Пуф

Глава 1: Я Пуф - рыцарь непомнящий ничего

Древняя Печать трещала по швам. Это чувствовали все — от последнего крестьянина, который в страхе крестился на каждую тень, до самого короля в Лондоне, хотя тот делал вид, что ничего не происходит. Тревожное ожидание висело в воздухе гуще утреннего тумана над болотами. Казалось, ещё немного — и мир расколется, как перезревший плод, и из трещин хлынет то, что люди называют Хаосом, а демоны — своей законной родиной.

В замке Вэр, на самой границе валлийских земель, Прайс Уна Флукс сидела в своей башне, судорожно перебирая старые манускрипты. Кожаные переплёты рассыпались в пальцах, пергамент крошился, но она продолжала читать, бормоча и проклиная себя за невежество. Выхода не было. Артефактов, способных запечатать разрыв, не существовало — по крайней мере, в тех книгах, что хранились в её библиотеке. Она перерыла всё: от трактатов по демонологии до апокрифических евангелий, от кельтских саг до арабских алхимических гримуаров. Нигде не было ни единого упоминания о ритуале, который мог бы остановить то, что уже начало ползти из-под земли.

Она была рыцарем, но рыцарем без земли, без замка и без признания. Дочь валлийского лорда, павшего в одной из бесконечных стычек с англичанами, и английской дворянки, которую отец привёз из-за моря, Уна была дитём двух миров, но не принадлежала ни одному. Валлийцы не доверяли ей из-за английского имени, которое дала мать. Англичане презирали за валлийскую кровь, которая текла в её жилах, делая её чужой среди тех, кому она должна была служить по праву рождения. Она выучилась владеть мечом раньше, чем читать, и читать раньше, чем любить, но и то, и другое далось ей ценой невыносимого одиночества.

Но сейчас, когда Печать трещала, а брат шёл на брата, когда страх превращал людей в зверей, а демоны Хаоса уже просачивались сквозь тонкую ткань реальности, все эти распри казались глупостью. Уна смотрела на карту — на линии, разделяющие земли, и видела, что они сотрутся, если ничего не сделать. В её груди боролись два чувства: долг перед теми, кто всё ещё верил в порядок, и отчаяние от того, что она, возможно, уже опоздала.

— Госпожа, — раздался голос оруженосца за дверью. — В деревне снова драка. Люди говорят, что видели тени с глазами-светлячками. Они выходят из колодцев и хватают детей.

— Я знаю, — ответила Уна, не поднимая головы. — Поставь стражу на все входы. Никого не впускать и не выпускать до моего приказа. И вели кузнецу раскалить железо — демоны боятся огня, даже самого примитивного.

Она захлопнула книгу и откинулась на спинку кресла. Кожа на её руках покрылась мурашками, но не от холода — от того, что она чувствовала под землёй. Гул. Низкий, пульсирующий звук, который слышала только она. Печать звала её. Или, точнее, она звала ту, в ком текла кровь двух враждующих народов — кровь, которая могла стать мостом. Этот гул не был звуком в привычном смысле; он был вибрацией, которая проникала в кости, в самое нутро, и шептала на языке, которого она не знала, но интуитивно понимала.

Уна перебирала варианты. Молитвы — бесполезны. Артефакты — все пропали, уничтожены в прошлых войнах или затеряны. А те, что остались, были просто железками, не способными удержать Хаос. Она знала, что есть лишь одна сила, которая способна запечатать разрыв. Но для этого нужно было найти ту, кто хранит ключ.

Ведьму.

Она не любила это слово. Слишком много плохих воспоминаний. Когда ей было десять, соседи сожгли старуху, которую называли ведьмой, и Уна до сих пор видела во сне её глаза, полные слёз и обиды. Она помнила, как кричала та женщина, когда пламя лизало её юбку, и как никто не вступился, потому что все боялись. Но сейчас Уна понимала, что страх делает людей жестокими, а отчаяние — слепыми. И она знала, что те, кого называют этим словом, могут многое. И один из них — последняя Хранительница, которая ушла в горы много лет назад и не возвращалась.

Уна провела рукой по карте, останавливаясь на точке, где заканчивались все дороги. Там, где даже птицы не летали. Место называлось Клык Дракона — скалистый пик, окутанный вечными тучами. Говорили, что тот, кто поднимается туда, либо сходит с ума, либо обретает истину. Уне нужна была истина, даже если она окажется горькой.

— Прости меня, мама, — прошептала она, вставая. — Но я должна попробовать. Ты учила меня, что долг выше страха, а честь — выше жизни. Теперь я понимаю, что ты имела в виду.

Дорога в горы заняла два дня. Уна не брала с собой никого, только меч, который носила с двенадцати лет, и небольшой мешок с провизией. Она не хотела подвергать опасности тех, кто верил в неё. Хотя сколько таких было? Оруженосец, несколько старых солдат, которые помнили её отца, — и всё. Она оставила записку: «Если я не вернусь через неделю, сожгите башню и уходите в леса. Там вас не найдут ни люди, ни тени».

Горы встретили её холодным ветром, который пронизывал до костей, и неестественной тишиной. Здесь не пели птицы, не шумели деревья. Даже ветер, казалось, замирал, боясь потревожить что-то древнее и спящее. Уна шла по каменистой тропе, держа руку на рукояти меча. Она не знала, что найдёт, но чувство, что она на правильном пути, не отпускало её. Каждый шаг давался с трудом: камни осыпались под ногами, воздух становился разрежённым, а в ушах звенела та же пульсация, что и под землёй. Она поняла: Печать не просто трещит — она поёт. И её песня была предсмертной.

На третий день она нашла хижину. Она стояла на краю обрыва, у самого неба, и казалась такой старой, что могла помнить сотворение мира. Стены её были покрыты рунами, которые Уна не могла прочитать, но которые пульсировали слабым свечением. Дверь была открыта. Внутри пахло травами и чем-то сладким, как мёд, но с горьковатым привкусом, который щипал ноздри.

— Входи, — раздался голос изнутри. — Я ждала тебя. Ты пришла позже, чем я думала, но всё же пришла.

Уна переступила порог и замерла.

Внутри было тесно, но уютно. На стенах висели пучки трав и сушёные коренья. В углу тлел очаг, хотя дыма не было. На столе, покрытом вышитой скатертью, стояла чашка с парящим отваром. И за этим столом сидела она — та, которую Уна искала.

Девушка была красивой ровесницей. Глаза были добрыми с золотыми искорками. Они смотрели на Уну с любопытством, словно изучали её душу. На ведьме было простое льняное платье, а на шее висел кулон с чёрным камнем, который переливался всеми цветами радуги, но в глубине его клубилась тьма.

— Садись, — сказала ведьма, указывая на табурет напротив. — Не бойся. Я не кусаюсь. И не превращаю людей в жаб — это слишком банально.

— Я постою, — сухо ответила Уна. — Я не за гостеприимством пришла.

Она не знала, с чего начать. Но ведьма заговорила первой. Её голос звучал мягко, но в нём слышалась сталь, которая могла резать не хуже меча.

— Знаю, зачем ты пришла. Печать трещит, и скоро всё рухнет. Ты хочешь восстановить её. Правильно?

— Да, — кивнула Уна. — Я перерыла все книги. Но выхода нет. Ни артефактов, ни ритуалов. Только ты можешь помочь.

Ведьма усмехнулась, и в этом смехе слышалась печаль. Она отпила из своей чашки и поставила её на стол, проведя пальцем по ободку.

— Могу. Но ты же знаешь, дорогая, я помогаю не бесплатно. Так принято в этом мире: ничто не даётся даром. Даже спасение мира требует платы. Иначе оно не имеет ценности.

— Я заплачу, — быстро сказала Уна. — У меня есть золото, башня и земли. Не много, но достаточно, чтобы ты жила в роскоши до конца своих дней.

— Золото? — перебила ведьма, и её глаза на мгновение вспыхнули. — Мне не нужно золото. Башня? Куда мне башня, когда я уже почти не принадлежу этому миру? Нет, девочка. Цена будет другой.

Уна почувствовала, как сердце ухнуло вниз. Она знала, что ведьмы не торгуются за монеты. Они торгуются за души, за время, за суть человека. И она боялась услышать, что именно потребуют от неё.

— Какой? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Ведьма отпила из своей чашки и помолчала, глядя в окно. Там, за стеклом, кружились снежинки, хотя лето было в разгаре. Это было колдовство — или сама природа подчинялась настроению хозяйки.

— Ты — дитя двух миров, — начала она медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Валлийская кровь даёт тебе силу земли, связь с древними корнями. Английская — холодный разум, стратегию. Ты — мост. И именно поэтому ты можешь запечатать разрыв. Но для этого нужен не просто артефакт. Нужна жертва. Не золото, не земли, а часть тебя самой.

Уна сглотнула. Во рту пересохло, хотя в хижине было влажно от пара.

— Жертва?

— Да, — ведьма наклонилась вперёд, и её глаза стали тёмными, как безлунная ночь. — Когда закроешь печать, умрёшь. Не телом, но душой. Твоя суть останется в камне, который удержит Хаос. Я могу дать тебе камень, который удержит Печать. Но чтобы он сработал, ты должна отдать жизнь. Не ту, что бьётся в груди, а ту, что делает тебя тобой. Твои воспоминания, твои мечты, твоя боль — всё это станет топливом для заклинания.

— Но я... я рыцарь, — выдохнула она. — У меня есть люди, которые на меня рассчитывают. Я не могу их оставить. У меня есть долг, имя, честь. Если я потеряю себя, что останется?

— Есть другой способ? — спросила ведьма, и в её голосе прозвучала искренняя заинтересованность. — Ты перерыла все книги. Ты знаешь, что другого нет. Либо ты, либо мир. Выбирай.

Уна зажмурилась. Перед глазами встали лица: оруженосец, который смотрел на неё с надеждой; старый солдат, который называл её «маленькой леди»; мать, которую она почти не помнила, но чей образ хранила в сердце. Она чувствовала тяжесть выбора, который давил на плечи сильнее любых доспехов.

— Есть, — ответила ведьма после небольшой паузы, и в её голосе послышалась хитрость. — Камень требует платы. Пустоты, чтобы заполнить её силой. Он заберёт всё, что ты помнишь. Ты будешь помнить своё имя, язык, долг родины. Но не более. Ни лиц, ни имён, ни чувств. Ты даёшь мне воспоминания — я даю тебе камень. Простая сделка. Ты останешься жива, но станешь чистой доской. А мир будет спасён.

Уна молчала. Время тянулось мучительно долго. Она слышала, как за окном завывает ветер, как трещит очаг, как стучит её собственное сердце. Она думала о том, что значит быть собой. Что делает её Уной? Детство, проведённое в седле? Первая кровь на мече? Слёзы матери, которые она видела только раз? Или, может быть, те моменты тишины, когда она смотрела на звёзды и мечтала о мире, где не нужно сражаться?

— Я согласна, — выдавила она наконец. Голос дрогнул, но она не позволила себе заплакать. Слёзы были роскошью, которую она не могла себе позволить. — Я согласна, потому что выбора нет.

Ведьма кивнула, словно знала этот ответ заранее. Она поднялась, подошла к сундуку в углу и достала оттуда камень — чёрный, гладкий, с красными прожилками, которые пульсировали в такт сердцу. Он был тёплым на ощупь, и когда Уна взяла его, ей показалось, что он дышит.

— Возьми, — сказала она, протягивая его Уне. — Сделай, что должна. А потом я возьму своё. Но запомни: как только камень коснётся разрыва, обратного пути не будет. Ты не сможешь передумать. Ты не сможешь вернуть себя, если не захочешь этого всем сердцем.

Уна сжала камень в ладони и почувствовала, как он впитывает тепло её тела. Она кивнула, развернулась и вышла из хижины, не оглядываясь. Ветер ударил в лицо, но она не почувствовала холода. Внутри неё уже начинала разрастаться пустота.

Уна вернулась в замок. Камень лежал в её ладони, холодный и горячий одновременно, и она чувствовала его силу — пульсирующую, голодную. Она знала, что должна сделать. Печать ждала. Люди в деревне уже не дрались — они молились. Они чувствовали, что что-то меняется, и надеялись на чудо. Уна знала, что чудо будет, но оно потребует платы.

Она прошла через лес, где спали берёзы и бродили звери, которые теперь не боялись людей. Нашла пруд. Радужное свечение поднималась со дна, будто это портал в рай, а не разом Хаоса. Именно здесь, по словам ведьмы, находился центр разрыва. Уна опустила камень в воду и зажмурилась.

Мир вокруг вздохнул. Гул прекратился. Тишина опустилась на землю, такая глубокая, что можно было услышать, как падает снег — хотя снега не было. Вода в пруду застыла, став гладкой, как зеркало, а затем трещины на её поверхности начали затягиваться. Камень пульсировал, впитывая в себя Хаос, и Уна чувствовала, как её память утекает вместе с ним. Она видела лица, которые постепенно блекли: мать, отец, оруженосец, старый солдат. Она пыталась удержать их, но они таяли, как утренний туман.

Уна открыла глаза. Она не помнила, как оказалась здесь. Не помнила, что держала в руках. Но она помнила, что есть долг. И она пошла обратно в замок, проверять, всё ли в порядке. Ноги вели её знакомой тропой, но она не узнавала деревья, не слышала птиц. Всё было чужим, словно она видела этот мир впервые.

А в горах, в своей хижине, ведьма сидела за столом и смотрела на огонь. Перед ней лежала книга, в которую она записывала всё, что забрала у Уны. Имена, лица, моменты. Целую жизнь на пергаменте. Она хотела помочь, и она помогла. Но цена была уплачена сполна. Ведьма провела пальцем по странице, где был нарисован портрет Уны, и улыбнулась — грустно, с тенью вины.

— Ты была сильной, девочка, — прошептала она. — Но сила не всегда защищает от потерь.

Неделю спустя в замок Вэр прибыл гонец из Лондона. Король требовал от Уны отчитаться о том, что произошло. Она встала перед его посланником и говорила чётко, ясно, с достоинством рыцаря. Она рассказала о демонах, о Печати, о камне. Её голос не дрожал, и она смотрела прямо в глаза, потому что знала: правда важнее страха.

Но когда посланник спросил, кто она, Уна замешкалась. Она помнила своё имя. Помнила, что она — рыцарь. Но когда он попросил назвать её отца, она почувствовала пустоту. Имя было у неё на языке, но оно не всплывало. Молчание затянулось. Посланник нахмурился, записал что-то в свиток и уехал, бросив на неё подозрительный взгляд.

А Уна осталась стоять в пустом зале, чувствуя, как внутри зияет чёрная дыра. Она спасла мир. Но потеряла себя. И теперь каждый день она просыпалась и не зная о себе ничего. Иногда ей казалось, что у неё есть мать. Или, может быть, отец. Она видела сны, в которых плакала женщина, и чувствовала, что это важно, но не могла вспомнить, почему. Единственное, что осталось, — долг. Защищать. Сражаться. Жить.

Ведьма же смотрела на записанные воспоминания и думала о своём. Она дала Уне шанс, но не сказала, что камень работает только до тех пор, пока память не будет возвращена. Если Уна догадается — сможет вернуть всё. Если нет — будет вечным солдатом без прошлого. Но ведьма знала: истина всегда находит дорогу. Рано или поздно пустота внутри Уны потребует заполнения, и тогда та либо сойдёт с ума, либо поймёт, что ключ к её прошлому лежит в той самой книге, в горах.

Одним утром Прайс Уна Флукс одела доспех, взяла свой тяжёлый меч. Она вышла из башни и посмотрела на синее небо. Ветер играл её волосами, и она чувствовала, как мир дышит свободно, без того подземного гула, который мучил её раньше. Но в груди было пусто. Она не знала, куда идти, но знала, что не может остаться.

— Я не Прайс Уна Флукс, — сказала она себе, и голос прозвучал чужо. — Я лишь то, что от неё осталось. Я... пуф — рыцарь, непомнящий ничего.

Она провела рукой по щеке и почувствовала влагу. Единственная слеза скатилась по её лицу, и она не знала, кому она принадлежит — Уне или той пустоте, что теперь жила внутри. Она развернулась и пошла вдаль, туда, где горизонт сливался с небом. Она больше не вернулась в эти земли.

Так кто победил? Уна, которая спасла мир ценой собственной души? Или ведьма, которая получила целую жизнь, записанную на пергаменте, и могла переживать её снова и снова? Или, может быть, никто — потому что мир был спасён, но человек, который его спас, теперь сам стал трещиной, ведущей в пустоту. И эта трещина росла внутри неё с каждым днём.

Брат больше не шёл на брата. Демоны затихли, скованные каменной печатью. Но Уна больше не знала, кто она. И никто не знал, сколько это продлится. Может быть, вечность. А может быть, ровно до тех пор, пока она не встретит того, кто назовёт её по имени. И тогда она, возможно, вспомнит всё. Или поймёт, что вспоминать нечего.