Расклад для Али

Глава 1. Афанасий Степанович

– МалАя! МалАя, подь сюды, – голос хозяина сегодня сочился довольством и хорошим настроением. Никто уже не помнил почему ее так звали и откуда это повелось. Молодое поколение, да и старики воспринимали это обращение как имя. И если бы кто заглянул в ее бумаги, как городовой в позапрошлом году, то страшно удивились бы, увидев там имя Алевтина Федоровна Збруева.

«Левушка», так звали родители любя. «К чему вспомнила-то?» – думала женщина преодолевая привычно сетующую скрипом лестницу на второй этаж. Старый дом, который хозяин держал за особняк, весь пропитался въевшейся грязью. Труха от жучков-древоточцев постоянно сыпалась в самых неожиданных местах. С этими бедствиями женщина тщетно боролась вот уж лет двадцать, с тех пор как появилась тут. Здесь нужна была не верная швабра и тряпка, а капитальный ремонт, который не мог себе позволить владетель этого богатства. Да и не хотел, честно говоря. Последнее здорово расстраивало. Алевтина считалась экономкой. По крайней мере именно на эту должность брали ее, семнадцатилетнюю выпускницу школы при монастыре. Тогда были и повариха и дворник. И выезд держали – пару коней. И стирать приходилось не ей, а приходящим прачкам. Все было иначе.

“Почему мы докатились до этого?”, – думала она, стараясь не ступить на сломанную половицу. Подлатанная подручными средствами та еле дюжила. Не стоило испытывать ее на прочность.

Дверь распахнулась, являя взгляду ее кумира, хозяина и боль жизни. Афанасий Степанович Дамиров красавцем не был никогда. Ловеласом быть хотел бы, но не смог преодолеть природного эгоизма и лени. Женщинам же надо, чтобы ими заинтересовались хоть на миг. У Алевтины случился этот миг тогда, в далекий год ее юности. При найме он сказал неосторожное и заветное: “Какая мамзель! Определенно поработайте, а после женимся!”. И это покорило сердце “Левушки” на долгие годы. Первая ласка после родителей. И она же последняя. Чем жило сердце до сих пор? Розовой мечтой.

Плотное телосложение и образ жизни начинал сказываться на высокой его фигуре. Залысина и не выветривающийся запах пота и какой-то по особому едкой плесени очарования барину не добавлял. “Это все Питер. Климат такой. Погода,” – привычно оправдала того экономка.

– Есть чего приличного одеть господину? Или одно рванье осталось? – уточнил мужчина, крутя в руках жилетку по моде их молодости.

– Сейчас принесу, – радостно порхнула Алевтина в соседнюю комнату. По мнению экономки, господам следовало выглядеть представительно и опрятно. Именно этого она не могла добиться от Афанасия Степановича. Все ее усилия сводились на нет его общением с уже немногочисленными дружками. Каким утром он отправлялся в мир и каким его получала она обратно, это были две огромнейшие разницы.

Сегодня что-то неуловимо изменилось. Накатанный паровоз жизни все еще несся по пути быта и выживания. Но что-то в перестуке колес предвещало перемены.

Замерев над сундуком, она посмотрела в потемневшее зеркало. Словно увидела себя заново. Со стороны и четко как никогда.

Крупноватый нос – самая заметная часть лица. Губы тонкие и бескровные. Сражение с бытом оставило следы в виде множества мелких морщинок. Бледность, так характерная для питерских. Жидкий волос мышастого цвета разбавлен сединой. И глаза. Они одни жили своей жизнью. Теплые, большие, ореховые. С застарелой болью внутри и робостью перед этим миром. Но они редко являли себя людям, ведь в монастыре твердо вбили школьной линейкой, что “невместно деве бесстыже пялиться”.

Не было времени задумываться. Каждый момент надо было решать тысячи проблем. Дом, хоть и не большой, но требовал гигантских усилий, чтобы держать его в пригодном для жизни состоянии. Доходило до немыслимого. Например, ее последнее испытание: в сумерках пришлось аки тать в нощи, одев старенькие штаны, лезть на крышу самой, дабы залатать дощечками очередную дыру. За месяц перед Новым годом время выдалось слякотное. Никак не хотел ложиться снег и крыша доставляла многие мучения.

Не перечесть всех ухищрений к которым прибегал ум женщины, чтобы держать на плаву хозяйство. Она вздохнула и понесла перешитую из старых запасов папеньки хозяина жилетку. Дамиров снисходительно кивнул и небрежно принял подношение. Мужчина давно привык к своей, словно тень, незаметной экономке. Она мало занимала его помыслы. Впрочем, как обычно. Как часто вы думаете о воздухе или о чем-то само собой разумеющимся? То-то же. Он одел верхнее, выгреб из шкатулки последние деньги и отправился навстречу холоду улиц Питера.

Глава 2. Иринушка

В заботах время летело незаметно. Уже давно стемнело. Ходики в гостиной показывали десять вечера. В такие вечера Алевтина переживала за него. “Кабы не промок, да не замерз”, – думала экономка, подслеповато щурясь на носок, который требовал штопки. Дешевые свечи нещадно чадили и не давали того ровного сильного свечения, который, как она помнила, есть у их дорогих собратьев.

Вчерашняя встреча с цыганами потрясла ее и до сих пор отзывалась дрожью страха. Мысли об этом не отпускали. Малая старалась не сталкиваться со всем иноземным и непонятным, но вчера не увернулась от двух цыганок. Одна была молодая, наглая и, к удивлению, русоволосая. Вторая статная, красивая, ее возраста. Очнулась, когда младшая уже схватила ее за руку и тянула к себе. Не привыкшая к такому женщина, выхватила ладонь из цепких пальцев и почти замахнулась. Черные очи старшей гневно сверкнули и были произнесены слова, от которых пробрало:

– Где ты думаешь, что своя, ты – чужачка. Все что вокруг сейчас – не твоё. Среди чужих найдешь приют.

– Если не будешь дурой! – припечатала русоволосая, рассмеявшись.

– Мне не надо гадалок! – крикнула обычно сдержанная Алевтина. Все объяснялось до невероятного просто: она боялась нечистого и приспешников его. Аля неистово перекрестилась, как в детстве, но спохватилась поздно. Только спины в цветастых платках мелькнули в толпе. Странные и неправильные мысли не выходили из головы. Что они имели ввиду? Женщина была набожна и строгое следование церковным канонам хоть и оставляло брешь в кошельке, но исполнялось неукоснительно.

Цыганки не шли из головы. Аля вздохнула. Облачко пара образовалось от ее вздоха. Топили только комнату хозяина. Смежная, где она обреталась, ловила крохи тепла из-за стены. Так и жили. Сложная пора перед Новым годом. Хочется сделать праздник “Фомушке”, как она звала про себя Дамирова, но на какие средства не понятно. И так каждый год.

На первом этаже хлопнула входная дверь. Не как обычно. Уже по шагам и как закрывалась створка она научилась определять настроение, состояние и даже хвори телесные и душевные своего повелителя. Нынче она хлопнула зло и непримиримо. Иногда барина приносили дружки. Вручив бездыханного ее заботам, как отлив, уходили в темноту улиц. Сегодня было не так.

Она отложила шитье и, закутавшись, поспешила вниз. Надо было узнать, не изволят ли кушать.

Вдруг дерзкий женский смех пробрал по нервам. “Да кто ж из его друзей посмел гулящую привесть? Неужто Петрович, беспутник?” – подумала экономка, ускоряясь. Руки ломило после сегодняшней стирки. Лишних дров, чтобы согреть воды не было. Приходилось экономить и полоскать в холодной.

– Ириночка, душа моя. Прошу, проходи. Сейчас кликну Малаю. Откушаем чем бог послал, – ворковал крупным голубем хозяин.

“Неужто сестра какая?” – удивилась экономка, подходя ближе со свечой.

– Чего ты там возишься? Неси огня больше. Хозяйка твоя прибыла, – развязный женский голос шел от одной из двух фигур, толкавшихся у дверей.

– Нет у меня хозяев. Не крепостная, – быстрее, чем сообразила ответила экономка. Тот случай, когда язык опережает мысль.

“Может сплю и это страшный сон?” – подумала она, ощущая несуразность происходящего всем своим существом.

– Иринушка, потише. Малая, не дерзи. Сроду не водилось такого за тобою. Изволь слушаться и принеси свету, как велено.

– Да куда ты! Свечку поставь. Так иди, – остановил грозный окрик. Та повиновалась безропотно.

“Этого не может быть. Это происходит не со мной. Кто эта женщина?” – наплывали одна на другую мысли в голове, словно волны моря на берег. Принесены были старые запасы дорогих свечей, которые откладывались на праздники.

Трясущимися руками зажгла огонь от почти дотлевшего огарка, чтобы во вспыхнувшем свете увидеть ужасное. Ужасное и неправильное.

Глава 3. Валентина Егоровна

Словно во сне Аля увидела картину.

Плотное тело хозяина, обхватив огромными ручищами жеманное пышное тело кокотки, припало устами к ее белой шее. Они не отпрянули в ужасе друг от друга. Не устыдились, а самозабвенно предавались разврату минут пять. А именно обнимались! Когда они отлипли друг от друга, Аля ахнула. Она знала ее!

Это была падшая женщина. Водить подобных в ее дом?! Гнев подступил к горлу.

– Уважаемая, вам лучше оставить этот дом!

Та сузила глаза и, отодвинув тело любовника, выдвинулась вперед.

– Чтобы ты ему не предлагала - я это сделаю лучше!

Пришло недоумение. О чем она?

Ирина, красуясь, подошла. Молодое раскрасневшееся от наливочки круглое лицо. Носик пуговкой. Упругая высокая грудь и крепкий стан обещали с возрастом стать безразмерными. А, главное, поведение власть имущей. Все кричало о безраздельном превосходстве. Что?!

До экономки только дошло о каких умениях говорила наглая девица. Стыд хлестнул приливом крови по лицу. Такого унижения она никогда не испытывала. Алевтина считала себя женщиной с безукоризненной репутацией, всегда следующей долгу, как учили в стенах монастыря. Она полагала это очевидным. Сквозь слезы глянула она на единственного заступника, ожидая слов гнева и опровержения от того. Но он молчал и поедал глазами свою “Иринушку”.

– Чего застыла? Я не потерплю неуважения! – заводилась падшая. Она была подавальщицей в кабаке. Порядочные дамы с подобными не разговаривали.

– Да бог с вами… – сдавленно ответила Аля.

– Малайка! Жена это моя! Так-то ты рада за меня? – проснулся Дамиров. Его начало раздражать, что верхняя одежда и обувь с него не снимается, горячий ужин не несут, вокруг не хлопочут и все в целом совершенно не правильно. По его определению этим должны были заниматься обе женщины. Одна, которая для любви и вторая, которая для работы. Зря что ли он дармоедку содержал столько лет? Свежая мысль про “дармоедку” была преподнесена новой пассией, которая уже прочно засела в его сердце, мозгах и прочем ливере. До этого сам бы в век не додумался.

Ирина же, видя поддержку от новоиспеченного супруга сдерживать себя не собиралась. Она была зла. На всех “порядочных” в целом, а на эту конкретную, которая из себя изображала “приличную”, особенно. Надо же придумать, что живя вдвоем с мужчиной под одной крышей, вы не состоите в связи! Афанасий хоть и отрицал подобное, но и она не вчера родилась. А в особенное негодование приводил факт, что целых десять дней после скромного венчания её не спешили приводить в дом.

– Где все деньги, что у хозяина уворовала? Куда спрятала? – наступала ширококостная девица, выпячивая грудь. Малая ахнула от несправедливости творимого. Она перестала получать жалование уж лет десять как. Общая касса, общие расходы. Она не смела ни о чем просить у Дамирова, видя чем он располагает. Поэтому были расчитаны слуги, не согласные “подождать еще немного”. Более того, если ей удавалось заработать где копейку, то она неизменно несла ее в хозяйство. “Все в дом”, как говаривала матушка когда-то. Кроме, конечно, десятины. То есть благоворительствовать – это святое.

– Да как такое возможно… – слезы обиды и унижения закапали, заливая лицо. Не было возможности прекратить творимое. Странное бессилие ощутила женщина.

– Иринушка, ну сколько она там потратила! Платочки, пуговки, женские безделицы, – невпопад вмешался Афанасий Степанович. Его уже порядком утомили “бабские склоки”. Прежде за его комфортом бдели и неудобств он терпеть не желал.

Это было все равно, что плеснуть керосина на открытый огонь. Молодая супруга поняла, что деньги и вправду были и исчезли. Алевтина испытала почти физическую боль от такого заявления.

– Вон отсюда, крыса! Ни тряпки не возьмешь, всю комнату твою переверну, а спрятанное найду. Городового позову с утра. Не успокоюсь пока не упеку в долговую яму! – налилось бордовым лицо Иринушки, пока она орала оскорбления.

– Я уйду… уйду… – Малая, не соображая что делает, в ужасе нашаривала засов на входной двери. Она до паники боялась долговой тюрьмы, где сгинул ее отец. Лучше было замерзнуть на улице, чем так.

– Душенька, ну куда ей идти? Приморозило, а она в одном платке. На ночь тем более, – шевельнулось нечто смущающее в душе хозяина. Но в основном, он хотел чтобы Малая наконец подала ему ужин и пусть идет на все четыре стороны. Его бойкая жена справиться с хозяйством не хуже этой сушеной воблы.

– Я тут хозяйка! Ну-ка, пшла вон!

– Уйду… – Аглая справилась с засовом и ринулась навстречу темноте и промозглому холоду. И только в спину летело ей издевательское Иринино “Ну кто из нас теперь падшая?”.

Женщину колотило. Повезло, что теплый платок, без которого в стылом питерском доме было невозможно находиться в тот момент был на ней. Как и латаная перелатаная обувь, которая у нее была в единственном экземпляре. Душа болела. Женщина подвывала в голос в унисон ночному ветру. Она ничего не могла с собой поделать. Растерянность, обида на несправедливость, жалость к себе. Только одного она не могла: рассердиться на “Фомушку”. Ее любовь к этому человеку, как ни странно, было тем за что она цеплялась. Что делало ее крохотным живым огоньком в этом холодном мире.

Она потопталась, выныривая из своего горя, и пошла к соседнему дому. Благопристойная пара Татищевых там квартировалась. Детей у них не было. Муж подвизался коллежским асессором. Валентина же без зазрения совести пользовалась трудом Аглаи и ее советами, приговаривая “зачем еще нужны соседи?”. В голову малой не могло прийти, что эта поговорка работает только в одном направлении. Когда после пятого стука (а идти было больше некуда) открылась дверь, то она поняла что напрасно пришла. Не рады ей здесь.

– Валентина…

– Валентина Егоровна.

– Валентина…

– Нет, ну вы посмотрите! Наконец, ее выгнали и пошла по домам. Чего ломишься как к себе? Выгнал полюбовничек? Во грехе жить легко. Невенчанная, а изображала из себя добродетель! – чепец соседки воинственно топорщился.

– Я экономка!

– Пф. Чтоб сюда больше ни ногой! Поняла? – дверь захлопнулась, отсекая Алю от тепла, сострадания и надежды. Она прислонилась лбом к холодному дереву, переводя дух.

“Где ты думаешь, что своя, ты – чужачка. Все что вокруг сейчас – не твоё. Среди чужих найдешь приют”, – вспомнила Аля непрошенное предсказание от цыганок.

“Неужто сглазили?” – подумалось вдруг. Но внутри знала, что это не так. Сильно загодя надо было начинать “глазить”, чтобы прийти к тому, что есть. Одна. На холоде. Ночью.

Ничего не оставалось, как пойти искать “чужих”. Но где? И женщина побрела вдоль темной улицы, где уже начиналась легкая метель и мелкая белая крупка сыпалась с небес. Завтра будет радость детям, которые перед Новым годом так ждали снега. Но будет ли завтра для нее?