою долю отцовского наследства Венцеслава употребила на вступительный взнос в Дубравницкий монастырь.

– Я молилась день и ночь, – и чудо исцеления было явлено мне! – с жаром говорила она. – Это означает, что Господь призывает меня на путь веры.

Христиан не стал ее разочаровывать. Теперь он, сумевший выторговать у Смерти жизнь сестры, а ранее – жизнь брата, мог быть спокоен: «даме в четырех ипостасях» было некуда бить, ведь никаких иных привязанностей на земле у него больше не осталось.

Эпизод 3. Спасатель

«… Прошло почти двадцать лет, Христиан, ты только подумай! – писал Франц. – Знаешь, все это время я не устаю благословлять тебя – если бы ты не вывел нас из окружения, не было бы ни меня, ни этого дома, ни этой разбойной шайки, которая по ошибке зовется моими детьми. Если бы не твоя отвага и твое хладнокровие, мы остались бы среди того белого поля, и потом никто не нашел бы даже наших костей. А ведь тебе тогда было столько же лет, сколько сейчас моему шалопаю-племяннику! Я всегда восхищался тобой, командир, – и сейчас тоже низко склоняю голову.

Послушай, друг, не сочти за дурной совет, но тебе надо развеяться. Мне кажется, ты совершенно ушел в свой внутренний мир и заживо похоронил себя в замке. Приезжай, прошу; мы с Элизабет будем рады принять тебя и Фридриха в своем доме хоть на месяц. Здесь, в столице, даже само время течет гораздо быстрее, чем в вашем лесном захолустье: иногда мне кажется, что наша жизнь столь перенасыщена событиями, что мне недостает двадцати четырех часов в сутках. Я думаю, Христиан, это как раз то, что тебе сейчас надо. А потом мы нанесем тебе ответный визит – скажем, осенью, в сезон охоты: я бы с радостью побродил с тобой, сворой псов и ружьишком по желтеющим лесам. Словом, друг мой, я всегда тебе рад. Если можешь, не затягивай с визитом: скоро в Вене сезон итальянской оперы, а я же знаю, как ты любишь музыку. Я заранее забронировал ложу на десять спектаклей: заплатил кучу денег, но Элизабет и обе дочки были дико счастливы. Приезжай. Всегда остаюсь твоим благодарным другом. Франц.»

Это была уже седьмая опера из десяти запланированных к посещению. Дружище Франц поступил очень умно, забронировав заранее целую ложу: аншлаги были такие, что публика стояла в проходах, толпилась на балконах и чуть ли не свисала с огромных, на тысячи свечей, театральных люстр. Супруга и юные дочки Франца приглашали своих знакомых дам посмотреть и послушать итальянскую оперу вместе с ними: музыка как таковая интересовала их чуть меньше, чем возможность вести активную светскую жизнь. Дамы восхищались щедростью и предусмотрительностью «господина барона» (в разговорах с мужчинами) или «муженька нашей дорогой Лиз» (в веселой трескотне меж собой) и при этом искоса поглядывали на Христиана: в свои тридцать восемь он, как по-дружески сказала ему Элизабет, сделался еще интереснее, чем в молодости и «Просто не имеет права вести себя как отшельник!» Христиан молча улыбался, пропуская ее слова мимо ушей: он знал, что ему с его странной судьбой гораздо безопаснее будет обойтись без земных привязанностей. В театре он просто сосредоточенно слушал.

Впрочем, именно в этот вечер с ним произошло нечто, надолго лишившее его спокойной радости от созерцания искусства. Он встретил ЕЕ.

Сначала он не обратил внимания, кто там вошел в ложу перед началом второго отделения – был уверен, что это, как всегда ходят туда и обратно супруга и дочери Франца. В последнее время, они как-то излишне многозначительно на него поглядывали, а среди приглашенных в их ложу слушательниц начали явно преобладать мамы дочерей на выданье. Конечно, он прекрасно понимал, что многие видят в нем завидную партию, но… Ни одна из них не знала ни про мучительную смерть Клары, ни про преследующую его прекрасную даму в саване. Да, он учтиво раскланивался с каждой и довольно вяло поддерживал беседу на отвлеченные темы, но это было воистину великим искусством: беседовать так, чтобы дамам становилось понятно, что в этом театре его интересует только музыка. Порой он тоже выходил из ложи: лично преподносил памятные подарки особо талантливым исполнителям (он видел в них только талант и потому не делал особой разницы между мужчинами и дамами), а однажды даже разговорился о музыке с автором одной прекрасной оперы – прославленным итальянцем Порпорой. Граф и композитор остались довольным друг другом и даже решили вести переписку.

На сей раз, обернувшись на оклик баронессы Элизабет, Христиан понял, что пропал с самого первого взгляда, а уже склоняясь к руке этой необычной девы, чувствовал, что через минуту от него останется только горстка перегоревшего праха.

Она была одета в серое платье, строгое и довольно старомодное: никаких вольностей в виде низкого выреза или расшитого лифа, никаких украшений; роскошные черные волосы, судя по всему, никогда не знавшие пудры, были подобраны в простой пучок, еле удерживаемый какими-то невзрачными шпильками. Лицо ее было тонким и суровым, как и у находящейся рядом с нею почтенной дамы в строгом черном платье, – их сходство явно говорило о том, что это дочь и мать. Ее глаза… это было то самое темное пламя, на котором он мечтал бы сгореть дотла.

«Графиня Ванда фон Прахалиц», – это было ее имя, единственное, что он понял из обращенных к нему слов. «Ванда… – мысленно повторил Христиан, – что за волшебное редкое имя»… Между тем, он вовсе не подал виду, что вообще заметил деву и ее мать: уж слишком хорошо он помнил, как мстительна его дама с косой.

К тому же, на вид деве было не больше двадцати… Христиан в глубине души пожалел о своем возрасте, – впрочем, при всех прочих обстоятельствах это уже не имело значения.

– Красавица, правда? – Франц, откинувшись на спинку высокого стула в своем кабинете, набивал трубку. – Глядя на нее, думаешь «где мои двадцать пять», но потом вспоминаешь про ее семейку – и начинаешь думать в направлении «Боже упаси».

– Ты о ваших сегодняшних визитершах?

Христиан подпирал плечом стену у самой двери, из которой чуть тянуло сквозняком: он никогда не курил и терпеть не мог запаха табака, но вежливость не позволяла показать этого другу.

– Да, о них. Чертовы фанатики!.. – Франц раскурил трубку и выпустил в воздух первое колечко дыма. – Моя Лиз убедилась, что тебя не расшевелить красотой дам, а потому решила взять на жалость… Она ведь до того сочувствует бедной девочке, что готова поддерживать отношения даже с ее мамашей. Ты никогда о них не слышал, да?

Христиан молча покачал головой.

– Еще услышишь, – Франц снова затянулся. – Особенно если будет громкий процесс. Они и приехали-то сюда не просто так: терпение императора не безгранично, и он вызвал главу их семейства пока что для объяснений. А то бы так и сидели у себя под Будеёвицами: элементарно вывезти дочку посмотреть столицу – это для них что-то за гранью. Держу пари, девочка впервые в своей жизни посетила театр: они ведь считают такого рода развлечения греховными. И это ты еще не сталкивался с их отцом… Генрих фон Прахалиц, он же пан Индржих из Прахатиц, как он предпочитает себя звать на средневековый манер. Прямой потомок Яна Жижки, как он говорит, – черт его знает, правда ли это, но все возможно. Лютый фанатичный протестант, – кого этим нынче удивишь, но этот, говорят, даже не нормальный лютеранин или там кальвинист, а придерживается старой гуситской веры, – черт знает, кто совершает у него в доме богослужения, но, говорят, им священники вроде и не нужны. Ладно бы он просто заигрался в пятнадцатый век, но ведь он постоянно задирается со всеми и не проходит мимо любого заговора и бунта – или даже намека на заговор или бунт. Распространение политических памфлетов и прочих словес – это еще куда не шло, но вот недавно, когда в их округе начались крестьянские волнения, – он с радостью и открыто поддержал их. Словом, теперь он ходит по краю: тут может последовать и лишение дворянства, и даже казнь с конфискацией имущества. Император пока не может решить, дурак он или опасный бунтарь, так что, пока глава семейства дает объяснения при дворе, его дамы осматривают достопримечательности Вены. Их шанс сейчас – ну, один из неплохих шансов – выдать дочку за добропорядочного лояльного к власти католика, чтобы выйти из-под удара самим или по крайней мере вывести ее. А потому мамаша вывозит девочку где можно, в глубине души наверняка читая свои еретические молитвы: мало ли, вдруг кто-то будет так потрясен красотой юной Ванды, что посватается, не глядя на неблагонадежность семьи. Пока не отважился ни один, так что вся надежда на тебя, ха-ха!

– Я немолод, – пожал плечами Христиан. – Зачем я им?

– Это-то как раз неплохо! – подмигнул Франц. – Расчет на то, что старый муж оставит женушку счастливой молодой вдовой еще никто не отменял, ха-ха. На самом деле, друг мой, у них сейчас просто нет выхода, так что, если ты желаешь спасти красавицу, то милости просим… Впрочем, я лично не советовал бы тебе этого, как бы ни жалела ее Лиз. Там же не только политика. У этой семейки порченная кровь: в свое время старина Генрих не смог найти себе невесту, которая поддерживала бы его религиозные и политические пристрастия, и по итогу женился на Йоханне, матери Ванды. Знаешь, если он фанатик, – то она фанатичка вдвойне: семена его ереси упали на очень, очень благодатную почву. Она слегка не в себе, – говорят, видит сны наяву, слышит странные голоса, как какая-нибудь Жанна Д’Арк. К тому же, у них там какое-то наследственное заболевание: Ванда ведь последняя их дочь, два ее старших брата умерли в раннем детстве от некоего неизлечимого недуга. Словом, командир, я сказал тебе все, а ты уж думай, спасать ее или нет, ха-ха.

В тот вечер Христиан впервые подумал, что его бледная дама на черной лошади – гораздо более призрачная угроза для прекрасной Ванды, чем топор правосудия, нависший над ее семейством. В конце концов, супруги могут проживать и раздельно, – зато она будет жива, свободна и формально принадлежать к благонадежной семье с незапятнанной репутацией. На следующий день он нанес визит в скромный домик на окраине, который какой-то отважный горожанин согласился сдать внаем семье мятежного графа.

Помолвка и прочие формальности – все это было проведено в большой спешке: мать прекрасной девы пыталась обогнать судебную бюрократию Империи, – и у нее это получилось. Венчание было не в замке: открытым, напоказ, в красивой церкви святой Анны, и Ванда была прелестна, как ангел, в белоснежном платье и подаренном женихом богатом ожерелье из жемчуга. Франц и Элизабет были почетными гостями на свадьбе, причем Лиз – та, что по сути организовала этот брак, – выглядела донельзя гордой, а под конец венчания даже прослезилась.

Христиан не верил своему счастью, но и не мог понять, как относится к нему юная супруга. Да, вероятно, ее фанатики-родители вволю постарались, чтобы вложить в ее разум понятия о священном долге перед семьей, величии ее жертвы… Может, даже об обращении мужа на путь истинной веры, которое она должна будет предпринять в дальнейшем. Помолвка, свадьба, все короткое время ухаживаний, – он порой ловил на себе ее пристальный взгляд, в котором читался немой вопрос. «Чего мне ждать от тебя?» – спрашивали ее прекрасные глаза. «Все будет так, как ты пожелаешь, душа моя», – взглядом отвечал он.

– Если ты меня боишься, или я тебе неприятен, – сказал он, впервые оставшись наедине с супругой. – То я могу вовсе не прикасаться к тебе, милая. Мы можем просто жить под одной крышей, как дева Мария и старец Иосиф. В конце концов, я хотел спасти тебя, а не заполучить.

– Если брак не является фиктивным, то в нем обязательно должны быть дети, – ответила она. Пока что это была самая длинная фраза, которую он услышал от своей молчаливой красавицы. – Я не смогу вывести семью из-под удара, заключив чисто формальный брак, – нас снова заподозрят в политических играх. К тому же… у Иисуса были братья.

Христиан упал перед ней на колени.

Их первенец родился в родовом замке Ризмберк через год после свадьбы, и Ванда сама вскормила его.

Она была все такой же суровой и сдержанной, но вроде бы понемногу оттаивала, – или это маленький сын чуть смягчил ее характер. То, что его молодая супруга – железо и сталь, Христиан понял практически сразу, и это восхищало его (как, впрочем, и все в ней).

Он заваливал ее подарками: нарядные платья, драгоценности, парфюмерия и красивые безделушки, – она относилась ко всему довольно прохладно, хотя, лишенная этих радостей в детстве, могла бы и обрадоваться. Он пытался накормить ее повкуснее, наняв искуснейшую повариху, – «Сейчас пост!» – отвечала тоненькая, как стебелек, выросшая в суровом семействе Ванда. Он старался организовать развлечения, приглашая в замок гостей со всей округи и устраивая вечера с танцами и музыкой, – спустя полчаса она ссылалась на головную боль и уходила в свою комнату молиться перед простым деревянным распятием или играть на своей черной гитаре. Он приглашал ее съездить в Вену, или на модный курорт, или попутешествовать куда-нибудь во Францию или Италию, – она предпочитала навестить в глуши своих родителей, которые смогли на этот раз сохранить титулы и имущество.

Словом, они были очень разными, – но и поговорку «Стерпится – слюбится» придумали не просто так, верно? Христиан пытался прислушиваться к супруге и не повторять своих ошибок. Он был влюблен до одури, до искр из глаз и крыльев за спиной, она – благодарна и великодушна: в целом, это могло бы стать неплохой основой для семейного благополучия.

Одно из предложенных им развлечений ей даже понравилось: когда приглашенный в замок художник рисовал ее портрет, Ванда, наряженная в роскошное парчовое платье, алый плащ и рубиновое ожерелье, с неподдельным интересом следила, как ее черты мало-помалу переносятся на холст.

«Как у тебя получается так долго и неподвижно позировать для портрета?» – спрашивал Христиан. «Я все это время молюсь про себя», – отвечала его супруга.

Через полтора года после старшего родился второй сын. Потом еще один.

В тот счастливый год Христиан впервые отметил легкое потепление в отношении супруги к нему. «Я вижу, моя гордая соколица воркует, словно голубка», – нежно произнес он как-то раз, наблюдая, как Ванда пытается угомонить не в меру разгулявшегося к вечеру полугодовалого младшенького. Ответом на его слова была улыбка – широкая и радостная, светлая, как солнце, – такая, какой он еще ни разу не видел от своей жены.

Он начал думать, что его суровая принцесса наконец-то начинает оттаивать – и боялся в это верить. Тем не менее, она улыбалась все чаще и вскоре понесла четвертого сына.

Дама с отточенной косой больше не являлась Христиану. Он был счастлив и боялся сглазить свое счастье, но тут произошла его первая размолвка с Вандой.

Эпизод 4. Заложник

Виноват был он, только он. Он мог бы ответить как-то помягче – или хотя бы не упоминать ее семью.

Впрочем, Ванда, видимо, решила, что смирный влюбленный муженек никуда не денется, – а значит, пришла пора для проповедей, как завещали ей ее родители.

Для начала, она объявила ему, что поедет рожать четвертого ребенка в свое родовое гнездо, рядом со своей фанатичной матерью. В глухую зиму, за тридевять верст, ага.

Причина такого решения?

«Ты не понимаешь, Христиан. Трое наших сыновей были крещены по гнусному католическому обряду, – и я не хочу, чтобы это произошло и с четвертым».

Поначалу он рассудительно возразил, что Христос один на всех и радостно примет в свое сердце любого младенца – хоть протестанта, хоть католика. Но затем, когда она гневно подняла на него глаза и разразилась длинной речью, в которой фигурировали такие вещи, как завоевания доблестных предков, свобода от австрийской тирании, Чаша, знамя и Ян Жижка со своим войском… Его попросту слегка занесло на повороте.

«Ты никуда не поедешь! – громко сказал он, для верности припечатав ладонью по столу. – Я пока что твой муж и имею право тебе приказать, раз ты не понимаешь иначе, ясно тебе? Свои еретические проповеди можешь оставить кому-то другому, – как по мне, они не имеют смысла, а если сомневаешься, – глянь, какой век на дворе или загляни в календарь».

«Неужели ты останешься врагом Божьей правды?!» - спросила она, глядя на него расширенными от негодования глазами.

«Нет, – ответил Христиан. – Я останусь другом здравого смысла. Честно жить можно хоть с католическими молитвами, хоть с протестантскими, да хоть вообще без молитв. Я верую в Бога и сына Божьего, не делаю никому зла и соблюдаю ряд ритуальных формальностей, – на этом с меня хватит! Вон, моя сестра Венцеслава подвизается в монастыре, – пусть она и будет религиозной за всю семью разом. А желать переворота и свержения власти могут только полные глупцы вроде твоих, прости меня, родителей!»

«Моя семья – потомки Божьих воинов и сами воины Господа!» – твердо ответила Ванда.

«Да, – усмехнулся он. – Я помню. Перед нашей свадьбой они чуть было не довоевались до суда и конфискации имущества, а ты спасла их, принеся себя в жертву гнусному католику».

Он вышел из ее покоев, хлопнув дверью, и направился в свой кабинет. Руки у него тряслись – то ли от гнева, то ли от… раскаяния?

Дама в черном поджидала его, сидя за его широким письменным столом орехового дерева: капюшон ее широкого плаща был надвинут на лоб, тонкая белая рука опиралась на столешницу, а коса стояла впритык к книжному шкафу.

– Давно не виделись, счастливчик! – весело поприветствовала она его. – Я смотрю, тебе уже надоела твоя прелестная женушка, и ты решил все же вернуться ко мне? Я могу с легкостью избавить тебя от нее, – ты же, если помнишь, так и не выплатил половины долга.

– Нет! – испуганно вскричал Христиан. – Нет-нет. Ты можешь взять еще хоть десять, хоть двадцать лет от моей сотни с чем-то, но не смей ее трогать!

- Ах, какая любовь! – насмешливо произнесла Смерть. – Тогда с чего же, позволь спросить, наш верный рыцарь так кричит на свою даму, что это слышно даже в аду? Ладно, так уж и быть, на этот раз я тебя прощаю. Но если ты еще хоть раз позволишь себе на нее прикрикнуть, – я приду снова, так и знай. Хотя бы… хаааа… из женской солидарности.

Она подмигнула и растаяла в воздухе. Еще через минуту таким же манером исчезла ее коса.

Он долго просил прощения: стоя на коленях, целуя ее руки, готовый согласиться со всеми ее доводами и признать правоту любых ее утверждений. Ванда слушала молча, и лед между ними не таял.

– Милая, – сказал Христиан, совсем отчаявшись и глядя на нее глазами побитого пса. – Чуть позже, когда ты отдохнешь и соберешься с силами, ты можешь сказать мне все, что говорила, еще раз. Я выслушаю. Честно постараюсь понять. Пожалуйста, родная моя!

Ванда слегка улыбнулась и провела кончиками пальцев по его щеке. Он схватил ее руку, прижал к своему лицу, осыпал поцелуями каждый сгиб пальцев и каждую линию ладони.

– Любимая, – прошептал он срывающимся от нежности голосом. – Голубка моя. Милый мой маленький славный… Божий воин.

Она резко вскочила с места, вырвала у него руку и ушла, не оборачиваясь.

С той поры весна в их семье сменилась зимой. А потом была тяжелая болезнь всех четверых детей. И… Маркус.

Вызвать этого нового доктора было очень верным решением: после прописанных им снадобий мальчикам стало гораздо лучше, лихорадка прошла, они наконец-то смогли поесть, а к вечеру уже улыбались и играли, Генрих и Фридрих даже пытались подраться.

Ванда была готова буквально молиться на эту столичную знаменитость, невесть какими ветрами занесенную в Домажлице. Новый врач выгодно отличался от местного эскулапа доктора Вецелиуса – важного, нерасторопного, привыкшего полагаться на традиционные средства: кровопускание, святую воду, спиртовые вытяжки трав, серу, сурьму и ртуть в разных сочетаниях. Молодой доктор – возрастом что-то между Христианом и Вандой, получивший диплом где-то за границей, – был не просто блестяще образован, но и постоянно совершенствовал свои знания, состоя во всех возможных научных сообществах, а потому смог организовать лечение по лучшим современным стандартам.

Об этом он рассказывал за обедом и ужином: в его увлекательных историях медицина в частности и наука вообще представлялись какой-то неизведанной страной чудес, а естествоиспытатели и врачи – отважными покорителями этой terra incognita. Впрочем, новый врач хорошо разбирался и во множестве других вопросов – от истории и политики до музыки и поэзии – и к тому же был прекрасным собеседником. По крайней мере, Ванда слушала его буквально с горящими глазами и засыпала тысячей вопросов.

Маркус, – вскоре супруги фон Рудольштадт начали называть его именно так, поскольку сделались с ним добрыми друзьями, – задержался в замке на целых десять дней и уехал, лишь окончательно убедившись в выздоровлении графских сыновей. Отправляясь в путь (другие города, другие пациенты, – он нигде не задерживался подолгу), доктор обещал появляться в Домажлице не реже, чем раз в полгода, – и всякий раз навещать их гостеприимный замок.

В первые дни после отъезда Маркуса молодая графиня словно летала, окрыленная чудесным спасением сыновей. Через неделю она ощутимо сникла, сделавшись грустной и вялой. А через три месяца, в самый разгар летней жары, мальчики слегли снова. Снадобья, оставленные ученым доктором в прошлый раз, не очень-то помогали. Как и вызванный в замок доктор Вецелиус. Как и бабка-знахарка из села.

– Думаю, твои сыновья на сей раз больны безнадежно, красавчик, – знакомый резкий голос раздался из-за спины, когда он мерил шагами полутемный коридор.

Она стояла, прислонившись к стене: тонкая, бледная, в распахнутом черном плаще, из-под которого выглядывал запачканный глиной белый саван. На этот раз без капюшона: ее тонкие, как паутина, волосы колыхались от ветра, которого здесь не было. Лезвие косы светилось синеватым, как болотный огонек.

– Мне очень жаль, – продолжила она, – но это не имеет отношения к твоим счетам со мной. Просто в один прекрасный момент твоя жена решила, что ваш брак проклят Богом… А ты ведь знаешь, что если такая сильная женщина что-то решит, то и сам Бог не посмеет с нею спорить. Она очень любит ваших мальчиков, их уход подкосит ее надолго, если не навсегда, – но она смогла пошатнуть равновесие мира настолько, что этого уже не отменить… Ты знаешь, что она снова беременна? Срок пока невелик, но тебе не стоит ее обнадеживать: она потеряет и этого, – в лучшем случае вы успеете его окрестить.

– Что мне делать? – Христиан упал перед ней на колени. – Скажи, что мне делать? Приказывай, я отдам что угодно…

– Но не КОГО угодно, верно, мой славный рыцарь?..

Он молча покачал головой.

– Что я могу тебе сказать… – вздохнула Смерть. – Мужайся, Христиан.

Она исчезла внезапно – была и не стало.

Спустя четыре дня приехал Маркус – словно что-то почувствовал. Впрочем, на этот раз он не смог – или не успел – ничего. Вскоре в часовне замка стояли четыре открытых гробика – четыре их убитых надежды. Словно в насмешку, над ними нависал округлившийся животик застывшей от горя Ванды.

На этот раз доктору пришлось задержаться в замке ради лечения молодой графини: от пережитого горя с нею случился очень странный нервный припадок, сопровождающийся частичным параличом и изменением сознания.

Венцеслава вернулась в замок тогда, когда они похоронили своего пятого сына: мальчик родился недоношенным и прожил меньше недели.

– Все, я сложила с себя полномочия, – сказала она, едва поздоровавшись с братьями. – Формально я остаюсь канониссой, но фактически управляться с хозяйством в монастыре будет кто-то еще. Я боюсь за вас: в замке творится какая-то чертовщина, и, чую, мне придется молиться здесь денно и нощно, – сестра перекрестилась и вполголоса пробормотала молитву.

Маркус на ту пору снова был где-то далеко. Дама с косой на сей раз тоже не почтила Христиана визитом: произведя нехитрые расчеты, он осознал, что трагедия почти ополовинила его долг.

Несмотря на то, что Венцеслава всегда недолюбливала невестку, на сей раз она окружила ее совершенно материнской заботой: велела никому ее не тревожить и сама поселилась в ее покоях, не отходя от несчастной ни на шаг. Она заставляла ее есть, пить и принимать успокаивающие снадобья, оставшиеся с прошлого визита Маркуса, а когда они закончились, – пригласила в замок деревенскую бабку с ее зельями.

Зелья ли помогли, снадобья или время, – но через две недели застывшая в своем горе Ванда смогла хотя бы поплакать, а еще через неделю – впервые заговорила.

– Я считаю, моя дорогая, что тебе надо попробовать начать все сначала, – сказала Венцеслава невестке спустя полгода, после торжественной поминальной молитвы в часовне замка. – Так или иначе, ваши мальчики на небе, а ты еще молода, и тебе рано себя хоронить. Наши крестьянки, бывает, теряют одного за одним и по семь детей, – но им приходит пора рожать восьмого, и они забывают печаль за хлопотами, а там, глядишь, последыш выживает, вырастает, начинает работать и женится сам. Подумай об этом, хорошо? К тому же, мой брат очень сильно любит тебя, – а это уже немалого стоит.

Да, сломленную и страдающую супругу Христиан, казалось, любил еще больше прежнего: пронзительная жалость немало добавляла к его огромной любви и заставляла не принимать во внимание своего собственного горя.

Он научился проводить с нею дни напролет, не становясь при этом навязчивым. Почти научился угадывать ее желания по одному взгляду.

Еще через полгода она действительно решила попробовать начать все с чистого листа: ее отчаяние сменилось тихой грустью, а суровость в общении с мужем – какой-то снисходительной нежностью. Вскоре на дне ее прекрасных глаз крошечной искрой начала разгораться надежда, а весной, когда трава вышла из-под снега, родился еще один сын. Их последний смысл жизни – Альберт.

Эпизод 5. Проигравший

– Ты звал меня, счастливчик? – она возникла прямо за его плечом, и Христиан, как всегда, не смог увидеть момента ее появления.

Он больше не испытывал страха при виде нее: видимо, успел привыкнуть и к ее жуткой внешности, и к дурным манерам, и даже к тому, что ее вовсе не должно быть в этом мире. А может, вовсе отвык бояться: весь его страх теперь был в том маленьком человеке, который прямо сейчас хрипел на руках у Ванды, с трудом проталкивая воздух сквозь сжавшееся горло.

– Звал, – кивнул Христиан. – Оставь, наконец, их в покое!

– Ты научился требовать, вот как? – бледная дама опасно улыбнулась. – Это что-то новенькое, мой рыцарь. Знаешь, играть в такие игры с королевой теней может быть чревато весьма странными последствиями… Так что же, ты, наконец, решил отдать мне кого-то из тех, уведенных из-под моего носа четверть века тому? Знаешь ли, с тех пор, как умер Блажей, их осталось всего четверо, – так что ты можешь даже выбирать, кем пожертвуешь для жизни своего сына. Как я уже говорила, в большинстве случаев за такое время набегает очень, очень хороший процент, – так что я даже не жалею, что заняла тебе тогда. Посуди сам: у Франца, как ты знаешь, четверо детей, у Иржи – трое, у Каспара – заметь, совершенно незнакомого тебе Каспара, которому просто повезло вырваться из мышеловки вместе с тобой, – целых десять, и только этот дикошарый Яхим так и живет сам по себе. Итак, кто из них?

– Никто, – он покачал головой. – Я не для того спасал их, чтобы вернуть тебе с довесом, как взятых на откорм бычков. Ты говорила, что можешь еще раз взять оплату моими годами?

– Что ж могу, но действительно последний раз, – она обошла вокруг стола и остановилась напротив, уперев в широкую столешницу белые длиннопалые ладони. – Не потому, что не хочу, – а потому что это твои последние двадцать лет, ты не оставляешь себе никакого запаса. Как по мне, ты поступаешь глупо, красавчик… Послушай, ты мне до того нравишься, что я сделаю тебе уникальное предложение: ты можешь отдать мне не любого из спасенных тобой, а просто любого из твоих знакомых. Вон, хоть этого Маркуса, который ооочень странно относится к твоей жене. Его жизнь за жизнь твоего сына, – и ты отведешь от своей семьи сразу два горя…

– Нет! – перебил Христиан. – Мой сын не нуждается в том, чтобы ему приносили в жертву живых людей, а тебе не должно быть никакого дела до МОЕЙ жены и МОЕГО семейного врача.

Она вопросительно изогнула бровь, потом усмехнулась.

– Ты нравишься мне все больше и больше, Христиан, – я уже начинаю задумываться о том, чтобы забрать тебя себе. Что ж, ты принял решение. Теперь срок твоей жизни – плюс-минус семьдесят. И не забывай: за тобой все еще четверо.

Она пропала внезапно, – будто мир моргнул глазом и смигнул соринку. Была ли у нее с собой коса, – этого он так и не разглядел.

В этот же день приехал Маркус со своими изготовленными по науке снадобьями, и к вечеру ребенку стало легче. Христиан слушал ровное дыхание спящего сына и мысленно благодарил Бога, науку, милосердную Смерть... И Маркуса. Его вовсе не задевал восторженный взгляд Ванды, устремленный на молодого врача. В конце концов, имеет право, – он спас ее дитя.

***

– Мне надо поговорить с вами о вашей супруге, граф, – Маркус шагнул в кабинет и прикрыл за собою дверь.

– Что-то новое о ее здоровье? – взволнованно спросил Христиан.

– Нет, – врач жестко улыбнулся. – Я хотел попросить вас отпустить ее. Дать ей развод. Неужели вы не видите, что все эти годы графиня не живет с вами, а мучается? Я люблю вашу жену, граф, а она любит меня. Если вы ее… если в вас есть хоть капля сочувствия к ней, – отойдите в сторону и позвольте даме быть счастливой с тем, кого она выбрала.

Будь Христиан более молод и не так измотан жизнью, смертью и виной, – он мог бы вспылить, наговорить дерзостей или вызвать наглеца на дуэль… Сейчас же он лишь прикрыл глаза, и рука его чуть крепче сжала серебряный кубок. Молчание затягивалось.

– Вам нечего сказать, граф? – продолжил Маркус. – Что же в таком случае…

– Мне есть что сказать, мой молодой друг, – ледяным тоном перебил его Христиан. – Скажите, что вы знаете о семье графини Ванды, о ее родителях?

– Только то, что они – непоколебимые протестанты, – ответил доктор. – Впрочем, я не могу понять, куда вы клоните.

– Сейчас поймете, – голос Христиана звучал все так же холодно и равнодушно, пальцы левой руки побелели, продолжая цепляться за кубок. – Благополучие ее фанатичных родителей в данный момент во многом держится на том, что графиня Ванда состоит в браке с добропорядочным католиком и имеет в этом браке сына, который также будет воспитан в духе святой католической веры и имперского патриотизма. Еще сравнительно недавно ее семья подвергалась политическим преследованиям, и наш союз был единственным способом вывести ее из-под удара.

– Вот как? – Маркус снова сверкнул улыбкой, короткой и острой, как удар кинжала. – Что ж, как известно, истинный католик всегда найдет оправдание любому из своих поступков.

– Возможно, и так, – ответил граф. – Тем не менее, разорвав этот брак, моя супруга снова подвергнет риску своих родителей. А также, как вы знаете, будет по закону лишена прав на сына. Я уверен, она никогда не пойдет на такое.

– Тогда… – попытался возразить Маркус.

– Дайте же мне договорить, юноша, – глаза Христиана оставались ледяными, в голосе слышалась усталость – не злость. – Есть еще вариант сохранить видимость семьи: мы с графиней Вандой продолжаем быть венчанными супругами, но фактическим ее мужем становитесь вы. Думаю, это даже возможно устроить так, чтобы никто ничего не заподозрил. Но, зная характер моей жены, я могу сказать, что она не пойдет и на это: безупречная честь всегда лежала в основе ее мыслей и поступков. Как видите, молодой человек, из этой ситуации нет достойного выхода, а потому нам остается только ждать, положившись на Божью милость. Надеюсь, вы согласны с моими доводами?

– Да, – кивнул Маркус. – Да, согласен. Ваши слова звучат очень логично, господин граф. Зато теперь я все глубже понимаю муки несчастной благородной женщины, которая была вынуждена принести свое пылкое сердце в жертву вашему ледяному холоду. Понимаю причину ее страданий, приводящих к душевной болезни и могущих ее погубить. Счастливо оставаться, ваше сиятельство. Я вынужден уехать на непродолжительное время, и в эти дни вы можете смело полагаться на Божью милость, я же – буду думать!

Доктор резко кивнул, развернулся на каблуках и вышел из кабинета, – и только тогда Христиан смог разжать руку. Серебряный кубок был сплющен в бесформенную тускло-серую лепешку.

***

– Я понимаю глубину твоей скорби, Христиан, но это не выход, – говорила ему сестра. – У меня создается впечатление, что ты начинаешь сходить с ума следом за нею. Если ты хочешь молиться за душу своей жены, – делай это в часовне, а не устраивай ночные бдения перед ее портретом, словно язычник. Чего ты ждешь? Что она сойдет с холста? Что заговорит с тобой? Я слышала, бывали случаи, когда нечистый дух пользовался такими уловками, чтобы завлекать в свои сети христианские души…

– Нет никаких нечистых духов, Венцеслава, – устало отвечал граф. – Есть ее душа, – и есть моя, а между ними протянута нить, которая никогда не разорвется. Если я не буду видеть ее перед собой хотя бы час в день, – я не смогу как ни в чем не бывало ходить по замку и общаться с людьми, не смогу отвечать на вопросы сына. Ты же знаешь, что, уходя, она обещала ему вернуться? Просила не верить в ее окончательную смерть?

Канонисса неодобрительно покачала головой.

– Она была тяжело больна. Была отравлена ересью. Все те вещи, что она говорила бедному Альберту… Это чрезмерная нагрузка на детскую душу: то, что он успел услышать и пережить со своей матерью, сможет выдержать не каждый взрослый. Понимаю, тебе тяжело слышать то, что я говорю, но кто-то должен сказать тебе это, – и пусть лучше это буду я. Смерть Ванды была благом для нашей семьи, братец. Благом для тебя, который больше не будет изводиться мнимой виной. Благом для твоего сына, который теперь сможет жить в более спокойной обстановке и слышать о более радостных вещах. Наконец, это было благом для нее самой. Когда ты закрыл ей глаза, у меня в душе была одна-единственная мысль: отмучилась.

***

– Так ты утверждаешь, Ганс, что видел призрак покойной графини так же хорошо, как меня сейчас?

– Да, ваша милость, – старший слуга снова поклонился, его голос звучал уверенно. – Я видел ее так же хорошо, как вас. Луна светила прямо в окна, да и свечи еще кое-где горели, а потому…

– Готовы ли вы будете подтвердить свои слова под присягой, сын мой? – тонким гнусавым голосом вклинился замковый капеллан, толстый пожилой священник, которого привезла с собой вернувшаяся к семье Венцеслава. – Поклясться на святой Библии?

– Готов, святой отец, – кивнул Ганс.

– В этом пока нет надобности, – одновременно с ним произнес Христиан. – Теперь расскажи, как это было, Ганс. Где именно ты встретил призрак?

– На подходе к лестнице в южную башню, – ответил Ганс. – К той, что ведет к покоям маленького графа. Мы, можно сказать, столкнулись нос к носу: я шел через большую гостиную от парадных дверей, а госпожа откуда-то со стороны кухни, – видимо, она вошла через черный ход.

– Расскажи, как она выглядела? – продолжил Христиан. – Кухарка Эльжбета утверждает, что через ее тело просвечивали стены, и она плыла по воздуху, не касаясь пола ногами. Няня юного графа говорила также, что рядом с нею в воздухе плыл болотный огонек. Ты видел то же самое?

– Про болотный огонек не берусь судить, ваша милость – я их сроду не видел, – рассудительно молвил слуга. – При мне ее сиятельство держала в руке фонарь – обычный такой, медный, с ручкой. Насчет плыла по воздуху, – тоже сказать не могу: на ее ноги я как-то и не догадался посмотреть. Просвечивали ли через нее стены? Вот это – точно нет. Какой просвечивали, если она была одета в просторный черный плащ, – через черное как просветишь? Капюшон откинула, – видимо, чтоб обзор не закрывал… Лицо? Да лицо как лицо в общем-то. Ну, бледная, – так она и при жизни румяной не была. Глаза совершенно точно не светились: испуганные были глаза-то, да и шла она куда как быстро, чуть не бегом. Потому, наверно, и меня не сразу заметила…

– И что же ты сделал, когда ее увидел?

– Ну как что? – пожал плечами Ганс. – Поклонился и уступил дорогу: призрак – не призрак, а все одно моя госпожа. Потом, понятно, перекрестился и молитву верную прочел: от сглаза, что меня тетка Магда научила. Но это уже когда она наверх побежала, – как я при барыне-то сглаз отгонять буду? Невежливо это…

– Вы же сами видели ее, господин капеллан, к чему вам мне лгать? – Христиан пристально посмотрел в лицо толстому священнику, когда за Гансом закрылась дверь.

– Да? И кто же, сын мой, берется утверждать, что я видел здесь призрак? – начал болтливый и склонный к длительным пространным рассуждениям капеллан. – Слава Богу, христианские души не могут являться на землю ни из высших либо низших сфер бытия, ни из чистилища, – современное богословие давно отвергло еретические или же языческие сказки о привидениях. Конечно, привидеться нам может все, что угодно: Господь в своей неизреченной мудрости порой посылает нам странные образы, которых следует не бояться – но рассматривать как знак свыше…

– Тогда почему же, святой отец, вы изволили упасть в обморок вместо того, чтобы начать размышлять о смысле ниспосланных видений? – усмехнулся Христиан. – Говорят, вас долго приводили в чувство. Это утверждает доктор Маркус, который и вывел вас из обморочного состояния, а также мой маленький сын и его няня, которая вернулась чуть позже. Итак, вы тоже видели покойную графиню Ванду, – причем уже в комнате юного графа? Прошу, расскажите мне, как она выглядела…

– Я… Я не в состоянии говорить об этом, сын мой! – священник вздрогнул всем своим не в меру раскормленным телом. – Это было слишком ужасно.

Эпизод 6. Смертник

– Милая Ванда, душа моя. Почему, являясь даже суеверным слугам и трусливому капеллану, ты не можешь хоть раз показаться на глаза мне или подать какую-то весточку? Прошло чуть больше месяца с твоей смерти, – если она конечно была смертью, – и мне остается только часами говорить с портретом. Венцеслава думает, что я медленно схожу с ума от горя, капеллан – что я впадаю в язычество, мой брат… Бог весть, что думает мой брат. Я присутствовал при твоей смерти и твоих похоронах, но теперь тебя видят в замке, – и видят как живую. Альберт сказал мне, что милая мамочка приходит обнять его чуть не каждый вечер: ты знаешь, теперь наш сын предпочитает засыпать в полном одиночестве и темноте, – чтобы не спугнуть маму. Когда я спросил, почему же ты не придешь ко мне, – он ответил в том духе, что его мамочка, кажется, боится меня. Если это так, Ванда, то я прошу тебя: не бойся! Я не знаю, что произошло, родная. Быть может, ты не умерла, а только инсценировала свою смерть? Что ж, я согласен, это тоже выход из того безвыходного положения, в котором оказались мы все. Если ты слышишь меня сейчас, моя дорогая, – пожалуйста, дай мне знать, что у тебя все хорошо. Если все не так хорошо, – тоже дай знать, я найду способ помочь тебе. Да, милая, мы всегда были слишком разными, и я никогда не понимал тебя до конца… Но, видит Бог, я пытался понять, а когда не мог, – то просто молчал. Просто знай, что я желаю тебе счастья, где бы оно ни было, что я всегда буду любить тебя и помнить. Я воспитаю нашего сына достойным человеком, и ты сможешь им гордиться. Я клянусь в этом перед твоим изображением, – оно теперь как икона, которой я могу поклоняться…

– Снова беседуешь с портретом, счастливчик? – раздалось сзади. – Стоишь перед ней на коленях, жжешь свечи, льешь слезы?

Христиан обернулся.

На этот раз она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и ее узкая босая подошва была почти на уровне его глаз.

– Ты… Она ведь не у тебя, верно? Ты ведь не смогла до нее добраться?

– Все-то тебе скажи, – бледная дама ухмыльнулась, показав острые синеватые зубы.

– Но раз она приходит, и ее видят в замке, – то это именно так? Ты же не выпускаешь свою добычу по доброй воле?

– На этот раз тебе просто несказанно повезло, – она поставила ногу на пол и чинно оправила саван. – Ты же у нас всегда был любимцем удачи, так что чему тут удивляться? Просто хочу, чтобы ты не забывал: у тебя все еще есть сын, странный мальчик, похожий на свою мать, а потому порой одолеваемый странными недугами. Ниточка, на которой висит жизнь юного Альберта, очень тонка – не толще моего волоса. А ты… ты все еще должен мне четверых, Христиан. Ну как, ты уже созрел поторговаться?

– Нет. Спасибо за ответ на мой вопрос, – хотя бы косвенный, – но нет.

– Так я и знала, – сказала Смерть и растаяла в воздухе.

***

– О Господи, почему это происходит с обоими моими братьями? – прошептала Венцеслава, закончив молитву. – В чем желает испытать их всемогущий Господь, отнимая у них жен и детей? В смирении? Его у них и так всегда было через край. В стойкости к искушениям? После смерти Ванды прошло семь лет, – а Христиан за это время не взглянул ни на одну женщину, кроме портрета своей бедной супруги. Я уверена: Фридриха ждет то же самое, такое же горькое вдовство… Боже и Иисус милосердный, помоги выжить хотя бы двум оставшимся детям! Помоги им не отправиться следом за их матерями!

– Давайте вместе помолимся за их здравие, дочь моя, – предложил капеллан. – Пусть юный граф Альберт и новорожденная баронесса Амалия, последние отпрыски вашего благородного семейства, переживут все невзгоды своего печального детства, лишенного любви своих матерей… Хотя, я по-прежнему считаю, что гибель графини Ванды была скорее благом для ее сына, который стал гораздо спокойнее без ее безумных речей…

– Помолитесь за разум моего младшего брата, святой отец, – вздохнула канонисса. – Пусть он хотя бы догадается найти для новорожденной девочки нормальную кормилицу. Пожалуй, я сегодня же выеду к нему в Прагу: такие молчуны, как он, склонны очень остро переживать горе, и ему точно потребуется поддержка. Не говоря уже про заботу о ребенке…

***

– Молишься?

Ее черный плащ словно соткался из теней в углу малой молельни.

– Твоя племянница только родилась, – а уже стала полусиротой. Нет-нет, это не моих рук дело, я вовсе не планировала забирать его жену! Если помнишь, от Фридриха я отступилась еще тогда, тридцать пять лет назад, посреди туманного белого поля.

Он промолчал. В голове не осталось ни слов, ни молитв, – одна чуть слышно звенящая пустота.

– Впрочем, счастливчик, я решила немного побыть милосердной и снова скостить твой долг. Тем более вышло куда как удачно! Ты знаешь, что жена твоего брата умерла не одна?

Христиан вопросительно посмотрел в лицо бледной дамы.

– Да-да, ты не ослышался! – дама в саване просияла. – Тут случился целый узел смертей, очень вкусный и лакомый, – она облизнула сухие губы. – Больше всего это было похоже на проклятие. Дикий Яхим, лесник и торговец шкурами, один из твоей четверки… Ты знаешь, что по иронии судьбы твой тихоня-брат завел роман с его молодой женой? Действительно, кто, как не лесничиха, поймет такого лесовика, как Фридрих… Тем более, что твой брат был добр и ласков, а Яхим избивал ее чуть что. Так вот, после очередных побоев лесная красавица решила отравить супруга, но тот почуял горечь в напитке, понял, что к чему, и просто забил ее насмерть ногами и кулаками. Фридрих в очередной раз поехав к своей пассии, не застал ее в живых, и потому расправился с Яхимом… Не бойся, никто ничего не узнает, – лес надежно хранит свои тайны. Думаю, дикарь проклял твоего брата перед смертью, – потому что вскоре твоя невестка скончалась в родах, оставив дочку мужу на память… Итак, что мы имеем с этого? Яхим теперь мой, – итого на твоем счету стало уже не четверо, а трое. Жена Фридриха не имеет к тебе прямого отношения и вряд ли может сойти даже за половинку единицы, но вот лесничиха… Ты знаешь, она носила ребенка твоего брата, – и теперь этот милый мальчик, твой племянник, достался мне, так и не успев взглянуть на свет, так что вышел честный размен. Итого – двое, Христиан, на твоем счету всего двое! Боже мой, какой же ты все-таки счастливчик! Ей-Богу, ты держишься дольше всех: менее хладнокровные люди, начав играть со мной в эту увлекательную игру, очень быстро сдавались, продав мне за бесценок и тех, кого задолжали, и тех, кого не должны, и ближних, и дальних, а также ум, честь, совесть и бессмертную душу. Как знать, мой милый рыцарь, – вдруг ты станешь первым, кто смог выиграть у Смерти?.. Ну ладно, что-то я заговорилась с тобой. Счастливо оставаться!

Она шагнула к стене и снова слилась с тенями.

***

– Нет, Ванда, наш сын не пойдет на войну, – я сделаю все от меня зависящее, чтобы этого не случилось. Когда-то я был молод и рвался в бой, – но я был совсем другим. Более простым, возможно? Менее… странным? Альберт с детства был похож на тебя, а теперь о нем говорят все те же слова, что говорили о тебе самой: ересь, колдовство, безумие. Но ты не была безумной, нет, я никогда в это не верил. То, что ты видела мир несколько иначе, чем видит его большинство людей, порой приводило тебя к необычным выводам, которые мало кто понимал, – но не отнимало у тебя разума. Спасибо, что ты являлась нашему сыну в детстве, – это смягчило для него горечь потери. Что бы ни говорили, но твой уход не был для него благом, нет, и теперь ему тяжело пребывать в вечном одиночестве, лишенному общения с родственной душой. Видимо, история повторяется: я не смогу ни понять, ни почувствовать того, что понимает и чувствует Альберт. Но я твердо знаю одно: война не для него. Видимо, она была и не для меня. Тогда, поступив в соответствии со своими склонностями, я совершил и благо, и зло: я спас людей, но… Я встретил Смерть и начал цепочку потерь, которой теперь не видно конца. Вот, собственно, и все, милая. Спасибо, что выслушала.

С трудом разогнув скрипящие колени, старый граф Христиан поднялся на ноги и вышел из комнаты. Прекрасная графиня Ванда, оставшаяся для него вечно юной, смотрела с портрета ему вслед, и глаза ее были задумчивыми и печальными. «Позируя для портрета, я молилась про себя».

***

Когда граф Христиан закрыл за вошедшей девушкой двери своего кабинета и остался с нею вдвоем, он наконец-то смог посмотреть ей в глаза. Ранее, сидя с нею и остальным семейством за обеденным столом, или подавая ей руку, когда она начинала совершать прогулки в саду, приходя в себя после перенесенной болезни, он не мог позволить себе этого. Теперь же, глядя на ту, кого его сын был бы рад считать своей невестой, Христиан чувствовал в ней то, чего никак не мог заметить раньше: его злой рок, ужас и проклятие его жизни, бледная дама в саване будто бы стояла за спиной девушки.

На дне ее умных черных глаз он видел искру того лихорадочного безумия, что светилось во взгляде из-под капюшона черного плаща. Бледность ее лица – от природы смуглого, но старательно сберегаемого от солнца – словно пыталась сравниться с другой бледностью – мертвой, бескровной белизной лица его роковой дамы. Да что там – казалось, если сейчас дать ей в руки отточенную косу с синевато блестящим лезвием, то незнакомая с крестьянским трудом музыкантша сразу поймет, как правильно ее держать и как лучше срезать ею травы.

Он говорил с нею долго – сначала робко, потом все откровеннее: что бы там ни было, юная певица УЖЕ была частью его семьи, которую невозможно вычеркнуть и позабыть. Сначала расспрашивал о ней, потом рассказывал о жизни своей семьи, уверяя, что никому в голову не придет упрекнуть ее в низком происхождении, что даже его сестра, суровая несгибаемая аристократка готова присоединиться к его просьбе… Нет, не просьбе – мольбе о снисхождении к единственному наследнику их рода, для которого эта девушка стала светом, судьбой, смыслом жизни, последней надеждой… Всем тем, что вмещалось для Альберта в единственное слово – Утешение.

Чем дальше он слушал ответы молодой музыкантши, тем больше понимал: история повторяется. Его странный сын был у ног девы, как он сам когда-то у ног Ванды, и чувство Альберта точно так же не находило в ее сердце иного отклика, чем дружба и жалость. Отличие было лишь в том, что Консуэло была вольной птицей: ее не надо было спасать, пряча от бед в сердце новой семьи, она не была скована цепями долга и страха, которые могли бы вынудить ее принять предложение, в коем она не нуждалась. Да что там – приемная дочь Порпоры не могла и представить себе тяжести этих цепей: когда она говорила, что не принадлежит себе, она имела в виду служение искусству – свое призвание и добровольно сделанный выбор.

Помня о своем печальном союзе с Вандой – преисполненном надежды с одной стороны и вынужденном с другой, – Христиан не знал, радоваться или огорчаться за сына: с одной стороны, душа Альберта не будет отягощена принесенной ему жертвой, но с другой, – у него не останется ни единого шанса на счастье… Любовь его великодушного сына, как и его любовь в те давние годы, была золотом чистейшей пробы, – но, как ни бросай эту монету, она всегда выпадала решкой, оборачиваясь либо виной, либо потерей… Но в случае Консуэло брошенная монета шансов, помимо всего прочего, так и норовила упасть на ребро, оборачиваясь к ним самой острой своей гранью, имя которой – Смерть.

Когда Консуэло вышла из кабинета, на прощание пообещав ему хорошенько подумать, граф Христиан тотчас же прошел в молельню и упал на колени, обращаясь к небу с горячей просьбой.

Да только первым его услышало вовсе не небо.

– Да, ты верно понял: я сделала ее своим орудием, – дама в черном плаще шагнула к нему прямо из стены. – Так, чтоб наверняка. Чтобы ты не мог сорваться, даже если снова будешь упрям. На кону у меня два чудесных выбора… Либо твой друг Франц, который за эти годы вырос в цене не менее, чем в тридцать раз, породив целый могучий клан, – она сжала в кулак протянутую вперед руку, – либо твой сын Альберт, за которым открывается совершенно небывалый веер возможностей, – бледные пальцы другой руки также сжались. – Я даже не знаю, что и выбрать, а потому решила во что бы это не стало получить хоть один из этих подарков!.. Может быть, мы не будем тянуть время, Христиан? Ты можешь утешиться почетным проигрышем и знанием того, что держался в игре со мной дольше всех прочих. Посмотри правде в глаза, мой рыцарь: ты гол, как сокол, тебе больше нечем торговаться, так почему бы не…

– Уходи, – коротко перебил ее Христиан.

– Хммм. Как знаешь!

Он не увидел, как она исчезла, потому что вовсе не смотрел в ее сторону.

Эпизод 7. Победитель

На этот раз в невесте его сына не было тени Смерти, – о нет, она была сама жизнь, и она явилась, чтобы попытаться спасти Альберта.

Граф Христиан, настоявший на этом поспешном венчании, в течение целых пяти минут был уверен, что счастливый обряд спасет жизнь его сына. Когда Альберт звучным голосом, вовсе не похожим на тот еле слышный шепот, который они слышали от него в последние недели, произнес слова брачной клятвы, нежно обнял свою невесту, а потом сам поднялся с кресла, к которому был прикован болезнью в течение последнего месяца, вера отца в спасение сына стала прочнее стали.

Но когда сразу после этого умирающий новобрачный в последний раз стиснул руками плечи отца, без сил рухнул в кресло и со словами «Я спасен» прижал к сердцу свою Консуэло, эта вера вновь пошатнулась. Когда же спустя минуту лицо Альберта застыло в величавом спокойствии, старый пес, лежавший у ног хозяина, завыл, а доктор, наблюдавший за произошедшей сценой, торжественно произнес: «Это смерть!», граф Христиан практически лишился чувств.

Он проиграл. Он потерял последнее, что у него было, а мир потерял странного человека с великой душой, который – Христиан был в этом уверен – мог многое дать этому миру.

Он пришел в себя уже за порогом комнаты, где только что умер его сын, и которую он покинул, тяжело опираясь на руку врача.

– Мужайтесь, ваше сиятельство, – доктор Сюпервиль, очевидно, говорил все, что приходило в голову, – лишь бы не молчать. – Ваш сын, определенно умер счастливым…

Христиан посмотрел в лицо француза, оттолкнул его руку и направился в свой кабинет.

– Где ты? – прохрипел он, едва заперев за собой дверь и уставившись в темный угол. – Где ты есть, чертова торговка? Выходи, побеседуем!

Она не заставила себя долго ждать: черная фигура соткалась из мрака прямо в его кресле. На этот раз ее лицо было не насмешливым – жестким.

– Поздно капитулировать, граф, – она посмотрела ему прямо в глаза. – Твой сын мертв, и ты уже ничего не изменишь.

– То же самое говорили про Ванду, – он, не мигая, выдержал взгляд этой безумной бездны. – Я видел ее смерть и похороны, однако она смогла выжить и покинуть эти места.

– Что ж, даже если и так, – дама сложила на груди бледные руки. – Даже если предположить, что врач ошибся. Его смерть – все равно дело нескольких часов, не более, так что какая разница? Ты следующий, Христиан. Похоже, ты так бездарно проторговал все свои годы именно потому, что в глубине души предчувствовал потерю сына и хотел уйти следом за ним.

– Погоди… Постой. Ты говорила, что хотела бы забрать что-то в прошлом?

Она расхохоталась так громко, что ее, казалось, услышал весь замок.

– О Боже, Христиан! Посмотри на себя, ха-ха-хах! Вот уж не думала, мой безупречный рыцарь, что в самом конце ты будешь так юлить. Прошлое ему подавай, хаааа! Прошлое…

***

– Я хочу развестись с тобой, Ванда, – Христиан смотрел не на нее – в угол. Может, хоть так она не догадается об истинных причинах его решения. – Наши дети мертвы, наш брак обречен, это тот редкий случай, когда церковь сможет расторгнуть заключенный перед богом союз. Ты можешь вернуться к родителям или обвенчаться с Маркусом: он сказал, что ты к нему тоже неравнодушна…

Не дав ему договорить, Ванда быстро вышла из кабинета, хлопнув дверью, и удар дверной створки о косяк совпал с последним ударом его сердца. Не видя и не понимая этого, она добежала до фамильного склепа Рудольштадтов, поцеловала на прощание пять маленьких надгробий, затем прошла на конюшню и велела седлать ей самого сильного коня.

Та зима была переменчивой, дороги скользкими, а потому несущийся галопом конь оскользнулся на лесной дороге среди валунов, и всадница не удержалась в седле. Ее смерть была мгновенной.

***

– Послушай, я бы не советовал тебе спасать ее, друг мой, – Франц выпустил в потолок колечко дыма. – Тут не только политика. У этой семейки порченная кровь: Ванда ведь последняя их дочь, два ее старших брата умерли в раннем детстве от какого-то неизлечимого недуга. Словом, командир, я сказал тебе все, а ты уж думай сам, ха-ха.

Христиан молча пожал плечами и на следующий день никуда не поехал.

Спустя неделю, после громкого судебного процесса, граф Генрих фон Прахалиц был казнен через обезглавливание по обвинению в попытке государственной измены.

Его супруга, срывающая судебные заседания громкими криками и пророчащая скорую гибель судьям, свидетелям и самому императору, была также приговорена, но потом по высочайшему указу помилована, объявлена сумасшедшей и сослана в монастырь для кающихся грешниц под строгий надзор монахов-доминиканцев. Там она вскоре и умерла, так и не узнав, что ее дочь Ванда покончила с собой в ночь после казни отца.

***

– Просто отойди в сторону и отдай мне то, что мое по праву, – сказала Христиану бледная всадница, выехавшая из тумана на черном коне. – Возвращайся в лагерь, бери своего брата – и уходите быстрее, остальную работу я сделаю сама.

– Не трогай их, забери меня! – крикнул юноша, преодолевая скрутивший внутренности первобытный страх. – Я ведь тоже живой!

– Хха-хха-ха! – смех Смерти снова разделил мир напополам. – Какой же ты, оказывается, дурак, мой рыцарь! Если ты по доброй воле отдашь мне свою жизнь, то все, что могло произойти от тебя в будущем, тоже умрет. Твои сыновья умрут – и те пятеро, и этот, шестой, твоя последняя надежда, тоже достанется мне. Но я не приму этой жертвы, Христиан! Мне не нужны сейчас ни твои сыновья, ни твои годы, – этого мало, пойми. Там, в лагере, их двадцать – молодых, сильных, вкусных, и за каждым годы и годы жизни, множество будущих сыновей и дочерей. Отдай их мне, Христиан, и ступай своей дорогой. Тебя мало, ведь ты – один!

– Нет! – Христиан вскинул ружье: лишь бы что-то делать, лишь бы не бежать или падать на месте, превращаясь в дрожащий и скулящий от страха кусок неразумной плоти

Туман вокруг взвился к небу, завертелся смерчами, скрутился узлами… А потом из тумана выступили несколько фигур и встали за его спиной.

– Я возвращаю мой долг, отец, – молодой мужчина с длинными чёрными волосами, которого юный Христиан не мог знать, положил ему руку на плечо. – Прими мои годы жизни как свои.

– Это мой долг, командир, – порядком состарившийся Франц, полковник в отставке и счастливый отец семейства, проживший дольше всех тех, кто спасся из окруженной деревни, зашвырнул трубку в туман и протянул руку Христиану. – Возьми мои годы жизни, – кажется, мне многовато написано на роду.

– Это мой долг, брат, – сгорбленная фигура женщины в монашеском платье сделала решительный шаг из самой гущи тумана. – Возьми и мои. Жить слишком долго в моей ситуации не очень-то прилично.

– Это мой долг, муж мой! – молодая прекрасная незнакомка, от вида которой у юноши почему-то защемило сердце, взяла его под руку и прислонилась щекой к его плечу. – Мой долг и моя любовь. Возьми себе те годы, которые я могла бы быть с тобой счастлива.

Тот, кому было суждено всю жизнь в одиночку расплачиваться со Смертью, был не один перед ее лицом.

***

В этот самый час, но ровно через полвека, высокий худой старик, медленно сползающий спиной по обитой мореным дубом стенке своего кабинета в древнем замке среди лесов, внезапно открыл глаза и посмотрел в лицо своей противнице.

– Ты ошиблась, сударыня: мне есть чем с тобой торговаться. Мне не потребуются эти годы, а потому забирай, что даю тебе – и проваливай!

***

Граф Христиан фон Рудольштадт, человек, который всю жизнь шел от несчастья к несчастью, скончался в своем родовом замке, не выдержав душевного потрясения, вызванного преждевременной смертью его единственного наследника – графа Альберта.

Он был похоронен в фамильном склепе, оплакан сестрой, братом и многочисленными слугами. Никто, абсолютно никто, – даже среди посвященных в тайну и знающих, что смерть графа Альберта была отменена в последний момент, так и не узнал, что отец воскрешенного был не менее, – а, пожалуй, что и более других, – причастен к свершившемуся чуду. Что его голос громко прозвучал в хоре прочих голосов, в нужный момент произнесших от всего сердца короткую волшебную фразу:

Смерти нет!