Пророк

Глава 1

В нагромождении хаотичной застройки Верхнего города, когда почти впритык к одному зданию возводилось другое, в скрытых стенами домов, густо заросших высокой травой и порослью молодых деревьев развалинах древнего храма Отвергнутого Бога собралась дюжина одетых в белое мужчин. Вернее застроено всё вокруг было лишь с трёх сторон – с четвёртой руины стояли на почти отвесном обрыве Леи, и солнце, поднимаясь над горизонтом, заливало остатки разрушенного храма. Гонениям подверглись впавшие в немилость жрецы, многие из которых встали на защиту священного огня, горевшего внутри культовых сооружений, и были либо убиты, либо навечно брошены в крепость, но событие, которого они так долго ждали, заставило тех, кто выжил потерять осторожность. Ведь даже простое упоминание имени Отвернутого Бога, могло повлечь за собою террор. Астарта – Непорочная Дева, новая богиня Добробрана, была милостивой к тем, кто возносил ей молитвы и беспощадной к своим хулителям.

Пол в старом храме тщательно вымели и застелили белым покрывалом, раскрашенным красными и зелёными цветами. Белый цвет по учению Ария – пророка Отвернутого Бога, символизировал чистоту и благость, зелёный – процветание и возрождение, а красный являлся символом воинской доблести.

Бальтазар, последний из оставшихся в живых верховных жрецов, поглядывая на солнце, не торопясь произвёл ритуальное омовение из белого кувшина, что держал совсем ещё юный жрец и, вытерев насухо лицо и руки, приступил к чтению священной книги. Уложенный в железный оклад с медными застёжками фолиант представлял собой толстый пергаменный кодекс длинною в добрых полтора фута и в фут шириной – книгу, написанную на тонко выделанных листах из ослиной кожи. Когда он уставал второй по значимости священник, подхватывал текст заповеди из своего, меньшего по размерам кодекса, стоя лицом к лицу с Бальтазаром, но ни в коем случае не спиною к солнцу и горевшему в чаше священному огню. Все эти люди вели двойную жизнь, все они где-то работали, занимаясь насущными делами, но под мирской одеждой носили подпоясанную шерстяным поясом священную рубаху из цельного куска материи.

Последователи Ария верили, что такое одеяние защищает душу от зла и соблазнов, а кармашек над сердцем является копилкой благодеяний, и старались как можно меньше времени находиться без неё. Шесть каменных чаш с благовонным деревом стояли по внешнему краю храма. Под чтение молитвы Бальтазар зажёг их все от пламени седьмой чаши, огонь которой не гас никогда. Так было уже сотни лет, жрецы умирали от старости или болезней, а огонь так и горел в своей чаше, помня прикосновения рук давно умерших людей.

Время шло к полудню, но безоблачный день не давал света – тень лунного диска медленно, но неотвратимо наползала на солнце, заслоняя его сначала на четверть, потом до половины, пока не скрыла его полностью. И стало вдруг днём темно, как бывает лишь вечером. Стих ветер, замолкли птицы, неслышно стало привычных звуков жизни огромного города – потрясённые люди, бросив дела, испуганно смотрели на небо. В наступившей тишине слышались лишь слова священной книги, что читал больше не глядя в неё Бальтазар, не было надобности в освещении, ведь он за долгие годы выучил текст наизусть. Жрец изменился: в оттенках тревожного света, бросающего на священную рубаху и белую круглую шапочку кровавые отблески, он стал величественнее, а его лицо аскета сделалось суровым и почти таким же безжизненным, как лицо каменной статуи. Он словно стал выше, голос его гремел фразами священной книги, и сделалось жутко и от слов его, и от полуночного мрака, опустившегося на небо в середине дня. Казалось это жрец силой веры, скрыл его от ветреной паствы, ещё вчера возносившей молитвы своему единственному Богу, а сегодня отвернувшейся от него.

И люди, глядели испуганно на страшное зрелище, и кто-то видел лишь чёрный круг, а кто-то крылатое солнце с птичьим хвостом и двумя головами чудовищ смотревших в разные стороны. Но те и другие видели в этом знамение и не понимали его. Лишь Бальтазар взирал на него влажными от слёз глазами, читая молитву низвергнутому Божеству. Старый жрец верил, что этот день наступит, верил и ждал всю свою жизнь, боясь лишь, что смерть прервёт его ожидание. Потому что знал, что вслед за крылатым солнцем на землю Серединного мира ступит Пророк.

***

Апрельское солнце падало в бездонную пропасть у края мира, заливая светом небольшую долину, зажатую изгибом реки с одной стороны и лесом с другой. По ней к открытым воротам в крепостной стене возвращался рабочий люд, тянулись повозки, спешили всадники, сопровождая покрытую королевскими вензелями и дорожной пылью карету.

Велик был город Добробран и славен, и страшен Драконьей башней городского острога и местом казни у Касагранды – городского дома собраний. Хотя и звали его иногда Пёстрая Корова, ведь именно она, отбившись от стада дикого племени, спасла жизнь будущего основателя города, вскормив своим молоком. Та история произошла много веков назад, сейчас город сиял в зените славы островерхими шпилями Высокого замка и золочёными макушками храмов Девы-Матери; его заросшие мхом, покрытые боевыми шрамами неприступные стены, высоко уходящие вверх, гордо смотрели сквозь щели бойниц на спешащий укрыться за ними народ.

Уже много лет был мир на земле Добробрана, благодаря мудрой политике вдовствующей королевы Элисандры. Муж ее, король Салозар, умер много лет назад от страшной болезни, за короткое время превратившей пышущего здоровьем нестарого ещё мужчину, настоящего гиганта в прикованную к постели развалину. Выданная за муж за Азорское море дочь Салозара обвинила мачеху в убийстве отца, узурпации власти и навязыванию чуждой веры, приведя легионы мужа на земли Добробрана. Но после долгой кровопролитной войны была разбита в решающей битве в долине Дев, и бежала в Византий на родину мужа, опасаясь расправы. Утвердившись на троне, Элисандра стала править одна, и хотя естественное увядание не обходила её стороной, она всякий раз отвечала отказом, сватавшимся к ней лордам.

Ехавший на ослике молодой человек лет двадцати семи был остановлен одетым в кольчугу и железную каску с широким щитком для носа городским стражником:

- Куда?

- Пусти меня, добрый человек, - ответил путник, глядя в суровое лицо воина и вся процессия на подходе к почерневшему от дождя и солнца подвесному мосту над глубоким рвом, с острыми кольями на дне, замерла и загудела нервно, не понимая причины проволочки. - Ведь скоро ночь и звери, как обычные, так и двуногие, уже готовы покинуть свое логово.

- Кто таков? - спросил стражник подозрительно, не убирая с дороги копья. - Откуда мне знать, может ты и есть первый разбойник?

- Я не разбойник, - с мягкой улыбкой ответил ему странник. - Я иду по миру, собирая по крупинкам его мудрость.

- Ты либо жулик, либо блаженный. Но мне нет дела до этого, оплачивай городской сбор в две серебряные монеты и въезжай, не задерживая других. Если конечно ты не нищий.

- Я не нищий, я богат духом и с радостью раздаю свои сокровища первым встречным.

- По тебе не скажешь, - хмуро заметил воин, разглядывая собеседника. Тот был среднего роста, худощав, чёрные волосы, схваченные медным обручем, падали ему на плечи. Был он смугл, с узким обветренным лицом и проницательными карими глазами. Одет в посеревший от времени некогда чёрный плащ с капюшоном, перехваченный в поясе бечевой, а на ногах носил сандалии из толстой кожи. Позади седока к крупу ослика был приторочен небольшой дорожный мешок.

- Пусти его, солдат, от него не убудет. Я заплачу за него, - сказала стражнику миловидная круглолицая девушка из окна поравнявшейся с ними кареты, протягивая серебро.

- Спасибо, юная леди! - крикнул путник, вслед тронувшейся карете и очередь у ворот вновь пришла в движение, чтобы вскоре раствориться в переулках городских кварталов.

***

Добрабран был главным городом одноимённого королевства, состоящего из семидесяти с небольшим рыцарских замков, вольных городов и торговых посёлков окрестных земельных магнатов, славных своими осенними ярмарками. Города не обладали отдельным самоуправлением – они также платили налоги и печатали королевскую монету, в чём была их вольность, так это в том, что жители рождались свободными людьми, в отличие от принадлежавших магнатам крестьян, служивших товаром наряду с землёй, имущством и скотом.

Королевство по форме напоминало вытянутый овал, расширявшийся в северной своей части и сужавшийся к югу. На севере оно граничило с домом Рэй Гарда, лишь недавно сформировавшимся как единое государство из пяти некогда лишь формально объединённых королевств. На юге его естественной границей было Азорское море, куда впадала бурлящая полноводным потоком на каменистых порогах Лея, разбиваясь в дельте на сотню рукавов, протоков и мелких речек. Красавица Лея давала жизненную влагу южным степным районам, кормила рыбой и хлебом заливных лугов, беря своё начало далеко на севере, в верховьях Скалистых холмов, словно нанизывая на себя примерно посередине оба государства. С запада границы королевства обрамляло море, с востока дружественное Азорское княжество, владыка которого поддержал Элисандру во время войны с Визанитием. За морем лежал уже названный Византий и королевство Ахерон, являвшиеся центром Серединного мира.

Вопреки легенде Добробран предки Салозара не строили, они пришли сюда во время великого переселения, когда лёд метровым слоем сковал их земли, на севере превратив в безжизненные ледяные пустыни. Прежние хозяева города и всех земель от Скалистых холмов на севере до Азорского моря на юге, (цивилизация которых переживала явный упадок, хотя и была гораздо выше, чем у северныхплемён), особого сопротивления не оказывали, предпочтя присоединиться к тем, кого не могли победить. И возможно, поэтому Добробран, что в переводе с языка исконных жителей, называвших себя Леприконсы, означало «город благой веры», не был сожжён и разграблен.

От легендарных времён остался величественный город, равномерно застроенный каменными зданиями с востока на запад. Дома сооружали из прочного материала, зимой удерживавшего тепло внутри, а летом не пускавшего зной. То была не отдельная хаотичная застройка, а цельный комплекс с этажностью, доходившей до пяти и семи этажей. Потолки в домах были высокими, как и дверные проёмы, что подразумевало людей огромного роста. В каждом доме имелись отвод сточных вод и подведение питьевой воды, что казалось немыслимой роскошью привыкшим к кочево жизни завоевателям.

Постепенно прежнее великолепие сменили руины; высотные здания оказались разобраны, из них новые хозяева строили неуклюжие постройки, пока со временем не научились делать вполне приличные жилища в несколько этажей, крытых железныи листами и черепицей. Проблема оказалась в том, что камня, из которого были сложены дома аборигенов, не было в округе, всё больше не идущий в сравнение с ним известняк и ракушечник, что привело к окончательному сносу всех прежних строений. Из которых позже выстроили Верхний город и резиденцию королей Высокий замок.

На момент появления северян от былого величия народа, населявшего земли Добробрана осталось лишь невнятное эхо. Сам он постепенно вырождался, (ассимилируясь с переселенцами, позаимствовавших не только землю, но и веру прежних хозяев), хотя ещё даже местные женщины были выше мужчин северян. То были светлоглазые, светловолосые гиганты, веровавшие в единого бога и его пророка, указавшего человечеству путь к праведности и чистоте. Именно бог, которого звали они Гонзо, через Ария своего наместника на земле привёл их сюда, наделив мудростью и семью основами новой веры. Главными из которых были вера в мудрого бога, как в благого творца и в его единственного пророка принесшего людям благую веру и указавшего путь нравственного развития. Он представлялся верующим первосвященником, воином и скотоводом, бойцом, образцовым главой своего дома и покровителем людей всего мира. Проповедь пророка носила ярко выраженный этический характер, осуждала насилие, восхваляла мир между людьми, честность, созидательный труд и утверждала веру в единого бога.

Согласно учению Ария свет (всё равно природный или искусственный), является зримым божественным образом, поэтому желая обратиться к нему, последователи учения становились лицом к свету, представлявшему для них направление молитвы. В большинстве своём уверовавшие в Гонзо являлись огнепоклонниками и потому ночные молебны при свете горящих алтарей по праздникам являлись обычным делом. На новый год, торжественно отмечавшийся в день весеннего равноденствия, огненное море пылающих факелов стекалось к главному храму, у которого читались молитвы одетыми в белые одежды Первосвященниками и приносились жертвоприношения. Священна была не сама постройка, а храмовые огни в ней, как душа в человеческом теле, которые не гасились долгие годы и служители из поколения в поколение поддерживали горящее пламя, одевая на голову специальные маски с прорезями для глаз, дабы не осквернять пламени своим дыханьем. У храма с семью мраморными колонами при входе сидел на земле огромный каменный Гонзо, представлявший собой бородатого лысого старика с непокрытой головою в белой рубахе из цельного куска материи, имевшей ровно семь швов и подпоясанную тонким поясом из семидесяти двух нитей белой овечьей шерсти.

По преданию каменное божество пришло сюда само и село у холма над рекою, с которого потом и начался город, ставший столицей великой империи. Но все империи рано или поздно рушатся, а на смену одним богам приходят другие и теперь на месте каменного истукана стояла колоннада Непорочной Девы, ставшей новой святыней нового Добробрана. А крылатое солнце, символ прошлой веры сменили три фазы луны, как ипостаси трёх жизненных циклов.

Если в давние времена прежние жители придавали большое значение чистоте жилищ и улиц, как и личной гигиене, обустраивая общественные бани, то новых хозяев это, похоже, волновало мало и даже столица королевства, теперь изрядно пропахла нечистотами и смрадом гниющих тел, а ванная комната была далеко не в каждом доме. На главных улицах ощущалось зловоние отхожих мест, задние дворы каменных зданий провоняли дерьмом и мочой; лестничные клетки пропахли гниющим деревом и крысиным помётом, а кухни таверн смердели порченым углём и бараньим жиром. Жители домов выплескивали содержимое ночных горшков и лоханок прямо на улицу, на горе зазевавшемуся прохожему и увернуться от льющихся из окон нечистот было не просто. Застоявшиеся помои образовывали смрадные лужи, а неугомонные городские свиньи, которых было великое множество, дополняли картину. Блохи, вши и клопы кишели как в жилищах богатых, так и в домах бедняков.

Ширина выложенной брусчаткой важной магистрали, ведущей к Касагранде или Высокому замку, составляла до восьми ярдов; второстепенные улицы и переулки были значительно уже – не более семи футов, но иногда в Верхнем городе встречались проулки шириною в ярд. Уличное движение составляли три элемента: пешеходы, повозки, животные, ведь от заставы к бойне на Мясном рынке часто гнали стада.

Непроветриваемые комнаты постоялых дворов смердели затхлой пылью, жирными простынями, сырыми пружинными матрасами и едким сладковатым запахом ночных горшков. Из каминов воняло серой, из кожевенных мастерских – едкой щелочью, из боен – свернувшейся кровью. Люди воняли потом и нестиранной одеждой, изо рта воняло гнилыми зубами, из их животов луковым супом, а от тел, если они были уже не молоды старым сыром, кислым молоком и болезнями. Воняла Лея от сливаемых в неё нечистот, воняли площади и базары, воняли храмы Непорочной Девы немытыми телами своих прихожан, воняло под мостами и во дворах. Крестьянин вонял, как и священник, ученик ремесленника – как жена мастера, воняло всё дворянство и даже от королевы пахло старой козой и зимою и летом. В столице, замках, городах и сёлах не существовало ни единого вида человеческой деятельности, ни созидательной, ни разрушительной, ни единого выражения зарождающейся или отмирающей жизни, которую бы постоянно не сопровождала вонь.

***

Доморощенные пророки и их идеи спасения мира сквозь трансформацию бытия не интересовали Бальтазара. Ему повезло, он родился в богатой семье и, хотя его благосостояние уменьшилось в разы с приходом к власти королевы Элисандры, он всё ещё мог позволить себе не заботиться о пропитании. Днём он бродил по улицам, выискивая что-то необычное в поведении людей, в проповедях бродячих пастырей и хотя не находил, того чего искал он всё ещё не терял надежды.

Вечерами старый жрец обкладывался книгами в свете горящих канделябров, выискивая в них намёки на развитие дальнейших событий. Он просматривал книгу за книгой, лишь ненадолго давая глазам отдохнуть; вечер сменяла ночь, ночь – утро, а ответа на мучающие его вопросы всё ещё не было. Бессонные ночи и проводимые в скитаниях по городу дни сказались на нём; и так не особо полный Бальтазар, похудел ещё больше, черты его обветренного лица заострились, глаза впали – теперь он выглядел не мудрецом и провидцем, а самым обычным полоумным бродягой.

Он вновь и вновь вчитывался в знакомые строки, боясь, что что-то понял не так или неправильно перевёл с языка древних людей на язык Серединного мира. «Неужели я ошибся, и Бог окончательно отвернулся от нас», - думал он, печально глядя на крылатое солнце, изображённое на стене его спальни, и теперь придётся ждать нового знамения, до которого он уже точно не доживёт. День шёл за днём, неделя за неделей и когда надежа стала покидать его, случилось то, чего он так долго ждал и в глубине души боялся.ю

- Мы нашли, нашли его, Отче! – возбуждённые крики и шум в прихожей нарушили уединение, безрадостные мысли не давали покоя, отгоняя сон, и хотя он забыл теперь, когда спал в последний раз, Бальтазар продолжал бодрствовать, словно в наказание за свою не прозорливость. Торопливые шаги возбуждённо галдящих людей слышались совсем рядом, наконец, дверь в его комнату распахнулась, и внутрь ворвались с полдюжины молодых людей из его окружения.

- Разве так входят в мой дом? – строго спросил старик и Роланд, заводила всей этой группы, высокий худой юноша лет двадцати с побитым оспой лицом смущённо произнёс, пытаясь успокоиться:

- Извини нас, Бальтазар, что мы врываемся к тебе, но дело, дело слишком важное для каких-то условностей. Мы нашли его!

- Это я уже понял, - недоумённо вздохнув, проворчал старик. – Но кто-то может мне объяснить, что, наконец, случилось?

- Им кажется Бальтазар, что они нашли Пророка, - ответил ему входящий обычной для него вальяжной походкой Мельхиор, высокий статный мужчина лет пятидесяти, с которым верховный жрец читал молитву в день затмения. В душе старик недолюбливал его за импозантный вид лорда, за слишком красивое лицо и львиную гриву поседевших волос, эффектно лежащих на его плечах. Всё это вызывало раздражение в душе аскета, меньше всего он хотел видеть своим преемником самовлюблённого павлина.

- То, что им кажется – не повод нарушать мой покой. Если Пророк или тот, кого вы приняли за него здесь, вряд ли он покинет город в ближайшее время.

***

Небольшая толпа человек из тридцати повсюду сопровождала этого явно неординарного человека, которого, пожалуй, больше других можно было принять за пророка. Звали его Валаам, то был мужчина лет тридцати среднего роста, в меру худ и в меру плотен. Он оказывал магическое влияние на людей и тем, кто услышал его однажды, хотелось увидеть его снова.

- Человечество делится на две категории: те, кто стремиться нести миру добро и те, что сеют вокруг себя раздор и ненависть друг к другу. Но услышьте меня: посеявший камень пожнёт бурю!

Благодаря Астарте – Божественной Матери, что дала нам жизнь, мы должны победить ложь и насилие. Мы должны жить праведно, ибо мы – братья и сёстры, вышедшие из чрева той, что незримо присутствует с нами и в радости, и в печали.

- Но язычники северяне утверждают, что это их бог создал небо и землю и всё что находится между ними. Да и мы до недавнего времени славили его в многочисленных храмах, воздавая ему честь и вознося хвалу. Не слишком ли много богов? – спросили насмешливо из толпы и Валаам тут же ответил:

- Нет не много, брат мой – ведь Бог един, как бы не звали его и не изображали из дерева или камня. И я говорю вам: не сотворите себе кумиров, ведь все они лишь камень и дерево, а я пекусь о душе. И если ваша богиня или чей-то там бог учат вас другому, говорю вам: заткните свои уши! Бог не в рукотворных храмах живёт, но в сердцах наших и не требует служения рук человеческих, а только молитвы, которой, вы обратитесь к нему.

- Странные речи ведёшь ты. Эй, стража! – крикнул немолодой мужчина, в богатой одежде увидев идущих по площади солдат. – Этот человек ведёт речи, порочащие Непорочную Деву! Арестуйте его!

- Как можно опорочить непорочную? – спросил его Валаам, не делая попыток скрыться от приближающихся солдат. Остановившись между ними старший караула, кивнул мужчине в богатой одежде как старому знакомому, и тот повторил своё требование: - Арестуйте его, сер, он подвергал сомнению то, чему учит нас Мать-Дева.

- Покажи мне своё лицо – ты кажешься мне человеком, которого разыскивают за тяжёлые преступления, - важно произнёс стражник, разглядывая смутьяна и его товарищи, которые уже изнывали от скуки, заулыбались, предвкушая потеху.

- Смотрите внимательней все, кто хочет запомнить меня, - по-прежнему спокойно ответил, Валаам и вдруг подняв руку, в которой держал шерстяной пояс, спросил: - но сперва ответьте: что видите вы?

- Змея! – завопили люди, отшатнувшись от него, увидев огромную кобру с грозно раздувающимся «капюшоном» на голове. Змея то извивалась всем телом в его руке, то замирала в вертикальном положении, готовясь к атаке.

- Взгляните на меня и скажите, я ли тот человек, которого ищете вы? И не он ли сейчас возле вас? – спросил проповедник, обращаясь к стражам и те удивлённо взглянув на стоящего рядом с ними человека в богатой одежде, тут же схватили его, и повели к городской тюрьме.

- Я уважаемый человек, служу в Касагранде старшим канлерярмайстером! Вы же прекрасно знаете меня! – с отчаяньем вскричал бедняга, обращаясь не столько к уводившим его солдатам, сколько к привлечённым этими событиями людям, которых становилось всё больше на площади.

Пока стража уводила упиравшегося бедолагу виновник происходящего, ушёл незаметно, вместе со смертельно опасной коброй, не причинявшей ему, однако никакого вреда. Он исчез, растворившись в толпе, и появился вечером в лачугах Нижнего города, где снимал угол у одинокой женщины по имени Мариам, приходившейся дальней родственницей его матери. Ставя на стол нехитрую снедь из овощной похлёбки с куском зачерствевшего хлеба, та сказала утвердительно, хмуро глядя на него:

- Опять сегодня ничего не заработал. Зря ты вернулся сюда, Айвен, здесь давно уже всё изменилось и тебе пора поменяться, только вижу, что слушаешь ты меня, да не слышишь. И ещё вижу – плохо ты кончишь, парень. Сейчас тут всем заправляют Непорочная Дева и королева Элисандра.

- Мне с ними не по пути, Мариам. Ведь ты же знаешь, я дал однажды клятву и останусь ей, верен, пока буду жив.

- Да помню я, - присаживаясь на табурет, вздохнула женщина, не глядя на проголодавшегося родича, с аппетитом уплетавшего похлёбку. – Это всегда было у вас в роду: отец твой сложил голову в одной из бесчисленных битв, присягнув Салозару, мать умерла в нищете, не пойдя на поклон к Элисандре, а в ваших замках сейчас живут её приближённые. Если ты приехал сюда ради мести, то выброси это из головы: плетью обуха не перешибёшь.

- Я приехал сюда потому, что меня прислал Бог…

- Чепуха, - перебила его женщина. – Твои родители не были набожными, да и ты рос без Бога, всё своё время, проводя среди солдат.

- Теперь я вырос, Мариам. Я был тогда словно слепым, а сейчас прозрел – вернее Бог сделал меня зрячим, чтобы смог я открыть глаза другим.

Прошло семь дней, прежде чем человек, называвший себя Валаамом, вновь напомнил о себе. Всё это время он скитался по городу, уходя рано утром и приходя вечером. Мариам подозревала, что на работу он так и не устроился, хотя монеты у него иногда появлялись, ими он расплачивался за жильё и продукты на рынке, из которых хозяйка готовила им обоим еду. И это ещё больше беспокоило старуху.

Однажды вечером она пришла домой, когда Валаам, поужинав, уже ложился спать (он имел обыкновение рано вставать и рано ложиться), и сев на циновку в их единственной комнате запричитала, скорбно качая седой головой: - У соседки дочь умирает, ребёнок десяти лет. Бог забирает её к себе так рано за грехи наши и скольких ещё заберёт. Она выросла у меня на руках, я нянчилась с ней как с собственной дочерью и никогда не думала, что мне придётся её хоронить.

- Ведь она же ещё жива.

- Пока да, но умрёт обязательно; мы бессильны раз на то воля божья, - строго ответила женщина. Она любила несчастную Фейгу, но глаза её оставались сухи – смерть была обыденна и привычна в те суровые времена, и ник-то не знал что лучше, умереть в детстве или жить долгие годы в мучениях.

- Отведи меня к ней Мариам, может быть я как-то смогу ей помочь, - приняв решение, Валаам поднялся на ноги и, сложив кое-что из своих вещей в походную суму, накинул плащ.

- Да разве ты лекарь? - спросила старуха, недоумённо взглянув на него.

- Нет, но значит ли это что мне нельзя исцелять людей?

В доме несчастной Фейги шло приготовление к скорым похоронам. По старому обычаю трупы не предавали земле, дабы не отравлять её продуктами разложения и не сжигали, чтобы не осквернять огонь, олицетворявший собой Бога. По вере предков не было никакой загробной жизни, переселения душ или чего-то подобного, а смерть, будучи конечным маршрутом пути, являлась победой зла над добром и дабы как можно скорее ограничить распространение этого зла человека обычно хоронили в день его гибели.

Обряд погребения начинался с обмывания тела, на него одевали чистую, но старую одежду, поскольку расточительность по древней вере являлась грехом и в железном гробу относили в башню Молчания, которую строили на самой высокой точке за городом. Сверху деревянная башня не имела крыши, чтобы стервятники и вороны могли склёвывать с трупов мясо, затем кости высушивались и складывались в урны внутри помещения. Люди верили, что Гонзо создал этих птиц, дабы помочь душе освободится от мёртвой плоти. Пол круглой башни являлся своеобразным кладбищем, поделённым на сектора для мужчин, женщин и детей. Труп укладывали в соответствующий сектор в овальное углубление и привязывали верёвками к крюкам, чтобы птицы не растащили останки. По возвращению домой родственники усопшего в течение трёх дней проводили поминальные обряды, пока душа покойного ожидала божественного суда, и это было лучшей памятью об усопшем, нежели сооружение склепов.

Часто случалось так, что в погребальную башню относили ещё живого человека из-за того, что наступление смерти у Леприконцов определялось «собачьим взглядом», когда к больному подводили собаку, единственное существо, не боящееся демона смерти, и давали посмотреть умирающему в глаза. Если пёс съедал кусочек хлеба с груди несчастного, то его признавали умершим. Попадая в башню Молчания, назад человек уже выйти не мог, даже в случае выздоровления, дабы не осквернять дыханием смерти живущих и поэтому носильщики, заметив, что бедолага ещё жив, просто добивали его.

Элисандра отменила это правило, посчитав дикостью, и усопших теперь хоронили в земле или сжигали в погребальных кострах при заразной болезни, ставя каменные плиты на месте могил, но старые обычаи неохотно уступали своё место и на смену одной снесённой башне Молчания люди строили новую.

В доме больной всё было уже готово к скорой смерти. Лежала погребальная одежда, стоял таз для последнего омовения и многие люди в те времена мылись лишь, когда рождались и когда умирали. Откуда-то принесли железный гроб и нанятые для выноса тела люди слонялись без дела по двору, ожидая, когда больная испустит дух. Мельком взглянув на эти приготовления, Валаам вслед за своей хозяйкой вошёл в дом; женщины-плакальщицы сидели у изголовья, время от времени протирая влажной тряпкой горящий лоб больной, мужчины стояли у порога и, пропустив Мариам, преградили дорогу её спутнику.

- Он лекарь. Пусти его, Равен, пусть посмотрит её, - вернулась к ним соседка, но отец семейства лишь отрицательно покачал головой:

- Уже поздно, ведунья сказала, что может быть, раньше и можно было что-то сделать, но не теперь. Зачем смотреть на чужую беду? Пусть смерть делает своё дело, мы уже смирились и попрощались с ней.

- Тебе ли решать за Бога? Возможно у Него на счёт этой девочки свои планы. Позволь мне взглянуть на неё, возможно я смогу вытащить её с того света, - вступил в разговор Валаам и Равен разглядывая его спросил, меня тему: - Кто ты? Ты выглядишь как чужеземец, но лицо твоё мне знакомо.

- Это Айвен, сын леди Мелани, - быстро сказала Мариам и отец умирающей девочки от удивления, сделал шаг назад, сказав с почтением:

- Лорд Айвен, которого ты когда-то кормила своей грудью? Не думал, что Вы до сих пор живы. Что привело Вас сюда, милорд?

- Вот именно что когда-то давно. Я больше не Айвен и тем более не лорд. Я – Валаам, вновь обращённый на служение людям, пришедший из тьмы и несущий с собою свет. Но мы теряем время; пропусти меня друг или я войду туда сам, - от неожиданности этой встречи, а может быть из-за решимости, с которой лекарь произнёс последнюю фразу, Равен, отошёл в сторону.

У девочки был сильный жар, тело её горело, а сама она бредила, лишь ненадолго приходя в сознание. Если Валаам и был лекарем, то лечение его являлось весьма своеобразным. Прежде чем прикоснуться к больной, он тщательно вымыл руки и за тем стал водить ладонями над телом Фейги, начиная с головы и кончая пальцами ног.

- Нужно снять одежду. Причины её состояния мне ясны, но чтобы спасти девочку, нужно раздеть её или хотя бы оголить живот.

- Это невозможно, милорд. Вы не её муж, и раздевшись перед Вами, она будет обесчещена, лучше уж сразу убейте её.

- Я лекарь и для меня она человек, которого я буду лечить, а не мужчина или женщина.

- Для Вас может быть и да, но не для нас; здесь люди живут по своим правилам. Да и странный Вы лекарь: если бы я не знал вашу семью, то принял бы за колдуна или шарлатана.

- Тогда погасите все свечи или завяжите мне глаза, только сделайте так, как я прошу – с каждым истраченным в спорах мгновением мы теряем драгоценное время.

Сошлись на втором; до того как начать Валаам распорядился приготовить обеззараживающую мазь из названных трав и попросил принести ёмкость с холодной водой. Когда эти просьбы были выполнены, ему завязали глаза, и он приступил к делу. Девочка лежала перед ним с оголённым животом, на подобии стола из натянутой на деревянную раму ткани, Валаам, словно прислушиваясь к чему-то, стоял возле неё, родственники несчастной и соседи вышли из дома, лишь отец с матерью были тут, наблюдая за ними.

Положив ладони на правую сторону нижней части живота, лекарь сделал вначале несколько плавных выметающих движений, а за тем стал осторожно погружать пальцы в тело девочки. Мать тихо вскрикнула, тут же зажав рот ладонью, испуганно взглянув на мужа, тот ответил ей таким же изумлённым взглядом и недоумённо покачал головой. Частое дыхание Фейги успокоилось, она уже не металась в бреду и лишь слабо вздымающаяся грудь говорила о том, что несчастная всё ещё жива.

Осторожно погрузив ладонь в тело больной, абсолютно бескровно, словно раздвинув кожу и внутренние органы, лекарь, нащупав нож, отсёк воспалившийся червеобразный отросток слепой кишки. Затем он обработал место разреза приготовленной клейкой массой и аккуратно вытащил руки. Когда он закончил, Фейга пришла в себя, но была слишком слаба, что бы даже шевелиться. Валаам снял с лица закрывающую глаза ткань, и устало сказал, повернувшись к родителям девочки, с ужасом глядевших на него:

- Пусть сегодня она не встаёт с постели, поите настоем трав ещё три дня, а живот смазывайте мазью, которую сделали по-моему рецепту – это укрепит её силы и снимет воспаление, - бросив прощальный взгляд на младшую дочь Равена, знахарь покинул их жилище, уже начавшее заполняться родственниками, соседями и знакомыми.

Утром Валаам поймал на себе странный взгляд бывшей кормилицы. Приведя себя в порядок и, наскоро позавтракав отварными бобами с козьим сыром, он вышел из дома и удивлённо застыл на пороге. Заросший кустами пустырь на месте снесённого храма был полон лежащих на земле и сидящих людей, явно страдавших от болезней. Дом Мариам находился в низине у берега реки, и ему были хорошо видны спускающиеся с холма люди, поддерживающие друг друга и те, кто нёс совсем уже немощных на самодельных носилках. Казалось, что всем этим руководит отец Фейги, по крайней мере, вначале они подходили к нему и, получив какие-то инструкции, искали себе место.

- И это только начало, - проворчала хозяйка, убирая со стола, - скоро здесь будет не только весь Добробран, а и сползутся калеки со всего королевства. А потом сюда придут стражники и положат всему этому конец.

- Но зачем? Ведь я же всё равно не смогу всем помочь! – удивленно воскликнул её постоялец, и женщина ответила с тяжёлым вздохом: - Об этом нужно было думать вчера.

Накинув на голову капюшон, Валаам пошёл по дороге в город, но больные, увидев его, шли за ним следом, а те, кто был на подходе, преграждали дорогу, цепляясь за полы его плаща, повторяя как заклинание: - Спаси нас! Спаси!

Уворачиваясь от чужих рук, он почти бежал по узкой дороге, стараясь как можно скорее выбраться из этой зловонной, поражённой язвами и гниющими ранами человеческой массы. Но когда оказался наверху и оглянулся, то увидел, что возле его временного пристанища уже почти нет никого, лишь тела тех, кто умер или не смог подняться лежат на земле, все остальные последовали за ним. Впереди по улице, вливаясь в неё из всех переулков брели, с упорством одержимых больные и, увидев их, Валааму сделалось не по себе. Сам не желая того бросив вверх камень он породил камнепад и теперь лавина человеческих тел угрожала погрести его под собой.

- С этого дня они будут всюду преследовать Вас, милорд и Вам не скрыться от них в Добробране, разве что уехать за море. Они видят в Вас пророка, обещанного древней верой, чуть ли не Бога, спустившегося ради них с небес и рассказы о чуде со творимом Вами, многократно преувеличенном, лишь ещё больше распаляет их, - сказал Равен, увидев его входящим во двор дома.

- Но я ведь физически не смогу их не только всех вылечить, а даже просто осмотреть за день – ведь их сотни! Да и я ведь совсем не лекарь!

- Но разве мешает Вам это исцелять людей? Скоро их будут тысячи. Через несколько дней слухи о Вас разнесутся по Добрану и пойдут дальше, лорд Айвен…

- Я больше не лорд, зови меня Валаам, - расстроенно перебил его молодой человек и спросил: - Как Фейга?

- Идёт на поправку. Мы соорудили за домом хижину и перенесли её туда. Через несколько дней я пришлю её Вам.

- Зачем? Да, сейчас ей нужен покой, но совсем скоро она вернётся к полноценной жизни.

- Только не в этом доме. Она – поцелована смертью, тем более Вы касались голого тела моей дочери, не будучи её мужем и теперь она как порченый товар, ник-то не женится на ней.

- Но что я буду с ней делать? – в отчаянье воскликнул Валаам. – Я себя не знаю чем прокормить.

- Об этом не беспокойтесь, я распорядился, что бы за каждого больного Вам выделяли немного еды, или денег, кто, сколько сможет. Учитывая общее количество пришедших сюда, едой Вы будете обеспечены надолго. А девочка. Несмотря на юный возраст, она станет Мариам хорошей помощницей.

- Похоже, они слушаются тебя. Объясни им, что возможности мои не безграничны, я не смогу отращивать им новые конечности или воскрешать мертвецов и если я и стану кого-то лечить, то буду сам выбирать себе больных.

День ушёл на то, чтобы разделить людей по тяжести болезни. Нашлось несколько отставных военных лекарей и женщин, лечивших в кенавии сестёр и окрестных крестьян. Те, кто мог двигаться занимались строительством палаточного лагеря, устройством кухни и прачечной на берегу реки. Умирающих или тех, кому помочь было нельзя, разместили за чертой лагеря, но они всё равно не уходили, на что-то ещё надеясь. Сам Валаам ходил между больными, которых к вечеру стало заметно больше, не решаясь начать. Ему на глаза попалась девушка лет семнадцати, лицо и часть тела которой (та, что была не закрыта безрукавным хитоном), были обезображены огромным ожогом, и он решил, что завтра начнёт с неё.

К вечеру в импровизированной лечебнице было установлено подобие какого-то порядка. Женщины находились отдельно от мужчин, как заразные больные и те, кто требовал безотлагательной помощи. Спать Валааму пришлось на улице, ведь сердобольная кормильца, смирившись с неудобством, пустила на ночлег десяток женщин, устилавших теперь пёстрым ковром разноцветных одежд весь пол.

Едва утро первыми лучами солнца окрасило небосвод, Валаам проснулся и, прочтя утреннюю молитву Отвергнутому Богу, словно заручившись его поддержкой, вышел на улицу. Было ещё совсем рано, но ночевавших внутри женщин уже не оказалось, а сама Мариам суетилась у плиты, готовя завтрак сразу на несколько десятков людей. Ограничившись остатками вчерашнего ужина из прошлогодних овощей, он попросил своих добровольных помощников отыскать девочку с ожогом на лице и принести ему в деревянном корыте воды. Когда обе его просьбы были выполнены, он приступил к исцелению.

Выпроводить любопытных из дома удалось с трудом; плотным кольцом окружив сложенную из глиняных кирпичей лачугу люди, как больные, так просто привлечённые сюда скоплением народа, внимательно следили за происходящим сквозь дверной проём. Можно было завесить его тканью, как делали обычно на ночь или в холодное время года, но Валаам не придал этому значения, сосредоточившись на главном.

Положив ладони на голову девочки, он смотрел на неё, просто не зная с чего начать – не считая Фейги, для него это был первый опыт. Девушка испуганными глазами, казавшимися огромными на худеньком вытянутом лице смотрела на него и, ощущая неудобство от взглядов внимательно следивших за каждым его движением десятков людей, лекарь закрыл глаза, сконцентрировавшись на предстоящем.

«Успокойся» - приказал он себе, уловив, как внутри его головы испуганно вскрикнула девочка, услышав его, и Валааму с трудом удалось удержать её на месте. «Успокойся, - снова повторил он, на этот раз для девушки. – В этом доме тебя не причинят вреда. Скажи, как тебя зовут?»

«Рейна» - изумлённо ответила молодая особа, не открывая рта.

- Рейна, - повторил он уже вслух, обретая уверенность. – Ну что же, огонь обошёлся с тобой жестоко, но возможно я смогу тебе помочь.

Целитель, держа ладони у головы несчастной, стал делать круговые движения над местом ожога и рубцы на левой стороне лица вначале стали меньше, и хотя и не исчезли совсем, сделались малозаметны. Это не было быстрым делом, прошло довольно много времени, прежде чем Валаам добился своего. Он не касался тела девочки, водя ладонями на расстоянии от её кожи, то приближая, то отводя руки. Время от времени целитель опускал ладони в корыто, и вода шипела, как бывает, когда в воду погружают раскалённый металл.

Закончив с лицом, он пошёл вниз по телу, освобождая от ожогов руку и плечо. Солнце давно уже перевалило за полдень, когда мокрый от пота Валаам вышел из дома и давившая друг друга, завороженная зрелищем толпа расступилась, давая ему дорогу. Вдруг кто-то пал перед ним ниц, за ним последовал другой и вскоре все кто был во дворе Мариам, преклонили перед ним колени, уверовав в чудо, которое он совершил.

– Встаньте же. Говорю вам: не делайте из меня божества – ведь я человек, такой же, как и вы! Если уж кланяться кому, то кланяйтесь Богу! Цари народов господствую ими, и вельможи правят ими, но между вами пусть не будет так. И больший из вас будет вам слугою, ибо кто возвысит себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится! – рассерженно вскричал Валаам, но люди, словно не слышали его и он только качал головою от недоумения.

- Огонь слизал волосы на её голове, но пройдёт немного времени и, надеюсь, они вырастут вновь, - успокоил он родителей девочки, голова которой была накрыта лёгкой косынкой. Мать с объятиями бросилась к дочери, всматриваясь в неё и вдруг отшатнулась, а лицо её исказила гримаса ужаса. Схватив девушку за руку, она потащила её прочь, ни сказав ничего. Обернувшись Рейна, успела махнуть на прощанье Валааму и скрылась из виду в сомкнувшейся толпе. Многие пришли к нему ещё, но были те, кто, убоявшись увиденного шёл прочь и Валаам только дивился этому.

Дело двигалось слишком медленно, и до заката он успел помочь лишь немногим, а когда солнце село за холм, нависший над домом и Валаам сел ужинать, его трапезу прервало появление важного господина, в накинутом на голову капюшоне тёмного плаща из добротной ткани.

- Здравствуй целитель, - произнёс он грубым властным голосом.

- Здравствуй и ты, гость моего дома. Раздели со мной трапезу, - ответил лекарь, указывая на лавку напротив него. За день он устал от людской суеты, и теперь ему хотелось побыть одному, но гость ответил, оставшись стоять:

- Слухи о тебе разносятся быстро по городу, и я пришёл к тебе за излечением. Не для себя, - ответил он на удивлённый взгляд Валаама. – Дочь моя проклята Богом за грехи мои. И что я не делал, сколько не жертвовал золота в храм Непорочной Девы, всё бес толку. И теперь я прошу тебя, человек, исцели мою дочь и я, поверь, в долгу не останусь.

- Разве несут дети вину отцов своих? Чтобы ты не сделал, воин, твой ребёнок здесь не причём, - с сожалением взглянув на нетронутую снедь, ответил ему Валаам и жестом показал хозяйке, что бы та убрала со стола.

Дочь этого загадочного визитёра звали Роза-Мари, и было едва ли больше десяти лет. То был перепуганный худосочный ребёнок в тунике до колен. Один глаз её был закрыт бельмом и возможно от этого у неё развилось заметное косоглазие и само лицо, вернее правую половину словно повело на сторону.

Осмотрев девочку, Валаам взглянул на её отца, и ничего не сказав, утвердительно покачал головою.

- Я помогу Вам, сэр. Не из корысти и не из страха, а потому что, скажу без ложной скромности, кроме меня сделать это некому. Лягте на стол, юная леди и смотрите на меня, - попросил он, и пока девочка ложилась на освобождённый от пищи стол, достал из своей сумы короткий широкий нож с обрезанным под углом клинком. – Что видишь ты сейчас правым глазом?

- Ничего, только мрак, который преследует меня от рождения, - склонившись над девушкой Валаам, погрузил свои тонкие пальцы в глазницу и медленно стал выдавливать оттуда глаз. Немного вытащив его на себя и удерживая одною рукой, второю он принялся осторожно соскребать тёмное пятно, занимавшее почти всю радужную оболочку глаза. Будучи в сознании девочка абсолютно не чувствовала боли, хотя процедура эта не могла быть безболезненной. Бельмо поддавалось неохотно, но, тем не менее, глаз был почти очищен, лишь на уровне зрачка оставалось чёрная точка.

- Что ты видишь теперь? – спросил целитель, утирая со лба пот.

- Тебя, - потрясённо ответила Роза Мари и вдруг закричала, порываясь подняться и взглянуть на отца: - Папа! Папа, я вижу! Вижу обоими глазами!

– Ещё не всё, милая, - удерживая её на ложе, произнёс Валаам, - хотя самое трудное уже позади. Сейчас я наложу тебе мазь, ты походишь с повязкой несколько дней, а потом снимешь. К этому времени думаю, в ней больше не будет надобности.

Было уже за полночь, когда девочка в сопровождении отца вышла из дома Мариам: - Теперь я Ваш должник, - прочувствованно произнёс на прощанье воин, протягивая ему кожаный мешочек со звенящими монетами.

- Этого много, сер, - возразил лекарь, но рыцарь не стал его слушать, заметив с усмешкой:

- Бери. В конце концов, теперь тебе нужно кормить весь этот сброд.

- Они не сброд, сэр, а такие же люди как мы с Вами.

- Сегодня они боготворят тебя, а завтра забросают камнями, - сурово ответил на это рыцарь и, махнув рукой своим копьеносцам, с зажжёнными факелами окруживших по периметру хижину вскочил в седло. – Всего доброго и надеюсь, мы больше не встретимся.

***

Пять дней Валаам лечил больных, шестой же сделал днём отдыха. Многие пришли к нему ещё и даже те, кого он смог исцелить решили остаться, чтобы быть с ним. Они называли себя его учениками и взяли на себя функции по управлению и обустройству лагеря. С каждого жившего здесь взималась плата, какую тот мог внести и на общие деньги покупались продукты и дрова для костров, на которых готовилась пища, и которыми грелись ночами.

Видя, как больные жадно съедают хлебные лепёшки, глотая большими кусками и набивая так желудок, а потом мучаются от несварения пищи Валаам вышел вперёд, дабы каждый мог видеть его и слышать.

- Братья и сестры, вы пришли ко мне, что бы я лечил ваше тело, но тело невозможно без духа, как день не бывает без ночи. И я собираюсь сегодня потратить этот день на излечение вашего духа, - начал он свою проповедь и люди, бросив дела, приблизились к нему. – То, что внутри тебя, то есть и снаружи и мы – лишь то, что едим. Бог дал нам зёрна хлебов и животных, которых мы употребляем в пищу, что бы потом, нашу плоть ели священные птицы и черви земные. Но после долгого жаркого дня всегда приходит ночь, дающая нам прохладу и отдых во сне. Не стоит ли и нам давать отдых себе от пищи, не перегружая желудок?

И даже больные могут позволить себе семидневный пост, а те, кто не могут, для начала трёхдневный. И в эти дни следует почитать Ангелов-братьев:

Ангела воздуха, через наполнение воздухом крови и полного покоя.

Ангела воды, омовением в реках и принятием клизмы.

Ангела света, при помощи солнечных ванн и созерцания заходящего солнца.

Ангела земли, лечением язв и нарывов погружением в лечебные грязи, дабы объятие Ангела могло вытянуть всю нечистоту и всю болезнь.

Не путайте дня с ночью и не ленитесь, ибо всё, что имеет в себе жизнь – движется, а всё что мертво недвижимо. Воздержитесь от излишеств во всём и прежде всего в еде: не ешьте жирного и того что не сочетается между собой. Не ешьте того, что долго лежало, что мертво и от чего уже мало пользы, а лишь то, что ещё растёт. Принимайте пищу за столом, а не на ходу и украдкой, пережёвывая её многократно, заполняя желудок наполовину пережёванной пищей, а наполовину оставляя в нём воздух.

И если вы будете жить так, как учу я вас, то даст вам тогда Отец наш небесный дух свой святой, а ваша Мать земная тело своё непорочное. И исчезнут тогда зло и тревоги, и воцарится на земле гармония. И станет тогда земля подобна небесам – наступит царство Божие и явится сын человеческий во всей славе, своей дабы наследовать царство Его.

Однажды идя между палатками, в которых жили пришедшие к нему на лечение, он увидел, как на носилках навстречу ему несут человека. Когда процессия поравнялась с ним, Валаам спросил их:

- Куда вы несёте его?

- Мы хотим зарыть его учитель, как просил он при жизни. Этот человек уже мёртв и даже ты не поможешь ему, - ответил идущий следом Евсей, заросший густой бородой невысокий мужчина с киркой и лопатой, из тех, что звали себя его учениками.

- Разве можешь ты решать за меня, чего могу я, а чего нет? – удивился целитель, ученик потупился, поняв свою оплошность, а носильщики собрались было нести тело обратно, но Валаам сказал им:

- Зачем же носить того, у кого есть ноги? – подойдя к лежащему на носилках не старому ещё человеку, тело которого было мертвенно бледным, но не тронулось тлением, он взял его за руку и пристально смотрел на него, пока кожа не начала розоветь. А потом гневно спросил мертвеца: - Чего же лежишь ты, словно камень надгробья, заставляя носить себя с место на место? Встань и иди!

Покойник вдруг закашлял, прочищая горло, и тяжело задышал, словно долго был под водою, а потом, перевернувшись на бок, принялся рвотой очищать свой желудок от чёрной слизи, что катилась по земле, подобно тарантулу исчезая в расщелинах. И видели это люди с горы, и были среди них клирики Храма, что смотрели, дивясь, но, не испытывая радости.

Луна пошла на убыль, вступая в последний месяц весны. Летело время, приближаясь к празднику Даяны, пришедшему на смену идущим друг за другом праздникам старой веры – дню Изобилия, в который после посева овощей и злаков благословляли будущий урожай и Духову дню. Связанному с изначальным светом, вечностью побеждающей время, поэтому в этот день люди занимались омолаживающими процедурами и ходили в термы. Но теперь городские бани оказались разрушены, по причине того, что скопление народа в одном месте было признанно способствующим распространению болезней и верующие в прежнего Бога, одев белые одежды, просто трижды окунались в воду, дабы вода смыла с них накопившиеся за год грехи, что постепенно перенялось новой религией.

Даяна в пантеоне божеств, стояла следом за Астартой – Девой-Матерью, являясь хранительницей веры каждого человека, чьё воплощение проявляется в душах персональным представлением о святости и носит упрощённое название «совесть». Милостивой Богиней Даяне поручено проверять истинность мыслей, слов, поступков каждого и соответствие их вере человека, а после смерти сопровождать на Страшный суд. Сами же верующие встречали Деву три раза: перед смертью, непосредственно в момент её, а в третий – на мосту Забвения, при переходе в потусторонний мир. И каждый видел её по вере своей: людям праведным она приходила в образе прекрасной девы, а грешникам казалась страшной сгорбленной старухой. Сакральный смысл этого праздника касался выбора веры, который человек должен был сделать для себя.

В доме Мариам за постной трапезой с кувшином вина, предшествовавшей праздничному торжеству сидел Валаам со своими учениками, когда внутрь вошёл клирик из Храма. Мариам готовила на печи пресные лепёшки с изюмом, а Фейга, жившая теперь в её доме, разносила их на стол в глиняных мисках. Поприветствовав всех полупоклоном с прижатой к груди рукой клирик произнёс, глядя на сидящего в середине длинного стола Валаама:

- Слухи о твоих чудесах разносятся быстро, целитель.

- Если бы это было так, ты бы пришёл сюда в первый же день, а не сейчас. И потом то, что считаешь ты чудом, я зову простым исполнением воли Господней.

- Не может творить чудеса вера бесовская – есть лишь Непорочная Дева, наша милостивая Мать и только она может это, а всё остальное есть от Лукавого.

- Бог един, не зависимо, как называют его, носит ли он женское платье или мужские штаны. Пусть каждый останется при своём – не в спорах рождается истина.

- Первосвященник хочет видеть тебя на праздничной трапезе, целитель, да смотрю, законы Божии для вас не писаны, - усмехнулся посланник, глядя на чашу с вином, что не приветствовалось в постные дни.

- Дурно не то, что попадает нам в рот, а то, что вылетает из него. Как, например глупость, которую подают под видом нравоучения.

- Оскорблять гостя, разве это знак просвещённости? Что мне ответить Первосвященнику?

- Не званные гости хуже врагов наших. Ответь Первосвященнику, что я приду. – Лицо клирика не изменилось, лишь глаза его торжествующе блеснули. Он ушёл и, нарушив молчание, один из учеников воскликнул взволновано:

- Не нужно тебе было злить его, учитель! Лучше подумай на кого бросаешь нас, ведь если ты войдёшь туда завтра, назад тебя они не выпустят.

- Чему быть, того не миновать – всё предначертано за нас богами и чтобы я не сказал ему сегодня, это уже не имело значения. А если они не выпустят меня из Храма, значит, я выйду оттуда сам, - ответил Валаам и, вытерев рот лежащим на его коленях полотенцем, первым поднялся из-за стола.

***

Сотни людей в праздничных расшитых золотом длинных рубахах шли к Храму, бросая себе под ноги стебли камыша, символизировавшие возрождение после зимы и держа в руках перья павлина, являвшиеся знаком духа побеждающего смерть.

Валаам со своими учениками, а также идущей следом толпы из тех, кого он излечил и просто любопытных, присоединившихся к ним по дороге, остановился у Храма, разглядывая величественное здание. Он видел его много лет назад, ещё ребёнком и может быть от этого, оно казалось ему таким огромным, но и сейчас подавляющая волю громада культового сооружения была настоящим колоссом. Построить второе такое не удалось никому. Говорят, его возвели Древние много веков назад, но благодаря мрамору и граниту оно сохранилось в почти изначальном виде, только теперь крылатое солнце заменили символом новой веры из трёх фаз луны. Вернее это был целый комплекс, на высоком холме, тыльной стороною выходящий обрывом на реку, а лицевой, опускавшийся каскадом к Соборной площади.

Огромный двор, в котором, прежде всего, оказывался входящий, и стены которого были выложены на два человеческих роста из каменных плит, состоял из внешней и внутренней части, находясь, как и всё это строение на разных плоскостях по отношению друг к другу. Первый двор, (большой), предназначался для паствы – здесь происходили общие собрания и молитвы во славу Астарты, что были особенно многочисленны по праздникам, таким как, например сегодняшний.

Через обитые медью ворота человек поднимался во внутренний двор, поскольку находился он гораздо выше внешнего и предназначался для священников, непосредственно примыкая к зданию храма. Его построили из трёх рядов обтёсанного камня и окружили оградой в ярд высотой, чтобы народ мог видеть священнодействие. Королева проходила сюда прямо из дворца через верхнюю галерею, а возле входа стояла невысокая тумба, с которой Первосвященник обращался с проповедями к народу. Рядом с нею находился большой медный жертвенник Всесожжения, на котором раньше днём и ночью горел священный огонь, а теперь изредка совершались жертвоприношения. Непорочная Дева не любила напрасно пролитой крови, зато благожелательно относилась к дарам, что приносили ей.

Само здание было выложено из каменных блоков и находилось внутри второго двора, представляя собою грандиозное строение высотою в пятнадцать ярдов, длиною в тридцать, а шириною в двадцать. Древние возводили добротные каменные сооружения, не считаясь с затратами, но это превосходило по масштабу всё, что было построено раньше. Крышу Храма сделали плоской, сложенной из кедровых брёвен и досок, а стены внутри обшили кедром и украсили позолотой, также как и пол. Строение имело прямоугольную форму и делилось поперёк на три неравных части. Первым шёл притвор, отделяя святое от мирского; он представлял собой пустую залу, в которую поднимались по ступеням с двумя мраморными колонами на входе. Дальше следовало самое большое помещение Храма, где проходили богослужения и в которую из притвора вела двустворчатая кипарисовая дверь, украшенная вырезанными на ней херувимами, пальмами и распускающимися цветами. Вверху, почти под крышей давали приток света и воздуха прямоугольные окна, а вдоль стен стояли пять семи свечных золотых светильников, что освещая залу, горели днём и ночью.

И последним шло святилище, отделённое от второй залы обшитой кедром каменной стеной с закрытой дорогой завесой кипарисовой дверью. Святая святых являлась кубической формы помещением, где хранились священные для верующих предметы, такие например, как книга сводов Закона, религиозной составляющей веры в Непорочную Деву из семи толстых фолиантов в железном окладе с застёжками, написанных мудрецами под диктовку спустившегося с небес Ангела. Книги хранились в обитом золотыми пластинами ларце, стоявшем на невысоком каменном постаменте. Два гигантских покрытых золотом херувима из оливкового дерева простирали по одному крылу над ларцом, касаясь стен другими. В этой комнате не было окон, она ничем не освещалась, и туда никто не входил, кроме Первосвященника, совершавшего очищающий обряд воскурения благовоний каждый раз, когда открывал ларец. После того как Астарта стала официальным божеством Добробрана, на праздники сюда съезжались тысячи паломников со всего королевства, а сам Храм превратился не просто в намоленное место, а в национально-религиозный центр.

Когда целитель уходил от Мариам больные, жившие в палатках, вышли ему навстречу, со слезами прося остаться, а тех, кто не мог ходить выносили к дороге и они, цепляясь руками за полы плаща, умоляли Валаама, не надеясь больше увидеть его, и в последнем прикосновении желали коснуться исходящей от него благодати. Но целитель не внял их мольбам и когда поднимался на гору, выходя из пелены густого тумана, лежащего в низине, казалось, что возносится он на небо, не касаясь земли. И тогда некоторые, увидев в этом дурной знак стали покидать это место, не дожидаясь беды, и кто-то последовал за ними, а кто-то остался, надеясь на лучшее.

Город бурлил; из трёх десятков праздников бывших раньше осталось лишь семь основных и столько же второстепенных и люди утомлённые тяжким трудом с радостью давали отдых натруженным чреслам, предаваясь безделью и чревоугодиям. В этот день после утренней службы в Храме, людей ожидали накрытые яствами столы с разбавленным водой вином и хлебом, а также артисты бродячих цирков в большом количестве наехавших сюда накануне. Канатные плясуны, жонглёры, факиры и заклинатели змей готовились теперь представить на суд неискушённого выбором зрителя своё искусство, а уличные зазывалы уже старались вовсю, перекрикивая друг друга.

В полдень Валаам вошел в величественное здание Храма, колоны которого уходили вверх так высоко, что приходилось закидывать голову. Стража, стоящая у двери не пустила его свиту и, пройдя свозь опустевший уже притвор, он оказался внутри выложенной светлой плиткой залы, в центре которой розовым камнем была изображена огромная восьмиконечная звезда. Его уже ждали. Торжественно одетый клир и сам Первосвященник в льняном тюрбане с золотой пластиной на лбу, с изображением трёх фаз луны важно приветствовали его, находясь на небольшом возвышении. Сидя на стульях, они что-то обсуждали между собой, но увидев целителя смолкли. Первосвященник поднялся, заняв место за невысокой кафедрой, с которой обычно давал наставления. Остальные иерархи остались на своих местах, лекарь же присел на стоящий в одиночестве табурет в середине звезды.

- Ты не хочешь приветствовать нас, чародей? – удивлённо спросили его, на что Валаам ответил:

- Разве я не отдал вам должное, явившись сюда? И я не чародей, как и не лекарь, а лишь исцеляю тех, кто хочет этого.

- Не исцеляют людей колдовством, а только вводят в обман и чудеса твои, не что иное, как магия, противная Непорочной Деве. Да только ты, слышали мы, поклоняешься своим богам.

- Ты ошибаешься, - тут же ответил священнику Валаам. – Не колдовством я исцеляю людей, а верой и словом Господним.

- Да разве ты клирик? Чему можешь научить ты, лжеучитель, раз мир, что несёт нам святая Дева, скрыт от тебя завесою мрака? Ведь тот, кто идёт за слепым, рано или поздно свалится в пропасть, – спросил его кто-то из празднично одетых иерархов; сам Первосвященник пока молчал, выбрав себе привычную роль судьи.

- Разве обязательно носить дорогие одежды, что бы быть праведником? И я не слеп – меня направляет воля Господа моего, пришедшего ко мне однажды во время отдыха и наложившего на меня обет служения людям. И пусть я ношу простую одежду, ночую под открытым небо и ем что придётся, делает ли это меня нечестивым или мешает исцелять больных?

- Чем плохо иметь крышу над головой или нести людям истинную веру в красивом платье? Ты называешь себя проповедником Бога, не имея Храма, хотя сказано, что именно он является соприкосновением земли с небом и изначально необходимым компонентом мироздания. Ты не радуешь Деву жертвенными огнями, не приносишь даров в храмы её, хотя паства твоя многочисленна, и с каждого ты берёшь плату за свои наставления.

- Я беру плату не за то, что исцеляю их, а за то, что бы жили они в чистоте и удобстве, чтобы ели пищу нужную страждущим. Богатство человека не в мешках с золотом, которое могут украсть, а в душе его, вот это истинное сокровище, которое никто не отнимет, - Валаам поднялся; говорил он спокойно, но глаза его горели внутренним огнём. Утром целитель надел свою праздничную рубаху и хотя она была чистой и не имела дыр, выглядела уже порядком заношенной, но это не смущало его. – Для чего эти богатые наряды и высокие стены, что вы прячете в них? Свою гордыню? Ведь Творец наш выше любого здания, Он не нуждается в крове и стенах, не нуждается в жертвоприношениях, дарах и воскурениях. И там, где сказано «Мой хлеб», «Моя жертва» значит лишь, что этот хлеб и эта жертва посвящены Богу!

- А как же быть с тем, что в Книге сказано: «Пусть сделают они Мне святилище, и буду я обитать среди них»?

- Книги пишут люди, потом переписывают, зачастую искажая смысл, а я говорю вам словами Его. Не сказано «Я буду обитать в нём», но «Я буду обитать посреди их», то есть среди людей. Это значит, что Слава Божия проявляется не столько через сам Храм, сколько через тех, кто построил его и что здесь воздают Славу Господу нашему. Не Храм является причиной раскрытия Славы Божией, а самоотверженное желание людей ощутить руку Всевышнего, управляющего миром везде и повсюду, - произнёс Валаам и новый оппонент из числа священников задал ему вопрос:

- В трудные времена приходит дьявол в обличие лжепророка и говорит человеку то, что он хочет услышать, и даёт ему то, чего ему не хватает, и возвышает его, называя избранным, и творит чудеса перед ним и называет братом и тот уверует в него настолько, что признает своим Богом. Ты воскрешал мёртвых, кормил пятью хлебами пять тысяч человек и тебя называют Царём обездоленных.

- Если кто-то и говорит так, что с того? – удивлённо парировал Матфей. – Они несчастные люди и страдания помутили их разум, но придёт время и каждому будет воздано по вере его. Я не воскрешал мертвецов, а лишь пробудил ото сна, в который впал несчастный и если бы не я, то братья неминуемо предали бы его земле, по доброте своей. И да, я накормил пятьсот человек ста хлебами, отдав пожертвованные нам деньги, но никак не пятью пять тысяч. Все мы от разных матерей, но если они чтут то же что и я, значит то братья мои, ведь Бог создал нас от плоти своей и мы дети одного Отца и одной Матери.

- Знаю, что учишь ты, будто Бог един, как бы не представляли Его, - вступил в разговор Первосвященник, возвышавшийся по грудь над кафедрой. Поверх светло голубой ризы, украшенной по подолу золотыми колокольчиками и шерстяными помпонами в виде гранатовых плодов, на нём была льняная манишка, перевязанная в поясе ремнём. Лицо казалось бледным особенно на фоне чёрной окладистой бороды, видно было, что человек этот много времени проводит в Храме и мало вне его. – Но дело в том, что сейчас королевство верит в Непорочную Деву и к тому, кто исповедует, что-либо иное, здесь относятся без церемоний, как бы он называл себя. Валаамом или лордом Айвеном де Вальсамоном, урождённым принцем крови; удивительно, что при такой близости к царствующему дому кровь твоя красная, а не голубая.

- Я давно уже не лорд. Чего ты хочешь от меня, Первосвященник?

- Я хочу, что бы ты покаялся в своих грехах, отказался от прежних заблуждений и преклонил колени перед Астартой. Будет неправдой сказать, что я спасаю тебя из любви – мы не ладили с твоим синекожим отцом, он даже приказал отрубить мне голову, но раньше его самого лишили жизни и делаю это из расчёта, а не из сострадания. Что может быть опасней смертельной болезни? Любовь к человеку – животному, возомнившему себя повелителем мира и я, выжигая калёным железом скверну в душе его, даю ему медовый пряник истинной веры, лишь посредством которой он сможет спастись. Нам нужен раскаявшийся грешник, творящий чудеса, только теперь ты будешь совершать их для нашей любящей Матери. Тем более раз ты уверен, что это всё равно твой старый бог.

- А как же быть с моим прошлым? – усмехнувшись, спросил Валаам.

- Когда ты станешь сыном Непорочной Девы, жизнь твоя начнётся с начала и у тебя не будет прошлого. Так что ты ответишь на это?

- Я говорю – нет. И если ты думаешь помешать мне выйти отсюда, то хочу спросить, кто остановит меня? - оглядев бесстрастно глядевших на него клириков, он обернулся, взглянув на стоящих у дверей солдат.

- Вы противопоставляете себя и вере и государству, лорд Айвен, а это неразумно в двойне и так же опасно. Данной мне властью я вынужден задержать Вас и передать королеве, пусть она теперь решает, как быть с Вами, а я умываю руки. Стража, схватите этого человека, за деяния, порочащие истинно верующего и подрывающего устои королевства, - на лицах стражников отразилась решимость выполнить приказ Владыки, но ноги их словно приклеились к полу, и они не понимая, что происходит, лишь удивлённо смотрели друг на друга. Валаам с холодной улыбкой на губах развёл руки в стороны, будто бы говоря этим жестом: и это то, на что вы способны?

- Как Вы и предсказывали, Мессир, - почтительно прошептал совсем ещё юный клирик Первосвященнику и тот проворчал, глядя сквозь окно под крышей на бегущее по небу облако: - Всё приходится делать самому.

Пол под ногами Валаама вдруг ушёл вниз, и он рухнул в образовавшуюся дыру. Ему казалось падение, длится вечность, но не прямо вниз в горящее пекло ожидавшей его бездны, а по какой-то изогнутой траектории, ударяя о камень стен, пока после очередного удара, он, наконец, не потерял сознание.

***

Валаам очнулся, не увидев ничего в нависшем на него мраке, таком плотном, что казалось, его можно резать кусками и даже решил, что уже мёртв, но тело не потеряло чувствительности, ноя от полученных при падении ударов. Если загробный мир существует, то выглядеть он должен был так же как та зловонная дыра, в которой он оказался. Его заточили в подземельях Храма, таких глубоких, что не единый звук не проникал сюда и не малейший луч света. Со временем глаза привыкли к темноте, и он уже различал границы своей тюрьмы имевшей форму квадратной комнаты десяти шагов в длину и стольких же в ширину, с брошенной на пол прелой соломой.

Совсем рядом в этой кромешной тьме журчала вода и, обследовав территорию, он обнаружил проточный ручей, в котором брал воду для своих нужд и куда оправлял естественные потребности, но не обнаружил двери, окна или чего-то подобного, подразумевавшего сношения с внешним миром. Это обстоятельство привело Валаама в полное уныние, ведь оно значило, что выйти отсюда он не сможет. Впрочем, смерти ему пока не желали, и еда в виде пресной лепёшки раз в день падала сквозь дыру в потолке, сквозь которую он оказался здесь.

Насколько высокой была его тюрьма, он не знал, но, сколько не подпрыгивал вверх, так и не смог коснуться каменной тверди. В отличие от людей крысы не слушались его; невидимые во тьме, они шуршали соломой, пищали или дрались между собою из-за украденной у него лепёшки и, в конце концов, Валаам был вынужден либо съедать её сразу, либо разделять на несколько частей и хранить на себе. Таких понятий как день и ночь здесь не существовало, ведь было невозможно определить время и о том, что прошло его немало, узник судил лишь по изрядно отросшей за время заточения бороде, которую обычно сбривал на третий день.

Скорее от нечего делать, чем действительно на что-то надеясь, он пробовал рыть тоннель, но почва оказалась слишком каменистой, чтобы сделать это руками. Выходящий из земли ручей уходил под землю и был слишком мелок, чтобы воспользоваться им для побега – выхода не было и от этого на душе у Валаама становилось ещё тоскливее. Всё своё время он проводил с Богом и, пусть наличие огня или света было обязательным для молитвы, целитель верил что Господь слышит его мольбы и не оставит в беде.

Он считал крыс глупыми животными, но те, что обитали рядом с ним, производили впечатление очень сообразительных. Весь день они практически не давали о себе знать, но зато когда приходило время лепёшке падать сквозь дыру в потолке, их собиралось столько, что казалось, они сбегались сюда со всего Добробрана. Если Валааму удавалось схватить еду раньше голодных крыс, они нападали на него, раня острыми зубами, и он с криком отбрасывал их босыми ногами, прижимая к груди заветную лепёшку. Потом он стал бросать им куски хлеба и тогда, деля добычу, они оставляли его в покое на время, но крыс было слишком много, и пленник боялся того, что просто умрёт от голода и устроит серым разбойникам, обгладывающим остатки мяса на его костяхнастоящее пиршество.

Через вырытые в стенах норы, крысы бесшумно подкрадывались к нему и больно кусали, разрывая плоть лезвиями маленьких острых ножей. Валаам был весь покрыт незаживающими ранами, которые старался не запускать, промывая водой и единственным обеззараживающим средством, доступным ему – своею мочой. Теперь он держался ближе к ручью, в середине своего склепа, где как он думал, погребён заживо.

Пленник не видел себя, но был уверен, что выглядит ужасно и сейчас больше похож на покрытое струпьями заросшее грязными волосами животное в лохмотьях, оставшихся от его одежды, чем на человека. Страдая от свалившихся на него мучений, он лежал на охапке, снесённой в одну кучу соломы, хоть как-то защищавшей от холода, готовясь к очередному нападению. Он спал урывками, от бессонницы, ставшей его постоянной спутницей вместе с голодом, чувства его обострились; глаза ему больше не были нужны, он выучил каждый дюйм своей тюрьмы и полагался теперь лишь на слух да на обоняние.

Он услышал её раньше, чем почувствовал мускусный запах, это была крупная особь, настоящий крысиный король, и как только голодная тварь впилась ему в руку, он тут же навалился на неё всем телом, подминая под себя. Не обращая внимания на укусы и текущую по пальцам кровь, он держал визжащую тварь в своих руках, пытаясь, как следует разглядеть и почувствовать, но не смог ни того, ни другого.

- За что же господи, ты оставил меня! – в отчаянии закричал Валаам и вдруг, поддавшись спонтанному порыву какой-то звериной ярости, впился в крысу зубами. И он услышал её. Нет, не писк, а настоящий почти человеческий крик боли и ужаса раздался в его голове. Но он уже не мог остановиться, даже не думая, что способен на это, разрывая зубами шкуру пойманного зверька. Выплёвывая шерсть и внутренности, он грыз бившееся в агонии тело, ощущая тошноту, голод, который туманил его разум жаждой плоти, а ещё безумие, что мягкой волною накатывало на него.

Потом его долго тошнило, но желудок давно уже был пуст, и лишь горькая слизь вылетала из горла, но зато в тот день Валаам впервые за время, проведённое в заточении смог выспаться и крысы, если даже и сновали вокруг, почему-то не трогали его.

Маленькие монстры по-прежнему досаждали ему, как и голод, но Валаам больше не ел их, а если ему удавалось поймать рыжую чертовку, то просто разбивал ей голову о стену. Он стыдился себя за тот порыв, боясь признаться что, разрывая зубами, мясо ещё живого существа с текущей по губам тёплой кровью испытал удовольствие. Пытаясь удержать дьявола внутри себя, он старался остаться человеком. Безумие подкрадывалось к нему лёгкой неслышной походкой, оно выступало из стен и корчило рожи, и смеялось над ним крысиным писком, ставшим таким же привычным, как чернильная темнота вокруг.

Апогеем безумия сделался запах, приторный тошнотворный запах горящего жертвенника. Тысячи жертвенников горели в ставшей ему домом темнице, и он боялся, что задохнётся от обилия фимиама и ладана. Запах сгущался, давил на грудь, затрудняя дыхание и Валаам спасаясь от него, вдруг поплыл в нём как в воде, сделавшись рыбой, так же как рыба беззвучно открывая рот, в который заплывал тягучий как патока воздух, раздувая его словно воздушный шар. И вот он уже парил над грязным полом своей тюрьмы, над крысами и загаженной соломой, поднимаясь вверх и боялся, что скоро упрётся в потолок. Но оказалось, что в помещении том нет крыши, и он поднимался всё выше и выше, не зная ничего, что могло бы остановить его полёт.

Когда он проснулся, то понял, что что-то изменилось, понял это, даже не открывая глаз. Привычная темнота теперь имела рукотворную форму в виде сдавливающей голову повязки, но самое главное было даже не в этом, а в какофонии ещё недавно привычных и почти неразличимых звуков, доносящихся откуда-то извне и казавшихся ему после долгого времени проведённого в могильной тиши пугающе громкими. Валаам снял повязку и осторожно открыл глаза, боясь, что всё это окажется сном и он снова в полной крыс яме под Храмом. Но свет не померк и доносящиеся из-за стены звуки тоже не пропали – он находился в тюремной камере средних размеров, такой же пустой, как и та в которой его содержали раньше, только с полукруглым окошком под крышей и с прочной деревянной дверью в противоположной окну стене. Небольшое окно давало минимум освещения, но Валааму сейчас даже оно резало глаза и они нестерпимо болели всякий раз, когда он открывал их.

Без сомнения его держали в Драконьем Когте, а это значило, что теперь он во власти королевы Элисандры и как здесь оказался, уже не имело значения. В новой тюрьме были новые правила. Кормили здесь дважды – утром и вечером сквозь открывающуюся задвижку в двери на небольшую подставку кроме кувшина с водой ставили тарелку луковой похлёбки или миску чечевичной каши. Два кувшина в день отводились ему на питьё и личные нужды. Одежду ему тоже заменили и, хотя он по-прежнему был бос, теперь вместо изорванного хитона на нём были вполне приличный ещё плащ и заношенная холстинная рубаха, доходившая ему почти до колен.

Скоро казнь, - понял он и к этому дню ему решили вернуть человеческий вид, чтобы в момент исполнения приговора люди не испытывали к нему ненужной жалости. Возле дверцы, через которую он получал пищу было маленькое окошко, сквозь которое надзиратели следили за ним и если он не находился у противоположной стены, заветная дверца не открывалась. В разговоры с ним не вступали, держа его в полнейшей изоляции и Валаам даже сомневался, есть ли вообще у его тюремщиков языки. Его держали отдельно от всех под самой крышей, обитой железными листами, что накалялись за долгий солнечный день, и днём Валаам страдал от жары, что держалась до середины ночи.

Когда глаза адаптировались к свету, он решил взглянуть на то, что можно увидеть из окна. Встав на лежак и уцепившись за камень оконного проёма узник, подтянулся и, упираясь ногами в стену, сумел взглянуть на реку и далёкое левобережье. Лея в этом месте разливалась не меньше мили, так что если бы он захотел кому-то подать знак, то не смог бы. Драконий Коготь стоял на скалистом обрыве реки, уходящем отвесно вниз футов на тридцать, и сбежать отсюда было невозможно, разве что выброситься из окна, на котором предусмотрительно отсутствовала решётка. Окно не было слишком уж маленьким, и если бы Валаам полностью отказался от пищи, то через время, может быть, и смог бы пролезть сквозь него, но самоубийство пока не входило в его планы.

Высунув руку наружу, он ощутил порывы ветра, холодящего кожу. Рука его оказалась на свободе, которой совсем недавно он не придавал значения, воспринимая как должное, но теперь завидовал не только людям, живущим своею жизнью за стенами тюрьмы, а даже собственной руке, что находилась вне мрачной построенной из чёрного камня башни. Его держали одного на верхнем этаже, рядом не было больше камер, с обитателями которых можно было бы обмолвиться словом, и он как особо опасный преступник содержался отдельно от всех.

Время шло. Раз в десять дней ему приносили ножницы, которыми он подстригал волосы и изрядно отросшую бороду, и меняли бельё – условия почти королевские, по сравнению с теми, в которых находился раньше. Вероятно, Элисандра не знала, как с ним поступить, а может быть готовила суд над ним к определённой дате. И вот однажды по лестнице послышались грузные шаги утомлённых долгим подъёмом людей, что остановившись у его темницы, стали читать, не открывая окошка – слышимость была хорошей, и в этом не было надобности:

- Бывший лорд Айвен де Вальсамон, лишённый титулов и наследства за деяния, порочащие Принца крови, обвиняется присяжными судьями вольного города, олицетворяющими собою главенство права над произволом. И так, мною верховным судьёй Добробрана лордом Вагнером Йорком, - прочистив горло, важно продолжил чтец, - бывший лорд Айвен, называющий себя Валаамом обвиняется в подстрекательстве к свержению королевы-матери, да прибудут ей долгие лета, как якобы незаконно занимающей своё место и реставрации прежней богомерзкой языческой веры.

- Пустые слова. Ничего из того, в чём меня обвиняют, я не совершал, - возразил Валаам, стоя у двери и пытаясь разглядеть хоть кого-то в щель между дверью и косяком, но мнение его здесь не имело значения, повысив голос, чтец продолжил: - Бывший лорд при помощи дьявольских чар, которыми внушал наивным людям мысль, о своём божественном предназначении собрал группу для дальнейших подстрекательств и мятежа, являясь предводителем этих мерзких бунтовщиков. Являясь колдуном и чародеем, он творил якобы чудеса, на самом деле являвшиеся лишь дьявольскими кознями, заставляя людей отказаться от своей королевы и истинной веры. Рассмотрев по существу все эти мерзкие преступления и не найдя смягчающих обстоятельств, суд присяжных судей признаёт Валаама, урождённого как Айвен де Вальсамон виновным по всем пункта обвинения и приговаривает к смертной казни.

Было слышно, как чтец сворачивает свиток; не сказав больше ни слова, преисполненная чувства выполненного долга судебная коллегия удалилась, начав спускаться по многочисленным ступеням, а Валаам остался стоять, понимая, что дни его сочтены и мстительная Элисандра не будет надолго откладывать казнь.

Вот и всё. Он заигрался в вершителя судеб, в мудреца и целителя, с открытым забралом пойдя на людей поднаторевших в интригах и заговорах и теперь ему лишь остаётся доказать им, что он тоже чему-то учится. Он вырывал незнакомых людей из крепких объятий смерти, но сейчас вот, когда смертельная опасность нависла над ним самим, ник-то не пришёл ему на помощь. Валааму почему-то казалось что его противники и оппоненты – он не считал их своими врагами и потому не испытывал той ненависти, которую испытал к съеденной заживо крысе, вина которой была лишь в том, что она родилась такою – будут придерживаться каких-то правил. Но в дьявольской игре за королевские престолы, втянут в которую, оказался без особого на то желания не бывает правил или запрещённых ударов. Цель здесь всегда оправдывает средства, и не судят лишь победителя, а он, он проиграл.

***

Валаам не знал, на какой день Элисандра назначила казнь, а в том, что королева не оставит его в живых, он не сомневался. Наблюдение за ним усилили, понимая, что если раньше у него оставалась какая-то надежда, то больше ему терять нечего. Прежде у его каменной клетки дежурил один охранник, теперь же их стало двое, следивших не только за ним, но и друг за другом. Был ещё начальник стражи, что разбив сутки на части совершал обходы тюремного замка, поднимаясь и сюда.

И вот однажды вечером когда, когда солнце, катясь на запад, перевалило за Драконий Коготь, и тень размыла силуэты внутри, Валаам решил больше не медлить, понимая, что это его единственный шанс на спасение. Собрав пару охапок прелой соломы, которую толи бросили когда-то на пол, толи она просто нападала с крыши, где служила для утепления, он набил ею свои штаны и рубаху, завернул всё это в плащ и, накинув капюшон на «голову» чучела положил на лежак.

У охранников были войлочные сапоги, скрывающие шаг и они, подкрадываясь к двери время от времени наблюдали за ним через маленькое окошко. Но однообразие службы сыграло свою роль, усыпив бдительность, и стражники теперь лишь изредка следили за ним. К тому же за время, проведённое в крысиной яме, слух пленника стал поразительно чутким, и он слышал их, не смотря на все ухищрения.

Пришло время вечерней кормёжки. Полностью голый Валаам сидел на полу у двери, превратившись в слух. Ему казалось, что что-то пошло не так; стражник, приближение которого он не услышал, заметил возню с чучелом, и в наказание его теперь больше не будут кормить. А может быть казнь назначена на эту ночь и он попросту опоздал? Ведь вряд ли убивать его будут при скоплении народа, скорее всего либо отравят, либо, опоив зельем, прирежут как жертвенного телёнка. Мысли эти не добавляли оптимизма и, прогнав их, узник продолжил ожидание, решив, что останется на своём месте, даже если ждать придётся всю ночь.

Такое было однажды. Промешкав в светлое время, надзиратели не рискнули кормить его в темноте, ведь в камере Валаама единственным освещением были солнечные лучи, проникающее сквозь окно. Но вот послышались торопливые шаги, они явно опаздывали до наступления сумерек и теперь спешили быстрее покончить со своими обязанностями. Пленник давно выучил шаги своих тюремщиков. Один ходил быстро, мелко семеня, другой двигался неторопливо, будто бы переваливаясь с ноги на ногу, что выдавало в нём немолодого грузного человека, либо страдавшего от старой раны.

Первый застыл у двери, осматривая камеру сквозь глазок, закрывавшийся изнутри железной пластиной, когда второй ещё только подходил к ней, тихо постукивая посудой, но звук этот казался натянутым нервам Валаама колокольным звоном. Тот, что разглядывал лежащее чучело, всё смотрел и смотрел, и беспокойство охватило и без того нервничавшего узника – вдруг сейчас они развернутся и пойдут обратно или Бог, возможно, отвернулся от него и способностей, которыми Он наделил его больше нет. Но вот, наконец, послышался шорох открываемой дверцы, на подставку стал полный воды кувшин, потом тарелка с кашей и в этот момент Валаам схватил рукой оловянную миску. Он только дотронулся до неё, возможно излишне сильно ухватившись за её край. Стражник замер, словно поражённый молнией; он ещё сопротивлялся, пытаясь отторгнуть оплетавшие его, мозг щупальца чужой воли, стальным невидимым обручем всё сильнее сжимавший голову и крик отчаянья и ужаса, угрожая разорвать барабанные перепонки Валаама, раздался в его голове. Почти такой же, как крик когда-то съеденной крысы. Целитель отпустил руку; главное было сделано – невидимый ошейник крепко сидел на шее стражника, и осталось только подобрать к нему нужный поводок, дёргая за который можно было манипулировать им.

- Что с тобой? – взглядом спросил второй надсмотрщик, настороженно отступая на шаг и хватаясь за рукоять меча. Теперь Валаам знал, что оба они умели разговаривать, но делать это, им было строжайше запрещено. Первый, оказавшийся хромоногим, жестами показал ему, что всё с ним в порядке и, закрыв окошко, они пошли прочь.

Валаам сделал всё что мог и в эту ночь спал почти спокойно, уверенный, что в ближайшие дни ему ничего не грозит, а ко времени, когда Элисандра, подстрекаемая Первосвященником решит свести с ним счёты его уже не будет в Драконьем Когте.

Следующим вечером, снова соорудив чучело, он повторил свои действия, желая укрепить установившуюся между ним и надзирателем связь. Во время беззвучного диалога он узнал, что зовут хромоногого Кит Рендл, а его напарника Ричи Лаемом и что дверь темницы отпирает своими ключами, только командир стражников сир Джоссер Райбек. Относительно Валаама или его учеников тюремщик информацией не располагал, ввиду незначительности своей персоны. Убедившись, что он сможет заставить надзирателя сделать всё, что захочет, целитель решил больше не задерживаться здесь, дабы не искушать судьбу, но для этого ему нужно было ещё кое-что сделать.

Желая как можно быстрее выбраться отсюда, утром, он уже поджидал своих тюремщиков возле двери. В этот раз камеру разглядывал Кит, а его напарник поставил на деревянную полку кувшин и миску с супом. Затем хромоногий вытащил из-за пазухи краюху хлеба, кусок мяса и письменные принадлежности положив всё это рядом. Лаем поражённо замахал руками, но Кит схватил его за кисть руки, глядя ему в глаза глазами Валаама и Ричард обмяк. Подчинение второго надзирателя далось целителю не так легко, как первого, в чьей покорности он был уверен. Возможно лишь из-за того, что то была первая их встреча, но узник решил не рисковать, выбрав для уготованной им миссии Кита, пусть и не такого быстрого на ходу, но от которого уж точно не будет неожиданностей.

Руины сожжённых домов давно уже не дымились, лёжа посеревшими головёшками на обожжённой пожаром земле. Ветер дул в тот день с севера и дом Фейги не тронуло огнём, тогда как лежавшая южнее Речная слобода выгорела почти полностью. Хромоногий полный мужчина долго ходил среди развалин, а потом подошёл к стоящему возле дома Равену, со стороны глядевшему на него. Это место было трущобами бедняков, и посторонние здесь появлялись редко.

- Кого ты ищешь, друг, - крикнул, ему Равен и тот, по-утиному переваливаясь с ноги на ногу ответил, подойдя ближе:

- Мне нужна женщина по имени Мариам. Подскажи, где найти её.

- Она здесь больше не живёт. За городом стоит башня Молчания, вот там ты отыщешь её обглоданные птицами кости. А что тебе до неё?

- У меня к ней дело. Но если ты это не она, то, что тебе до этого? Не знаешь ли тогда некоего Равена, он живёт где-то здесь.

- Я Равен, - удивлённо ответил мужчина, совершенно не представляя какое может быть у хромого к нему дело. Но тот, достав из-за пазухи, сложенный вдвое бумажный лист протянул ему, и ничего не объясняя, молча пошёл прочь. Нахмурившись Равен, не сразу развернул его, глядя на уходящего посланца. Остановившись тот удивлённо вертел головой, явно не понимая, где он и как очутился в этой дыре. Отец Фейги не умел читать, как впрочем, и все в Рыбачьей слободке, но сейчас этого не требовалось: на клочке бумажного листка была изображена углём роза. Чёрная роза являлась символом дома Вальсамонов, украшая своим мрачным цветом их родовой герб, словно предчувствуя грядущие беды. И пусть этот дом уже много лет как прекратил существование, будучи истреблённым в кровопролитной гражданской войне, встав не на ту сторону, Равен, их герб помнил. Он почему-то думал, что неприятности миновали его, а оказывается, они ещё даже не начинались.

***

Начальник тюремного замка был человек педантичный и недоверчивый и потому любил сам обходить вверенную ему территорию, не полагаясь на подчинённых. В Драконьем Когте содержался отчаянный народ – худший во всём королевстве, готовый на всё ради обретения свободы. Из мрачной башни ещё никто не убегал и сир Джоссер, прикладывал все свои силы для того, что так и оставалось впредь. Человеческому отрепью здесь было самое место, но уже одно пребывание тут являлось наказанием, и начальник тюрьмы не терпел напрасного насилия и издевательств над заключенными. Даже конченому негодяю доставалось всё, что было положено ему законом, но то, что увидел он, поднявшись на последний этаж, где содержался в одиночестве самый опасный преступник королевства повергло его в шок.

Маленькая дверца, через которую обычно узнику подавали пищу, была открыта, а сам он, поставив на свой лежак пыльную амфору вина и тарелки с овощами и дичью с аппетитом ужинал. С обеих сторон на высоких подставках стояли два канделябра с зажжёнными свечами, придавая этому жуткому месту подобие уюта. Лорд Райбек узнал кувшин – это было вино из винограда собранного в его личных виноградниках, на побережье Азгорского моря, что хранилось в тюремном подвале для особых случаев.

- Как это понимать! – нарушая установленный им, порядок, закричал он, краснея от гнева, на вытянувшихся в струнку надзирателей, стоявших тут же. – Какого дьявола вы поите его моим вином и что вообще происходит!

- Так он же лорд по родовитей Вас, - промямлил Кит Рендел и начальник тюремного замка не поверил своим ушам.

- Что? – прохрипел он, боясь задохнуться от накатившего на него гнева.

- А, сир Джоссер, - как ни в чём небывало произнёс Валаам, вытирая рот лежавшим на его коленях полотенцем. Теперь он был одет в холстинную рубаху, поверх которой оказался, накинут похожий на мантию тёмный плащ из дорогой материи с белоснежным подбоем, оттенявший бледную кожу его лица. Русая бородка целителя была аккуратно подстрижена, как и волосы и выглядел он сейчас необычайно торжественно. – Они здесь не причём, это я попросил их приготовить мне ужин. Но на кухне, к сожалению, не нашлось ничего съедобного и им пришлось воспользоваться тем, что готовят обычно для Вас. К слову, я давно жду Вас, сэр. Но разве так приветствуют принца крови?

- Что Вам угодно, Ваше Высочество, - дрожащими губами с трудом выговорил главный тюремщик, склоняясь к окошку.

- Так-то лучше. По сути ничего, только лишь, чтобы Вы разделили со мной трапезу. Я бы сам вышел к Вам, но Вы закрыли меня на замок и унесли ключи с собой.

- Таков был приказ, милорд. Нам строжайше запретили не только общаться с Вами, но даже разговаривать возле вашей камеры, - ответил лорд Райбек, отпирая дверь, и узник спросил удивлённо: - Получается, Вы нарушили приказ королевы, разговаривая со мной? Скверно сэр, очень скверно, ну да я прощаю Вам этот грех.

- Разве у Вас есть такое право? – проворчал смотритель Драконьего Когтя, помимо желания заходя внутрь. Старый служака оставался верен присяге даже, когда больше не принадлежал себе; где-то в глубине подсознания он понимал, что поступает дурно и от этого испытывал мучения.

- У меня есть такое право, данное тем, кто гораздо могущественней, чем все вместе взятые первосвященники, короли и королевы – тем, кто создал нас из божественной глины, вдохнув своё священное дыхание. Но Вы устали, сир Джоссер и поэтому прилягте на моё место, а мне пора.

Начальник тюремного замка тяжёлым шагом усталого человека подошёл к лежаку, с которого только что поднялся Валаам, лёг на него и тут же заснул. Целитель накрыл его своею богатою мантией, которую на время позаимствовал у лорда Райбека и, одев простой серый плащ, вышел в коридор оттуда, где, как думал он останется навсегда.

Каждый уровень казематов Драконьего Когтя, из которых состояла овеянная мрачными легендами башня, запирался своею дверью, и в случае нападения можно было захватить один этаж, но не весь тюремный замок.

- Ваш лорд спит, и вы теперь будете беречь его сон, - сказал Валаам надзиравшим за ним людям. Странно он совсем не испытывал к ним кокой-то вражды или неприязни, несмотря на мучения, что перенёс по их милости и не собирался им мстить, вдруг спросив толстяка Кита: - Почему ты хромаешь?

- Я хромаю с детства, милорд. Возможно, Бог покарал меня за грехи, которых тогда у меня пусть и не было, но коих я нахватался потом, как бродячая собака блох, - удивлённо ответил тот.

- Данной мне властью я снимаю с тебя эту кару, но постарайся впредь жить если не праведно, то и не во грехе, - Валаам опустился на пол перед стражником и закатав одну его штанину до колена принялся осторожными движениями ладоней массировать распухшую ногу, с раздутыми синими венами, идя с низу вверх. Найдя причину, он без всякой боли погрузил свои пальцы в дурно пахнущую плоть и вытащил оттуда запёкшийся сгусток размером с голубиное яйцо, мешавший нормальному кровотоку. Лишь несколько капель крови выступило при этом и ни осталось не только шрама, а даже следа. – Я извлёк причину болезни, теперь тебе нужно лишь несколько дней покоя, что бы спала опухоль. Несите своё бремя и забудьте меня и имя моё навеки.

Расставшись с надзирателями, он спустился по лестнице, остановившись у массивной почерневшей от времени двери с мощными железными петлями. Валаам постучал в неё, с той стороны послышались приближающиеся шаги, открылось маленькое закрытое куском кожи окошко, и разглядывающий его стражник грубо спросил: - Ты кто?

- Я – лорд Райбек, начальник стражи Драконьего Когтя. Разве ты не узнаешь меня?

- Узнаю милорд, - смущённо промямлил охранник, торопливо вынимая засов. Валаам прошёл мимо и пошёл дальше, пока ругавший себя за оплошность солдат запирал дверь. У новых постов он представал то Первосвященником, то королевой Элисандрой пока, в конце концов, не оказался за высоким забором городской тюрьмы, вздохнув полной грудью вожделенный воздух свободы. Уже сгущались сумерки, стирая границы домов и окрестных улиц и на площади у тюремного замка, где весь день кипела жизнь, уже не было никого.

- Учитель, - окликнули его, и в возгласе том было больше удивления тем, что не могло произойти, но всё же случилось. Из тьмы подворотни отделилась фигура, за нею другая, они остановились на почтительном расстоянии от Валаама и вдруг не сговариваясь, опустились перед ним на колени, не в силах скрыть слёз радости текших из глаз.

***

- Учитель, поведай нам, что стало с тобой, - спросили Валаама, когда был он уже далеко от Драконьего Когтя в просторном доме своих друзей, что стал вдруг мал от числа собравшихся. – Мы думали, что больше не увидим тебя и душа твоя уже в раю, ведь ещё ник-то не уходил от Первосвященника по своей воле.

- Говорю вам: нет ни рая, ни ада и дух человеческий умрёт, прежде чем птицы склюют с костей его мясо. Не стоит об этом. Пожалуй, я сам виноват в том что, случилось, подобно глупцу упиваясь своим могуществом, которого на самом деле не существовало. Скажу лишь, что был брошен в крысиную яму в подземельях Храма, превращённого ныне в рассадник скверны и себялюбия. И был там лишь я да ещё крысы, что лакомились плотью моей, воруя крохи, что бросали мне сверху тюремщики.

- Почему же учитель не смог ты приказать крысам не трогать тебя? – изумлённо спросил кто-то из учеников и Валаам ответил, неопределённо пожав плечами:

- Не знаю. Я думал даже, Бог отвернулся от меня, но может дело в том, что в крысах попросту нет души. И там, на краю я так долго смотрел в бездну, что однажды бездна взглянула в глаза мои, - добавил он, вспомнив историю с крысой. Тут он заметил, что некоторые пишут стилосом на глиняных дощечках, а другие выводят пером на бумаге, макая его в чернила.

- Что делают они? – удивлённо спросил он Роланда, одного из самых преданных своих учеников и тот ответил смутившись: - Записывают слова твои, дабы оставить потомкам.

- Всё, что я говорю?

- Нет, лишь то, что кажется им мудрым.

Валаам увидел Равена, входящего в дом вместе с дочерью; Фейга быстро пошла к нему, глаза её заслезились от радости встречи, и уже не сдерживаясь, она бросилась ему в объятия, к удивлению всех. Увидев, что лицо девочки обезображено ещё незажившим ожогом он отстранил её от себя, разглядывая, и опечалился этому.

- Завтра я пойду к Мариам, но вначале расскажи мне, что случилось с дочерью.

- Не стоит туда ходить, милорд, - ответил Равен и, лицо его помрачнело. – Во-первых, солдаты будут ждать тебя там, а во вторых Мариам больше нет. – В доме, радостно галдящем по случаю возвращения целителя стало вдруг тихо и каждое слово звучало теперь отчётливо и ёмко. - Когда тебя схватили, для Рыбачьей слободки настали трудные времена. Те, что зовут себя твоими учениками ушли с тобой и не вернулись, а в лагере остались только больные и именно на них, да на бывшую твою кормилицу обрушилась десница гнева Первосвященика. Дом Мариам подпёрли бревном, и подожги, как и лагерь и многие там сгорели заживо, а тех, кто не сгорел, тех добили из милосердия.

- Но за что?! – изумлённо воскликнул недавний узник, он почему-то думал, что происходящее касается только их двоих.

- За то, видели тебя, их глаза, и ты исцелял их, и воскрешал из мёртвых. За то, что учил их, что есть праведно, а что грешно – и в этом было их единственное преступление. Фейге повезло, она смогла выбраться через окошко, но и ей досталось. Зато сейчас девочка вернулась домой, ведь лучше быть поцелованной огнём, чем смертью.

- Оставь её со мною, Равен, утром я исцелю её.

- Ненужно, пусть люди видят, что она искупила свой грех. Да и сейчас все кто, так или иначе, связан, с тобой подвержены смертельной опасности, и если узнают, что ты вновь прикасался к ней, чего доброго ещё сожгут как колдунью. Я хорошо к тебе отношусь, Валаам, но поверь, лучше бы тебе так и оставаться мёртвым.

Шесть дней он ходил по трущобам правого берега Леи, исцеляя людей и читая им свои проповеди, иногда выходя за город в окрестную дубраву, где на поляне разбивал лагерь. После будничных дел, когда все собирались у костра он говорил, глядя на огонь то, что пришло ему за день на ум:

- Сегодня хочу рассказать вам о трех вещах из которых строится жизнь. Зная их вы сможете облегчить свою жизнь, избежав ненужных ошибок. Есть три вещи, что не возвратятся уже никогда: слово,возможность, время. Три вещи, которые нельзя терять ни при каких обстоятельствах: честь, спокойствие, надежда. Три вещи, наиболее ценные в этом мире: доверие, убеждение, любовь. Как нет ничего ненадежнее трех вещей: удачи, власти, богатства. Лишь три вещи создают человека: достижения, честность, труд и разрушают его тоже три вещи: злость, вино, гордыня. Братья и сестры мои, помните о трех вещах, которые труднее всего сказать человеку: "помоги", " прости", "люблю". Теперь вы знаете природу трех вещей и зная ее сможете открыть для себя истину мироздания, по крайней мере отправить мысли в правильном направлении. Живите же отныне по правилу трёх вещей, отделяя зло от добра и ждёт вас тогда в конце пути Царство Небесное.

Многим успел он помочь за второе пришествие своё, но ещё больше было тех, кто ждал с ним встречи. Клирики и слуги Первосвященика следили за ним, смешавшись в толпе, но была она слишком велика, чтобы могли они сделать дурное. Наконец призвали они стражников, что окружили ищущих мудрости его и исцеления и начали прижимать к реке. Тогда Роланд, упросив, лодочника перевести целителя на другую сторону подошёл к нему:

- Если ты останешься здесь, то тебя снова схватят и уж тогда точно убьют. Поэтому лучше уехать пока. Я знаю этого лодочника, он перевезёт тебя на другую сторону и никто не последует за тобой в такую бурю.

Был сильный ветер, волны гнались друг за другом и неистово бились о берег, и никто не рискнул выйти на воду, лишь старый рыбак, по просьбе Роланда, согласился перевести Валаама. Видя, что целитель снова ускользает от них, подстрекаемые клириками стражники стали спускать с обрыва, разгоняя людей плетьми и пуская стрелы из луков. Валаам сел в лодку и люди оттолкнули её от берега, предавая в волю стихии.

Убрав четырёх угольный парус, чтобы ветром не сломало мачту крепкий высокий старик в фетровой островерхой шляпе правил вёслами, выгребая к середине, а там, предоставив лодке плыть по течению, вдруг сложил их внутрь. И толпа, стоявшая на берегу двинулась следом, не теряя фелюги из вида.

Взяв высокий почерневший от времени посох, рыбак упёрся им в пол лодки для равновесия и, придерживаясь второю рукой за мачту, обратился к Валааму, что сидя на лавке, смотрел на него снизу вверх:

- Говорят, ты творишь чудеса, и называют тебя Пророком. И что совершил ты уже чудо умножения хлеба и воскрешал людей и возносился на небо – деяния, предсказанные в Книге Бытия. Так соверши же теперь чудо укрощения воды, и мы признаем тебя и воздадим тебе почести достойные Пророка.

- Но я никогда не звал себя Пророком и не творил чудес, а лишь исцелял больных телом и немощных духом, чтобы могли они ощутить на себе божественную благодать. И чтобы делать это мне не нужно чьё-то признание. Но, кто ты, старик?

- Я – Бальтазар, последний Верховный жрец Отвергнутого Бога, чьё божественное начало узурпировано одной самозванкой, объявившей рожденье бастарда чудесным зачатием, пришедшей следом за второю.

- Чего же ты хочешь от меня? – спросил Валаам, поднявшись на ноги, с трудом удерживая равновесие.

- Укроти ветер, прикажи волнам стихнуть и пройди по воде словно посуху.

- Но стихии не подвластны мне – я могу лишь исцелять людей, да и рос я среди равнин и совсем не умею плавать и если шагну за борт в такое ненастье, то уже не доберусь до берега.

- Ну что же, тогда придётся тебе призвать рыб и по их спинам, как по мосту выйти на сушу.

- Что видишь ты? – вдруг спросил Валаам, вытянув вперёд руку с раскрытой ладонью и, Бальтазар ответил с мрачной усмешкой:

- Твоё колдовство не действует на меня, чародей. Кем бы ты ни был, тебе придётся сойти с моей лодки, - быстрым движением посоха он ударил Валаама его изогнутым сучковатым верхом в грудь и тот, оторвавшись от досок, на которых стоял, отлетел в сторону, вначале коснувшись ногами воды. Казалось, он устоит, но река разверзлась под ним, принимая его в своё лоно, и он скрылся под набежавшей волной. Лодка помчалась дальше, качаясь на волнах, а толпа, видевшая это с берега, вдруг издала жуткий протяжный вой, жалея целителя и сострадая ему.

***

В возвышавшемся над рекою каменном особняке заканчивались последние приготовления к предстоящей встрече верховных жрецов Отвергнутого Бога. Было утро, и солнце, поднимаясь на небо, сквозь три полукруглых окна залило лучами просторную залу с медной треногой посередине, где горела чаша со священным огнём. Находясь в круглой башне, по периметру которой шли двенадцать окон, эта зала весь день имела доступ к свету. На ночь окна закрывались ставнями, но с рассветом открывались вновь.

Вокруг горящей чаши стояло двенадцать кресел, по числу жрецов, верховными из которых считались лишь шесть, хотя только двое из них на самом деле являлись таковыми, остальные же ещё готовились к вступлению в сан. Но таким, было, правило и жрецы, заходя по одному в покинутую слугами залу, занимали свои места. Когда все двенадцать оказались на месте, одни из жрецов которому доверили председательствовать на совете взял слово:

- И так братья вот и собрались мы в это трудное время, по зову благочестивого Мельхиора. Пусть же он сам объяснит нам, зачем собрал всех здесь, я же от себя могу только поблагодарить Вас, за то, что откликнулись на мой зов. - Двенадцать жрецов представляли разбросанные по королевству и за его пределами церкви верующих в Отвернутого Бога, являвшиеся тайными сообществами людей, не предавших попранное божество и продолживших ему служение, существуя на добровольные пожертвования.

- Все вы слышали братья недавнюю историю о целителе, не отрёкшемся веры предков, которого преследовали Элисандра и Первосвященник, обвинив в колдовстве и ереси, но которого предал смерти, наш возлюбленный брат Бальтазар. – Взял слово Мельхиор, первосвященник, равный по авторитету среди верующих фигуре Бальтазара. Соперничество между ними длилось уже много лет. У каждого теперь нашлись свои последователи и хотя формально они не были в ссоре, разница в трактовке того или иного места священной книги приводила к жарким спорам и всё закончилось в конце концов тем что живя в одном городе они перестали, видится и общались между собою при помощи посредников. В глубине души Мельхиор, выходец из бедных кварталов Нижнего города завидовал Бальтазару, волею проведения, родившегося в богатой семье династии потомственных жрецов. Роскошь являлась постоянным спутником Бальтазара и выбор дальнейшей судьбы оказался предопределён: не стать священником он просто не мог. Мельхиор же рос в нищете, страдая от голода и нужды, и добился всего, что имел к пятидесяти годам по воле Бога, собственных способностей, упорства и случая. – И я обвиняю тебя, Бальтазар в убийстве из-за гордыни, дурманящей твой мозг. Ты возгордился силой своей и мудростью, приравняв себя к Богу, ведь только тот, кто дал нам жизнь может её и отнять.

- Но разве не сказано в Священных книгах: «Остерегайтесь лжепророков, что придут к вам в овечьей шкуре, а внутри – хищники по сути своей. И дадут они великие знамения и чудеса, чтобы прельстить и избранных. Но пророка того должны вы предать смерти, за то что уговаривал вас отступить от Бога».

- И ещё сказано: «Не судите, да не судимы будете».

- В чём же вина моя, в том, что следую букве закона? Ведь сказано было пророками: «Не уповайте на человека, коего дыхание в ноздрях его, а надейтесь лишь на Господа нашего». Не в том ли причина твоих обвинений, что хочешь ты, просто избавится от меня?

- Никто не спорит, Бальтазар, что мало есть тех, кто знает лучше тебя Священные книги, – усмехнулся Мельхиор в ответ на это. – Но следуя букве закона не обязательно казнить людей не похожих на тебя, лишь потому, что не можешь ты осмыслить причину всей непохожести. И да, ты прав, велик Добрабран и всё королевство его, а только тесно нам в нём с тобою. Беда братьев наших не в гонениях Первосвященика, а в том, что видим мы друг в друге врагов – лишь в единстве наша сила и наше спасение. Но слишком разные мы с тобою, чтобы быть вместе и не смерти я твоей жажду, а справедливости. Я обвиняю тебя, Валаам, в напрасном убийстве и пусть рассудит нас Братский круг.

- Ничтожны твои обвинения, но в чём-то ты прав. Я соглашусь с твоими словами, предоставив судьбу решению братьев, хотя и не чувствую за собою вины. Но прежде чем вы скажете слово своё, братья, хочу спросить вас, кто думает так, как брат наш Мельхиор?

Жрецы сидели в порядке своей значимости и самые низшие по рангу первыми поднимали свой посох, что помогал им в дороге и был грозным оружием в умелых руках. Девять из десяти голосовавших жрецов подняли свой жезл, что означало «Да», лишь Роланд, преданный Бальтазару не сделал этого. Подобное обстоятельство смутило Бальтазара, он считал, что его сторонников больше чем противников, а оказалось, что остался один. Было ли это следствием сговора, подкупа, запугивания или они поступили так от чистого сердца, не одобряя его поступка, уже не имело значения. Бальтазар остался в меньшинстве, и обида на братьев, что знали его гораздо дольше, чем казнённого им лжепророка, а многие из которых были обязаны ему если не всем, то многим, кольнула сердце, и он ответил: - Ну что же, раз братья решили, пусть будет так. Я пойду по Кругу.

Это был ритуал, сохранившийся с незапамятных времён, когда человек, которого предавали суду, шёл по кругу сидящих в креслах жрецов, и каждый должен был принять решение, вложив в потемневшую от времени бронзовую чашу Судьбы деревянный кружок определенного цвета. Чёрный цвет означало «виновен», красный - «нет» и круг без окраса значил, что судья воздерживается от принятия решения.

Взяв чашу, Бальтазар пошёл по кругу. Жетоны были окрашены лишь снизу, их клали бесцветной стороной вверх, в специальные отверстия, соблюдая таинство голосования. В душе его оставалась надежда что, голосуя тайно, братья изменят решение, но когда он достал подставку с лежащими в них фишками и перевернул окрашенной стороной вверх, вставив дощечку в специальные пазы, оказалось что все они чёрного цвета.

- И так, братья сделали выбор, - подвёл итог Мельхиор. Как и тот, кого судили, он не имел права голоса, являясь инициатором в данном вопросе. – Что из этого следует, ты прекрасно знаешь, Бальтазар, потому что сам не раз был на моём месте. Больше ты не жрец и отныне не имеешь права вести проповеди от имени Господа нашего, как и наставлять братьев и быть судьёй в духовных спорах. И каждый из братьев кто увидит тебя за этим, должен хлестать тебя плетью в первый раз, а во второй предать смерти. И отныне и до конца своей жизни ты будешь носить чёрное, в знак того, что больше не брат нам. Из милости нашей и уважения к былым заслугам мы, одиннадцать жрецов Отвергнутого Бога оставляем тебе твоё имя. Да будет так, пусть очиститься круг наш от скверны и нечистого духа.

Бальтазар разделся, сняв белую священную рубаху, которую носил всю жизнь, снимая на короткое время, лишь для того, чтобы одеть другую и теперь ощущал себя совершенно незащищённым, словно отняли у него половину души и сердца. Будучи наиболее преданным его учеником, Роланд взял снятую им одежду и положил на горящий алтарь. Ткань начала тлеть, а потом загорелась и пока не сгорела полностью все стояли, читая молитву и перевязывая при этом пояс.

Бальтазара это уже не касалось. Выйдя нагим из залы, где жрецы совершали молебен по усопшему брату – ведь для них он был уже мёртв – бывший верховный жрец одел лежащий на стуле плащ чёрного цвета и, набросив на голову капюшон, вышел из дома. Он шёл не торопясь по выложенной камнем дороге, уходя от дома Мельхиора, когда запыхавшийся Роланд нагнал его:

- Отче, прости меня! Ты сделал меня тем, кто я есть сейчас и я попросту тебя предал, но я не мог иначе. Я не ослушался, когда ты сказал мне стать учеником Валаама и посадить его в твою лодку, но видит Бог, я не хотел его смерти и думал, что ты просто увезёшь его. И когда голосовали против тебя, я высказался в твою поддержку, но когда пришло время ставить эти чёртовые фишки, я увидел, вдруг Валаама и рука сама потянулась к чёрному. Я не люблю Мельхиора, но в том, что церковь наша станет сильнее, когда не будет в ней внутренних распрей, он, пожалуй, прав. Прошу, прости меня Отче!

- Ты поступил правильно, сын мой духовный и я не только не осуждаю тебя, а даже горжусь тобою. Больше тебе не нужны мои наставления, и теперь ты сам можешь идти, наставляя других.

- Что же Вы будете делать дальше, Отче, - спросил Роланд, утирая выступившие слёзы печали и радости.

- Возможно, я поступил жестоко, но уверяю, тот человек был не тем, кем казался тебе. Я верю, крылатое солнце открылось нам неспроста и всё что мне остаётся сделать теперь, это найти настоящего Пророка. – Бальтазар ушёл, тяжело опираясь на посох, и Роланд молча смотрел ему в след, пока старик не скрылся из глаз в изогнутых переулках Верхнего города.

Сентябрь 2017

г. Киев