Риверхилл

1. Старое время

Его город не сохранился ни на картах, ни в мировой истории. Риверхилл сгинул из памяти мира вместе с жизнями жителей, чьи даты рождения и смерти когда-то писались в книге Церкви-на-Холме. Когда-то там была записана и дата рождения Вестника Майло...

Майло не помнил, что это за дата. Знал лишь, что родился он на заре века. И знал лишь, что в то время стояла «самая дождливая осень», как говорила мама.

Он был ни первым ребёнком, ни последним. Два старших брата и одна сестра умерли ещё в детстве. Младший брат, родившийся годы спустя после Майло, утонул в Гринуотер. Он убегал от группы мальчишек, ранее побивших его деревянными мечами. Забежал далеко в воду, зацепился за торчащий на дне корень, и его утянуло под воду. Выплыть он так и не сумел. Прознав об этом, Майло лично нашёл всех малолетних хулиганов, участвовавших в погоне, и накричал на них — как они посмели допустить такое! Поднять бы на них самих руки... Но, разумеется, это уже не имело значения, и ни крики, ни кулаки бы это не исправили.

Позднее он решит для себя — ещё наступит то время, когда его слова будут иметь значение и будут менять течение жизни.

Поэтому, оставшись единственным наследником дела своего отца, он отдался сему занятию полностью.

Эллиот, отец Майло, был потомственным целителем и алхимиком, уважаемым человеком как в Риверхилле, так и за его пределами. К нему приезжали как из соседнего замка Эшстоун, так и из дальних городов и поместий со всей Англии. Однажды, как он рассказывал, когда Майло ещё не было на свете, его даже приглашали в Лондон — нездоровилось одной важной особе. Людское доверие и уважение построили над Эллиотом и его семьёй настолько прочный защитный купол, что его не задели ни надуманные слухи, ни волны гонений алхимиков, ни призывы на войну с Францией. На последнее он согласился добровольно, считая себя истинным сыном родной страны и гордым слугой короля.

Он покинул Риверхилл, оставив жену и здравие города на попечение Майло. Домой он с тех пор не возвращался.

К тому моменту, Майло активно принимал горожан наравне с отцом, а потом и без него. Их дом, находящийся в одном из средних «колец» городских улиц, выделялся двумя коваными вывесками, прибитыми к фасаду в один ряд. На верхней пестик условно толок травы в ступке — здесь Эллиот мог продать вам лекарства от всех болезней, на нижней змея обвивала горящую свечу — здесь же его сын Майло на месте лечил страждущих снадобьями и чудодейственной силой рук. И даже, когда отец оставил Риверхилл, Майло сохранил обе вывески, став полноправным наследником его призвания.

Градообразующим центром Риверхилла была Церковная площадь, обычно усеянная торговцами, путешественниками и разгильдяями. Называется она так не напрасно: словно отстраняясь от лавок и шумных людей, площадь сужалась перед самым входом в Церковь святого Варфоломея, которую в простонародье прозвали Церковью-на-Холме. Собственно, весь город находился на одном возвышении, которое и венчала церковь.

Из декады в декаду с момента основания количество домов росло и росло. Они строились до тех пор, пока очередное кольцо улиц вокруг церкви не достигло берегов Гринуотер, довольно узкой, но глубокой реки. Нашлись, однако, смельчаки, рискнувшие поставить себе дома и на другом берегу Гринуотер — для этого водрузили даже не один, а два деревянных моста, один из которых разрушился, а второй позднее переделали из камня. Риск состоял в том, что второй, менее заселённый берег был болотистым, и фундаменты домов, особенно близких к воде, то и дело размывало.

Предки Эллиота и Майло жили в Риверхилле со времён основания. И похоронены они были на втором кладбище, что располагалось как раз на болотистом берегу.

Но ни у кого их них не было этой загадочной силы, обитавшей в душе Майло с самого рождения.

Эллиот начал обучать его алхимии и целительству ещё при жизни младшего брата. Он знал наверняка — маленький Майло был особенным мальчиком, способным и умелым. Как можно больше знаний отец давал ему, как можно скорее обучал его формулам, идеям, правилам и трюкам. Он словно бы спешил, опасаясь чего-то. Боялся, что не успеет оставить после себя последователя.

Майло всё схватывал на лету. Сначала он научился чтению и письму у отца Якова из Церкви-на-Холме, потом отправился в Оксфордский университет, где учился и его отец. Он мечтал быть, как он. Быть лучше, чем он. Быть законным последователем, чтобы им по-настоящему гордились. Он не смел подвести. И для этого юный Майло каждый день экспериментировал с зельями и настойками, читал взапой современные учения, пытался изучить свой «внутренний свет», на что он способен, кто ещё мог обладать им.

Но нет — этот свет жил только внутри него. И каких-либо упоминаний о схожем феномене среди иных, известных источникам людей, в библиотеке университета он так и не обнаружил.

Так или иначе, в родной город он вернулся полноправным представителем своей профессии.

Проходили годы. Старики сменялись младенцами. А сколько бы Майло ни старался, признавали его медленно.

Майло было далеко за тридцать, когда в их аптекарском доме остались лишь он да пожилая мать. Заботы свалились на него грудой камней: изготовление лекарств, ведение их учёта, забота о матери, которая едва справлялась с домашними хлопотами. Она постоянно сетовала: не хватает тебе женских рук, вот так и прервётся наш род. Но женщины Майло мало интересовали. Лишняя трата времени, а толку никакого. Ему не нужна любовь, это жертвование собой и многими ради одной неизвестной женщины, когда он приносит в жертву всего себя ради великого дела, гораздо более важного, чем мимолётные влечения.

Однажды, заработавшись допоздна, Майло заснул за рабочим столом, усыпанным бумагами с формулами и подсчётами средств. Проснулся он от громкого падения на пол. Сначала он не осознал, что произошло. И тогда сердце закололо, будто ужаленное изнутри, захлестнуло ядом. Ступенькой за ступенькой яд разливался быстрей, прожигая ночь. Майло ринулся в спальню матери — и его сердце отпустило.

В ночной сорочке она лежала у кровати, вскинув руки. Он кинулся к ней, взял за руку, как брал за руку пациентов, вмиг воззвал к внутреннему свету... Нет, он опоздал. Нити её жизни, за которые он бы мог ухватиться, ускользнули в темноту...

С тех пор Майло ожесточился к людям. У него не было друзей — единственным человеком, кого он считал своим другом, был отец Яков. Кроме него, он почти ни с кем не общался, если не считать пациентов, приходящих к нему лично, или же вызывавших его на дом. Малейшее недопонимание между ним и жителями города вызывало в Майло либо пылкий гнев, либо тяжкое безмолвие. Будь его воля, он бы бросил всё и присоединился бы к монахам, кочующим по стране. Повидал бы новые земли, пустил бы свет по ветру, дабы все страждущие исцелились им... будь это возможно.

Только Майло прекрасно осознавал ответственность перед Риверхиллом. Как он и говорил: великое дело важнее мимолётных слабостей.

Увы, сие бремя для города было необратимо — как-никак, он был признан самым лучшим целителем. Медленно, но верно, жители свыклись с его крутым нравом, и вот его стали уважать на равном уровне, что и его отца. Ребятня, прибегавшая к нему за настойками для родителей, просто и легко прозвала его «доктором Майло», и так вскоре стали его звать и взрослые.

Однако, Майло не был единственным доктором в Риверхилле. Если к Майло относились как к мистику и чудаковатому волшебнику, то врачом с рациональной точки зрения был Хьюго Блейкторн. В отличие от Майло, Хьюго в основном занимался хирургическими операциями, на которые Майло был мало способен — потому что, принося в процессе боль другим, он душевно причинял её и себе. Поэтому, несмотря на негласную конкуренцию, они неплохо общались и даже помогали друг другу. Ведь Хьюго не был местным — он переехал в Риверхилл с севера несколько лет назад, поселившись в одном из домов на болотистом берегу.

Однажды весной Хьюго вызвали в родной город. Горожане уж решили: не увидят они больше Блейкторна. Прошли целое лето и осень, прежде чем он воротился. И прибыл он не один. С собой он привёз девушку из бедной семьи, которая за неделю до Рождества венчалась с ним в Церкви-на-Холме и стала законной женой.

Элейн была скромной, молчаливой, но меж тем своенравной, себе на уме. Она легко позволяла себе ходить по городу и уходить за его пределы без сопровождения мужа, а он со своей сторони ни разу не запрещал ей делать то, что ей только возомнит. Именно так, в гордом одиночестве, она приходила и к Майло.

Она подолгу стояла перед шкафами со снадобьями и лекарствами, любуясь формой бутылок и пузырьков. Сначала она приходила по просьбам Хюьго, дабы, например, купить обезболивающие или сонные травы. Но всё чаще и чаще Элейн посещала дом Майло из пытливого интереса. Она умела писать и читать, но ей хотелось большего. Для простой бедной девушки она и так знала больше положенного. А она открыто стремилась к равенству с мужчинами, если и не во всём, то хотя бы в знаниях.

Этим она и привлекла Майло, тем самым, наконец, смягчив его затвердевшее сердце.

Он отвечал на все её вопросы — для чего какой пузырёк, из чего изготавливаются лекарства, что написано на каждой из бутылок, ибо все этикетки были либо на латыни, либо на французском.

— А что вот это значит? — как-то спросила Элейн, щёлкнув ногтями по склянке с густой синей жидкостью. — Кура... Кьюра...

— «Cura te ipsum», — поправил Майло, расставляя по верхним полочкам новые лекарства. — Очень сильно заживляющее средство. Но я стараюсь не продавать его, поскольку у многих горожан, которым я его рекомендовал, после него проявились... побочные действия. Потому я готовлю его и храню преимущественно для себя. Изначальный рецепт сочинил мой отец, а я его дополнил. По всей вероятности, поэтому другим людям оно не пригодно, ибо мы проверяли его эффективность исключительно на себе.

— А что означает... «cura te ipsum»? — снова спросила Элейн, прощупывая его узорчатую склянку.

Майло поставил последние бутылочки и, слезая с лестницы, замер на ступеньках так, что он смотрел вниз на Элейн с уровня её роста.

— Есть такая пословица на латыни: «Медик, вылечи себя сам». «Medice, cura te ipsum». Заботясь о других, доктор обязан помнить и о себе. Он как центр огромной паутины. Если медик будет страдать от бед, болезней и иных страстей, страдать будут и люди, окружающие его, и как по нитям паутины разойдётся сей яд.

—Понимаю, — закивала Элейн, наблюдая, как он с шумом спустился вниз. — Если Вам будет угодно, то, в таком случае, — замялась она на месте, — если Вы... пожелаете проверить действия... новых лекарств, я готова... Вам в этом помочь.

Такое предложение, хоть и польстило Майло, но и удивило не на шутку:

— Зачем Вы предлагаете мне это?

— Я хочу быть полезной науке! — яро заявила она, выпятив грудь. — Коли женщинам моего склада не дано обучаться наукам, то пусть будет иной путь, дабы я приобщилась к ним.

Майло слабо улыбнулся. Ни за что на свете он не ожидал встретить девушку с таким пытливым умом и жарким рвением к познанию.

— А что же... доктор Блейкторн не считает должным утолить жажду знаний у любимой жены?

— Нет, — как отрезав, сказала она. — У него без меня забот предостаточно. Да и какая идёт речь о любви, если он продал душу долгу дела?

Внутренний свет обжёг ему сердце. Она словно говорила это и о нём.

— Одни люди подобно отцу Якову жертвуют мирской жизнью ради служения Господу. Другие люди подобно мне... или же доктору Блейкторну жертвуют жизнью ради служения людям. Любые намерения достигаются непростым путём.

— Я тоже готова жертвовать, — настаивала Элейн, не спуская с него ясных глаз, голубых как небо. — Я готова заплатить монетами! — спохватилась она, похлопав себя по льняному платью. — Если Вам нужны деньги...

—Довольно, — прервал её Майло вытянутой ладонью. — Для меня не имеет значения, мужчина Вы или женщина, но коли Вы стремитесь к познанию мира, я не смею Вас в этом останавливать. Более того... я буду более чем счастлив помочь Вам в этом добровольно.

Она расцвела, словно колокольчик на просторных лугах:

—Спасибо. Спасибо Вам от всего сердца!

А он заулыбался от ощущения, будто он сделал шаг навстречу чему-то важному. Так ярко, так волнительно затрепетал его свет!

— Я полностью в Вашем расположении. Всё, что не даёт Вам покоя, всё спрашивайте!

С того дня частота посещений Элейн увеличилась вдвое.

С того дня по городу поползли о них грязные слухи. И Майло, и Хьюго упорно убеждали горожан, что между Майло и Элейн не происходит ничего дурного. Пусть это и чистая правда, народу мало пустых разговоров.

А потом относительно спокойная жизнь Майло окончательно пошла под откос...

Хьюго вновь отозвали в родной город. А спустя пять дней пришли страшные вести: на него напали лесные разбойники. Лошадь угнали, ценности забрали, а его самого оставили умирать. Его нашли бродившие поблизости охотники, которые подоспели лишь к тому, чтобы стать свидетелями его ухода.

Последними словами Хьюго стали: «Передайте Майло Риверхилльскому, чтобы он позаботился об Элейн».

После его смерти Майло впервые видели в таверне.

А Элейн бесповоротно превратилась в изгоя.

2. Свет

В милях к северу от Риверхилла, в долине под открытым небом располагалось древнее капище кельтов. Кривые камни колоннами подпирали другие, себе подобные. Внутри сего полукруга располагались две толстые продольные глыбы, параллельно стоящие друг напротив друга. В далёкие времена неверные хоронили здесь покойных и проводили ритуалы. Один Бог свидетель, были ли это просто ритуалы по проводу душ в загробные миры, или же они несли в себе иные цели.

Элейн тянуло сюда. Риверхилл не окружали защитные стены, в отличие от более крупных городов, потому она с лёгкостью выбиралась по ночам за его пределы. У неё обычно было два пути — либо к Гринуотер, подальше от людей, либо на капище по той же причине. Здесь, как ей казалось, она прикасалась к прошлому, заглядывала в будущее. Здесь ей проще находить смысл во всех её муках, в кошмарных снах и играх беспокойного разума.

Скоро люди догадаются об её болезни. И тогда ей, тем более, покоя не видать.

Раньше от несправедливых нападок её спасал Хьюго. А что теперь, когда его не стало? Кто защитит её от насмешек, слухов и обвинений, от которых она сбежала из родного города?

Поведать ли об этом Майло? Какими бы ни были её мысли, все они вели к нему. Болезнь ли это иль божественный рок, первым, кому она объяснится, станет именно он.

Отныне он единственный целитель в Риверхилле.

Единственный, кто способен всех спасти...

Время шло незаметно, пока Элейн стояла так, босая, облачённая в чёрные балахоны, прильнув спиной к одному из вертикальных камней. Она гладила его шершавое ребро, готовая вцепиться в него всей хваткой, потеряй она ниточку с явью. Взгляд утопал в россыпи летних звёзд, ни одна тучка не смела их затмить. Среди них как круги на воде расходились размытые образы. Уловить бы их, подобрать бы ключ, дабы не растаяли туманом эти настойчивые картины.

И чёрные бабочки, рождающиеся из человеческой крови...

Ногти сжались, готовые впиться в древний камень, едва Элейн заслышала шелест травы. Она вздохнула раз — от страха. Вздохнула два — от радости облегчения.

—Доктор Майло?

— Он самый, — улыбнулся он, склонив голову.

Доктор Майло нередко говорил, что его «целительный свет» подобен пламени, горящему внутри души. Он и внешне был как пламя: густые рыжие кудри, живой взгляд голубых глаз, его жгучая, непокорная натура — не сравнить с холодной отстранённостью Хьюго, которой он её одаривал в последние месяцы жизни.

— Вам тоже здесь нравится? Я сам прихожу сюда в поисках покоя.

Его прикосновение ошпарило Элейн, как только он взял её за руку.

— Ох... Прошу прощения... — Майло отпустил её и отступил, спрятав обе свои руки за спину. — Забылся... Я привык так делать. Знаете, чтобы чувствовать людей... чтобы понимать, что у них внутри.

Элейн потёрла ладони и сама ступила ему навстречу.

—Понимаю. Отголоски профессии.

Майло кивнул, явно сдерживаясь от улыбки.

—Знаете, миссис Блейкторн...

—Элейн, — перебила она. — Я более не хочу быть Блейкторн. Во всяком случае, для Вас.

Он вновь поднял на неё глаза. Его лицо преобразилось, его как будто осенило.

— Так вот оно что... — прошептал он.

— О чём Вы?

Майло прошёл между колоннами капища к его центру меж жертвенных плит.

—Видите ли... Я умею читать людские страдания. Мой свет, — пылко зажестикулировал он, — мой свет знает, когда кому-то плохо, когда он сослужил бы на благо. Он ловит зовы боли, — его руки замерли и обратились в сторону Элейн. — Я услышал такой зов... Он шёл от Вас.

Она бы разрыдалась при нём, не постыдившись. Она бы бросилась ему на шею, позабыв про приличия. Здесь только они вдвоём, злые языки не узнают.

— Что же Вас тревожит, Элейн?

Она этого не сделает. Не сделает лишь потому, что она ещё сильная.

Элейн вышла в полукруг и села на жертвенный камень. Влажная трава холодила ноги, и поднявшийся как на грех ветерок так и норовил окунуть её в прохладу ночи.

Так и быть, она скажет. Здесь и сейчас. Майло пришёл не случайно.

— На мне лежит проклятие, — вздохнула она. — Я не знаю, как иначе это обозвать. Я не святая, я не пророк, чтобы глаголить волю Божию. Ко мне никогда не являлась Троица. Но... ко мне является другое...

— И что же это? — она не заметила, когда Майло подошёл так близко к ней, хоть руку протяни. Видать, того он и добивался.

Элейн подтянула ноги и поджала их под себя, спрятав ступни под балохонами.

— Ко мне приходят видения. Они... я не знаю, о чём они. Каждый раз по-разному. Они приходят ко мне, хочу я того или нет. Чаще всего они несут в себе тьму, в них нет ничего хорошего. Эти... страшные образы...

Они вещали о бедах. Боли. Смерти.

И о чёрных мотыльках.

— Мне кажется, на город грядёт беда. Чудовищная, тёмная стихия, пожинающая людей колосьями, — продолжала она. — Обычно всё, что я вижу, рано или поздно сбывается. И если же на город, в самом деле, нападёт эта сила... люди решит, что я тому виной. Люди не любят слышать правду в лицо.

— Это так, не любят, — задумчиво кивнул Майло, явно вспоминая о последнем инциденте, когда Элейн публично нагрубила братьям-дровосекам за небрежное отношение к женщинам, а те двое грубы со всеми подряд.

— Но они её получат со мной или без меня, — она опустилась на бок и вытянулась на камне. — Единственное, чего я боюсь, помимо вероятной беды... Убьют ли меня эти видения раньше, чем та беда, о которой они предупреждают?

— Как так? — Майло уселся рядом на землю.

Холод, ледяная вода, стекающая по волосам, должно быть, в знак скорби...

—Понимаете, иногда, — Элейн перевернулась на спину, — я вижу человека, и я чувствую всё, что чувствует он. Больно им, больно и мне. А то, что я стала видеть в последние месяцы... Это убийственная боль, с такой не должны жить.

А пока она была далеко, за ширмой холодного космоса, подмигивающего тысячью глаз. Элейн потянулась к нему, словно желая завернуться в эту ширму, и пусть её пленит небесный мороз, лишь бы уберегло её от лишних знаний, от тех, что не повлияют на её жизнь, и от тех, на которые она сама бы не повлияла. Присутствие Майло согревало и без прикосновений, этого ей хватит.

В сердце покалывает, но это неважно, важно, что она с ним, растворяясь в его жаре, вдыхая его свет...

Рука устало свесилась вниз. Взгляд блуждал среди звёзд, среди этих белых точечек. И прежде чем очнуться, заговорить с Майло вновь, Элейн услышала:

— Могу ли я взять Вас за руку?

Она захлопали ресницами, и из-под них выбежали тихие слёзы.

—Конечно... — ему можно.

Его сила потекла вверх по венам, по коже, всколыхнув каждый волосок. В животе защекотало, словно искры счастья рассыпались внутри. Ненастоящее всё, это колдовство, подумала Элейн. Да какая разница. Она распахнулась, и тепло, льющееся от Майло, плеснуло по сердцу, пустило горячие ручьи в недра души.

Она зажмурилась, но звёзды не исчезли. Они сверкали внутри, в её убежище, в тёмном небе век.

— Вы так слушали меня, внемлели любому слову... — заговорила она, заметив, как лениво и нехотя она выводила фразы с языка. — Никого я так не интересовала, как Вас. Никто не воспринимал меня всерьёз.

Майло так и держал её руку, прижимая тыльную сторону ладони к шершавой щеке.

— Люди по большей части пусты, Элейн. А пусты они от незнания жизни и её бесконечных чудес, как светлых, так и тёмных. Если бы ни долг, считайте, главного доктора города... я бы отправился странствовать. Я бы собрал знания всех народов, выучился бы всей магии на свете.

— И что потом? — улыбнулась она.

—Потом... — Майло умолк, и пальцы его напряглись. — Что потом... — понизил он голос, нерешительно опустив голову. — Потом я бы вернулся в Риверхилл и изобрёл лекарство от всех болезней. Совершенное, быстрое, безболезненное, от всего и для каждого.

—Лекарство от смерти?

— Да, — Майло выпрямился, прижав затылок к камню. — Источник душевного света. Оно не обязательно даровать бессмертие... но оно может даровать столько времени для жизни, сколько будет необходимо. Elixir Vitae — так бы я его и назвал.

Эликсир Жизни...

Элейн почти улыбнулась в попытке представить, как бы он выглядел, из чего состоял — как вдруг её грудь сдавило. Знакомая до омерзения, вязкая боль, растекающаяся сверху вниз. Пугающие образы болезней, огня и смерти вбивали в неё кол за колом.

Человеческая плоть, раскрывающаяся кровавым бутоном, выпуская кости и тьму...

Золотая вспышка, и Майло уже над ней, заслоняя собой небо, сжимая обе её руки в кулаках.

Он тоже в крови, на лице раны и гниль, из него тоже льётся дымчатая тьма...

Но не сейчас. Кожа его ладоней слабо мерцала, пока он прижимал их к её груди. Далёкие голоса, неразборчиво шепчущие в уши, подавлялись голосом Майло, тянущим её назад в реальность. Боль лениво отступала, признав неравного противника. Но Майло не прекращал ритуал, его космический свет бережно омывал незримые раны.

Всё пройдёт, пройдёт, совсем скоро, уже сейчас...

С помощью Майло она села на краю плиты, а затем и вовсе спрыгнула.

Мы ещё не раз придём сюда, мы будем лежать на этих камнях, любоваться ночью...

И затем он усадил её под той же плитой, стоило ей споткнуться. Он сказал ещё что-то, но она не вслушивалась. Только ночь имела значение. Только тепло, околдовавшее её. Только свет.

Его губы теплы и нежны как свежеиспечённый хлеб, их хотелось расцеловать до крови, ах, исчезнуть бы в этом моменте...

Элейн быстро замотала головой. Это же видение, верно? Приступ фантазий? Она же не сделала этого?..

Она не успела спросить. Без упрёков и ненужных слов Майло положил её голову себе на грудь.

— Не бойся... Я буду с тобой, я всегда буду рядом, пока тебе это нужно.

И, пока он гладил её по волосам, пока она слушала его дыхание в ритме сердца, она таяла в его тепле, прогнавшем следы боли и холода. Звёзды гасли в подступающем сне, что медленно овладевал телом, и Элейн обняла Майло, словно подушку, в которую плакала по ночам. Плакать, однако, не хотелось. Она улыбалась, звёзды ей отныне не нужны.

—Спасибо, Майло...

Она нашла свою путевую звезду, сияющую ярче всех на свете.

И она её не отпустит...

Но, как и боялась Элейн, видения напоминали о себе болью и отказывались её покидать.

Часто, когда она ходила по улицам и лавкам коробейников на Церковной площади, она впадала в истерику, падала навзничь, выкрикивала страшные предсказания, от которых люди отшатывались как от проказы. Сама Элейн не признавалась в этом Майло, а навещавшие его знакомые и клиенты отзывались о ней как об одержимой демонами, во всех красках описывая её поведение, отчего Майло воспринимал их рассказы как дешёвые россказни.

К сожалению, однако, они были правдивы.

И Майло убедился в этом, провожая Элейн домой через площадь. Они не переставали говорить о будущем, о научных теориях и целительных дарах, что преподносила природа. Косые взгляды и бурчание стариков в толпе давно стали привычными спутниками, и Майло не обращал на них внимание. Его беспокоило подозрительное молчание или фальшивая улыбка, которой Элейн отмахивалась от его вопросов о здоровье.

...скрывает, боится довериться, а как мне иначе помочь...

Всё шло хорошо, однако — пока, не доходя до дома Блейкторна, Элейн не схватилась за горло с задыхающимся воплем.

—Элейн! — Майло вцепился ей в запястья. — Что случилось?

Страх сдавил и его горло. Элейн навалилась спиной на стену, глаза, вскинутые к небу, смотрели вдаль, в иное время.

— Что ты видишь! — Майло расшевелил её.

— Цветы в огне! Цветы в огне!..

...призрачно-белые в отливе луны...

Майло надавил сильнее, и его свет жадно впился в кожу Элейн — пусть одна боль затмит другую. По телу прокатилась крупная дрожь. Элейн выкрикивала одну и ту же зачарованную фразу, вместе с ней сдирала глотку и болезнь. Её образы отражались в душе Майло, вычерчивая раскалённые пики.

...огонь, стирающий с лепестков цвет...

— Цветы в огне... — мышцы расслабились, глаза просветлели. — Они уходят... — голос утихал. — Спасибо. Отпустило.

Майло оставил её и, обернувшись, обнаружил незванных зрителей, застывших в изумлении. Среди них ухмылялся кожевник Гальфрид, почёсывая бороду.

...Элейн налетела на него, повалила наземь, расцарапала лицо — нет, это только кажется, вот же она...

...стоит, не шелохнувшись. Кулаки её то сжимались, то разжимались, разгоняя гнев.

...стоит в грязном платье, пугающая людей, угрожающая, крича посреди улицы...

Почему он продолжает видеть? Он уже не держал Элейн, но случайные образы не выходили из головы. Рваные, ослепляющие, как она и описывала.

—Доигралась, — вбросил Гальфрид. — Отца Якова на тебя нет, грязная колдунья.

Если бы ни Майло, перехвативший Элейн, то она бы точно на него напала.

— Пусти меня! — рычала она, стараясь выпутаться из рук. — Я ему покажу!

—Видели, видели? — закружил перед людьми кожевник. — Вот так она на меня в прошлый раз и накинулась!

На этом и долгое терпение Майло, наконец-то, лопнуло. Он спешно завёл Элейн в дом, хлопнув дверью, и сам отправился Гальфриду навстречу, вызывающе выпятив грудь:

— А Вы не видели, что ей нужна была помощь? Не могли оставить её в покое и позвать меня, а?

Гальфрид, выше Майло на полторы головы, не повёл и бровью, свысока одарив его насмешливым взглядом:

—Доктор Майло, при всём уважении к Вам — если Вы удумаете вызвать меня на поединок, кто же станет лечить Вас? Я сильнее и моложе Вас, и я не хотел бы заработать себе славу человека, покалечившего последнего врача города.

— Тогда не трогайте миссис Блейкторн, — процедил Майло ему в лицо.

— А как же мне стоять в стороне, когда по Риверхиллу гуляет пособница Дьявола?

Сердце окатила пылающая ярость — его ли она или невольно забранная у Элейн, неважно. Майло оскалился, чувствуя, как подстроенная вежливость рассыпалась сухим песком:

— Не заставляйте меня идти на это. Она не имеет ничего общего с Дьяволом.

— А что, она тогда Божья посланница, что ли? — заикнулся сапожник Перрот, дядя Гальфрида, тощий, будто построенный из щепок. — Такие предсказания выкрикивают безумцы... да неверные, что хотят отнять у нас веру в Господа нашего!..

Хлёсткая пощёчина прилетела ему лично от Элейн — когда она успела вернуться? — и щепочный Перрот, подкосившись, уселся в лужу.

—Элейн, пойдём, с них станется, — почти молил её Майло, тянул обратно к двери, ибо знал, что, не остановись он сейчас, не остановится никогда.

— Правы те, кто говорят... — сплюнул Перрот. — Ведьма ты! Тебе не место в Риверхилле!

— Уж извините его, — Гальфрид помогал тому встать, — но стоит отметить, что для праведной вдовы она должна быть явно смиреннее вместо того, чтобы носиться по улицам и приставать как похотливая сучка.

Майло не остановился...

О том, чем это закончилось, неустанно говорили сорванная напополам рубаха, синяки, разбросанные по телу, разбитые костяшки и раны на лице. Гневное пламя ослепило Майло, вскипятило кровь, завладело душой, давая ударам силу. Ответные удары лишь раззадоривали, добавляя больше гнева и мстительной эйфории. Мир кружил, разбавляя кровь грязью. Свет рвался наружу, подсвечивая вены. Жарко, жарко!

Новый всплеск горячей боли — и мир померк, разлетевшись колкими искрами.

Как Гальфрид и предупреждал, он пересилил Майло. Тем не менее, именно Гальфрид в знак примирения помог донести его до дома, когда сбежавшиеся на драку кузнец Гоуэн и его старшие сыновья, всегда поддерживавшие семью Майло, поднимали его с земли. Майло едва держался в сознании, пока его вчетвером попеременно тащили почти через весь город. Затем, уложив на кровать в рабочей комнате, Гоуэн споил ему тёмно-синюю «Cura te ipsum», отчитав Гальфрида за излишнюю грубость, а Майло за излишнюю вспыльчивость.

А что Элейн? Она сбежала при первой возможности, когда её погрозились изловить и наказать за «затмение душ наидобрейших людей». За ней с верёвками гнались аж до северных полей, где она удачно скрылась, и разгневанные горожане решили на том вернуться домой.

Раны затянулись, вырубив Майло до лучей заката, но иступлённая боль сохранялась долго. Внутренний свет откликнулся на прощальный свет солнца, мягко пробудив его, и юркнул в недра.

Сходить бы к Гринуотер... Окунуться в её воды, утопить тьму и сожаления, утолить жажду её силой, как маслом льющуюся в лампу, дабы подтопить пламя.

Нет. Не сегодня. Завтра.

Сегодня должно было произойти ещё что-то, Майло предчувствовал это.

И оказался прав. Когда опустилась ночь, озираясь, прячась в тенях, Элейн тайком прокралась к его дому, заскреблась о рамы окон заблудшей кошкой. И Майло, конечно же, пустил её внутрь.

Нет, он не злился, что она спровоцировала драку, он сам виноват. Но сердце так и ныло, откликаясь в синяках, ныло её печалью и чувством вины. И тогда Майло попросил Элейн выбраться в поля, соседние с древним капищем — там начали цвести лунные амаранты, эти чудные призрачные цветы. Они бы как раз пригодились для лёгкого лечебного настоя, ведь запас «Cura te ipsum» незаметно иссякал.

Она принесла целую охапку мерцающих бутонов, и сразу же, как она вошла в дом, Майло задвинул за ней засов.

После того случая он поселил Элейн в спальне родителей и наказал не покидать дом, пока ей не станет по-настоящему легче, и пока она не перестанет скрывать или врать о тяжести припадков.

Он всегда знал, когда она лжёт.

Смирившись, Элейн делала всё, что он просил, пила любые настои, что он давал, снимала с себя платье, чтобы он вселил в неё новый свет, водя ладонями по открытому телу. За время необходимого заточения она читала книги по алхимии и медицине, отвлекаясь от болезненных ощущений. Майло обучал её всему, что она желала знать — чего она и добивалась после первого их знакомства.

Отныне они были не просто знакомыми. Не просто учителем и ученицей. И даже не доктором и пациенткой.

Когда у Элейн случился новый припадок, её ночные крики разбудили Майло, привычно заснувшего за рабочим столом, и он незамедлительно бросился наверх по лестнице.

...нет, только бы не повторилось, только не снова!..

Его ледяным ветром обдала тьма. Элейн металась по постели, билась в слезах руками и ногами:

—Почему я это вижу! Что я могу исправить!.. Майло!

— Я здесь, — взобрался он сверху и вдавил её запястья в матрас. — Не бойся, я здесь! Что ты видишь?

Элейн всхлипнула, не открывая глаз, и замотала головой:

— Снова смерть. Везде дым и гарь... Болезнь, пожирающая сердца и души. Люди лежат на улицах, мёртвые... Чёрные бабочки, сотни, тысячи! Они заберут нас всех. Они и тебя заберут...

Майло надавил сильнее, и его тёплый свет парализовал страдания Элейн. Её тело расслабилось, впустив в себя магию, подсказывая дорогу к пленящей тьме. Ближе, ближе, теплее...

...чернеющие сгустки, вырывающиеся из груди...

Элейн молчала, слабо шевеля искусанными губами, по которым текла кровь. Чем быстрее Майло забирал в себя боль, тем ярче он видел то, что она описывала. Они слились в едином потоке света и тьмы, холода и тепла.

...чёрные мотыльки, рассевшиеся на церковном витраже...

Теплее... Липкая паутина, душившая ум и сердце, разрывалась под огнём света. Боль, жадная до плоти, испепелённая внутри Элейн, перевалилась на Майло. Запах крови и пота сводил с ума, реальный или выдуманный.

По первому рвению Майло прильнул к губам Элейн, и его тело обмякло вместе с ней.

Горячо...

Наваждение спало, и он языком ощутил кровь на своих треснувших губах. Сердце закололо, разбившееся на куски, что оказывались отходить друг от друга.

Элейн выползла из его объятий и неловко поджала ноги в коленях. Раны на её губах исчезли. Почему ей ещё страшно?

Майло уселся на кромке постели и виновато склонил голову.

— Да... Я слегка увлёкся, — признал он. — Хотя бы скажи, что тебе уже легче. Иначе я... не прощу себе такой дерзости.

Нет, это не так, он понял — она опасается не его. Она опасается занего.

Отнятая боль притупилась, распутав в паутине сердце. Ничего, его свет отдохнёт и склеет оставшиеся осколки.

— Зачем ты помогаешь? — прошептала Элейн. — Зачем возишься со мной? Какой тебе смысл?

Она всерьёз это спрашивает? Она не догадалась?

Дрожащий, хрупкий цветок, сдуваемый суровыми ветрами. Раненая бабочка с поникшими крыльями. Вот, кем она казалась.

— Смысл есть. Я хочу, чтобы ты была свободна. От боли, от видений, от злых языков... от всего. Чтобы твоя душа была светла и спокойна.

Он потянулся к ней — схватить бы её руку, прижать к груди или лицу, что тепло унесло её сомнения, пусть поверит — одумавшись, Майло сел обратно, спустив рукава.

— Ты не обязан это делать... — напомнила Элейн.

— Знаю. А ты не обязана оставаться у меня в доме.

— Но ты... ты сам мне наказал?

— Не смеши меня, — засмеялся Майло, таким искренним было её удивление. — Я проверял, как ты отнесёшься к моим идеям и постоянному надзору. Ты бы не постеснялась пойти мне наперекор, знаю я твоё упрямство. Так что, раз ты по-прежнему здесь... я тебе нужен.

Элейн смиренно улыбнулась — он обыграл её и заслужил победу.

— Да... ты мне нужен.

Наконец, стены пали меж ними. Их взгляды пересеклись, и внутренний свет восторженно забился, излучая тёплую радость, и улыбаться хотелось всё сильнее.

—Хочешь... мы с тобой снова пойдём к полукругу? Сегодня был ясный день, мы можем... полюбоваться звёздами?

Элейн ахнула, содрогнувшись, едва Майло коснулся её кожи кончиками пальцев. Он по привычке искал её руку, хотел вновь прочесть её, убедиться, что она в порядке. Вместо этого пальцы сошли с колена вниз по ноге, спустившись до стопы. Этого ему хватило...

— А я успела вообразить себе иную награду за послушное поведение, — Элейн перевернулась и, стоя на коленях, набросилась на Майло, обняв за плечи. Всплеск тепла едва не уронил их, и Майло погладил её руки, сам не веря в происходящее.

—Значит, ты не прочь воплотить в жизнь парочку слухов про нас? — отметил он ровным тоном, пока свет меж тем разгорался в возбуждении при каждом вздохе Элейн, оседающем на его шее. — Как я и говорил, я делаю всё, чтобы тебе было хорошо...

— Не будь вечно хмурым, Майло! Тебе это не к лицу. Звёзды подождут... — дотянулась она до уха. — Мне хорошо.

Майло облизал зажившие губы, и Элейн неизбежно потянула его вниз.

Никогда раньше магический свет не омывал его душу столь стремительно. Никогда ещё эйфория не захватывала его целиком и полностью. Они утонули в огненной реке, унесённые потоком, нет, они в глубоком море, плывя среди искр счастья. Её медные волосы плескались волнами прилива. Металлический вкус поцелуев сменился на пряно-солёный.

Она повторяла его имя так, словно им было не надышаться, цеплялась за его кудри, царапала ладони о его щетину — и глаза её, днём отражающие небеса, искрились радостью при свете свечей. Искрилисьегосветом.

...ты тоже будешь сиять...

Ах, если бы сказки матери были правдой, и поцелуи исцеляли боль. Если б её хворь сгинула, отогнав тьму страданий, он бы до конца дней зажигал в её душе пламя, и ни что бы его не затушило.

Та ночь спасла Элейн — но не навсегда.

Это продолжалось до весны 45-ого.

Отец ненавидел весну: она растапливала праведный снег в зловонную кашу, обнажая дух болезни. Зимой горожане навещали их дом либо, чтобы купить травяные настои, либо, чтобы излечить телесные увечия. Болезни внутренние, затаившиеся, разъедающие кокон, в ком родились, вылезали из недр с приходом оттепели.

Но эта весна обещала быть особенной с самого начала. Элейн перестала быть единственной крупной проблемой, с которой Майло пришлось иметь дело.

Каждый раз, когда Майло брал людей за руки, он находил в их душах что-то новое. Он начал считывать с них больше боли, больше тьмы. Горожане подозрительно часто приходили к нему с тяжестью в груди и с проблемами дыхания. Червоточины, что он обнаруживал, нуждались в полном удалении, и для этого приходилось применять больше и больше света.

Эти сгустки тьмы... зачатки новой болезни, неслыханной, неизученной. Он устранял одни сгустки, но вырастали другие. Замкнутый круг.

Обычно Майло применял свет на самих больных, пропуская его сквозь их тела и души. Когда же к нему со знакомыми симптомами пришла Крэя, младшая дочь пекаря, он решил — в этот раз он попробует забрать боль себе. Он уничтожит её внутри себя, дабы не мучить девушку. С Элейн этот метод проходил успешно, почему бы не попробовать снова?

Она села на табурет посреди спальни. Он вёл руками по её волосам, по плечам, спускаясь к ладоням. Затем от спины до талии. Затем от груди до живота. Повторяющаяся рутина.

Червоточина. Крупная, задевает сердце, либо идёт из лёгких, либо расползается спереди.

Майло прижал горячие ладони к груди Крэи, разомлевшей от успокаивающего действия света. Помнится, он сказал ей — будет резко и немного больно, но потом всё пройдёт. Он зажмурился и...

...чернь, запятнавшая душу...

...пронзила его в грудь. Обороняясь, боль щетинилась, царапалась. Червоточина отозвала тьму, текущую в теле девушки, готовясь нанести удар по Майло, сокрушительный, безжалостный.

...она бы разорвалась изнутри, не оставила бы живого места!..

Свет обволок червоточину, напавшую на сердце Майло, отпустившего Крэю. Она чиста, отныне она чиста — лишь бы снова не задела её эта зараза. Боль, щетинясь, вырывалась из хватки, борясь за существование на последнем издыхании. Ловя ртом воздух, Майло надорвал ворот рубахи и, вскинув голову...

...Элейн была права...

...он свалился на пол, обливаясь потом. Крэя закричала так, что даже Элейн, прячущаяся на втором этаже, сбежалась на её всхлипы. Облив Майло водой из кухонного ковша, они вдвоём затащили его на кровать.

Лихорадка длилась недолго. Майло пришёл в себя, как ни в чём не бывало, и уселся перед перепуганными женщинами, стоящих у постели на коленях.

— Мне это не нравится... — прохрипел он.

Крэя перекрестилась, восхвалив Господа за то, что он легко отделался — и не устояла от косого взгляда на Элейн.

— Ты... — указала она пальцем.

— Что я? — Элейн готовилась съязвить.

— Это всё ты. Я не считаю тебя плохой, Элейн, но ты плохо влияешь на доктора. Зло поселилось в Риверхилле вместе с тобой.

—Вздор! — выпалил Майло. — Слушай больше своего старика, он и не такое накрутит на уме. Если жалоб ни на что не осталось, ступай домой и не вздумай кому бы то ни было рассказывать о том, что произошло. Сегодня с тебя не стану брать плату.

Крэя поднялась и зашагала к выходу из спальни:

—Спасибо Вам!.. Да благословит вас Господь, доктор Майло.

Наивно было полагать, что она послушается.

— Но Вы... помяните моё слово. Она чужая. Она принесёт нам одни несчастья.

На следующий день об этом знали все.

А ещё через день произошло непоправимое.

Майло возвращался домой с корзиной луговых трав и ранних цветов, необходимых для приготовления лекарств. Первым тревожным сигналом стала полупустая площадь, обычно переполненная горожанами и случайными путниками настолько, что пойди угляди за монетами, висящими на поясе в мешочке. Численность жителей росла из года в год, назревал приказ о строительстве окружной стены.

...куда все делись!..

Когда же Майло свернул на родную улицу, в грудь молотом ударил страх.

«Пропавшие» жители скопились вокруг его дома. Накрапывал дождь, но никто и не думал от него прятаться.

— Что вы делаете!.. Нет, нет!

Это кричала Элейн, связанная, грубо ведомая к телеге, как ведьма на казнь. Она скалилась, вырывалась диким зверем, но её сдерживали два брата-дровосека, высокие и крепкие мужчины, и ни какие грубые слова с её уст не заставили их дрогнуть.

Народ торжествовал, разбрасывался проклятиями, давился безумным счастьем, плюясь и вскидывая руки к небесам. Сам мэр Риверхилла, сэр Уолтер, руководил процессом. Среди наслаждавшися зрелищем Майло выловил старого пекаря Борина и кузнеца Гоуэна.

— Кто посмел? — развернул он обоих за плечи. — Что происходит?!

— Так мы ж тебя выручаем! — воскликнул Гоуэн. — Околдовала она тебя совсем, доктор!

— Она посланница Дьявола! Ей не место в нашем благом городе!..

Насильно вручив корзину Гоуэну, Майло растолкал их и нырнул в ликующую толпу. Её тошнотворная радость встала комком в горле, свет переливался яростью, отгоняя от себя её язвительные чувства. Пробиваясь сквозь людские массы, Майло едва добрался до телеги, пока сэр Уолтер зачитывал обвинительную речь:

—...Элейн Блейкторн, властью, данной мне Богом и королём, я изгоняю Вас из славного города Риверхилла за подозрения в чёрном колдовстве и пособничестве с Сатаной!..

—Остановитесь! Остановите это безумие!

—Майло! — задёргалась Элейн взъерошенной птахой. — Майло, спаси меня!

—Элейн! — он бросился наперерез мужчинам, пленивших её, но его быстро перехватили Матиус и Хелиас, старшие сыновья кузнеца, взявшись из ниоткуда. — Дураки, пустите меня! Вы не понимаете!

— Скажи спасибо, что её не судили, — проговорил на ухо Матиус. — Сразу бы на смерть пошла.

— Вы за это ответите! Вы пожалеете!.. Майло! Я вернусь к тебе!

...сразу бы разорвали, если б не изгнали...

И его чугунным грузом утопили в толпе, перекрывающую крик. И тогда, тщетно протирая камни сапогами, Майло обнаружил другое знакомое лицо.

Отец Яков. В первых рядах обезумевших зрителей. Стойкий как скала. На расстоянии он благословил Элейн крестным знамением и что-то прошептал неслышно.

Её швырнули на телегу, переполненную гнилой соломой, и извозчик хлестнул по лошадям.

— Отец! Молитесь за меня!.. За Майло!

Телега скрылась, сминая комья грязи, и дождь разошёлся в полную силу, дав новый повод горожанам убедиться в своей несправедливой правоте. Вот, видите ли, её колдовство, она наслала ледяной плач на город.

Только, когда вся толпа разошлась, и мэр в компании отца Якова удалился по делам, Матиус и Хелиас отпустили Майло и извинились за грубость. Так было надо, сказали они.

— Так было надо?! — выпалил Майло, поправляя рукава робы.

— Не обессудьте, доктор, — подошёл к ним кузнец Гоуэн и вручил обратно корзину с травами. — Даже Вы бы здесь ничего не поделали.

...совсем ничего?..

Острота ярости сменилась горечью тоски. Столько сил потрачено, столько света вложено. Элейн, этот несчастный цветок, что он поливал и кормил заботой... Сегодня этот цветок варварски сорвали с корнем, наплевав его мнение.

Взять бы и побежать по следам. Нагнать телегу и выкрасть Элейн обратно. Да сколько уж времени прошло, пока его держали силком? И куда её повезли?

Он не догонит. Не узнает.

Проводив взглядом кузнеца Гоуэна и сыновей, Майло запер дверь, грубо поставив корзину в угол, и закрылся в кабинете, один на один с тишиной и растущей тьмой.

...они ещё заплатят...

3. Новое время

Отец Яков приветствовал Майло осуждающим покачиванием головой, когда тот вбежал в церковь и едва не сшиб с дороги уходящую пожилую пару. Майло пролетел меж рядами скамеек и рухнул на колени пред алтарём.

Сему надо положить конец. А в одиночку он не справится.

— Отче наш, иже еси на Небесах... — зашептал Майло, сложив руки в замочек. — Да светится Имя Твое, да наступит Царствие Твое, да будет воля Твоя...

...но пусть будет воля и моя...

Помоги Элейн. Позволь мне исцелить её, молил он. Приведи её обратно в город, открой дорогу. Не дай в обиду и помоги мне защитить её. Она не заслужила сей травли. Я готов пожертвовать своей душой, лишь бы её душа спаслась.

Свет завился в душе неугомонным огненным змеем. Витражи полыхнули солнечными красками, разбрасывая зайчики. Воздух церкви, ароматный, тёплый от молитв и колокольных звонов, гладил по коже и волосам, подпитывая душу. Но этого было мало.

...пусть Риверхилл примет её домой...

Он переубедит людей, они одумаются! Она ещё вернётся.

...пусть она вернётся...

Не прерывая его, сзади бесшумно подошёл отец Яков. Если бы не внутренний свет, без устали напоминающий, что у него за спиной переминалась живая душа, Майло бы решил, что никого сзади нет — настолько отец Яков умел сливаться с церковью внешним видом и тишиной движений.

Это был код. И Майло знал расшифровку: если тебе нужна помощь советом, если желаешь исповедаться, я всегда рядом. Господь всегда услышит, словно бы намекал он.

— Отец Яков... — сказал Майло севшим голосом. — Мне нужно с Вами поговорить.

Отец Яков кивнул, и сальной гладью на свету свечей блеснула его бритая голова. Наконец-то, с шершавых рукавов и полы его робы посыпались звуки.

— Идём со мной, сын мой, — кивнул он и без лишних слов повёл Майло через левый трансепт.

Это тоже был код. Для «исповеди» хватило бы и исповедальни, и пусть бы их неразборчивое эхо подслушивали редкие прихожане. Сейчас молились здесь только старшие сыновья Гоуэна, одиноко сидящие на скамьях. Если же «надо было поговорить», то разговор этот касался не только покаяния в грехах и тайных страстях.

Церковь-на-Холме, как всякая уважающая себя католическая церковь, сооружена в виде креста из центрального нефа, алтаря и боковых трансептов. За одним исключением — к трансептам были пристроены боковые помещения. Одно служило для бытовых нужд, другое являлось по сути жилым корпусом для отца Якова и отца Израила, местного викария. Туда они и направились.

Они сели за стол друг напротив друга, как делали это много-много раз. Отцу Якову были открыты двери во все дома Риверхилла, но только Майло относился к нему не как к простому священнику. После смерти матери он остался последним человеком, которого Майло смел назвать своей семьёй.

— Отец Яков... — тянул с беседой Майло, потирая руки. — Вы тоже считаете Элейн посланницей Дьявола?

— О, моё несчастное дитя... — покачал головой отец. — Она затмила твоё светлое сердце, я погляжу?

Майло оскалился — но что толку злиться на правду? — и ударил себя по щеке.

— Ты пытаешься защищать её, потому что любишь. Вне сомнений, это благородство высшей степени, в частности для такого человека, как ты. Но ты не сможешь её спасти, если она сама не пожелает быть спасённой.

— Она хочет спастись... — прошептал Майло.

—Может, и хочет. Да воля в ней слаба. Она выбрала своим Спасителем тебя, а не Господа нашего.

— Разве она не исповедовалась? Это должно было очистить её.

—Исповедовалась, — горько признал отец.

— И что она сказала?

Отец, откинувшись к стене, развёл руками: на устах моих печать.

— Тайна исповеди, — Майло щёлкнул языком. — Что верно, то верно... Но почему Вы не остановили их! — сорвался он на крик, тяжело ударив по столешнице. — Если Вы, отец, считаете, что душа её черна, что её не поздно спасти, то как тогда она спасётся, если даже Церковь на стороне тех, кто изгнал её! Это сломает её сильнее, знай она, что гонима самим Богом в Вашем лице!

Свечи всколыхнулись, подхватив напряжение, что нависло в покоях. Свет внутри Майло пылал яростью и горем. Он бы отправился вслед за ней, бросил бы город, догнал бы, на каком бы краю земли она ни очутилась. Люди предали её, а Майло оставил в самый трудный час.

...Бог не мог оставить её...

Майло оставил её, потому что звал долг целителя. Его же Риверхилл не отпустит никогда.

Риверхилл слишком сильно нуждался в нём.

Отец Яков усадил его обратно и бережно обнял, пока не брызнули слёзы. Он гладил его по голове как в детстве, когда маленький Майло жаловался на уличных мальчишек или на одолевающие сомнения, ныне глупые и бессмысленные.

— Я тоже не хотел, чтобы Элейн уходила. Я могу быть только на стороне Господа, ни на чьей иной. Но станет ли толпа, охваченная животным рвением, кого-то слушать, — посетовал отец. — У каждого есть шанс на искупление. И, если Элейн дорожит тобой столь же сильно, как и ты ею... она воспользуется этим шансом. Вот увидишь.

Майло с трудом перевёл дыхание, сдерживая плач. Он отольнул от отца Якова — я в порядке, всё хорошо — и по привычке взял за руки, слабо покачивая их.

—Спасибо, отец. Ах, если б это были больше, чем слова...

Он осёк себя. Из зала доносился беспорядочный шум. Шаги, скрипы, громкие мужские голоса, переходящие в брань.

Дверь в покои распахнулась настежь, постукивая чугунными кольцами, когда подобно шторму ворвался отец Израил.

— Отец Яков? Там зовут доктора Майло!

—Что?.. — Майло поднялся в нерешительности.

Что-то изменилось. Что-то мрачное завилось в воздухе. Внутренний свет затрепетал пугливо.

И, не теряя времени, грубо задев отца Израила, Майло вылетел из покоев.

—Господь покинул нас! Она победила!..

Сквозь ряды скамеек шёл, покачиваясь, старый пекарь. Сыновья кузнеца знакомым захватом задержали его и потащили за руки к дверям.

—Борин, угомонись!

—Протрезветь бы тебе...

—Оставьте меня! — невесть как пекарь освободился от них, и Матиус с Хелиасом отпрянули, едва взглянув ему в лицо.

Мертвенно-бледное, черты искажены до неузнаваемости, по кожей извилистыми реками протекала чернота. Продолжая путь к алтарю, пекарь тянулся к нему, и с пальцев его капала кровь. Из-за ворота рубахи один за другим выстреливали маленькие мотыльки, разлетаясь по залу.

А внутри дымилась червоточина. Гнилая, зловонная, эхом отражающаяся внутри Майло, сводя внутренний огонь с ума, сдавливая горло.

Поражённый зрелищем, Майло не сдвинулся ни на шаг навстречу, дабы стереть эту боль. Ни на шаг, дабы помочь.

—Чёртова... Элейн... — плевался пекарь, — это всё она, она!.. Будь ты проклята! Будь ты...

И его грузное тело повалилось на пол. Влажной грязью расплескалась кровь под животом, а со спины сквозь холщёвую ткань заструилась горько-сладкая чернота, застилающая аромат ладана.

И погасла боль, отпустив хватку.

Очнувшись от наваждения, Майло ринулся к пекарю и перевернул на спину.

Душа оборвалась. Лицо чернело как могильная земля. Реки тьмы окаменели вместе с кожей, на которой выросли ядовитые холмы, и распустились чёрные цветы.

—Отойдите! Отойдите! — замахал руками Майло, пока сыновья кузнеца и отец Яков не подошли ближе.

По рубахе стремительно расползалось багровое пятно. Ткань подозрительно шевелилась, и сквозь рваную дыру в ней, сбрасывая кровавую пыльцу, прорвался поток мотыльков. Разделившись, они заполонили церковь от пола до потолка, сдувая в полёте свечи и рассыпаясь серым песком.

Так вот, какую тьму несли в себе червоточины... И почему только Борин не пришёл за помощью при первых недомоганиях? Как давно он заболел?

Отец Яков, а следом и Матиус с Хелиасом страстно перекрестились, и в холодеющем воздухе церкви зародился обжигающий ужас.

—Оповестите мэра, что отныне Риверхилл под угрозой эпидемии, — дал команду Майло. — Его нужно огородить от путников извне, а жителей не выпускать без особой необходимости. Это важно! Болезнь не должна выйти за пределы!..

Эпидемия. Болезнь. Неподвластнаястихия хаоса.

И Майло, что был единственным врачом города.

Он не сдержал улыбки, и ему самому от этого стало тошно.

Время для мести.

Весть о жестокой смерти пекаря Борина и возможности эпидемии парализовала обыкновенный ток жизни города. Жители медленно впадали в панику, которая только усилилась...

— Что за чёрт?!

...когда они обнаружили огромное красное полотно, висящее на опознавательных вывесках дома Майло, тем самым закрывающее их. Ставни дома захлопнуты, дверь заперта. И сколько бы люди не стучались кулаками и не звали Майло, им не открыли ни разу.

—Майло! Больных становится всё больше. Открывай!

— Да что такое! Майло, видать, совсем разум потерял на старости лет.

—Открывай, это не смешно! Людям страшно, людям больно!

— Где отец Яков? Может, он его вразумит?

— А вдруг и он умер? — послышался голосок дочери пекаря.

— Упаси Боже, Крэя! Если болезнь забрала его у нас, то и нас всех ждёт погибель!

— Это всё проклятие Элейн, — заговорили сыновья кузнеца. — Не стоило нам её изгонять. Вот и расплачиваемся...

—Думаешь, если она вернётся, болезнь возьми и пропадёт?

— Она не Господь Бог! Она не изгонит её лишь своим появлением!

Нет, не изгонит. Но это сделал Майло.

Если бы Элейн вернулась.

—Пропустите! Дорогу! — сквозь толпу продвигался лично сэр Уолтер, мэр города, громогласный голос которого задушил вой толпы, как только он пробрался к дверям. — Майло Риверхилльский, сын Эллиота! Нам всем известно, что Вы внутри! От имени Короля и всего города я Вам приказываю отставить сии детские игры и исполнять долг, возложенный на Вас людьми и верой!

Меж тем внутри Майло молча слушал, подпирая дверь телом. Сэр Уолтер грозный человек, однако он часто идёт на поводу у людской молвы, дабы избежать лишних неприятностей.

— Так, кто кашляет? Уведите прочь! Пока он не распахнул дверь, близко не подходить!

Майло ухмыльнулся, покачав головой. Нет, не дождутся.

Впрочем, решил он, объясниться перед ними стоит. Чтобы знали истинную причину его поведения. А то они так и дверь выломают, разгромят весь дом, никто их не остановит и не упрекнёт.

— Кто желал, чтобы я распахнул дверь?

Люди зароптали, едва Майло вышел за порог, расступились. Один сэр Уолтер не сдинулся, подмяв бока. Его упрямое каменное лицо выжидало те объяснения, что крутились в голове Майло, репетируя речь.

—Хотите знать, почему я прятался? Так вот — отныне у Риверхилла нет доктора. Я отказываюсь лечить тех, кто отказал мне в единственной радости, что осталась в моей жизни! Разве я много у вас просил? Разве я брал с вас много денег?

—Довольно, Майло, — зашипел сэр Уолтер, не меняя каменного выражения. — Вы переходите всё мыслимые границы...

Но Майло не слушал:

— Пока Элейн Блейкторн не вернётся в Риверхилл, ни один человек не перешагнёт порог моего дома!

Всеобщее негодование ушатом кипятка пролилось ему на голову. Толпа раскалилась злобой, иглами впиваясь в душу, но он был непреклонен.

Тут и терпение сэра Уолтера достигло предела:

— Это глупость... Она могла уйти настолько далеко, насколько ей вздумается! Ищи-свищи её по всей Англии! А наши люди будут болеть и умирать из-за твоей безумной прихоти!

— Так, значит, я безумен, — на горячность мэра Майло ответил пугающим спокойствием. — За безумие своё отвечать буду перед Богом. Но и вы, — обвёл он пальцем толпу, — за него ответите.

— Я не могу найти отца Якова, — услышал он в толпе викария Израила. — Он будет очень недоволен.

— Да кто там кашляет! Заколю на месте!..

И мир пошёл ходуном. Майло упёрся в дверную раму, закрывая собой вход. Десятки, сотни эмоций навалились разом, горячими углями бросаясь в огонь его света. И червоточины, они зияли практически в каждом, у кого меньше, у кого больше. Они не подозревают, что больны, пройдут дни, прежде чем они узнают.

Сжалиться над ними? Не все желали Элейн зла. В толпе, приведённые родителями, прятались и дети.

Дети ни в чём не виноваты...

— Я не стану никому помогать без Элейн, — упорствовал он, — все меня услышали? Она была моей лучшей помощницей. Она была человеком, которому я желал передать и своё дело, как это сделал покойный Блейкторн! Она жила под лучами моего света, и ни одна тьма не коснулась бы её. И ни одна тьма внутри неё не коснулась бы вас! А теперь убирайтесь, и да смилуется Господь над вашими телами и душами — но не я.

Сэр Уолтер насупился, готовый пролить на Майло дополнительный ушат гнева. Вместо этого он повернулся к толпе:

— Где, чёрт возьми, отец Яков? Найдите его, наконец!

Нет, улыбнулся Майло. Даже отец Яков не отговорит.

Но злая улыбка тотчас сменилась гримасой. Внутренний свет метался, прожигая сердце: больно томиться, больно прятаться, чувствовать, как тьма медленно пожирает горожан, мешая кровь с гнилью.

...твой долг, Майло, это с тобой совестьзаговорила...

Долг, что исполняли предки. Долг, возложенный на отца. Долг, что до самой смерти должен нести и он.

...это твоё призвание, кто ты без него, как жить будешь!..

Руки дёргались как у глубокого пьяницы, не сдержать, не унять. Руки пульсировали от рвущейся силы, тянущейся ко тьме — ей здесь не место, убить, стереть в порошок, срубить на корню. Жилы зажглись золотыми ручьями, искры впивались шипами, протестуя против бездействия. Больно, жарко, страшно!

И среди чёрных звёзд, рассыпанных по улице, под руку зашагали два солнца. Люди расходились перед ними, создавая свободный коридор. Свет радостно затанцевал в душе при виде долгожданных лиц. Ты будешь лечить, напоминал он Майло. Вот тебе причина. Тебе есть, ради кого жить.

Отец Яков собственной персоной подвёл к дому промокшую, заблудшую, обернутую в балохоны Элейн Блейкторн.

—Усмири свой гнев, Майло, — заговорил отец. — Господь услышал тебя.

Не шелохнувшись, Майло стоял, потрясённый, и тогда, когда Элейн кинулась ему на шею, прижавшись лицом к груди. Заговорить бы, но не шли слова. Руки остыли, опустившись ей на плечи, и обернулись, прижав её крепче. Одно облегчение, одна радость, тихо звучащая в дыхании.

— Что скажете, сэр Уолтер? — отец Яков почтенно поклонился мэру. — Коли инцидент исчерпан, не позволите ли вы миссис Блейкторн остаться в Риверхилле ради нашего дражайшего доктора?

Майло, успокаивая, гладил Элейн по волосам, и вместе с ней успокаивался и внутренний свет, переливаясь в сердце.

Сэр Уолтер насупился, но утвердительно кивнул:

— Так и быть. Воля Ваша, отец. И воля Ваша, доктор Майло, — добавил он с желчью.

—Спасибо, сэр, — пролепетала Элейн. — Спасибо, отец.

—Учтите тогда... Вы оба, — погрозил пальцем сэр Уолтер, указав на Майло и следом на отца Якова, — На вашей совести.

—Непременно, — ответил Майло.

И, отпустив Элейн, он встал перед спрятанными вывесками и резко сдёрнул с них покров.

Попросив горожан подождать после ухода мэра, Майло пригласил внутрь отца Якова и проводил Элейн наверх. В ожидании, когда Элейн приведёт себя в должный вид, он пропустил свет через плечи отца, обнаружив, что часть болезненной тьмы задела и его. Ничего, её было легко выдернуть. С другими будет сложнее.

Поблагодарив за обряд, отец собирался уходить, когда спустилась Элейн в свежем бледно-голубом платье.

— Так, значит, вот, в чём была твоя исповедь, Элейн, — сказал Майло. — Ты всё предвидела.

Элейн улыбнулась, заплетая в косу сальные волосы.

—Почти. Не знаю, чем и благодарить отца Якова, он меня так выручил. Я и не думала, что он согласится помочь.

— Отец Яков — чистейшая душа. Он помогает абсолютно каждому, кто нуждается в поддержке. В конечном счёте, перед Богом все равны.

—Господь помогает всем страждущим, а я проводник Его воли, — согласился отец, не скрывая смущения, что подрумянело ему щёки. — Давным-давно я показал ей старую хижину ниже по реке. Мы договорились, что после изгнания она поселиться там, а я или же отец Израил будем ночью приносить еду и сообщать последние новости. Потому я и привёл её обратно, как услышал, что ты перестал принимать людей. Я как знал, что это из-за Элейн.

Майло кивнул. Конечно, из-за неё.

— Мне очень жаль, что мы втянули в это Вас.

— О, дитя мое, — отец Яков похлопал Майло по щеке, как в детстве. — Не тревожься на сей счёт. У нас иные тревоги.

Так и есть. Отвлекаться более не было права.

Город. Десятки людей, ждущих искупления. И облепившая их хворь, разъедающая свет.

Пора браться за работу. Незамедлительно.

Тем не менее, промедление стоило ему слишком дорого.

Как он её упустил... Что за болезнь такая? Как сумела она поразить людей столь быстро?

Время играло не в пользу Майло. Он принимал горожан одного за другим, днём и ночью, без сна и отдыха.

Но болезнь была быстрее. Его свет не давал защиты от новых червоточин, и тех, что исцелились днями ранее, они поражали заново. Все без исключения жаловались на трудное дыхание, тяжесть в груди и тёмные вены, идущие от сердца. А людей с последней стадией заражения болезнь осыпала пятнами и крупой нагноений.

...должен быть выход, одного света мало, нужно ещё!..

На четвёртый день беспрерывной работы Майло свалился с ног без сознания и, не приходя в себя, долго пролежал на кровати, куда перетащила его Элейн. Пока силы его восстанавливались, Элейн стояла на страже, не пропуская никого в дом.

—Доктор Майло не может никого принимать, ему самому сейчас не здоровится.

Лица, перекошенные от чёрной крови и волдырей,жадно смотрели на неё. В ком-то читалась злость, в ком-то страх или печаль, и ничто из этого не было обращено лично к ней. Все их мысли обращены к болезни, к желанию быть спасёнными. И к Майло, человеку, к которому стекались все до последнего, когда простой веры в спасение становилось мало.

Отряд из людей, облачённых в чёрное, в масках с длинными клювами...

Эти лица не собирались сдаваться. Люди стояли и ждали, снова и снова спрашивая сторожившую проход Элейн, можно ли им зайти. И снова и снова они получали отрицательный ответ.

Цветы в огне. Окровавленные тела, лишённые жизни. Ураган тьмы, спустившийся на город...

—Миссис Блейкторн? — пробудили Элейн от новых видений.

Она и забыла, что её когда-то так называли. С конца очереди, мягко отодвигая с пути горожан, вышел сэр Уолтер. Пока здоровый на вид, но бледный и уставший.

— Я наслышан, доктор Майло вновь не принимает?

— Он бы и принял с радостью, — отметила Элейн, подавшись вперёд, не заступив, однако, за порог. — Но он занемог слегка, и, как Вы можете понять, он не сможет лечить других, пока не излечится сам.

Она заглянула внутрь через плечо, вслушиваясь в тишину дома, на случай, если Майло очнулся.

Склянки. Много-много склянок. И белёсая жидкость, густая, сверкающая серебром...

—Скажите мне, миссис Блейкторн, — спросил сэр Уолтер, — это глупый вопрос, ибо лично я не верю в Вашу причастность к сему явлению. Тем не менее, ответьте во всеуслышание. Это Вы наслали болезнь на Риверхилл?

Нонсенс. Люди продолжают верить, что она злая ведьма.

Разбитое стекло. Запах гари и тления. Тучи бабочек и мотыльков, взмывающие в небо, знаменуя торжество проклятия...

— Нет, — твёрдо ответила Элейн, глядя прямо в глаза мэра. — Я не насылала болезнь на Риверхилл. Но, как и доктор Майло, я сделаю всё возможное для того, чтобы его спасти.

Сэр Уолтер кивнул, а толпа зашепталась между собой.

— Коли это правда, миссис Блейкторн, я от имени всего города хочу принести Вам свои искренние извинения.

Элейн приподняла брови, сомневаясь в его провозглашённой искренности.

—Пожалуйста, — снизил он тон, положив руку на сердце. — Помогите Майло спасти Риверхилл.

Горящие дома, пролитая кровь, бабочки, довольно, хватит!..

И Элейн повторила его жест.

—Обязательно.

Когда Майло проснулся, внутренний свет заиграл свежими красками, пропуская жизнь сквозь себя. Людское эмоции снаружи дома проникали через стены, придавливая камнями тьмы. Он дышал так шумно, словно не мог надышаться. Он дышал, как дышали те, что стояли в очереди к нему на приём. Кулаки сжаты, держась за невидимый трос, ведущий в явь. Когда он разомкнул тот, что лежал перед глазами, из-под пальцев вылетело два серых мотылька, рассыпавшихся в пыль, не долетев до потолка.

—Элейн! — Майло выскочил в прихожую.

Та резко захлопнула входную дверь и в прыжке навалилась с объятием:

— Ты в порядке? Слава Богу!..

— Рано радоваться, — обнял он её в ответ. — Так... Скоро я впущу их снова, а ты отыщи все ранозаживляющие настойки, что имеются. Я использую их на людях, посмотрим, что из этого выйдет. Заодно и новый «Cura te ipsum», к чёрту последствия... — он обратил её лицо к себе, поглаживая ей щёки большими пальцами. — Если тьма болезни так и останется в их телах и душах, то нам придётся поработать над совершенно новым лекарством, который даст защиту именно от этой болезни. Но, в таком случае, этим мы займёмся ночью.

— Да... — признала Элейн. — Нам придётся поработать.

В груди Майло сверкнула искра — это был не его свет, совсем иное, — кольнула тонко и больно.

...белёсая жидкость, сияющая серебром, плескалась в пузырьке...

Это что, видение? Остатки обморочного сна, что осели на дне сознания?

—Значит, так тому и быть, — и он слабо поцеловал её в лоб.

Ещё один короткий миг, и они продолжили работать, разбежавшись кто куда. Майло принимал горожан, а Элейн доставала подходящие лекарства, которые бы те приняли. Она собирала их не только в доме Майло, но и в доме погибшего мужа — всё, что осталось с прошлых его покупок, — забрав их вместе с целебными травами, хирургическими инструментами и растворами, над которыми когда-то корпел и сам Хьюго.

В итоге, как и боялся Майло, все его существующие лекарства ни коим образом не помогали больным. Какие-то не давали никаких результатов, какие-то провоцировали болезнь на ещё худшие проявления, пуская новые реки черноты под кожей или же разбрасывая по её поверхности прыщи и язвы.

После заката Майло захлопнул двери за последним пациентом — и закипела в ночи главная, великая работа всей его жизни.

4. Тьма

—Говоришь, она белёсая? — спросил Майло, толоча в ступе крупные лепестки лунных амарантов.

— Такую я вижу в видениях, — ответила Элейн и отложила нож, нашинковав листья семижильного попутчика. — Жаль, я не могу рассмотреть, из чего она готовится. Ты ведь помнишь, я не умею контролировать то, что вижу, и что бы я хотела видеть.

—Досадно... это бы нам очень пригодилось.

Для первой версией Эликсира Жизни решили взять в качестве основы «Cura te ipsum», но добавить больше сока лунных амарантов, смешать с отваром тысячелистника и прибавить порошок полыни. А ещё убрать отвар из васильков, дабы не было у Эликсира синего цвета. Наверняка придётся добавлять другие ингредиенты и убирать старые, думал Майло, но начало процессу было положено.

Что в рабочей комнате, что на кухне, оба стола быстро поросли банками, чашами, склянками и книгами, в которых Майло лихорадочно искал иные способы, что помогли бы отыскать путь исцеления. Добавить бы в Эликсир металлы, но материалов, оставленных в наследство отцом, сохранилось ничтожное количество, на всех их не хватит.

А в спасении нуждался целый город...

—Майло, — вдруг заговорила Элейн, — это, разумеется, неподходящий вопрос в нынешней обстановке. Но... — она отставила банку, из которой высыпала полынь. — Мне больно видеть тебя таким. Ты всегда мрачен, сколько я тебя знаю.

— У меня не так много радостей в жизни, — ответил Майло, оторвавшись от книги. — Как написано у Екклесиаста, «во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь». Я слишком много знаю, Элейн... Но и это нам не помогает! — яростно он захлопнул книгу. — Я что-то упускаю...

...точнее, уже упустил...

— Так, может, наполнить его твоим светом? — предложила Элейн.

— Можно попробовать. Меня одно смущает... — Майло осмотрел свои ладони, горячие, грубые, как всегда. — Мой свет незрим для других, но в моих глазах он предстаёт золотом, не серебром.

—Лунные амаранты почти что серебряные.

— Их серебро слишком слабое. Можно, конечно, увеличить дозу отвара, но я опасаюсь передозировки и побочных эффектов.

— Да к чёрту эффекты! — воскликнула Элейн, шлёпнув по коленям. — Главное, прогнать болезнь, разрушить её сердцевину!

Майло хмыкнул, кивнув, и зажмурился, сжав ладони в кулаки. Услышать свет, вкусить его тепло, увидеть искры, вот, что он хотел. Понять бы, сколько его осталось, сколько тратить, насколько хватит за кратчайшие сроки излечить наибольшее количество душ.

Но вместе со светом, слабыми волнами качающимся меж телом и душой, откликнулось и совсем иное, неожиданное.

Тьма, собранная у больных, кружилась, запертая в клетке. Майло рассчитывал на то, что его свет растопил её, растворил внутри себя, как кислота растворяет металл.

Болезнь оказалась хитрее. Её тьма не уходила, вращалась вокруг души, ослабляя свет, который, даже подавив тьму и спрятав её глубоко-глубоко в свои недра, не убивал насовсем.

И тогда Майло с прискорбием признал, как бы он того ни хотел...

Он тоже болен.

Сварив в котле первый Эликсир, Элейн разлила его на пробу в две маленькие баночки и дала остыть. Результат расстроил Майло: получилась настойка грязного цвета, и даже, когда он обработал баночки внутренним светом, потерев их в ладонях, Эликсир так и не засиял.

—Ладно, — вздохнул он. — Попробуем так.

Они встали друг перед другом, держа баночки тремя пальцами, и подняли их, словно кружки в таверне.

— За Жизнь, — провозгласил Майло.

— За Жизнь, — вторила Элейн.

И они залпом выпили содержимое. Но едва последняя капля покинула баночку Элейн, как она разорвалась на осколки, поранив губы и подбородок. А изо рта паром в морозную ночь вышел чёрный завиток тьмы.

Майло кинулся к Элейн, отбросив свой сосуд.

— Как ты? — встряхнул он её. — Что чувствуешь?

— Ты сам-то как?.. — Элейн вытерла кровь рукавом.

Майло прикрыл глаза и сосредоточился на внутреннем свете. И правда, болезнь отступила, ослабила хватку. Но не погибла. Не исчезла.

Надолго ли хватит такого лекарства?

Элейн тряслась как от холода, кровь стекала по подбородку, источая страх. Казалось, она вот-вот упадёт.

Её губы послушно сомкнулись, поддавшись его порыву. Её болезнь тоже спряталась, ослеплённая Эликсиром и золотом света. Не прерывая момент, Майло плавно усадил Элейн на скамью. Не прерывать бы его никогда, продлить бы на дни напролёт, на годы. И болезнь не выберется, и будут они сиять...

—Оставь... всё хорошо, — Элейн остановилась, прислонив пальцы к его губам. — Оставим Эликсир, как есть, а там посмотрим.

Майло кивнул. Нельзя забываться, терять бдительность. Не сейчас.

—Посмотрим... Как бы мы конец света не проморгали... — усмехнулся он.

И не успел Майло, в самом деле, моргнуть, как на колени выпала кожаная маска, брошенная ему Элейн. Он нередко видел её у Элейн в руках или на лице. Первый раз, когда он её приметил, был в тот день, когда Элейн принесла сюда вещи Хьюго — включая эту маску. Которая ещё миг назад лежала на краю скамьи.

Раньше он не спрашивал, откуда взялась эта вещь. В этот раз Элейн немо требовала этот вопрос.

— Что это? — наконец, он задал его.

— Моё видение, — сказала Элейн. — Я сшила её ещё до изгнания.

Грубая, потёртая кожа. Кривые стяжки толстыми нитями. Большие отверстия на месте глаз и выпирающий клюв на месте рта.

—Когда-то такие люди, как мы, будут носить эти маски, сражаясь со смертью. Эта тьма не скосит весь мир, она не будет единственной. Не будет последней.

...человек в широкополой шляпе и маске, чей клюв длиннее раза в два, шёл с факелом по неизвестным улицам...

—Говоришь, другие люди? — нахмурился Майло. То, что он видит, это от недосыпания или от болезни?

— Да! Новые люди! — воспрянула Элейн. — Иные лица, не как у нас. Их костюмы не похожи ни на что.

...человек наболдашником трости стучится в дверь, перечёркнутую меловым крестом...

Майло сбросил пришедшие на ум образы, но пришли иные.

...новые люди в ярких одеяниях, тоже в масках, но белых, украшенных золотом, кружили в толпе себе подобных, празднуя жизнь, победу над смертью...

— Если ты всё это видишь... будущее новых людей... значит, — Майло отложил маску, — это, правда, ещё не конец? Мы победим! — и он поднялся, готовый продолжать борьбу.

И Элейн улыбнулась, а на её нижней губе раскрылся едва заживший рубец:

— Это ещё не конец.

Увы, недолго продлилось это ликование.

Получившийся эликсир действовал в течение одного дня. Майло и Элейн до вечера раздали жителям всё лекарство, что они сварили, но уже поутру болезнь заскреблась в груди. И они поняли: надо переделывать.

Снова они подбирали растения, снова шинковали и варили. Майло заряжал приготовленное зелье внутренним светом, но оно снова не желал мерцать, не загоралось серебром.

Вторая версия вышла насмарку. Осушив пузырёк, Элейн забилась в конвульсиях. Боль собственная ревела внутри неё. Боль чужая доносилась пугающим воем. По привычному рвению, по долгу жизни Майло поймал её, вцепился светом в её болезнь, ныне общую для них обоих — и тьма захлестнула его...

Они проснулись вместе от шелеста мотыльков, облепивших их тела. Они поднялись, держась за руки, и струсившие мотыльки умчались пыльными стрелами, чтобы распасться в небытии.

...надо продолжать...

И они продолжали.

...надо спасать!..

Но не спасали.

Действие каждой следующей версии так же было недолговечным. Недуг притворялся, что исчез, дарил фальшивое успокоение и проявлялся с большей жестокостью на втором или третьем рассвете. Слуги сэра Уолтера постоянно навещали Майло и Элейн — господин мэр слёг и требует лекарство в первой очереди. В иной раз Майло не постеснялся бы и отправил всех вон. Был бы он хоть архиепископ или сам король, Майло лечил всех одинаково, не разделяя на слои сословия.

Слишком часто шёл он наперекор. А люди, меж тем, любили сэра Уолтера, благополучие которого служило таким лучом надежды, как и старания, которые вкладывались в изготовление лекарства. Надежда умеет лечить самые сокровенные раны.

Но и её было мало.

Глухой звон колокола, бьющий как по сердцу, стал привычным спутником криков, стонов и плача. Церковь-на-Холме подавала голос каждый раз, когда кто-то умирал. И чем быстрее текли дни, пока Майло и Элейн корпели над Эликсиром Жизни, тем больше названивал колокол.

Последней каплей стали вызовы на дом. Богатые и бедные, крестьяне на окраине, путники в таверне — кого бы ни навещали Майло и Элейн, один за другим они умирали у них на руках. Кто-то умирал позже, проживая на зельях и силе света лишние два-три дня. А к кому-то и не поспевали: спальню больного заселяли мотыльки, пока остывающее тело превращалось в клумбу для чёрных цветов.

В частности дом кузнеца Гоуэна стал для Майло памятником отчаяния. Сам Гоуэн слёг на прошлой неделе, потом его жена. Они как герои старых легенд умерли в один день, и их тела похоронили в общей могиле на кладбище за мостом — жертв становилось столь много, что места на кладбище Церкви-на-Холме ни за что бы не хватило, не будь там и старых крестов.

Сегодня к Майло прибежали старшие сыновья Гоуэна — слёг их младший брат Тома шести лет от роду. Они рыдали, клялись и крестились, Хелиас аж пал на колени. Они смирились с судьбой, сказали они, умирать так умирать, лишь бы Майло сохранил жизнь Томе.

Как бы Майло ни сторонился кузницы, он с тяжёлым сердцем отправился к ним.

...не миновать мне позора...

Маленький Тома кутался в одеяло, запятнанное мокрой чернотой. Он принимал Эликсир позавчера, но состояние стремительно ухудшалось. А Элейн не успевала готовить новые порции...

—Доктор Майло! — обрадовался мальчик и сбился на кашель, обливаясь слюнями.

...хоть что-то его ещё радует...

Уж с кем Майло никогда не был суров, так это с детьми. У них и без него хватит жестокости мира. Ребятня часто прибегала к нему с ушибами и ранами после баталий на палках. И он принимал всех, наставляя: насилие есть самый последний путь решения проблем, к которому нужно прибегать, если не воздействует всё остальное.

Тома, однако, был его любимцем. Он никогда не был драчуном. Смышлёный, аккуратный мальчик, уважающий чужие труды и обожающий причудливые сказки. Майло принимал его как родного, позволяя ему трогать всё, что ему вздумается, потому что знал — не сломает, не разобьёт, а будет любоваться, словно драгоценным камнем.

И оттого больнее видеть его наивное, невинное личико, обрамлённое опухшей плесенью.

—Здравствуй, малыш, — Майло уселся на край кровати, и Тома прильнул к нему с объятиями. — Ох! Осторожно, уронишь! — засмеялся он следом и уложил Тому на подушку.

— Я так рад, что ты пришёл, — хоть Тома и улыбался, но душа его страдала от липкой, бесконечной боли, что отозвалась и в теле Майло, когда он взял его маленькие ручки. — Я так рад... Я буду не один. Я ведь тоже умру, верно?

Очень слабая жизнь. Слишком много тьмы. Не дотянет и до заката. Но попробовать надо. Майло без раздумий обернул кулачки Томы ладонями, подул на них паром и воззвал к свету.

Господи, избавь меня от сего бремени, мысленно взмолился он, но ответил:

— Не думай об этом. Подумай о том, что тебя радовало до болезни, как тебе было хорошо. Воспоминания греют не хуже очага или моих лекарств.

...ложь... одними воспоминаниями не напасёшься...

— Не помогает, — простонал Тома. — Я думаю только о маме. И о папе. И они оба умерли... А я скоро тоже умру.

Его болезнь недружелюбно встретилась с посторонним для неё светом. Цапнула как крапива и ощерилась, противясь теплу. И цапнула снова, когда упрямый свет спустился дальше под мягкую кожу.

— Ты не умрёшь. Не умрёшь, если послушаешь доктора Майло. Боль легче всего победить во сне. Тебе тяжело, да, но тебе нужно заснуть, и тогда всё пройдёт. Мой волшебный свет тебе поможет.

— Но я не могу, — по маленьким щёчкам побежали слёзы. — Больно, очень больно.

— Я знаю, малыш, — выдохнул Майло, кивая головой. — Я знаю. Но мы сильнее боли. Боль как приходит, так и уходит. А мы остаёмся.

...ложь... ничто не остаётся...

— Моя мама рассказывала мне сказки на ночь, когда я был маленьким, — чуть успокоился Тома. — А твои сказки мне тоже всегда нравились.

— Ха, что ж, спасибо! — и Майло просветлел от перемены в его звонком голосочке. — Какую сказку бы ты хотел услышать? Что-нибудь новое или что-то их любимых?

Стоило признать, он перерассказал все легенды, которые поведала ему мать, и которые он пока помнил. Были и песни, и баллады, что она пела на ночь. Петь не хотелось, не любил он свой голос. Если же он и пел когда-то, то для себя, томясь в одиночестве.

— А какая твоя любимая сказка, доктор Майло? — тихо спросил Тома.

— Моя любимая? Хм... — задумавшись, Майло задрал голову к потолку.

Треклятые мотыльки царапались о дерево, вылезая из щелей. Взмах ладони — и они разорвались в пыль. Свет разгорался, пробиваясь сквозь кожу, и Майло снова потёр холодные ручки Томы. Растопить бы сей лёд недуга... К слову, о свете.

...может быть, эта?..

— Моя любимая — про лунный цветок и вечное пламя... — покраснел он.

—О-о... — протянул Тома. — Она мне тоже нравится. Расскажи!

—Расскажу, — Майло придвинулся ближе и начал повествование, пока тёплый свет его души отгонял проказу от Томиных грёз...

На берегах далёкого моря, в одном далёком, процветающем городе жила семья: папа, мама и мальчик по имени Алгар. И любил Алгар всё на свете — любил родителей, любил море, бескрайние леса за стенами города. Но ни его родители, ни другие жители города не были счастливы. Им всего всегда было мало, и не любили они ни море, ни леса, ни саму жизнь.

И тогда на северных морозных ветрах прилетел злой колдун Никсиус, восседая на летучем белом единороге. И увидел он, как не ценят горожане то, что имеют, не видят то счастье, с которым живут бок о бок. И Никсиус обратил город в лёд, а жителей его в ледяные скульптуры, которые даже жаркому солнцу не в силах было растопить. Все заледенели, в их числе и родители Алгара — но сам Алгар не пострадал.

И стал молить Алгар колдуна: сними заклятие, верни родителей, оживи город.

И ответил ему колдун: не мне снять сие заклятие, но тебе, Алгар. Если ты по-настоящему любишь город и своих родителей, отправляйся в леса Севера, войди в мои владения и раздобудь лунный цветок и вечное пламя. Докажи мне, что умён ты и храбр, что готов ты на всё ради своей любви, и тогда заклятие спадёт.

С этими словами колдун улетел вглубь снежных туч.

И маленький, но отважный Алгар отправился в изумрудные леса Севера. Деревья были высоки, словно горы, а верхушки их исчезали в облаках. Пение птиц и шёпот ветров вели Алгара вперёд, сквозь чащу, через камни. И каждый шаг его оставлял на снегу изумрудные следы.

Спрашивал Алгар у белокрылых сов: как пройти во владения Никсиуса?

И отвечали они: через бурлящую реку, текущую сквозь скалы.

И перешёл он эту реку. Но тяжелей стал шаг его.

Спрашивал Алгар у чернокрылых дроздов: как пройти во владения Никсиуса?

И отвечали они: через мрачные пещеры, куда не проникал дневной свет.

И прошёл он эти пещеры. Но ещё тяжелее стал его шаг.

Алгар вышел наружу, и открылась ему огромная снежная долина. А за долиной рос высокий холм, на котором возвышался чёрный замок с острыми крышами. Холоднее дули ветра Севера, и холоднее становилось маленькому герою. Но шёл он дальше, невзирая ни на холод, ни на тяжесть в ногах.

И встретило Алгара войско сотни ворон. И сказали ему: воротись сейчас, откуда пришёл, а не то не вернёшся никогда.

И ответил Алгар: я иду во владения Никсиуса. Мне нет дороги назад.

Тогда пропустили вороны его — и ещё тяжелее стал его шаг.

Наступила ночь, и взошла полная луна. И когда Алгар добрался до замка колдуна, то не смог он более идти. Он упал на колени, его ноги заледенели. Но увидел он, что нашёл то, что так искал.

Лунные цветы, что вбирали в себя свет ночного солнца, чьи лепестки отличались друг от друга, как узоры снежинок. Они росли перед самой лестницей, что поднималась к главным вратам замка.

Врата распахнулись, и вышел сам колдун Никсиус. И сказал колдун, ступая вниз по ступеням: не дооценил я тебя, Алгар. Ты преодолел изумрудные леса и нашёл мой замок. Все предыдущие путники, что искали путь ко мне, умирали страшной смертью, погребённые в снегах.

Тогда спросил Алгар: я нашёл лунные цветы. Где же мне искать вечное пламя?

Колдун промолчал, продолжая идти. Спустившись с лестницы, он вошёл в заросли лунных цветов и задал свой вопрос: ты до сих пор любишь свой город?

И ответил Алгар: да, люблю.

Снова спросил колдун: ты до сих пор любишь родителей своих?

И ответил Алгар: да, люблю.

Снова спросил колдун: ты проделал весь этот путь под угрозой смерти, ты знал, что можешь не вернуться. Любишь ли ты их настолько, что готов умереть за них, если они будут жить дальше?

И ответил Алгар: да.

И тогда ослепительный свет засиял внутри Алгара, пробился из груди, излучая тепло. И оттаяли ноги его, и растаял снег вокруг него. Тепло объяло его тело, и ни холод, ни смерть не посмели прикоснуться к нему.

Сказал на это Никсиус: вечное пламя — внутри тебя. Твоя любовь, твоя вера и отвага, всё это и есть твоё пламя, что способно согреть любого. Забери любой из моих цветков, что тебе приглянётся, посади его в сердце своего города, и он оживёт. И родители твои вернутся.

Отблагодарил его за это Алгар и сорвал лунный цветок с двенадцатью лепестками, ни один из которых не повторялся. И отправился он в обратную дорогу, прижимая цветок к груди.

Ветра Севера подгоняли вперёд отважного мальчика, но чем дальше шагал Алгар, тем быстрее тускнело мерцание цветка. Чем ближе становился город, тем быстрее цветок слабел в его пальцах. И поэтому, когда он поутру дошёл до дома, цветок поник серой головкой, сложив лепестки, и перестал светить.

Алгар заплакал: всё пропало, всё зазря. Но, несмотря ни на что, он последовал наказу колдуна — на главной площади города он раскопал ямку среди снега и посадил туда цветок. Только цветок не спешил оживать и не спешил светиться.

И тогда Алгар согрел его теплотой дыхания — и цветок ожил.

Тогда Алгар вдавил ладони в снег — и цветок засиял.

И снег вокруг них растаял, и расплавился лёд, сковавший город. И вернулись к жизни его жители. И встретили Алгара его родители, которые обняли его так крепко, словно не видели его целый век.

С тех пор лунные цветы стали расти во всём городе. И жители его, в их числе и родители Алгара, стали ценить свою жизнь и счастье от того, что уже имеют. И навещал их колдун Никсиус на летучем единороге, как и прежде, но более не проливал свой гнев. А, когда Алгар вырос, город избрал его новым правителем.

Много времени прошло с той истории, а лунные цветы встречаются и по сей день, напоминая о ней. Чаще всего их можно встретить на старых захоронениях, забытых курганах и на свежих могилах. Ибо смерть приходит лишь однажды. Но любовь живёт вечно.

—Потому что души наши вечные... — закончил Майло и тяжко вздохнул. — Не бойся, Тома. Смерть страшна лишь поначалу, пока ты не готов принять её. Когда она придёт, ты снова будешь с мамой и папой. И вы снова будете счастливы, — погладил он по пушистой головке. —Постарайся заснуть. Завтра будет лучше, чем сегодня. Всё пройдёт.

МаленькийТомаслабо кивнул, сонно хлопая глазками, прильнул щекой к подушке и улыбнулся.

—Спасибо, доктор Майло...

Майло заново обернул его кулачок в ладони... Не успевает. Жизнь утекала стремительно, без оглядки. Нить её втягивало в пустоту. Не поймать, не успевает, слишком поздно.

Он лишь мог проводить его в последний путь, освободив от боли и печали. Провести сквозь густые изумрудные леса в земли вечного покоя.

Томаглубоко вздохнул и закрыл глаза. Нить ускользнула, и кулачок меж ладоней Майло стал не теплее дерева в ветряную ночь. Майло отпустил его и укрыл Томуодеялом.

— Спи спокойно, малыш...

И из-под одеяла разлетелись пепельные мотыльки, разбиваясь на скорости о потолок и стены.

...прости меня, отец... я не оправдал надежд твоих...

Братья наблюдали за уходом Томы за дверью. Хелиас заплакал навзрыд и, спрятавшись на кухне, перешёл на мокрый кашель. Матиус, глотая слёзы, похлопал Майло по плечу:

— На всё воля Божья... Ты не виноват.

Кровь забурлила яростью, вспучив вены на руках. Что значит «не виноват»! Что значит...

Майло насупился, прорычав под нос, но не сказал, что хотелось сказать.

...это козни тьмы, на то не бывает Божьей воли...

По дороге домой Майло пересёкся с Элейн, которая до этого испытывала новый эликсир на владельце таверны. Это хотя бы было его решением, он сам согласился. Он подготовился к смерти.

— Как всё прошло?

Элейн покачала головой: с эликсиром распространение болезни не зарубилось, а ускорилось, и она разорвала ему грудь, выпустив орду бабочек.

Это окончательно вывело Майло из себя. Горечь потери переросла в свирепое убеждение — тьме это просто так не сойдёт. Очаг света в его сердце разгорелся беспощадным костром, а огненные реки, вытекающие из него, растекались дальше и дальше, горели и горели, разбрызгивая искры. Горячо, аж больно! Не от тьмы, но от ярости.

— Я убью её... — прорычал он. — Бог мне свидетель и судья, я убью болезнь! Я побежду её, никто больше не умрёт, я вылечу город! Спасибо, что сказала мне. Я уже знаю, что исправлю в рецепте...

Майло оборвал себя, заметив голубоглазый взгляд Элейн. Хмурый и подозрительный. Совсем иной. Такой он никогда её не видел.

С таким взглядом смотрят на бродячих безумцев, предрекающих беды на Церковной площади.

С такии взглядом смотрят на блудных детей, разочаровавших опекунов.

— А раньше ты не сильно стремился помогать Риверхиллу, — сказала она.

— Это было раньше. Но никто не достоин такой погибели! Они верят мне сейчас как никогда... они поймут меня, я им помогу!

—Майло!Опомнись.Ты сам говорил, что презираешь большинство изних, — напомнила она. — Ты сам же мстил за меня, отказавшись исцелять их в первые дни. Почему сейчас? Ты точно хочешь их спасти?

Забил церковный колокол, подчёркивая её вопрос. Она не верит, что у них получится? Что у него не хватит сил и знаний?

...я же лучший доктор в городе...

—Элейн... Болезнь начала забирать детей, не успевших ничего совершить. Невинныхдетей! Разве это воля Божья?! Я лучший доктор в городе, мне будутзадавать вопросы. Я сам в себя перестану верить, если перестанут верить в меня. Я им нужен, разве ты не видишь?

— Я прекрасно вижу. Но ты не справишься с болезнью, если последуешь за гордыней.Ты уже упустил столько времени, отказываясь им помогать из-за меня. Поэтому я и спрашиваю — ты точнохочешь их спасти? После того, как они поступили с нами?

Майло замер, как замер и его свет, затаившись в сердце.

— Не потому, что хочешь, чтобы они хорошо о тебе думали? Не потому, что ты хочешьостатьсялучшим доктором в городе? Желаешь ли ты просто победить — или же, на самом деле,спастилюдей?

Огонь души затих, и замедлились его реки.

Никто на памяти Майло не задавал таких прямых вопросов, откровенных, бьющих в упор. Такой вызов способна бросить только Элейн, женщина, для которой не существовало правил и общепринятых понятий. Женщина, не боящаяся говорить правду в лицо.

А что есть правда? Ради чего он старается? И ради чего онастарается, помогая ему?.. Или же не собирается более помогать?

«Желаешь ли ты просто победить...»

Тогда что Элейн теперь хочет — бросить всё и бежать? Когда народ гибнет по их собственной глупости?

Нет. Она старается для него, чтобы ему было легче. Для кого же старается он сам?

«...или же, на самом деле, спасти людей?»

Да. И он одержит верх над тьмою. И он никого не бросит.

Потому что настоящий воин не покинет поле битвы.

Потому что настоящий доктор не отречётся от больных.

Потому-то сказка матери про Алгара и лунные цветы и была его любимой. Никому в городе не было дела до храброго, созерцательного мальчика — но этот город был его домом, местом покоя и простого счастья. Местом его силы.

...это мой долг — и мне его выполнять...

— Меня никогда не волновало, как они относятся ко мне, — признался он. — Яхочуих спасти. И я всё для этого сделаю... И я не хочу, чтобы мой дом, моё родное место, город моих предков превратился в большое кладбище. Как сильно бы я ни ненавидел одних, не значит, что я не люблю других, даже, если им не понять меня. Каждый раз, когда больно им, душою и телом больно и мне!..

Майло снова оборвал себя, осознав, насколько громко и страстно разыгралась его речь. И пусть слышат его соседние дома и забившиеся в углы горожане. Пусть и они знают.

...это моё пламя — и нести его мне...

Без задней мысли Майло притянул Элейн к себе и снизил тон до полушепота.

— Я хочу вернуть покой. Спокойны и счастливы люди — спокоен и счастлив я... Я не умею по-другому.

Болезнь Элейн росла, дёргая за струны желаний. Это она вгоняла в сомнения, внушала о лёгком уходе, бесполезности путей. Но она держалась стойко, она не сдавалась. И она не собиралась бросать ни его, ни город.

— Твоя преданность меня восхищает, — чуть растянулись её губы в улыбке. — Хьюго бы ответил иначе.

Да уж. Раз его душа отныне на Небесах, то он не станет обижаться.

— Хьюго лечил тех, кто хорошо платил. Я же лечу каждого, кто несчастен в своих страданиях.

Элейн прыснула, зажмурившись. Она тоже не обижалась.

—Тогда... мы с тобой до гроба, — и она по-мужски протянула руку.

— До гроба, — пожал её Майло, и они поспешили домой.

И закрутилась новая череда, не приносящая успеха.

Вновь они вместе пили эликсир, дополняемый раз за разом новыми ингредиентами и очищаемый от прежних. Вновь они пробовали его на добровольцах, но было ясно — облегчения хватало ненадолго, а ведь Майло стремился к искоренению болезни, а не к временному лечению.

Снова в душе отражались чужие боли. Снова к Элейн приходили страшные образы, напоминая им об их вине, о том, что не уберегли город раньше. Снова и снова Майло рисовал теплом по её телу, от щёк вниз по шее, по груди и спине, по талии и ногам.

Тьма крепчала, истощая его источники. Майло привык черпать новый свет из всего вокруг: из благословения солнца и звёзд, из цветущего лугового воздуха, из беспрерывного потока Гринуотер, смягчающего любые невзгоды.

Небо Риверхилла затянуло непроглядными тучами. Воды Гринуотер давились трупами утопленников, которых никто не собирался доставать. Даже запах цветов отдавал горечью.

Время уходило. Время убивало.

Однажды горожане — большая половина тех, что пока оставались в живых, — оккупировали улицу, на которой жил Майло. Ими двигал панический ужас, их голосами управляла смерть, словно они уже мертвы, словно уже горят в Аду.

— Это конец! Конец всему, это кара Господня!

— Это не конец... — прошептала Элейн, наблюдая за толпой из окна. — Мы не умрём, нет... Мы не умрём, — и она надела маску с клювом.

Она собиралась навестить сэра Уолтера, принести новейшую версию эликсира, но не успела выйти раньше. Люди пребывали в том состоянии, в каком их не прогнать, не сказать им, что лекарство ограничено, что никому не известно наверняка, станет ли от него лучше или хуже. Они требовали исцеления. Они требовали Майло.

И тогда было решено — Майло продолжит готовить, а Элейн раздаст флаконы с запасённым эликсиром. Майло выставил финальную партию в дощатом ящичке и вышел к Элейн.

—Господи, только не эта маска! — стоило ему заметить тень птичьего клюва. — Зачем ты надела её?

— Не хочу, чтобы кто-либо видел, что сталось с моим лицом. Не хочу, чтобы думали, что болезнь добралась и до нас с тобой. Они и так слишком много о нас думают.

— В таком случае, я сотру эту грязь с твоего лица, и ты сможешь ходить свободно, — разомкнул он ремень маски и бережно снял её.

Обещать легче, чем исполнить это обещание. Нижняя половина лица изрисована чёрной сетью жил. На лбу выросла плеяда гнойных прыщей, и Майло впервые заметил, что вывелась медь из её волос, ныне тёмных и сухих как дубовая кора.

— Нет, Майло, — Элейн улыбнулась, — дело не только в этом, — и резко посерьёзнела. — Ты говоришь, что маска страшная? Так и есть, я сама страшна. Эта маска как отражение моей сущности. Это лицо монстра. Я для них монстр.

Майло выкинул маску в угол и приложил ладони к её холодным щекам.

— А ты когда-нибудь задумывалась о том, что я тоже монстр? Но это не делает ни тебя, ни меня посланниками дьявольской Тьмы. Мы здесь для того, чтобы служить Свету.

Она сглотнула, облизав треснувшие губы, и взяла его за плечи:

—Поэтому не трать этот свет на меня.

И с ящичком, заставленным пузырьками, она вышла на улицу, и лицо её снова скрывала ненавистная Майло маска. Пчёлами на мёд горожане отовсюду облепили Элейн. Горожане тянулись к ней как к святому лику, дёргали за платье, звали по имени. По имени, что стало синонимом спасения, а не синонимом проклятия. Живые крики сливались с криками мёртвых и криками тех, кто не успел родиться.

Пузырьки смели стремительно. Элейн просила вернуть их, как только люди выпьют лекарство до дна. И зазвенело пустое стекло, но не прекращались дальние мольбы: больше Эликсира, больше, ещё!

—Следующая партия пока не готова! — перебивала Элейн толпу, пробираясь обратно. Но она не пускала, требовала ещё, больше!

Цепкая женская рука вытянула её к вывеске дома Майло, когда после короткого перерыва забил церковный колокол. Лишь чудом можно объяснить, как ей удалось не уронить ящичек.

Элейн не сразу узнала женщину, что помогла ей выбраться. Крэя, дочь пекаря. Её опухшее лицо черно как уголь, платье в крови и саже, а из-за поседевших волос пробивались жидконогие грибы. И этот охрипший голос, которым она ныне владела, едва ли походил на настоящий:

—Элейн... Всё, что я наговорила тебе однажды — прости... Ты предупреждала о море, и он настиг нас. Наша вина, не твоя...

В горло вгрызлось неуёмное сожаление. Она, в самом деле, предупреждала.

— И ты прости...

Крэя улыбнулась сквозь силу — и в спешке убежала, нырнув в толпу, торопясь исчезнуть из виду.

Лишь, когда Элейн закрылась в доме, снаружи назрела новая паника: Крэя никуда не ушла.

5. Перерождение

Зачарованная болезнь вступила в последнюю фазу.

Так тяжело на душе Майло ещё не было. Он как чувствовал — сегодняшний день обещал стать переломным.

Слуга сэра Уолтера — как обычно, без стука и приглашения — вломился в дом с очередной просьбой навестить хозяина. За ним следовал шлейф мелких мотыльков, из тела густо валил дух заразы, и Майло не стал с ним спорить. Бедняга бесповоротно доживал отведённый ему срок, а сэру Уолтеру ещё стоит попытаться помочь.

...хотя бы попытаться...

Смерть смотрела на них глазами горожан, глупо бродящих по улицам в поисках надежды. Из них всех валил чёрный дым, окутывающий город в затхлый туман. Люди тянулись к Майло, скованные болью, еле передвигая ноги. Тянулись, как те мотыльки к источнику света. Кому-то удалось схватить его, но Майло одёрнул руку, и человек, чьё лицо съедала проказа, сложился на земле, сбитый с равновесия.

...не узнавай, кто это, не всматривайся...

Болезнь не щадила ни сильных, ни слабых. Ни старых, ни юных.

...не узнавай...

Они вошли во владения сэра Уолтера, и новая смерть вдохнула в Майло страх. Нелепые куклы, сшитые из обрезков, изуродованные гнилью, что обильно сочилась изнутри, разбросаны по всему этажу, на лестнице. Их пришлось сдвигать с дороги, не то бы споткнулись. Из приоткрытых ртов и глаз змеями тянулись грибы. Запах вскруживал голову, ослепляя темнотой, хлопая крыльями мотыльков.

И тьма радовалась внутри Майло, словно доказывая его свету: вот истинная форма зла, ибо, в конце концов, тьма всегда сильнее света, и ты сам — часть сего зла.

...потому что пообещал исцеление — и подвёл...

Сэр Уолтер, лёжа в постели, поприветствовал Майло обессиленной улыбкой. Во взъерошенных волосах, что поседели лишь на днях, тоже вился пыльный дым, а на лице и руках гнили характерные опухоли.

...и ему недолго осталось...

Снова чужие руки, грубые, морщинистые. Снова чужая тьма, затаившаяся под кожей, рычащая на целительное тепло, которое втирал Майло.

—Напрасно надрываешься, доктор Майло, — сипло выдавил сэр Уолтер. — Ральф жаждал моего исцеления жарче, чем любой иной слуга. Я и не стремился посылать его к тебе в последнее время... он сам к тебе шёл.

Всплеск черноты, щелчок в костях — лопнула ниточка, не у мэра, где-то близко. Через плечо Майло оглянулся на Ральфа, что забился в углу спальни...

Несчастный, навалившись на стену, тихо сползал на пол, превращаясь в почву для прорастающей плесени.

— Я виноват пред тобой и миссис Блейкторн, — продолжил сэр Уолтер. — Ничего бы из этого не произошло, пожалей я вас обоих.

— Это никак не связано... — сквозь зубы сказал Майло.

— Ещё как связано. Город тогда жестоко с вами поступил... и теперь платит свою цену. И я в том числе.

Сэр Уолтер забился кашлем и выдернул руки из тёплой хватки. Майло опять потянулся, дабы продолжить ритуал, но тот отвернулся, зарываясь в одеяло:

— Нет! Нет... Ты больше не поможешь. Не поможешь...

...это правда... не помогу...

Тогда Майло обошёл постель и встал на колени, жадно всматриваясь в лицо мэра.

— Мне очень жаль, сэр Уолтер... Бог свидетель, я старался, как мог, победить эту болезнь.

— Чего ж сожалеть. Для сожалений время ушло, там и люди кончатся, ради кого сожалеть, — сэр Уолтер захрипел, давясь от кашля, и подушка под ним запачкалась тёмными каплями. — Не жди, когда умру... и не задерживай меня. Передам благодарность за старания твоим родителям... — и затем он резко переменился, осунулся, глаза опустели, глядя насквозь. — Почему перестали звонить?.. Я так хотел бы... чтобы отец Яков меня отпел...

Церковный колокол!.. Он затих. Когда именно, Майло и не заметил.

Но, если он утих, это означало одно...

Майло вскинулся с колен и бросился прочь.

Небо померкло, обтянутое густыми облаками. Грязь и камни выстреливали из-под ног Майло, пока он бежал к Церковной площади. Поднявшийся ветер сбивал с пути, норовил сбросить наземь. Ветер, окрашенный во тьму, несущий дух болезни — даже ему не стереть тяжёлый запах гноя, поселившийся на улицах. Люди, подкошенные смертью, валялись по дороге. Небось, те, что толпились в очереди за лекарством...

...не вглядывайся в лица, не узнавай!..

Из их плоти, продрав одежду, путаясь в волосах, росли чёрные грибы. А над ними, уносимые ветром, летали мотыльки, соединяясь в пыльные рои.

...так похоже на её видения...

Добравшись до церкви, Майло навалился на двери, и рой бабочек, преследовавший его, ворвался в залу вместе с ним. Это святое место, вспомнил он чьи-то случайные слова, болезнь отступит, мы будем молиться, церковь нас укроет. Но именно здесь погиб Борин, первая жертва. Пустых молитв, лишённых воли, недостаточно.

Тьма добралась и сюда. Четыре безжизненные фигуры, поросшие чернью, лежали меж скамеек, умерев с мольбами на устах. По рясе одного из мертвецов Майло узнал отца Израила. Чернь, однако, не затронула его лицо и тело, но и его глазах читался безбожный ужас. Факелы погасли, и тихая, но гордая церковь освещалась только парой свеч, поставленных на алтаре.

Там, на фоне витража, стоя на коленях, нёс службу отец Яков. Слабый, умирающий, но не сломленный. Ни грохот дверей, ни шаги Майло, сопровождаемые одышкой, не прервали его молитв, гулким шёпотом расходящихся по нефу.

Каждый шаг к алтарю давался с трудом. Болезнь полоснула по сердцу, и Майло рухнул на четвереньки. Ноги отказывались идти. Тьма сгущалась, ослепляя, разгоняемая кровью. Попытка встать полностью придавила его к полу. Попытка воззвать к свету огорчила сильнее: его ничтожно мало. Словно вода в иссушенном колодце, свет томился на дне сердца, придавленный чернотой. Его не хватит ни на то, чтобы облегчить боль отцу, ни на то, чтоб оправиться самому.

Майло перевернулся на спину и мыслями устремился к куполу, под которым сновали мотыльки. Молитвы отца Якова звучали громче и громче, умножаясь эхом стен, пока они не затмили собой шуршание крыльев, шум яростных ветров снаружи, саму болезнь. Словно песни архангелов, жар его голоса затрагивала душу, касалась света, придавая ему сил.

Растворяясь в эхе церкви, Майло прикрыл глаза, и из-под век полились ручьи.

...что же я наделал...

Он не заметил, когда потух голос отца. Эхо его молитв продолжало сиять, стирая в порошок летучих посланников.

— Не вини себя, Майло. Ты сделал всё, что было в твоих силах, — прозвучал он вновь, и сбивчивые шаги привели к падению. Отец Яков упал на бок прям перед Майло.

...я не успею, я не справлюсь...

Не отрывая взгляд от купола, Майло прополз на спине ближе к отцу и добрался до его руки, распростёртой над головой. Отец в сознании, он жив... пока что жив. Из его тела костровым дымом тянулась нетерпеливая хворь.

...не успею...

— Не старайся, — услышал Майло дрожащую улыбку отца. — Ты и без того взложил на себя слишком много ответственности.

— И не справился... — проговорил Майло, так и сжимая его ладонь. — Я подвёл город, я подвёл всех... подвёл вас, отец...

— Не сердчай... — отец Яков выпустил глубокий кашель. — Ты думаешь, что Зло победило. А я думаю, что последнее слово будет за Добром, пока свет горит внутри тебя. Ты не спас наши тела, но ты спас наши души. Мы все скоро воссоединимся с Господом...

Всё это будет потом, после этой жизни. После смерти. Тебя обернут благословением, как новорождённого ребёнка полотном, и определят тебе дальнейшую судьбу. И, если Бог смилостивится, не будешь ты более знать ни печали, ни боли.

Всё это будет потом... А пока Майло был свидетелем падения родного города, потерявшего цвета, стремительно тонущего в ядовитой тьме. По его вине.

— Будет ли у Господа место и для меня...

—Обязательно будет. Страдания — это проверка на прочность нашей веры и наших душ. Если ты ещё веришь, ты пройдёшь. И если наша проверка — это испытание болезнью, то мы пройдём через это.

— Мы пройдём... — эхом повторил Майло.

А что толку? Кому теперь нужен его свет, честь и слава, кому нужно это бахвальство уникальной силой? Никакой разницы. Никакого смысла. И перед смертью все равны, но задача Майло стояла в том, чтобы отгородить людей — а не подвести к ней ближе. Как скот на убой.

Свет чернел отгоревшими углями. Тишина душила. Горечь осела на языке. Купол, кружащий в полусне, казался чужим, ненастоящим, построенным из грозовых туч и молний. Тьма звала за собой, оплетая явь, боль в груди тянула глубже, глубже, холоднее...

—Боюсь, что мы с тобой последние выжившие, Майло, — вновь замерцал голос отца.

...последние?..

Новый хлест по сердцу, располосовавший надежду. И заискрился забытый свет. Не тут-то было...

— Нет, отец, прошу Вас... — Майло подтянулся на локтях и подполз ближе. — Быть не может, что мы... Мы должны жить, биться дальше! — растирал он руки отца, и вены запульсировали, разжижая чернь. Свет возвращался, поднимался в колодце души, сейчас или...

Нет... отца не спасти. Оба раскашлялись, задыхаясь пылью и бессилием. Дым безостановочно сочился сквозь рясу, и они оба опустились на спину, так и сжимая друг друга за руку.

— Мне не страшно умирать... — смиренно улыбался отец, душой и разумом он был далеко отсюда. — И ты не бойся. Смерть — это не конец...

Майло захлопал ресницами, сбрасывая немые слёзы. Кожа медленно холодела, ниточки жизни утекали прочь, ныряя в непроглядную трясину.

—Простите меня...

— Бог простит, — прохрипел отец Яков. — Я и подавно... Помни, я всегда... любил тебя... — продолжал он сквозь кашель. — Да благословит Господь твою душу.

— Я тоже... любил Вас, отец... — выдавил Майло. — Спасибо Вам за всё.

Ниточки угасли, забрав дыхание отца, и покинутое тело обратилось в камень. Новые мотыльки взмыли к куполу, осыпая залу лоскутами пепла.

— Да упокой Господь Вашу душу, отец...

Тяжело, холодно, больно. В тишине мерещилось хоровое пение, навсегда впитавшееся в стены. Мерещились и детские голоса, и взрослый плач, и треск поленьев. Тело с ног до головы облепили мотыльки, влечённые внутренним светом, который то поднимался, то опускался с каждым биением сердца. Слетелись как на жатву, лезли в лицо и под рукава в желании вкусить хоть крупицу его магии. Их лапки шершали по котте, их крылья разносили смрад.

...ещё успеешь погоревать, старик, ещё успеешь умереть...

И раскалились жилы, и вспыхнуло пламя, обжёгшее испуганных мотыльков. Искры выжгли слепоту, ударили в голову, растопив туман морока.

...мы не последние!..

Нет... нет! Церковь не погибла. Риверхилл ещё живой!

Он это докажет...

Майло вскочил как ужаленный, гонимый очнувшимся огнём. Скорей, на башню, к колоколу! Церковь вернёт себе голос, заговорит, запоёт от лица Бога, что не покинул он город, что восцарится жизнь над смертью!

Спотыкаясь на винтовых ступенях, он пробирался наверх, выше, быстрее. Маленьким мальчиком он часто убегал на эту лестницу, мечтая добраться до высочайшей точки города, мечтая дёрнуть за язык медного гиганта, дабы залилось его пение по округе. Дабы вложить свой свет в его голос. Тогда Майло ловили и спускали либо родители, либо отец Яков, прежде чем он успел бы исполнить сию дурацкую мечту.

Сегодня она не казалась такой дурацкой. Сегодня его никто не остановит.

Сверху Риверхилл, обделённый солнцем, походил на царство мёртвых. Вдали одни выцветшие пустоши, на севере которых тянулась сверкающая полоса из лунных амарантов, начало которой шло от громоздкой клетки древнего капища. Воды Гринуотер, в самом деле, обернулись темно-зелёным цветом, грязным как кашица из тины. Река лениво извивалась по долинам севера, огибая церковный холм, и уходила на юго-восток сквозь редеющий лес, на кромке которого вырисовывалась почти разрушенная хижина, где жила в изгнании Элейн...

Элейн! Где она, как она?

На улицах, усыпаными трупами, хозяйствовали чёрные ветра. Грязными потоками, переливаясь гарью, они стекались к площади и вертелись вокруг церкви голодными змеями. Живот скрутило от того, как много тьмы поселилось в городе, как быстро захватила его болезнь.

Майло потянул за верёвку, и колокол запел. Яркий, оглушительный, его звон отпугнул злые ветра, отхлынув от церкви кругами на воде. Влево, вправо, снова влево, вправо. Свет рвался изнутри, кричал, разжигая волю. Кричал и Майло, отбивая звон за звоном, и воздух колокольни засверкал золотыми звёздами.

Он — центр шторма. Остров света в море тьмы. Сердце города, что упрямо билось, прокажённое, раненое, но живое.

А, значит, город ещё жив.

...но где Элейн?..

Выпустив верёвку, Майло перевесился через балкон, жадно выискивая хоть кого-то живого на опустевших улицах. Чёрные ветра так и текли по ним как по каналам, и вот один из ветров подгонял замотанную в балохоны фигуру, что отмахивалась от мотыльков. Одинокий огонёк среди обители смерти.

Кроме неё, никто не откликнулся на колокольный зов.

Никто не откликнулся...

...все мертвы...

—Элейн! — выпалил Майло с высоты.

Фигура подняла голову, и потоки сорвали с головы покров, подхватывая её длинные пряди. На лице её виднелась знакомая маска с кожаным клювом.

—Майло! — едва распознал он ответный крик.

И он бросился вниз по ступеням. Хоть город и умирал, но он пока не сражён, ещё не умер до конца, пока жива Элейн. Он спасёт её, как и обещал.

Он ещё может спасти...

—Элейн! — пускал он на ветер её имя.

Она близко, он видел, как она бежала к церкви. Тьма заслоняла пламя её души, мешала услышать. Спирали черноты волнами накидывались на Майло, захлёстывая под собой, по крупицам отнимая силы.

—Элейн! — но он кричал, звал дальше. Он шёл вперёд и невольно представлял себя чугунной свечой с вывески их дома, вокруг которой настойчиво вились дьявольские твари, стремясь потушить упрямый огонёк.

Вот она. Нашлась. Вынырнула из дымовой завесы, отделившую площадь от главной улицы.

—Майло! — маска висела на её шее грузом каторжника, и ветра дёргали её за ремни, поднимали ввысь рваную ткань.

—Элейн!.. — Майло на бегу заключил её в объятиях, и новый порыв ударил в лицо, вымывая оставшееся тепло. Усыпляющий гул проглатывал звуки, будь они тихие или громкие, вплетал ядовитую усталость, перекрывая сбивчивую речь Элейн:

—Никого не осталось... Обошла весь город, никто не выжил. Никто!.. Мы с тобой одни.

...да и по нам забьют в колокола, было бы кому...

Майло стряхнул эту мысль. Боль удушливо сжала горло, пока по коже разливалась болезнь. Свет метался в панике, истончаясь из мига в миг, рассыпаясь на затухающие искры. Убирайся, выходи из меня! Прочь! Но тьма смеялась над ним, смеялась над Элейн, чьи щёки распухли от шеи до ушей, почернели так, словно это не плоть, а сколы угля.

— Держи меня крепче... Мы справимся...

— Не справимся! — брызнула Элейн в лицо. — Мы и так не справились!.. Всё, что нам осталось, это доживать. Ждать, когда смерть заберёт нас...

...тебя она не заберёт...

Колени подгибались, отравленные холодом и слабостью.

...только меня...

Последние искры затухали под шквалом тьмы. Майло разорвал балохоны Элейн, что сворачивались в беспорядочные комки, и притянул ближе, собирая тонкие лучи света в решающий бой.

У поцелуя её вкус металла... как в самый первый раз. Но холоднее. И горьче.

Они вместе шатались на пороге в иной мир. Вместе падали во мрак — наяву ли иль в бреду? Руки леденели, выпуская нити. Ритуал, когда-то привычный, отработанный до беспамятства, замрёт на полуслове, полу-движении, полу-дыхании. Свет погибнет, и жизнью овладеет смерть.

И непроглядная тьма...

Как вдруг...

Искры. Новые, свежие. Золотые искры, потоком сметающие мрак.

Пустота наполнилась спасительной магией, выжигающей паутину, что опутывала его. Замершее сердце бешено забилось, через себя пропуская реки света. Болезнь, визжащая от гнева, забилась в угол. Ладони, держащие лицо Элейн, пылали, светились, дрожали от обилия силы, влившейся в них.

А затем толчок. Грудь коротко заныла, и Майло отпустил Элейн.

Они поднялись одновременно, отражая движения друг друга. Чернота расступилась перед цветными водяными пятнами. Впрочем, и они затем разошлись, очистив зрение, забрав за собой усталость. Майло осмотрел руки, ощупал голову от темени до шеи, спереди и сзади. Нарывы сгладились, чернь растворилась. Испуганные тени шарахались от него, отползая, ускользая мимо.

А фальшивые бабочки отныне слетались не на его уязвимое дыхание, а на всхлипы Элейн. Она шаталась, околдованная дурманом, что выделялся дымом сквозь волосы и платье. По щекам текли густые чёрные слёзы, сливаясь с картой вен и холмами волдырей. Распростёртые руки излучали золото, а по белой ткани рукавов сочились кровавые пятна.

Неужели...

—Зачем! — закричал Майло, перебивая ветра. — Зачем ты сделала это!

Элейн с гордостью демонстрировала новую силу. Его силу. Его свет, заговорившую от её имени.

—Когда-то ты пообещал мне, что я буду сиять... Я сияю. И я не собираюсь умирать с тобой в один день. Я уйду раньше.

— Верни её обратно, — прошипел он. — Верни мне мою боль!

— Нет! — отмахнулась она, и рой бабочек как по приказу ударил Майло единой волной. — Ты и без того сделал для меня слишком много. Я возвращаю долг, — и её лицо, теряющее цвета, украсила кроткая улыбка.

...она поступила так, как поступил бы я...

Дурные видения, приходящие к Майло в бреду болезни, это мрачное ясновидение, принадлежавшее Элейн. И его дар, эта золотая стихия, перекинувшаяся на Элейн как на сухой хворост. Всё стало таким понятным!..

Всё стало ясно...

Эта болезнь, её истоки, это беспричинное зло, несущее суровую смерть любому смертному не потому, что кто-то её заслужил. Это тоже стихия. Беспощадная, жаждущая крови стихия, которая станет искать себе новые жертвы, обуздает ветра и полетит дальше. Она завоюет и другие города, не только Риверхилл, убьёт гораздо больше людей, разойдётся по миру, словно чернильное пятно по бумаге.

Одна стихия против другой. Свет против тьмы. Добро против зла.

Иного и быть не может...

...как тогда поступить мне самому?..

Свет, переменчиво бившися из рук Элейн, подобно всплескам молний в грозовую ночь, начал затухать. Её пламя, независимое от Майло, слишком яркое, чтобы спастись, сгорело дотла. Бабочки рассыпались на ветру, и Элейн пала на колени, угасая догорающим фитильком.

Вращающиеся вихрем тени радостно взвизгнули, отгородив её от Майло. Разрывая на части пыльный туман, он пробрался к ней и подхватил в прерванном падении, осторожно сел на землю и уложил Элейн рядышком, устроив её голову себе на коленях. Его болезнь молчала, обожжённая воскресшим светом, в то время как её болезнь вгрызалась в последние нити её жизни.

—Элейн... Тише, Элейн, тише... Эх, зачем ты это сделала...

Он водил ладонью по её волосам, мысленно молясь, взывая к свету, вытягивая из себя силы.

...Господь, я справлюсь, я спасу её, только не забирай, только не её...

—Никогда не хотела умирать в один день... — закашляла она, явно пытаясь смеяться. — Ты ещё послужишь миру. Ещё спасёшь... кого можно спасти... А мы проиграли.

Щёлк, щёлк, неслышно рвалась её душа. Гнилые узоры от язвы до язвы рисовали пути по телу. Мелкие песчинки сыпались с её щёк.

...не забирай!..

—Ничего... Скоро я буду там же, где и Риверхилл... Какая же я дура. Буду лежать здесь, как они. Никто нас не похоронет... Мы исчезнем во времени, Майло. Нас будто и не было.

...не исчезнем...

— Нет, — так и гладил он её по волосам, стараясь уловить ещё не перетёртые в порошок нити. — Я отнесу тебя к кургану. Мы будем лежать там, как прежде... Смотреть на звёзды, когда рассеются тучи. Мы сами станем звёздами. Будем светить с той стороны, помогать и наставлять... дарить свет и надежду...

...которой не хватило здесь...

— Не надо... на курган... — продолжала Элейн, хватаясь за слова, как за воздух, утягиваемая глубже к тёмному дну. — Я хочу к Гринуотер. Там так красиво... на закате... — голова её болталась на шее, не в силах держаться, — тогда я и стану твоей... твоей звездой... буду светить... тебе.

И резко упала, замерев на ладонях Майло.

Элейн похолодела, обратившись в одну из многих серых скульптур, коими усеян ныне город. Из-под рыхлой кожи, стряхивая пепел, выбрались свежие мотыльки.

...забрал...

И снова потемнело в глазах. И снова взревел ветер. И снова тьма...

...и запах влажной земли.

Майло не помнил, как донёс Элейн до берега Гринуотер, как раздобыл лопату в чужом доме поблизости. Помнил лишь вспышки цветных пятен, растворённых в слезах. Помнил ветряные потоки, хлеставшие по спине. И неглубокую яму, которую он рыл не только лопатой, но и голыми руками. Частицы грязи застревали между пальцев, под ногтями, в изношенной ткани котты.

Бесцветная, высеченная болезнью в неузнаваемый образ, Элейн лежала так, словно сама являлась могильным памятником, а не человеком, что лежал в этой могиле. Майло думал так и оставить маску с клювом у неё на шее. Но тогда Элейн будет права: ничего после неё не останется, она затеряется во времени, позабытая миром.

Майло не забудет. Во всяком случае, пока жив он сам. А жить ему, скорее всего, осталось не намного больше.

Ибо в душе его прорастал великий план.

Сняв с Элейн злосчастную маску, Майло повесил её на собственную шею. И посыпалась комьями земля под его молитвы.

Над Риверхиллом назрел мрачный купол из туч, пепла и дыма без огня. Стемнело, как в дождливую ночь. Болезнь довольно разгуливала по мёртвому городу удушливыми потоками, погасив в нём каждый огонёк, каждую душу — кроме одной.

Тени перекатывались вслед за Майло, пока он шагал по улицам, обходя и переступая трупы. Смерть скосила и стариков, и женщин, и детей, до единого. Пустые коконы, из которых бабочками вылетели души. Нет смысла вглядываться. Он смотрел только вперёд, в упор, не оглядываясь. Внутренний свет подгонял его, кипятил кровь по всему телу, словно хмель в пьяном угаре.

Майло шёл к площади, к сердцу города, подобно мальчику из любимой легенды. Болезнь захватила Риверхилл, погребла под руинами смерти. Она стремится к новым душам, и потому уйдёт, отправится дальше по стране, по морям и океанам. Она потребует новые города и подомнёт их под себя — но не сейчас.

Она не уйдёт, пока не потребует всех. Пока не заберёт последнюю душу, отказавшуюся умереть.

А, значит, план сработает.

Значит, никто больше не умрёт.

Майло вышел на Церковную площадь и расправил руки, приветствуя тьму:

— Ну, здравствуй!.. — и купол тьмы зарычал в ответ, едва искры его души прожгли туманную пелену. — Вот мы и предстали друг перед другом в истинном обличии... Хочешь завладеть мною, как остальными? — ощерился он злой улыбкой. — Не велик ли у тебя аппетит, дабы посягнуть на кого-то, как я?

...а ты как смеешь посягнуть на убийцу тех, кого не сумел уберечь?..

Ветра сбивали с собственных мыслей, нашёптывали ему иные.

...не многим ты отличаешься от тех, кто покоится ныне под сенью туч...

—Думаешь, я так уж и прост? Ты пыталась сломить меня однажды... дважды не выйдет.

Его болезнь — это чистая тьма. Его магия — это чистый свет.

Это не просто месть за Риверхилл. Это воплощение Чистилища. Бросить факел в скопление угля — и вспыхнет всё в округе, и озарится новая жизнь, топчась на тлеющих костях.

И на Майло из-за самых туч напал чёрный поток, пройдя направленным ударом сквозь грудь. Маска Элейн, висящая на ремнях, перетёрла шею. Защебетали обрывки старого яда. Болезнь чувствует, знает, что задумал он нечто неладное для неё. Майло пошатнулся, но устоял. Не погасил свет, брезжащий сквозь ладони. Искры заново выстрелили из его души, и по воздуху мелкими молниями побежала доселе скрытая магия.

— Ты забрала Риверхилл... Я же заберу тебя.

Майло размахнулся, сжав ладони в кулаки, и, падая на одно колено, ударил ими по земле. Не иглой, не мечом, словно топором обрушился его свет на тёмную стихию. Золотые молнии исчезли столь быстро, как и появились, прорвав небеса. Купол перешёл в движение, закружил, сузился вокруг Майло, царапая до крови, тщетно сметая искры.

И он ударил снова. И молнии снова прорвали смерч, сбив потоки с общего ритма. По земле, повторяя рисунок тех молний, потянулись ослепляющие вены, сжигающие пыль. Болезнь вопила, злилась, душила свет внутри Майло, впившись когтями в сердце и разум.

...вот и край моей жизни...

Пока она не вопьёт в него все свои когти, действовать рано. Надо выждать момент. Пусть нападает.

...до края, до края, до края...

И тогда он нападёт в ответ.

Потоки упорно кусали его, вселяя в тело больше и больше тьмы. Под их тяжестью оно тянулось к земле, каменея, но не слабея. Реки света растекались от рук по поверхности через бороздки и булыжники, словно весь город был живым существом, нуждающемся в исцелении.

...надо продолжать, захватить её всю, до края...

Глубже и глубже вгрызалась стихия. Его сердце слилось с биением сердца чужого, проклятого, рождённого из гнили и ненависти.

Ты не вернёшь прожитые рассветы, словно твердила тьма тысячью голосов. Ты не вернёшь Элейн! Ты не седой пока, но стар душою, раз отказываешься признать неизбежное. Не приведут ни к чему твои старания!

Майло улыбнулся, привычно и упрямо...

...нет, не ты меня...

...и ударил снова.

...это я забираю тебя...

Золотые реки утянуло обратно к рукам, и реки чёрные, что кружили в ветрах, сами потянулись к нему. Со спины Майло выпалил огромный луч, поразивший небеса. Тьма сопротивлялась, но свет притягивал её, заставлял кружить по своим правилам вокруг золотой оси. Дымовые потоки засасывало в искристый водоворот, уходящий в глубины души.

Майло сжался в коленях, прильнув к ним лбом, руки спрятал подмышками. Клюв маски упирался в живот, поддерживая очаг боли. Сердце безостановочно вбирало сыпучую грязь, упивалось её отравленным соком. Клетка смыкалась вокруг болезни. Клетка, построенная из магии и плоти.

...теперь ты моя...

Луч ушёл в недра, размолол тьму, что не успела слиться с кровью — и придавил. Чёрный смерч бушевал отныне в убежище сокровенного света...

Она внутри. Она взаперти. Ей некуда деваться.

Но не сдавалась.

Город стих. Ветра сгинули. Тучи сбрасывали холодные капли, но эти тучи не принадлежали тьме. Эти тучи несли облегчение.

Прошлое и настоящее дробились колотыми орехами. Шатаясь, ориентируясь лишь на знакомые световые пятна, Майло отправился туда, где ему было самое место. Единственное место, в котором он хотел умереть.

Болезнь, более не злясь на него, нашёптывала утешительные мелодии, суть которых не понять. Её усыпляющая ласка мгновенно свалила бы его с ног. Но нет, он должен дойти. Должен...

Придёт ли кто навестить брошенный ангелами Риверхилл? Или, быть может, Англия не заметит его гибели. Забудет про него, как и предупреждала Элейн, сожжёт в погребальном костре небытия. Утопит в непробудном сне, запечатав в гробу.

Память об Элейн, об отце Якове, о погибших зябко переливалась на задворках мыслей. Этот дом, суливший им здравие, станет его склепом. Он переступит его порог, пройдёт в рабочую комнату, и захрустят осколки под сапогами. И ляжет он там на кровать в ожидании смерти, в ожидании, когда и его тело превратится в огромный кокон, из которого серыми мотыльками вылетит его душа.

Майло зажёг свечи на подоконнике и растянулся поверх одеяла. Дождливый воздух проскальзывал сквозь щели. Вздохнуть бы полной грудью, пока сон не овладел им окончательно, пока он способен мыслить...

Он впустил в себя холод, и болезнь перекрыла дыхание, стянула по рукам и ногам. То ныряя в беспросветную чернь, то выплывая из неё навстречу слабым искрам, Майло метался по постели, обуреваемый вспышками. Губы вспомнили вкус Эликсира Жизни, вкус горячей крови и железного поцелуя. Маска Элейн так и болталась на шее, и Майло прижимал её к груди, когда хватало на то сил, когда отпускали приступы.

Огоньки свечей удерживали Майло на плаву, не позволяли уйти под сонную воду тьмы. Приливы боли то захлёстывали его с головой, то отходили назад в подземный океан.

...дождись меня, Элейн...

Но за окном поднялись новые ветра. Новый холод крался по раскалившемуся телу, вместо пара выпуская пепельный дым. И дым этот сворачивался в прекрасные завитки и формы, складывался в знакомые фигурки, которые Майло узнал, не медля.

Его царствие одиночества населили презираемые когда-то мотыльки. Отныне же они стали единственными спутниками, витающими над его угасающим пламенем.

...скоро я приду к тебе...

И задуло свечи, и окутало мир в уютную темноту, нарушаемую всплесками крыльев.

Зачем вы здесь? Почему не увядаете, как прежде? Что держит вас в этой комнате, когда нечем более поживиться?

А мотыльки молчали. Плясали в нескончаемом танце, оберегая его покой. Губы беззвучно нашёптывали имя той, что пробудила в нём неведанные ранее грани, подарила смысл существования — и отняла его.

Но что это?.. Незнакомая искра. Голубое пятнышко посреди чёрно-белых теней.

«Не придёшь..»

Бабочка. Голубая бабочка, что несла осколок его света, пробиваясь сквозь орду мотыльков.

Её обещание. Её желание стать путеводной звездой.

Она сдержала его...

«Не напрасно ль я пожертвовала собой? Ты должен жить. Ты будешь...»

И раскололся мир, впившись ледяными осколками. И раскололась душа, снедаемая запертой силой. Две сущности, противные друг другу, бились за общее пристанище. Мотыльки улетучились кто куда от испуга, и Майло оглох от собственного вопля. Изогнувшись от боли, клеймившей уязвимый дар, он погрузился в белоснежное сияние, ярче которого не видел никогда. Неужели это внутренний свет так защищает его и внешний мир? Не даёт тьме перейти черту?

Ему казалось, что он не живой человек, а глиняная кукла, что вот-вот разобьётся, выпустив тьму на волю. Не тут-то было. Мечась в коликах, в цветных переливах под ноющими веками, Майло чувствовал родное присутствие. Тонкие лапки, щекочущие щёку, подобные другим, но светлое, мягкое.

Боль полоснула его в последний раз — и отпустила.

И навернулась тишина, наполненная несмолкаемым шелестом.

С приливами и отливами.

С толщей крыльев, царапающих снаружи и внутри.

Даже смерти он был не нужен. Не брала его болезнь, если бы и хотела. А жизнь и подавно отказалась от человека, что подвёл не одних лишь жителей — самого Господа.

И будет он здесь лежать, одержимый , качаясь на волнах забытья, ныряя и выныривая. Не узнает никто, что же сталось с некогда славным городом, ставшим единым алтарём для неизвестной болезни.

Но пришёл тот день, когда его нашли.

Поначалу Майло думал, что это по-прежнему бред, что он застрял на перепутьи меж сном и явью, и то, что он, наконец, сумел подняться с постели, было очередным видением.

Он со скрипом отворил дверь, едва не выпав наружу. Его приветствовали обросшие чёрным мхом тела, неизменно лежащие направо и налево. Мотыльки дружным роем последовали за его неспешным шагом, проваливающимся сквозь дремоту.

Не хотелось думать. Не хотелось надеяться.

Но не получалось. Он так и надеялся, что вновь прилетит голубая бабочка, что объявится из иного мира и подскажет, куда идти, чего ради.

Ведь в свой мир она не приведёт...

Майло замер на кромке кратера, оставленного на площади его ритуалом. Море мёртвых мотыльков покрывали его дно, пока их живые братья навязчиво вились рядом. Майло вытянул вперёд руку и не узнал её.

Серая. Рыхлая как гранит. Худая до костей.

Слабые искры сверкнули под кожей, и мотыльки покорно уселись на пальцах, лениво свернув крылья. Что свет, что тьма, оба еле скреблись в его душе, ослабленные долгой битвой, замерев на сложном, но взаимном балансе.

Дышал ли он тогда? Или ему казалось, что дышал?

Майло опустил руку и вскинул голову. И небо, неизменно суровое, обрушилось на него свинцом. Подкосило, ударило по глазам, но не сбило.

...где же ты...

И он обратил к небу свой крик.

И взмыли в вышину крылатые спутники. Сотни, тысячи мотыльков слетелось со всего Риверхилла, танцуя сакральными узорами, объединяясь в облачные отряды. Выше, выше, выше!..

Так его и обнаружили доблестные войны замка Эшстоун.

Когда Майло окончательно выздоровел, убедился, что не бредит, и всё по-настоящему, ему рассказали, что вестей из Риверхилла не поступало больше года, и что они стали первыми, кто рискнул войти в захваченный заразой город.

...я проспал целый год...

Слава о его уникальной практике и заслугах его отца ещё хранилась в стенах Эшстоуна, и сэр Фредерик, хозяин замка, предложил ему отправиться в поход против Франции. Назревала новая война, и Майло мог бы сослужить хорошую службу, принимая во внимание его дар и отцовскую память.

...они ещё не знают...

...что город погиб из-за его глупости.

Тем не менее, то, что они знали, было лучше. Майло умер, сомнений в этом не было. Когда войны Фредерика перевозили его в замок, он не дышал, был холоден как могильный камень. И он был мёртв до самого прибытия — но ожил. Душа дала понять, что не сгинула, что не покинула тело — и будет жить.

Вот, в кого он превратился. В ходячий символ веры. В горящий факел, дарующий тепло и свет. В целителя, победившего смерть.

...зато какой ценой...

В Эшстоуне об этом не думали. Для них он стал Лазарем, доказательством библейских чудес. Героем, подобным королю Артуру, пробудившимся от сна, чтобы сражаться за родину.

Но он не был тем героем. Он не хотел просыпаться.

И стоило ему впасть в уныние, когда появлялся где-то небесный огонёк, словно свет сошедшей с небес звезды. Виделось ли ему это, или же это и был призрак его Элейн — так уж ли это важно?

Главное, что она была права. Он должен был остаться.

Остаться на благо человечества, пока могущественная сила, разрушившая его город, заперта внутри его кокона. Пока брезжит его целительный свет, несущий надежду тем, кто её жаждал.

Пусть Риверхилл и стал его большой, непоправимой ошибкой, она научила его многому. А учиться он всегда умел. Остался лишь один, самый главный невыученный урок...

Как научиться жить.