Призраки руанского замка

Глава 1 Позиция

Глава I. Позиция

Cōgitō ergō sum[1].

Рене Декарт

В камере было пусто, тихо и холодно. Никто не заходил сюда уже многие дни, а то и месяцы. Призрак скучал. Он не знал сколько ему ещё томиться здесь, не знал даже точно, сколько времени уже прошло. Сначала он считал прошедшие дни, но, когда их число перевалило за сотню, бросил это дело. Зачем? От этого всё равно ничего не изменится. Он мог только следить в небольшое оконце за сменой сезонов года, а потому знал, что со дня его смерти прошло чуть больше года, что сейчас опять зима, и что поскольку он не слышал ещё долгой праздничной суеты, то Рождество пока не наступило.

Ему было тоскливо. Отсутствие новостей, возможности что-то делать и неспособность вырваться за пределы камеры медленно выпивали из него разум и волю к существованию. Он впервые оказался в столь неприятной ситуации и уже не раз его посещала мысль, что именно так и закончится его жизнь - сумасшествием от одиночества. Последнее время он даже не удосуживался принять сколько-нибудь человекоподобный облик - висел, растёкшись голубоватым туманом, сразу по всему доступному пространству.

Когда в его камеру зачастили слуги и стражники, Призрак оживился. По обмолвкам и шепоткам он узнал, что сюда, в Руан, везут какого-то очень важного пленника, и комендант города граф Уорик готовит для него узилище. Нельзя сказать, чтобы Призрак был обрадован этому событию - от одинокого пленника в камере развлечения не много, а появляться в призрачном состоянии перед человеком - то ещё удовольствие. Во-первых, это довольно сложно: необходима постоянная концентрация на собственном облике, иначе тебя снова начнёт “развозить” в прежнюю туманную форму. Во-вторых, Призрак хорошо знал, какое впечатление он производит на набожных и суеверных людей - не хватало ещё чтобы увидевший его принялся за ритуал изгнания или решил, что сам спятил с ума. Тем не менее, духа терзало некоторое любопытство: кого же из высокопоставленных сторонников французского короля могли захватить англичане? И зачем потребовалось везти его прямо в Руан, находящийся в глубине английских земель. Или дела у англичан идут настолько плохо, что Руан уже стал пограничным городом?

До своего заточения Призрак был неплохо осведомлен о ходе боевых действий, развернувшихся на землях французской короны после смерти короля Карла и обрыва прямой линии наследования французских королей. Род Гуго Капета, чьи потомки правили страной почти четыреста лет, угас. Власть перешла к родственникам почившего монарха - династии Валуа. Увы, подобные кризисы всегда чреваты бедами: правитель Англии Эдуард заявил о своих правах на французский трон и начал войну, которая длилась уже больше ста лет. Ход её не был плавен, боевые действия то затухали, то возобновлялись, но, в целом, война сложилась удачно для англичан. После высадки английского короля Генриха в Аффлёре и его кампании в руках англичан оказался весь север Франции со множеством крупных городов и важных торговых постов. Весной прошлого, 1429, года дофин[2]Карл находился в ужасном положении. Его последние личные владения - Дофине прикрывал только город Орлеан, готовый вот-вот пасть под натиском английских войск.

В конце мая ситуация, однако, резко поменялась: осада с города была снята французскими войсками во главе с некой Девой - таинственной девушкой, которая якобы была послана самим Господом на защиту Франции. К этим сведеньям Призрак относился скептически, но факт отступления англичан из-под Орлеана не поддавался никаким сомнениям, а ведь ещё недавно падение города считалось лишь вопросом времени.

Дальше больше. Призрак с удивлением ловил новости о летней кампании в долине Луары, о битве при Пате, в которой английские военачальники Фастолф и Тальбот потерпели сокрушительное поражение. Подобных побед французы не одерживали уже очень, очень давно. Даже легендарный Бертран де Гюклен громивший англичан полстолетия назад придерживался совсем иной тактики. Избегая крупных открытых сражений, он вёл наступление огромным числом относительно малых отрядов, захватывая узловые точки: замки, крепости, укреплённые городки и поместья. Благодаря подобной стратегии ему удавалось отнимать территории у захватчиков, но крупных побед за де Гюкленом не числилось. А теперь...

После очистки берегов Луары ведомое таинственной Девой войско повернуло на северо-восток - к Труа. Англичане не успели подготовиться к нападению и город был взят в рекордные сроки. Контроль над Труа позволял французам закрепиться, занять весь восток страны, но их войско предпочло продолжить наступление и двинулось дальше. “Бескровный поход” - так потом называли эту кампанию. Город за городом открывали врата перед французами: без боя, без сопротивления. Узкая полоска отбитой у англичан земли тянулась гранёным копейным жалом все дальше на северо-восток - к Реймсу. А по сторонам этого неширокого коридора как пожар вспыхивали многочисленные восстания против английской власти. Сеньоры, уже давно переметнувшие к англичанам, вдруг вспоминали о данных когда-то клятвах, и снова меняли сторону, присягая уже дофину.

Стремительное взятие Реймса имело огромное значение. Ничем не выделяющийся из ряда других крупных городов в экономическом и тактико-географическом плане Реймс, тем не менее, занимал в сознании французов важное место. Ведь именно в реймсском соборе традиционно короновались французские монархи. Теперь же и Карл смог принять корону предков и официально занять пустующий французский престол. Небывалый патриотический подъём достиг пика: со всех сторон в войско Девы стекались бесчисленные крестьяне и ремесленники, обнищавшие дворяне закладывали последнее имущество, чтобы обзавестись снаряжением. Многие французские аристократы, ранее прибывавшие в ссоре с дофином, клялись новому королю в верности и возвращались на службу.

Конечно, должны были быть и трудности, но до находившегося на подконтрольной англичанам территории Призрака слухи о них не доходили. Здесь было слышно только: “Французы взяли Реймс!”, “Коннетабль[3] Ришмон примирился с королём Карлом!”, “Дева идёт на Париж!” Чем закончился парижский поход Призраку было очень интересно, но тут его как раз схватили по обвинению в ереси и бросили в темницу: следить за ходом боевых действий стало как-то затруднительно. Нет, пожалуй, и в самом деле надо явится этому пленному французу, расспросить как дела в войсках, как продвигается эта бесконечная война.

Пленника доставили как раз под Рождество, двадцать третьего декабря. Его приезду предшествовал период максимальной суеты и даже, как показалось Призраку, какой-то истерии. Сначала в камере толпились многочисленные слуги, они мели, скребли и тёрли - замазывали всякую щёлку и дырочку в старых стенах. Потом наряд угрюмых мастеров с руганью и плевками менял проржавевшую решётку на маленьком окне под самым потолком камеры, и, чертыхаясь, снимал с петель рассохшуюся дверь. Дверь в итоге заменили на новую и удалились, оставив Призрака в немом недоумении. Он даже не поленился принять относительно человеческий облик и задумчиво поковырял прозрачным пальцем свежий слой раствора в стыке двух камней кладки. Палец, разумеется, прошёл насквозь, но это было нормально. А вот подобная подготовка камеры - нет.

- Такое впечатление, что вы не человека стеречь собрались, а водой камеру наполнять, - хмыкнул Призрак. - Все замазать, заделать... Дела, однако.

Впрочем, на этом странности не закончились. Стражу в замке явно усилили - Призрак определял это на слух, считая, как часто ходит патруль и сколько ног при этом топает. В самой камере появились трое звероватого вида громил, которые сразу по пришествии разошлись по углам и начали с усердием сверлить взглядом деревянную лежанку с копной брошенной на неё соломы - постель будущего узника.

Надолго они, однако, не задержались. Уже через несколько часов в камере появились новые лица: мужчина лет сорока пяти с жёстким лицом и сутулой спиной и старик с посохом в епископской митре. Мужчина был Ричард де Бошан, 13-й граф Уорик, комендант города. Епископа Призрак не знал, но судя по тому, каким тоном тот что-то выговаривал графу, попеременно тыча пальцем то в громил, то куда-то себе за спину, влияние его здесь было огромно. О чем он говорил, Призрак толком не разобрался, только понял, что епископа крайне злило присутствие в камере солдат. Вскоре после этого визита мордовороты из комнаты исчезли, а вот стражи за дверью серьёзно прибавилось.

Наконец по коридору прогрохотал табун тяжело топающих ног, и в камеру втолкнули пленника... вернее, пленницу.

Призрак ошарашенно наблюдал как она, поднялась с пола, на который упала от резкого толчка одно из солдат. Как села на убогую лежанку у стены, обессилено откинув голову назад. Он ожидал здесь увидеть кого-то из французских военачальников, может быть видных придворных или даже, чем черт ни шутит, самого короля Карла, но эту девочку... нет.

Поражённый Призрак осторожно приблизился к ней. Не сам конечно: прибывая в виде разреженного тумана он находился как бы по всей камере, но перенёс своё сознание, основную точку восприятия. Действительно, пленница была ещё очень молода: пожалуй, ей не было и двадцати лет. Лицо с очень выразительными чёрными глазами выглядело осунувшимся и усталым. Волосы показались Призраку коротковатыми - они едва достигали плеч, женщины обычно носят более длинные причёски.

- Кто ты? - едва слышно спросил он, обращаясь, конечно, сам к себе, - неужели я ошибся и сюда посадили обычную преступницу: воровку, убийцу или еретичку?

Он некоторое время обдумывал эту мысль, но в конце концов вынужден был отмести её как невозможную. Для обычной пленницы не готовили бы так тщательно камеру, не усиливали охрану и уж тем более её приезд не волновал бы сильных мира сего. А значит... значит...

- Так вот ты какая, Дева Жанна, - произнёс Призрак с любопытством разглядывая девушку.

Внезапно та вздрогнула и открыла глаза. Усталое лицо приобрело странное выражение - удивления и ожидания, какое обычно бывает только у маленьких детей, в преддверие приезда гостей.

- Кто здесь? - спросила девушка, - кто говорит со мной?

Призрак опешил.

Люди почти никогда не способны увидеть духов, почти никогда не слышат их разговоров, а если, паче чаяния, вдруг всё-таки станут свидетелями потустороннему, то убегают с громкими воплями. А вот так спокойно реагировать на голос из ниоткуда людям не положено.

“Может она тоже чародейка?” - лихорадочно соображал Призрак - “Тогда почему она не почувствовала меня сразу как попала сюда? И почему я её не распознал? Не узнать собрата по тайному искусству я бы не смог даже в столь плачевном состоянии”. Он ещё несколько секунд потерянно молчал, пытаясь просчитать все варианты возможного развития событий, и, наконец, решил ещё раз попробовать заговорить с девушкой - вдруг это просто глупое совпадение, и ей просто что-то послышалось, в тот момент, когда он заговорил?

- Ты слышишь меня? - осведомился Призрак пытаясь, чтоб вопрос прозвучал как можно более адресно.

- Конечно я слышу, - тут же откликнулась девушка, но в голосе её просквозили нотки неуверенности, как будто она совсем не ожидала подобного вопроса, - я слышу, но, почему-то я не вижу тебя. Где ты? Прошу, появись.

- Ты меня и не можешь видеть, - теперь пришла очередь Призрака удивляться, - я прямо перед тобой, но сейчас несколько лишён формы. Прошу обожди немного, я приведу себя в порядок.

После этих слов он принялся сгущаться, предавая своему призрачному телу человеческие очертания. В голове скакали мысли одна другой занятней. Пленница ему совсем не удивилась — значит, она всё-таки поняла, что в комнате находится чужой дух? Или нет? Кроме того, она говорила так, как будто обращалась к своему старому знакомому. Они что, виделись раньше? Или его с кем-то спутали?

Последнее предположение показалось ему наиболее верным, поскольку по мере воплощения Призрака в человеческом теле, выражение лица девушки становилась все более удивлённым, а взгляд - испуганным. Когда же его новообретенные ступни коснулись пола (чистая формальность - он все равно с лёгкостью проходил через материальные предметы) она растерянно сказала:

- Я ожидала увидеть здесь не тебя.

***

Когда её втолкнули под низкие, давящие, своды её нового узилища, она, как ни странно, испытала скорее облегчение. Больше всего она боялась, что кто-то из её многочисленных конвоиров останется вместе с ней здесь, внутри. Последние несколько месяцев её ни на миг не оставляли одну: в замке Боревуар, куда поместили взявшие её в плен бургундцы, с ней в комнате всегда находилось несколько солдат. Когда её передали англичанам и повезли сюда, в Руан, стало ещё хуже: огромный отряд двигался довольно медленно и прибыл в город месяц спустя после отправления. Все это время ей казалось, что каждый из сопровождающих занят только одним: слежкой за ней.

Наверное, если бы наблюдение было таким пристальным с самого начала, то она бы точно сломалась. К счастью, сразу после пленения её держали в комнате одну: стража стояла только снаружи, за дверью. Тогда ей даже разрешали выходить наверх - на парапет башни. Все равно, считали бургундцы, она никуда не сможет деться - до земли девять человеческих ростов, а башня гладкая как скала. Она тоже так думала. Долго думала, до тех самых пор, пока надеялась, что её спасут. Что она не одна, что помощь вот-вот придёт. Она любила эти прогулки по верхней башенной площадке, любила молится там, под открытым небом.

И однажды, когда она стояла, глядя в даль, ветер швырнул ей в лицо горсть листьев. Один из них был полностью жёлт. Она очень ясно помнила, как подняла его, не понимая, откуда он взялся. Ведь её взяли в плен в конце весны, прошло совсем немного времени, так откуда на деревьях могут взяться жёлтые листья?

Она попробовала вспомнить все дни, которые прошли со времени роковой битвы под Компьеном, и сбилась со счета. Тогда она спросила об этом стражу, и с ужасом и удивлением услышала, что сейчас уже середина осени. Полгода. Полгода она уже провела в плену. И раз она до сих пор не увидела под стенами замка французского флага, то это значит, что друзья либо не знают где она, либо не могут сюда пробиться.

Тогда ей впервые стало по-настоящему страшно. Стены комнаты, к которым она успела привыкнуть, вдруг стали чужими и давящими. Голова кружилась. Она поднялась наверх, на башню, надеясь в молитве найти утешение и покой. Подняла голову вверх, к небу... Оттуда на неё смотрела холодная зимняя луна, ветер рвал флаги с копейных древок: мир вокруг стал чужим и враждебным. Она впервые это поняла. Раньше ей казалась, что мир неизмеримо добр к ней, и она отвечала ему добром, и в этом добре черпала силы. А теперь силы кончились.

Дальнейшие события она знала скорее с чужих слов. Просто сама ничего не запомнила. Ни как шла к парапету башни, ни как смотрела вниз, на далёкие камни двора. Она должна была долго на них смотреть - иначе не хватило бы смелости прыгнуть. Она никогда не была смелой.

Как летела вниз тоже не помнила.

Потом, ей рассказывали, что нашли её уже утром, всю в крови. Что она несколько дней толком не приходила в сознание. Замковый священник потом навещал её едва не каждый день, и всякий раз повторял одну и ту же проповедь: самоубийство тяжкий грех, наущение врага рода человеческого.

Но она не хотела покончить с собой. Впрочем, попыткой сбежать этот шаг вниз тоже не был. Просто тогда для неё было только “тут” и “там”, и “тут” было невыносимо и одиноко, а “там” её ждали друзья и тот добрый, отзывчивый мир, который она любила. Шаг с башни вниз должен был стать только первым в долгом пути домой. К сожалению, он так и остался последним.

С тех пор её и перестали оставлять одну. С тех пор она боялась показать им свой страх. Раньше плен казался ей чем-то временным, чем-то, что обязательно скоро закончится. Английские солдаты были такими смешными с этим своим настороженно-почтительным к ней отношением. Она была сильной даже не смотря на стены башни. Что ей стены, даже в них она - Дева Франции, кто сможет ей что-нибудь сделать?

А тогда она поняла - если захотят, то ещё как сделают. Что угодно: убьют, изувечат, опозорят. У неё нет сил, нет возможности им помешать. И ведь они захотят... Ей и до того уже несколько раз доводилось слышать от солдат обращенные к себе сальные шуточки. Правда, стоило ей посмотреть на них, как разговоры тут же стихали, а глаза опускались в пол. А что если теперь взгляд отведет она? Если и до них дойдет насколько она беззащитна?

Она старалась не думать об этом: но если в камере ещё худо-бедно получалось гнать от себя дурные мысли, то в походе стало совсем тяжело. Постоянный надзор, караулы, сменяющие один другой, толпы солдат, что порой обступали её так плотно, что кажется, не вдохнешь... И одна только мысль: они не должны увидеть насколько мне страшно - голову держать прямо, шаг тверже... И следующий, и следующий, и следующий...

Голову - прямо.

Как хорошо, что теперь все это в прошлом. Что можно наконец слегка отпустить себя, сесть, выдохнуть, даже маленько поплакать.

- … Жанна!

Она вздрогнула и открыла глаза. Голос, тихий, почти неслышный, шёл как будто со всех сторон разом. Но в камере никого не было. Да и не мог это шёпот принадлежать живому существу. Значит, значит с ней опять говорит кто-то из её небесных покровителей!

- Кто здесь? - Радостно воскликнула она, - Кто говорит со мной?

Молчание. Ответа не было несколько долгих, томительных секунд, ей уже пришла в голову ужасная мысль, что чудесный голос ей послышался, но тут он раздался вновь...

- Ты слышишь меня?

В этом вопросе сквозило недоумение. Как будто обладатель голоса не ожидал, что кто-то ответит ему. Но ведь она уже не раз общалась со святыми: и со Святой Екатериной, и со Святой Маргаритой, и с самим Святым Михаилом. Её посетил кто-то другой?

- Конечно я слышу. Я слышу, но, почему-то я не вижу тебя. Где ты? Прошу, появись.

В сердце девушки против воли начало закрадываться подозрение: а точно ли она слышит голос святого? Или, может, это Дьявол пытается явиться ей под личиной кого-то из них?

- Ты меня и не можешь видеть, - несколько сварливо ответили ей из пустоты, - я прямо перед тобой, но сейчас несколько лишён формы. Прошу обожди немного, я приведу себя в порядок.

Заворожённая Жанна наблюдала за тем, как из лёгкого, едва заметного тумана, заполнявшего всю камеру, перед ней проявляется призрачная фигура. Несомненно, человеческая фигура. Сначала она выглядела как детский рисунок прутиком на песке: руки-ноги палочки, голова петелькой. Но постепенно она обретала объем и достоверность: на руках появились пальцы, тело облеклось такой же призрачной одеждой. До этого Жанна не могла с полной определённостью сказать к какому полу принадлежало посетившие её существо: тонкое, не оформившееся до конца тело могло принадлежать и мужчине, и женщине. Но одежда на нем была мужская: котарди, короткий плащ до середины бедра, на ногах пулены с сильно загнутыми кверху носками, на голове причудливо уложенный шаперон.

Это точно был не ангел.

- Я ожидала увидеть здесь не тебя, - только и смогла пролепетать девушка.

Призрачный пришелец повернул к ней голову. Она единственная пока оставалась незаконченной: на ней не было лица. Нос, глазные впадины, губы, лоб и скулы были, а конкретного лица не было. Как у недоделанной статуи.

Кажется, призрак это и сам понимал. По его лицу будто бы бежали волны, принося все новые образы: старик с рассечённой губой; воин без одного глаза с густой бородищей, плутоватый мошенник с щербатой улыбкой... Всех Жанна даже не успевала заметить и оценить. Наконец рябь на лице успокоилась, так и не приняв какого-то окончательного воплощения.

- Прости, - виновато вздохнул призрак, - очень тяжело стать кем-то конкретным: тут же начинаешь снова меняться. Ты не против, если я останусь таким, как сейчас?

Он выглядел почти так же, как перед этим парадом лиц: только стал чуть более проработанным - над глазницами появились брови, сами глаза обзавелись веками, чётче стал рисунок носа и подбородка.

- Кто ты? - робко и недоверчиво спросила девушка, - первый страх прошёл, причинять ей вред это существо, вроде бы, не пыталось, но Жанну едва не трясло от ужаса перед неизвестным. Она ещё никогда не видела... вот такого.

- Такой же узник этого подвала, как и ты, - усмехнулся призрачный человек, - только несколько более старый. Я умер здесь около года назад и вот, как видишь, застрял в таком неприглядном виде.

- Твоя душа не смогла обрести покой? - настороженно спросила Жанна. Ей приходилось слышать от соседей и богомольцев, что души самых страшных грешников не всегда проваливаются в преисподнюю: иногда они остаются на земле и сеют вокруг себя только зло и скверну. - Тебя держит здесь какой-то грех?

Если это один из таких злокозненных духов ей надо готовиться к худшему. Жанна судорожно перебирала в голове молитвы и заговоры, могущие спасти её от злого духа.

- Грех? - задумчиво переспросил оный, - да нет, при чем здесь грехи. Я просто, был колдуном...

Сердце Жанны оборвалось. Колдуны — это люди, заключившие сделку с самим Царём лжи. Продавшие ему душу ещё при жизни, они совершают мерзостные обряды, надеясь получить от своего покровителя отвратительные дары.

- Сгинь, нечистый, - выкрикнула девушка, вытягивая вперёд руки с перекрещенными пальцами. Страх её почти ушёл. Колдун, а тем паче мёртвый колдун, это очень и очень плохо. Но, как и любой другой слуга Дьявола, он ничего не сможет противопоставить молитве.

Призрак смотрел на неё с каким-то немым изумлением. Потом глаза его расширились, он медленно поднял руки, и вдруг обхватил ими её скрещённые пальцы. От неожиданности девушка замолчала: прикосновение призрака больше всего походила на дуновение тёплого ветра. Только ветер этот не дул вдаль, а как бы закручивался на одном месте. Гораздо более странным казался тот факт, что тёмный дух так легко смог дотронуться до креста, пусть это было и не настоящие распятие.

- Прости, девочка, - виновато проговорил призрак, - я совсем поглупел здесь в одиночестве. Забыл, какую реакцию вызывают у людей упоминания о колдовстве. Не бойся, я не причиню тебе вреда. Я никак не связан с тем, кто является врагом рода человеческого. Если ты хочешь, я могу доказать это.

Жанна смотрела как призрачная рука идёт вверх, ко лбу, потом вниз... Призрак перекрестился трижды, потом сложил руки в молитвенную позу, опустился перед девушкой на колени:

- Credo in Deum Patrem omnipotentem, creatorem caeli et terrae.

Et in Iesum Christum, Filium eius unicum,

Dominum nostrum, qui conceptus est de Spíritu Sancto, natus ex María Vírgine,

Passus sub Pontio Pilato, crucifíxus, mortuus, et sepultus, descendit ad inferos,

Tertia die resurrexit a mortuis,

Ascendit ad caelos,

Sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis,

Inde venturus est judicare vivos et mortuos.

Credo in Spíritum Sanctum,

Sanctam Ecclesiam catholicam,

Sanctorum communionem,

Remissionem peccatorum,

Carnis resurrectionem,

Vitam aeternam.

Amen.[4]

Жанна не знала латыни, но “Credo” она слышала множество раз и признала с самых первых строк. Правда призрак произносил некоторые слова не так, как привыкли в родном Домреми, но этому девушка не удивилась. Латынь знают только монахи, да и то, кажется, не все, поэтому молитвы прихожане обычно читают по памяти: кто как понял и запомнил.

- Теперь ты веришь, что я не являюсь врагом тебе? - спросил призрак, закончив читать молитву, - Или ты хочешь, чтобы я сделал что-то ещё?

- Я.. я верю тебе, - тихо ответила девушка, - не знаю, что ты за человек, но твоя душа не принадлежит злу. - Она ещё немного помолчала, не зная, может ли она обращаться с такой просьбой к незнакомому человеку... духу, но всё-таки молвила: - Я собиралась помолится за счастливое прибытие в город. Если ты не против, я бы предложила тебе сделать это вместе.

- Хорошо, - согласился дух, - но боюсь, что я могу не знать текста некоторых молитв, поэтому попрошу тебя об ответной услуге: молись вслух, чтобы я мог повторять молитвы за тобой.

Девушка кивнула. И тоже встала на колени рядом с призраком. Молилась она как обычно долго и усердно, стараясь как можно чётче выговаривать слова. Дух повторял текст за ней, перебирая небольшие чётки, появившиеся в его руках в тот момент, когда она опустилась на колени.

Как всегда, молитва подействовала на Жанну успокаивающе: остатки страха ушли, мысли успокоились, пришли в порядок. О своём новом знакомом девушка думала уже скорее с любопытством. Он не был представителем нечистой силы - иначе бы не смог креститься и читать молитвы, тем более так долго. Но то, что при жизни он занимался колдовством — это гнело девушку.

- Как получилось, что ты занимался чернокнижием, но сумел сохранить свою душу чистой? - Спросила она. - Ты сумел искупить свои грехи каким-то благодеянием? Или за тебя заступился праведный человек? Но почему ты тогда не сумел попасть в Рай?

- У тебя очень странные представления о механизмах посмертного воздаяния, - усмехнулся призрак, - впрочем, это неудивительно. Позволь рассеять твои сомнения. Когда ты говоришь “колдовство”, “чернокнижие” - ты подразумеваешь общение с некими злыми духами, демонами. Выполнение их заданий и поручений, и получение от них в награду неких умений? Киваешь. Заверяю: ничем подобным я никогда ни занимался. В своей жизни я не встречал ни одного демона, как, впрочем, и ангела. В моем понимании “колдовством” называется малоизвестная людям, но в целом познаваемая наука о скрытых связях вещей, о знаках и словах способных менять мир по воле колдуна. Это не самая простая работа, но она не сложнее той же медицины или геометрии. Просто инструмент, позволяющий работать с окружающим миром.

- Но ты говорил, колдовство сделало тебя таким, как ты есть. И, кажется, это тебе не нравится.

- Это долгая история, - пожал плечами призрак, - но, времени у нас, кажется, в избытке. Что ж, слушай. Когда-то и я был молод, горяч, жаждал силы и знаний. Но меня пугала надвигающаяся старость: у меня заканчивалось время, и я отчаянно искал способ отсрочить свою смерть. Страшась близкого конца, я обратился к исследованиям потустороннего. Не буду утомлять тебя рассказами о путях моих изысканий... да не делай такие глаза, ничего ужасного там не было. Никаких варёных кошек, вспоротых внутренностей и прочих бабкиных сказок. Просто, слишком многое придётся объяснять. Если совсем кратко, то я обратил внимание на духов умерших - подобные существа не такая уж великая редкость, но вы, смертные, их редко видите.

Некоторые из моих коллег, увлекающихся тайными искусствами, проводят знак равенства между духами, призраками, приведениями и тем, что в христианстве называется «душой». Не стану с ними спорить, хотя мне кажется, что проводить какие-то аналогии с тем, о сути чего не договорились даже ведущие богословы - глупо и преждевременно. Но не об этом речь. Духи - это люди, лишившиеся тел, слепки их личностей - здесь общечеловеческие суеверия и наши научные знания совпадают.

Исследуя феномен призрачной жизни, я общался со множеством различных духов, и пришёл к выводу, что большинство из них сохранили, а то и преумножили тот разум, что был у них при жизни. Поэтому решил, что призрачное существование - это залог моего бессмертия.

- И ты преуспел в этом начинании? - уточнила Жанна. Она всё ещё не могла решить для себя: точно ли с этим существом можно общаться как с человеком? С одной стороны, он вроде бы дружелюбен, но его рассказ... Он с такой простотой говорил о вещах, которые сама Жанна считала недопустимыми, кощунственными... Это коробило девушку.

- Не совсем, - ответил на её вопрос Призрак. - Никогда не пробуй новооткрытые способы на себе, сначала найди материал для испытаний: будет возможность обнаружить и исправить допущенные ошибки. Я тогда этого не сделал. Поэтому цели своей достиг лишь частично - мне удалось стать бессмертным: после того как моё тело умерло, дух мой не отправился туда куда... ну в общем, он остался на земле. Более того, через некоторое время после смерти, проваландавшись в этом состоянии, я снова обретаю плоть - воскресаю, возвращаясь к полноценной жизни. Увы, на этом плюсы заканчиваются и начинаются минусы. Я не могу покинуть место своей смерти. Я теряю возможность воспользоваться большей частью своей знаний. Меня все боятся. Взаимодействовать с миром живых становится очень сложно. Поэтому периоды моего призрачного существования можно описать двумя словами: страшная скука. Хорошо, если получится с кем-то поговорить, вот, как с тобой. Но чаще всего приходится годами сидеть в одиночестве.

- Годами? - изумлённо воскликнула Жанна.

- Увы, - скорбно кивнул Призрак. Мой самый короткий промежуток от смерти до нового рождения составлял сто шестьдесят восемь дней. Самый длинный - более сорока лет. В среднем - от года до шести лет.

- Ты... Ты очень старый да? - Неуверенно спросила девушка, пытаясь осмыслить сказанное: стоящее перед ней существо умирало уже не один раз. Умирало и рождалось вновь.. Не раз, не два, может даже не один десяток - он говорит «в среднем», значит у него есть немало примеров для сравнения...

- Старый? Девочка, «старый», это слово, которым можно назвать дырявый сапог. Я - нечто принципиально иное. Я кость чужеродного мира, сохнущая на равнине, которая когда-то была морем. Диковинка, и, возможно, напоминание, что мир не всегда был таким, как сейчас... Я не просто «старый», девочка. Я древний.

- Сколько же тебе лет? - спросила Жанна, в душе которой суеверный страх боролся с любопытством.

- Если считать и периоды призрачного бытия, и годы земной жизни... около двух с половиной тысяч лет.

Зрачки Жанны потрясенно расширились, она смотрела на своего собеседника во все глаза, и только одна мысли витала сейчас в её душе:

- Получается... ты видел Христа!?

На этот раз пришла очередь призрака удивляться:

- С чего ты так решила?

- Ну, ты ведь жил в то время, разве нет?

- Ну жил. И в то, и в значительно более раннее тоже. Что с того? А, ты думаешь, что такое знаменательное событие невозможно было пропустить? Вынужден тебя разочаровать: для современников казнь твоего бога прошла довольно буднично. Ну распяли в Палестине какого-то проповедника - что с того? Их тогда пачками распинали - порой вдоль дорог эти кресты стояли рядами... Кто ж знал, что потом именно этот чудик будет висеть на шее у каждого второго?

- Не богохульствуй! - с ужасом воскликнула девушка.

Призрак как-то поскучнел. Потом вздохнул и сказал примиряющим тоном:

- Давай условимся. Не касаться впредь твоей веры. А то, чувствую, разругаемся с тобой в кровь, а нам ещё долго вместе здесь жить.

- А ты не веришь в Христа? - поражено переспросила Жанна, - Но почему? Ты магометянин или язычник?

- Нет. Когда-то был язычник, а теперь... Теперь я безбожник. Не кипятись, а то тебя аж распирает от возмущения. Сама подумай: я старше твоей религии. Я видел, как она зарождалась. Как возникали всевозможные ереси и местные верования. Как священники били друг друга посохами на церковных соборах. Как они лицемерно призывали к аскезе, а сами жирели и богатели. Как само священное писание переделывалось и дополнялось людьми, крайне далёкими от святости. И нести свои деньги этим святошам, слушать их наставления и выполнять их идиотские запреты - нет уж. Здесь мне с вашей религией не по пути. Я не готов поверить в существование вашего Бога, хотя и не препятствую распространению веры в него.

Жанна молчала. Она впервые встретилась с человеком, который так спокойно рассуждает о материях, которые ей самой казались одновременно запретными и, вместе с тем - очевидными. Солнце - на небе, земля - под ногами, Бог - существует. И это именно христианский Бог. А как иначе? Но сейчас, пытаясь найти слова, которые бы поставили эту душу на путь истинный, она не знала - что приводить в свидетельства? Он видел мир до Христа, он явно не раз думал над принятием истинной веры - и отступился. Тем более, что многое из сказанного им находило отклик и в её сердце. Она сама не раз думала: как Господь попускает человеческие пороки? Особенно пороки Церкви? Понятно, что у всего этого есть смысл, просто её человеческий ум не в силах понять замысел Божий. Но как это объяснить чужаку?

- Наверное, твоё время ещё не пришло, - наконец медленно проговорила она. - Раз Господь позволил тебе жить так, как ты живёшь - значит и в этом есть смысл для мира. Я буду молиться за то, чтобы твоя душа обернулась к Свету.

- Молись, если это доставит тебе удовольствие, - рассмеялся дух, - в противном случае не надо: каждый сам спаситель своей души. А что, - вдруг лукаво усмехнулся он, - вечными муками грозить не будешь? А проповеди читать?

- Зачем? - пожала плечами Жанна, - Муки во искупление грехов назначает Господь: как я могу брать на себя такое? Это грех: все люди должны любить друг друга и желать ближнему добра. Возможно, смерть тела иногда и в самом деле помогает спасению души, но для тебя это не выход, правда?

- Да уж. Мало от кого я слышал столь разумные слова. Прими мою благодарность. И, не сочти за назойливость, но я бы хотел услышать твою историю. До меня доходили слухи о твоих делах, но я бы хотел заново узнать всё из первых уст. Ты окажешь мне такую услугу?

***

За окном барабанил дождь, выл ветер. Зима! Не дай Бог ещё и снег пойдёт. Но в маленькой комнате пылал камин, стены её были крепки, а гобелены на стенах - толсты, и потому здесь было тепло. Впрочем, сидящий в кресле у огня человек всё равно кутался в шерстяную накидку. Ему было... нет, не то чтобы холодно, но как-то зябко. Это чувство не покидало его уже несколько дней - именно из-за него он перебрался из роскошного, но выстывшего епископского дворца сюда - в богатый, небольшой дом каноника на одной из центральных улиц Руана. Да, человек, сидящий в кресле, был епископом. Его звали Пьер Кошон, и он носил звание епископа Бове и советника при особе короля Англии Генриха VI. Именно он должен был вести процесс над еретичкой и вероотступницей Жанной.

Это случилось... спонтанно? Епископ нахмурил густые брови - когда тебе шестьдесят, даже недавние события нередко начинают расплываться в памяти. Он только прибыл из Кале, где встречал молодого короля, в Руан, когда до него дошла весть о пленении бургундцами Девы. Немыслимая удача! Держа в вопросах войны сторону английского короля, Кошон уже имел достаточно оснований желать поражения той, что перевернула ход боевых действий, но у него имелись к Жанне и личные счёты. Дело в том, что возглавляемые Жанной походы прошли во многом именно по территории бовесского диоцеза[5]. Земли, которые раньше приносили доход Кошону перешли в руки сторонников короля Карла, и епископ лишился почти всех своих богатств. По сути, если бы не постоянные выплаты, которые поступали ему как советнику монарха со стороны английской короны, то Кошон сейчас даже не смог бы оплатить постой.

Именно поэтому получив сообщение о том, что Жанна д`Арк пленена под Компьеном людьми Жана Люксембургского, Кошон послал туда своих людей так быстро, как только мог. С одним единственным требованием: выдать английскому королю и лично епископу бовесскому (то есть ему) девушку по имени Жанна, которая еретически утверждала, что является проводником божьей воли. Немедленно! Увы переговоры затянулись. Жан Люксембургский сам отчаянно нуждался в деньгах и, понимая, насколько ценная пленница попала ему в руки торговался за каждую монету. Итоговой стала сумма в десять тысяч франков: немыслимые, огромные деньги. Впрочем, Кошон не безосновательно считал, что Жан тянул бы ещё и ещё, надеясь выбить из англичан как можно больше, но обстоятельства складывались не в его пользу. Во-первых, очередной гонец Кошона предъявил ему не только деньги, но и письма короля Генриха, в которых настоятельно требовалось передать “арманьякскую девку” епископу Бове. Во-вторых, соглашение ускорила сама Жанна, попытавшаяся спрыгнуть с башни замка. Неизвестно была ли это пытка побега или же желание покончить с собой, но Жан Люксембургский решил не искушать судьбу и побыстрее сбыть девушку с рук - за мёртвую он бы все равно не выручил ничего.

Кошон рьяно взялся за организацию инквизиционного процесса. Он должен был стать важным этапом по укреплению и без того блистательных позиций епископа. Уже сейчас руанский капитул предоставил ему власть над городом и диоцезом - пока временно, до окончания процесса, но как знать, что будет дальше. Тем более что комендант города граф Уорик недвусмысленно обещал ему всяческую поддержку и, после окончания суда, - место архиепископа Руана.

И вместе с тем Кошоном владело некоторое беспокойство. Властный по своей натуре он любил осуществлять полный контроль над всеми порученными ему делами. Именно его хватка в немалой степени поспособствовала занятию тех высоких постов, которые он сейчас держал. Но теперь Кошон чувствовал, что не вполне владеет ситуацией: слишком много влиятельнейших особ старались повлиять на ход и итог готовящегося процесса. Слишком разными были эти стремления.

С одной стороны, англичане и бургиньоны - партия, держащая в войне сторону английского короля. Все они жаждут осуждения Девы Жанны как еретички и вероотступницы. Это дискредитирует позиции коронованного ею в Реймсе Карла Валуа и укрепит проанглийские настроения среди французской знати. Если всё пойдёт идеально, то обстоятельства откатятся к положению весны 1429 года, когда Франция на пол шага только отстояла от окончательного поражения в этой бесконечной войне.

С другой стороны, были арманьяки - сторонники короля Французского, которые, однако, почему-то не спешили на помощь к той, что ещё недавно была символом их побед. Кошону доносили, что единственным, кто предпринял какие-то действия по этому поводу был маршал[6] Жиль де Ре. По сведеньям епископа он разругался со всеми своими бывшими соратниками, отставлен от двора и на личные средства собирает наёмную армию для освободительного похода на Руан. Учитывая несметные богатства маршала, затея могла увенчаться успехом.

Но почему же почти никто из бывших соратников не стремился на помощь Деве? Кошону это было, пожалуй, понятно: Жанна, может быть сама того не осознавая, забрала слишком много власти. Кому из сиятельных лордов понравиться, когда деревенская дурочка, над которой ты в начале в открытую насмехался, командует тобой и твоими армиями, указывает королю, и более того - побеждает! Живой укор. Наглядное свидетельство собственного ничтожества. И одновременно - источник страха. А вдруг завтра неведомые “голоса святых” прикажут ей расправиться с тобой? Люди - существа осторожные.

Все эти обстоятельства играли на руку Кошону. Но были и трудности. Популярность Жанны связывала руки епископу. Это вам не простая девчонка, обвинённая завистливыми подружками в колдовстве. С той-то все ясно - плеть, дыба, признание, публичное покаяние - и шуруй обратно в село. Нет, с Девой Франции так не выйдет. У неё слишком много сторонников, даже здесь, на землях подконтрольных англичанам. Не прямых друзей, конечно, но тех, кто действительно уверен, или, по крайней мере, допускает возможность общения с ней святых и ангелов. И её смерть в застенках от рук врагов-англичан или предателей-французов только укрепит их уверенность в святости девушки. Поэтому перед физическим устранением необходимо доказать её заблуждения, сорвать с неё ореол небесной посланницы.

Кошон задумал идеальный процесс. Такой, что соблюл бы все юридические тонкости, и не дал сторонникам лжесвятой как-то оспорить приговор. Пользуясь своими обширными связями в церковных кругах, он лично отобрал всех, кто должен был так или иначе поучаствовать в суде над Девой. В состав судейской коллегии вошли пятнадцать докторов священной теологии, четыре доктора канонического права, один доктор обоих прав, семь бакалавров теологии, одиннадцать лиценциатов канонического права и четыре лиценциата права гражданского. Сто тридцать свидетелей из числа прошедших жёсткий отбор членов руанского капитула должны были присутствовать на всех заседаниях. Такая мощная поддержка призвана была свести на нет все последующие попытки реабилитировать осуждённую.

Внезапно проблемой стали назначения на ключевые должности. По закону, одним из судей в процессе о вере должен был быть инквизитор. Нет, конечно, Кошон тоже возьмет на себя эту должность, более того: не подпустит к судейскому креслу никого другого. Кроме инквизитора - закон есть закон. Однако, Жан Граверен, генеральный инквизитор Франции всеми силами уклонялся от участия в процессе. Не помогали ни гневные письма, которыми буквально бомбардировал его Кошон, ни увещевания графа Уорика, ни даже просьба Его Величества Генриха VI. Старый лис Граверен наотрез отказался участвовать в обвинении.

Стали искать кем его заменить. Единственной подходящей кандидатурой был Жан Леметр - наместник инквизиции в Руане. Кошон уже имел несколько разговоров с этим грузным краснолицым стариком. И каждый из них заканчивался ничем. Так же, как и Граверен, Леметр всеми силами пытался уклонится от участия в процессе. Кошон надеялся, что ему удастся переубедить инквизитора, но пока его место оставалось вакантным.

Наученный горьким опытом поиска номинального судьи, на остальные должности он назначил своих старых университетских приятелей. Место прокурора-фискала занял Жан Эстиве, а советником по допросу стал Жан де ла Фонтен.

Последний почти сразу покинул город во главе небольшого отряда преданных людей: ему надлежало разыскать сведенья о детстве и юности Жанны, найти в них компрометирующие места и представить их на допросах и заседаниях. Не так давно он вернулся в Руан, но Кошон ещё не разговаривал с ним о его розысках, зная только, что сведенья получены “странные”. В чем именно заключалась “странность” ему не сообщили.

Только состав суда был утверждён, да и то, пока не официально, как в город доставили саму подсудимую, и вот тут-то до епископа и начало доходить, сколь сложным будет предстоящий процесс. Начать с того, что Жанну поместили в одном из казематов руанского замка, да ещё и собирались приставить к ней круглосуточную охрану. Кошон, который только на миг вообразил, что скажут о суде, где молоденькая подсудимая день и ночь находится в одной камере с тройкой солдат пришёл в ужас. Тогда произошёл его первый крупный конфликт с графом Уориком. Тот настаивал на сохранении столь строгих условий, Кошон требовал перевода пленницы в келью при женском монастыре. Сошлись на том, что Жанна останется в замке, но внутренней охраны к ней приставлено не будет.

Вторым ударом по тщательно спланированному процессу стало специально проведённое Кошоном женское обследование пленницы. Группа монахинь и знатных дам, проведшая его, вынесла вердикт, что Жанна, несомненно, является девственницей. Это был удар настолько чудовищный, что Кошон почти сутки не мог прийти в себя. Ведьма не может быть девственной — это всем известный факт. Конечно, епископ заверил, что ему ничего не составит осудить Жанну как еретичку и идолопоклонницу, но столь неожиданная новость сильно поколебала уверенность многих собравшихся богословов в казавшейся раньше несомненной связи девушки с Тёмными Силами...

Наверное, он задремал, сидя перед огнём, потому что, когда Кошон наконец вырвался из сети планов и воспоминаний, камин уже потух, а за окном сгущались ранние сумерки.

Вошедший слуга принёс ужин и доложил, что приходил посыльный от господина советника по допросу. Мессир Жан де ла Фонтен просит принять его сегодня вечером. Вообще такие встречи требовалось обговаривать заранее, посылая официальные письма и протоколируя сами собрания. Но поскольку Кошона и ла Фонтена связывали дружеские узы, епископ не сомневался, что Жан придёт вечером, даже не получив от него письменного согласия на встречу.

Он не ошибся: слуги ещё убирали остатки трапезы, когда было доложено о приходе высокого гостя. Жан де ла Фонтен невысокий, сухопарый старик лет пятидесяти пяти поднялся в комнату к Кошону, и принёс с собой кипу документов, запах морозной улицы и тяжёлое давящие настроение.

То, что его друг крепко не в духе, Кошон понял почти сразу: по тому как сдержано и сухо тот ответил на радушное приветствие хозяина, по тому, как передёргивал угловатыми плечами (привычка, водившаяся за ним ещё со студенческих лет), по тому, наконец, как он тянул с началом разговора.

- Я завтра посмотрю, - Кошон отодвинул на край стола кипу листов, которую настойчиво совал ему старый приятель, - Уже поздно, темнеет, не хочу при свечах носом по строчкам водить. Лучше в паре слов опиши общую картину: как добрался, что удалось узнать, получилось ли привезти кого-то в качестве свидетелей.

Ему действительно не хотелось читать, и причина была не только в слабом освещении. Последние несколько лет епископа всё чаще мучили приступы тупой головной боли. Сейчас был один из них, и Кошон сильно сомневался, что сможет сосредоточиться на бумагах.

- В двух словах трудно будет, - проворчал ла Фонтен, и его скрипучий тенор неприятно контрастировал со звучным голосом епископа, - добрались ужасно - все дороги перекрыты арманьяками, нас несколько раз чуть не раскрыли. Свидетели были, несколько человек, хотя и меньше, чем хотелось бы. Сюда я их не потащил - они не хотели сниматься с земли, с насиженных мест. А волочь их силой у меня возможности, сам понимаешь, не было. Но полученные сведенья мы тщательно запротоколировали. Правда сведенья эти...

Ла Фонтен поднял на Кошона выцветшие, но очень проницательные глаза человека, в котором природный ум соединился с большим жизненным опытом и, пожевав губами, продолжил:

- Пьер, я начинаю сомневаться в затеянном нами деле.

Кошон опешил. Кошон закашлялся, замахал руками, дико вытаращился на старого друга. Переждав эту безмолвную тираду ла Фонтен продолжил:

- О ней очень хорошие отзывы, Пьер. Настолько хорошие, что один из моих людей - Ришар... а, впрочем, ты его не знаешь - так вот, он как-то сказал, что был бы счастлив если бы подобные слухи ходили о его собственной сестре. Все на перебой сообщают - очень милая, религиозная, богобоязненная девушка. Когда я заговаривал о её связи с демонами на меня смотрели как на умалишённого. Говорили, мол, если Жанетт дьяволопоклонница, то уж и мы все такие же.

- Вообще ничего предосудительного? - изумлённо перебил его Кошон, - Вообще? Жан, я начинаю сомневаться в твоей компетентности: чтобы за такой девушкой и ничего не было... Ты точно хорошо спрашивал?

- Да не кричи ты, - меланхолично мотнул головой ла Фонтен, - кое-что есть конечно. Дерево там у них было, якобы чудодейственное. Ходили они к нему, ленточки повязывать. Из дома она сбегала оказывается не раз - вопреки воле отца и его прямому запрету. Ещё кое-что... Ты всё-таки прочитай, - махнул он на рукописи, - там подробно написано.

- Ну вот, - откинулся в кресле Кошон, - а ты говоришь - «хорошие слухи». Идолопоклонничество - раз, нарушение воли родителей - два, в мужской одежде шлялась - три! Да только это, бесспорные, уже установленные факты, дают нам полное право сжечь её без лишних раздумий. А в ходе процесса непременно откроется что-то ещё - у этой девчонки наверняка в голове каша из полуязыческих бредней, установить там факт ереси будет не трудно.

- Сжечь без лишних раздумий, - медленно, как бы пробуя эти слова на вкус повторил ла Фонтен. Его голова покачивалась из стороны в сторону, но глаза смотрели прямо на епископа, - Пьер, а чего ты, собственно ждёшь от этого процесса?

- В смысле чего жду? - поднял брови Кошон, - Извини, я не понимаю, с какой целью ты это спрашиваешь? Что тебе непонятно?

- Ну, опиши, как ты представляешь дальнейшие события?

- По стандартной процедуре, - передёрнул плечами Кошон, даже не догадываясь, что копирует движение своего друга, - допросы, составление предварительных статей обвинения. Теологический комментарий - тут, думаю, не лишне будет даже запросить его в Парижском университете. Пусть будет ещё весомее. Потом - составление итогового обвинения. Оглашение. Казнь. Всё. Что ты ещё ожидал от меня услышать?

- Именно казнь?

Эти вопросы раздражали Кошона. Ему чудилась какая-то фальшь в словах друга. Как будто тот был не до конца искренен с ним, как будто скрывал в своих словах непонятный пока Кошону двойной смысл.

- Да что с тобой, - хлопнул он рукой по подлокотнику, - к чему эти вопросы? Что ты от меня хочешь?

- Пьер, не кипятись, - примиряющий смысл слов ла Фонтена полностью терялся за кислой миной его лица, - если бы я ещё сам понимал, что со мной твориться... Просто... Просто ответь мне на один последний вопрос: ты уверен в том, что её придётся казнить?

- А, тебе её жалко, да? - невесело улыбнулся Кошон. - Мне тоже. Но долг есть долг. Она враг, причём не только наш, но и всех людей, всех христиан. Смущённые дьяволом души опасны и сами по себе. А уж когда они занимают такое высокое положение... Сам посуди: война уже шла к концу - теперь она разгорается с новой силой. Столько смертей, столько горя - и всё из-за одной девчонки. Я сам первый бы протянул ей руку помощи, но это, к сожалению, невозможно. Пусть лучше её тело умрёт здесь на земле, но душа очиститься и поднимется в царствие Господне.

Эта речь тем не менее, кажется не произвела впечатления на его собеседника - голова Жана де ла Фонтена опускалась всё ниже и ниже, лицо избороздили тени.

- Ты так уверенно говоришь об этом процессе. Но из твоих слов мне почему-то кажется, что ты уже всё решил, - он вдруг поднял голову и заговорил жарко, горячо, почти фанатично, - Ты ведь не хочешь устанавливать истину Пьер, ты ждёшь только подтвердить уже принятое решение. Ты называешь её ведьмой и еретичкой, но как ты пришёл к такому выводу? Веришь ли ты в свои собственные слова? Ты ведь с ней ещё даже не говорил, я прав? Прав. Ты с ней не говорил, ты не говорил с теми, кто её знает, но ты её уже приговорил. И мне всё дальше кажется, что причиной твоей к ней неприязни мирские устремления - она твой враг на земле. Она лишила тебя диоцеза, она служит властителю, что враждует с твоим сюзереном, её смерть - выгодна тебе...

- Так ты подозреваешь меня... в корысти?!

- Я не знаю Пьер. Я ужасно запутался за последнее время. Это война... Церковь должна стоять выше мирского, а мы погрязли в дрязгах сеньоров. Я не обвинял тебя, просто хотел, чтобы ты обратил внимание на то, как это выглядит со стороны. Кучка священников держащих руку англичан, епископ - советник при особе английского короля, и все они пытаются найти способ как «законно» убить одну девушку, что лишила их денег, земель и влияния. Это готовый сюжет легенды о мученице.

- Я знаю, - хмуро кивнул Кошон. И более того, я знаю, что наши враги, здесь, как ты выразился «на земле», не преминут воспользоваться этим обстоятельством, чтобы очернить нас и всё наше дело. Но Жан, а когда было иначе? Всегда находились силы, желающие одного, и силы жаждущие противоположного. Их борьба - вот вся наша история. Да, Церковь должна стоять над мирским, но как нам это сделать - ведь мы живём в мире. Вот эта девушка: она одновременно и живой человек, и полководец французов, и объявленная святая. Как я могу заниматься чем-то одним, отринув всё остальное? Клянусь тебе, Жан, я никоим образом не корыстен и не пристрастен. Да, как полководец она принесла мне многие печали. Но я сужу не полководца. Я сужу ту, которая выдаёт себя за святую. И судить я буду только на основании улик: её слов, чужих слов и прочих доказательств. И я клянусь тебе: если окажется - хоть я в это и не верю - что эта девушка святая и действительно слышит голоса ангелов и Бога - я преклоню перед ней колена. Если окажется, что её просто обманула французская знать, внушив ей, что она слышит небесные голоса, использовав её как живое знамя, то я дам ей возможность чистосердечно покаяться. И если она покается, то назначу ей наказание мягкое и душеспасительное, скажем - отправлю в какой-нибудь монастырь. Так она не сможет смущать добрых христиан, и сама спасёт свою душу. Но если окажется что она сама придумала гнусный план прикинутся святой или, тем паче, слышит голос Врага рода людского и не желает выходить из своих заблуждений - то вот тогда я покараю её жестоко и неотвратимо. Но в любом случае я не отступлю от закона, Жан. Я буду справедлив и беспристрастен.

- Ты успокоил моё сердце, - с облегчением ответил де ла Фонтен. - Прости, что сомневался в тебе. И, наверное, откланяюсь. Уже поздно, дела вроде сделаны, и я хочу выспаться - работы нам предстоит много.

Кошон рассыпался в благодарностях, Жан де ла Фонтен рассыпался в извинениях, они довольно долго говорили друг другу всякие вежливые банальности. Каждый старался скрыть за этим свою неловкость: ла Фонтену было стыдно за столь низкие подозрения в адрес старого друга, а Кошону... Кошон потом долго не мог заснуть.

Подозрения его старого приятеля не были беспочвенны. Нет, Кошон никогда не помышлял о расправе над Жанной с радостью или даже удовлетворением. Но он действительно приговорил её заочно. Ещё когда только узнал о её пленении, то подумал: «Ну всё, теперь живой тебя на свободу никто не выпустит» - и в дальнейшем всегда исходил из этой посылки.

А почему? Он не мог сказать. Ведь выкупают же из плена полководцев и маршалов. Вон - Бертран де Гюклен сколько крови у англичан попил – но, когда попал в плен, пользовался всеми доступными удобствами. И выкуплен был быстро и без осложнений. «Наверное, - думал Кошон, ворочаясь под шерстяным одеялом, - наверное это всё потому что никому ты девка уже не нужна: ни здесь, ни у французов. Всем ты лишняя, всем проще от тебя избавиться».

Кошон встал, долго ходил по комнате, время от времени смачивая горло водой из кувшинчика. Как он до этого относился к Жанне? Да ведь, пожалуй, никак. Она была просто ещё одной переменной, ещё одной функцией в бесконечном уравнении придворных интриг. Теперь же епископ впервые увидел в ней личность.

- Нет, - тихо сказал старый епископ в тиши собственной спальни, - Нет. Я буду честен и с тобой, и с собой, и с миром. Если смерть - то по закону, тем более, не думаю, что с этим будут какие-то проблемы.

***

Легко принять решение для одного только себя. Куда труднее принимать решения, относящиеся ко всем.

Полтора месяца ушло у Кошона на бюрократические проволочки связанные с возбуждением дела о ереси. Девятого января впервые собрались будущие судьи в доме епископа. Обсуждали обстоятельства жизни и пленения подсудимой, спорили о будущих назначения на ключевые места. Все они вроде собирались делать одно дело, но каждому хотелось больше: больше власти, больше денег, больше почестей... Насилу Кошону удалось их успокоить.

Собирались они потом вообще нечасто: то кто-то из высокопоставленных судей был занят, то велось составление дополнительных, рабочих документов. В других процессах это было быстрее - часть вопросов решалось на личном уровне, часть процедуры просто пропускалось. Но сейчас, ввиду особой важности дела, это было неприемлемо, и предварительные заседания тянулись, тянулись, тянулись...

Только девятнадцатого февраля удалось наконец покончить со всеми формальностями. С восьми часов утра в доме епископа было не продохнуть: доктора права гражданского и канонического, бакалавры, лиценциаты, каноники и аббаты - все те, кто был принят в число участников или свидетелей процесса приходили, уходили, возвращались, заверяли доверенные им документы, дописывали новые, ещё не готовые... В общем бардак стоял невообразимый.

Что хуже всего, вопрос о месте номинально судьи всё ещё оставался открытым. За всё истёкшее время Кошону так и не удалось ни уговорить, ни принудить Жана Леметра занять эту должность. Сегодня он был вызван в дом Кошона для того, чтобы сказать последнее слово, но, почему-то запаздывал.

Уже минул полдень, большая часть присутствующих начала расходиться, а Леметра всё не было. Раздосадованный епископ уже хотел распорядиться послать за ним нарочного, когда инквизитор наконец появился.

Грузный, одышливый и потеющий, он ввалился в комнату, где заседал будущий суд, повинился в своей неспешности и опять завёл старую песню:

- Я никоим образом не посягаю на ведение процесса, - говорил Леметр, - исподлобья глядя на Кошона, - но знание законов позволяет усомниться в том, что выданные полномочия позволяют мне лично принять в нём участие. Я располагаю своей властью только на территории города Руана и его диоцеза, и пусть названную Жанной и судят в этом городе, и вы, монсеньёр епископ, временно получили от городского капитула права на него, но дело-то было вами возбуждено, и вам передано как епископу Бове! В письмах к герцогу Бургундскому и Жану Люксембургскому вы особо напирали на этот факт, доказывая, что именно вам надлежит вести расследование по делу называемой Жанной. Она схвачена на территории Бове, вы граф-епископ[7] Бове, следовательно - вам её и судить. Но я-то представляю мессира Граверена только на территории Руана! Как же я могу вмешиваться в дело, которое вы ведёте как епископ Бове?

- И что же вы в таком случае предлагаете? - мрачно осведомился Кошон, - Пусть сейчас, пока идёт подготовительный процесс и потом, во время допросов, мы ещё можем обойтись без вашей помощи, мэтр. Но когда начнётся ординарный[8] процесс, мы не сможем его вести без вас. Законы ясно говорят, что именно святая инквизиция должна если не лично разбирать дела о впавших в ересь, то хотя бы посылать своего представителя для надзора за ходом подобных дел. Неужели ваши полномочия столь узки, что не позволяют вам никоим образом принять участие в этом деле?

- И не знаю даже, что ответить Вам, - развёл руками Леметр, - но если господин епископ позволит, то я явлюсь к нему завтра вместе с грамотами от господина Жана де Граверена, инквизитора Франции. Пусть высокоучёные мужи, присутствующие здесь, увидят их и дадут свой комментарий о их содержании.

- Хорошо, пусть будет так, - кивнул Кошон, - благодарю, что явились мэтр, мы будем ждать вас завтра.

Жан Леметр ушёл, ушли и другие. С Кошоном остался только его самый близкий круг: Жан де ла Фонтен, Жан Эстиве и ещё несколько людей, получивших важные посты в будущем суде: нотариусы Гильом Коль и Гильом Маншон и Жан Масьё, судебный исполнитель.

- Почему он так упорствует в своём нежелании участвовать? - недоумённо спросил Маншон.

- Он считает, что процесс слишком мало связан с вопросами веры и слишком заинтересован в вопросах мира, - фыркнул Эстиве. - Он думает, что мы здесь все желаем во чтобы то ни стало сжечь арманьякскую девицу и не хочет замарать себя в таком, как ему кажется, предосудительном деле. И он прав, клянусь Преисподней! Лгунов и мошенников надо казнить безо всякой жалости - только тогда они переведутся.

- Лгунов и мошенников? - поднял брови Коль.

- Ой, я Вас умоляю, - закатил глаза Эстиве, - кто-то тут что, верит в то, что этой девке являлись какие-то духи, хоть райские, хоть адские? Я вас умоляю! Это был гениальный в своей наглости план: найти девчонку со смазливой мордашкой и глазами в половину лица, научить её что и когда говорить - и вуаля - теперь Карл король Франции, а нас отовсюду гонят. Не знаю, кто стоит за этой авантюрой и насколько эта Жанна понимала для чего её используют, но сам план прозрачен как вода в горном ручье.

- Говори за себя, Жан, - возразил ему ла Фонтен. - Я вот, отнюдь не уверен, что её голоса - всего лишь выдумка для создания определённого настроения в народе и в войске. Если верить её односельчанам, чьи допросы я проводил, она очень давно слышала эти голоса, уже несколько лет. Не думаю, что кто-то «растил» её столь долго.

- Я поражаюсь твоей наивности...

- Хватит! - прервал их Кошон. - Слышит - не слышит, от дьявола или от Бога - это нам и предстоит установить. Нечего пока разводить склоку на пустом месте. Меня больше беспокоит викарий господина инквизитора: как нам затолкать его в судейское кресло? Без него вся эта возня обернётся пустой тратой времени.

Жан Масьё зашелестел какими-то бумагами и, найдя среди них нужную, сказал:

- Завтра он представит нам грамоты, в которых подтверждаются его полномочия. Думаю, что трактовать их можно будет двояко: если бы это было не так, то Леметр либо не стал бы юлить и подчинился нам, либо напрямую отказался от участия в процессе. Завтра мы попросим его выдать нам предварительное согласие на участие в процессе, а также обяжем написать мессиру Граверену, чтобы тот подтвердил права своего викария. Кстати, и Вам, господин епископ, было бы не лишне написать ему: пусть и с этой стороны будет давление. Письма, конечно, будут идти долго, но думаю успеют к тому времени, когда мы не сможем более обходиться без инквизитора.

- Ну вот, хоть один толковый советчик нашёлся, - хлопнул по столу Кошон, - так и сделаем. Завтра покончим наконец-то с этой волокитой, а на послезавтра назначим первое заседание. Эстиве, вам как прокурору поручается уведомить об этом заключённую, завтра и займись.

[1] Латынь: «Я мыслю, следовательно – существую».

[2] Дофин - титул наследника французского престола.

[3] Коннетабль – Изначально этот титул означал только лишь главного конюшего королевского двора, но, поскольку конница в Средние века была главной силой на поле боя, то коннетабль волей не волей, но был прямо причастен к снаряжению армии. С 1191 года коннетабль являлся главой всей французской армии и отвечал за её фуражировку, инспекцию, обеспечение лагерей в походе, etc.

[4] Латынь. Молитва «Верую».

[5] Диоцез – единица административно-территориального деления в католической церкви. Во главе диоцеза стоит епископ или, в некоторых случаях, архиепископ. Аналог в православной церкви – епархия.

[6] Маршал – высокое военное звание в Средневековой Франции. Командующий автономной армии, помощник коннетабля, выполняющий сходные функции, но в объеме меньшего воинского контингента.

[7] Довольно редкий для средневековой Франции случай, когда один и тот же человек, одновременно, держал в своих руках и церковное и феодальное владение некоей территорией. Такое положение давало ему на оной почти неограниченную власть.

[8] Следствие того времени делилось на две части: предварительный (официальный) процесс, на котором заслушивались показания и свидетельства, и ординарный процесс, на котором составлялся богословский или юридический комментарий и выносился приговор.

Интерлюдия. Теплый ветер

Интерлюдия. Теплый ветер

Костер горел слишком ярко и горячо, заставляя слезиться глаза и прикрываться от пламени руками. Где-то рядом гомонили солдаты, но видно их не было. Только пламя костра, неровный желтоватый круг, в центре которого - она, а за пределами - тьма.

Руки жгла веревка, ноги оттягивали кандалы. Справа было нестерпимо жарко от горящего огня, слева - холодно от промозглого ветра. Казалось, хуже положение и придумать сложно...

- Эй, ты! А ну, сюда!

Резкий голос шел из-за очерченного пламенем круга света, не давая разглядеть говорящего. Но он уже сам шёл сюда, рваной, неровной походкой. Огромный, на две головы выше чем она, с красной потной рожей, он был пьян. Хлопья густой пены висели на седеющих усах, под которыми угадывался дышащий перегаром провал рта. Волосатая ручища сжимала деревянную кружку с остатками ячменной браги.

- Иди ко мне, - осклабился солдат, - иди ко мне, милашка.

Жанна отшатнулась от потянувшейся к ней руки.

- Уйди от меня! Я ваша пленница, а не... не... - она так и не смогла произнести грязного слова.

- Пленница? - в мутных от хмеля глазах появилась выражение крайней умственной сосредоточенности. - А кто тебя пленил?

- Вы и пленили! Вы и ваши союзники, бургундцы!

- Ааа!.. - глаза пьяницы слегка прояснились, но стоило Жанне понадеяться, что всё обойдётся - как взгляд солдата стал липким, маслянистым и очень, очень уверенным:

- Тогда ты - наша добыча!

Он схватил её за руку. Для него, многажды более сильного, удержать девушку не составило бы особого труда. Но солдат слишком много выпил, и ей удалось вывернуться.

- Оставь меня! Я Дева Франции!

- Парни! - загоготал верзила - Она говорит, что она ещё дева!

Из темноты его поддержал многоголосый рев таких же пьяных глоток:

- Да ну!?

- Вот это нам повезло!

- Сейчас посмотрим!

Она кинулась бежать. Но предательский свет костра всегда оказывался где-то рядом, не давая нырнуть в спасительную темноту. Со всех сторон неслись крики, пьяный смех, улюлюканье и грязные шутки.

Кто-то толкнул её в спину, она упала, неудачно, подвернув ногу, проехав щекой по осенней грязи. Огромная ладонь накрыла её затылок, намотала на кулак волосы. Сильная рука дёрнула вверх - это оказался тот, первый, усатый.

- Ну что, - дохнул он ей в лицо перегаром, - развлечемся!

- Нет! - она наотмашь ударила эту отвратительную рожу, но усатый кажется даже не почувствовал.

Её снова швырнули вниз. Чьи-то руки, много рук, не меньше дюжины, прижали её к земле, не давая шевельнуться, вырваться, убежать.

- Чур, я за тобой! - крикнул кто-то из темноты усатому.

Затрещала ткань срываемой одежды.

Жанна зажмурила глаза. Она слишком хорошо знала, что будет потом. Теперь она вспомнила - это происходило уже не раз. Каждый раз по-новому, но всегда - одно и тоже. Пьяные лица, утробный смех, неудачный побег, грязь, треск материи... Резкая короткая боль. Крик, заглушенный чужим удовлетворенным рыком. Снова боль, боль, боль...

Хорошо, что после, придя в себя эти пьяные животные обязательно её убьют, опасаясь гнева начальства, пряча следы. Смерть - друг, смерть - избавление.

Ветер пришёл неожиданно. То есть нет, за гранью жара костра всегда было ветрено и холодно. Но этот ветер был не такой - медленный, тёплый. Он принес с собой запахи цветов и меда, аромат скошенной травы и птичий свист. А ещё в нём звучал смутно знакомый голос:

Тихий шёпот заклинанья проникает в пустоту

Ускользнувшего сознанья, дарит сердцу тишину.

Сон угаснет до рассвета, заглушатся страх и боль

Я сильнее жизни этой, я тебя закрыл собой.

Голос унес с собой боль и холод, чужую похоть и запах перегара. Костер потух, земля истаяла. Она плыла на волнах чужого, спокойного, уверенного в себе и в своей силе голоса:

Спи, кошмар не потревожит твой сегодняшний покой,

Разум спящего надежно скрыт магической бронёй.

Я пою тебе об этом… для чего? Не знаю сам:

Ты же спишь, и ты не слышишь смысл, преданный словам…

С этим голосом уходила боль, отступал страх. Мир вокруг поплыл, но это было даже приятно. Мысли путались, сознание ускользало. Блаженная нега охватила всё тело, разум окончательно потух. К Жанне пришло желанное забытье.

Призрак убрал руку со лба спящей девушки. Контроль над чужим сном дался ему относительно легко. Всё правильно - сон ещё более эфемерная субстанция чем призрак, воздействовать на неё не в пример легче, чем на других духов или, тем более, на живых. Не хорошо, конечно, что он увидел этот сон: девочке бы этого точно не хотелось. Ну, значит не за чем ей об этом и говорить. Пусть теперь спит спокойно, легким сном без сновидений.

Глава II. Расстановка

Глава II. Расстановка

Рассказ девушки о себе занял ни один день. Призрак поражался тому, насколько прекрасной оказалась её память: многие события, разговоры, она воспроизводила буквально дословно, ни сбиваясь и не задумываясь ни на миг. Перечисляла имена присутствовавших там или тут людей, описывала их внешность, реакции на те или иные слова. Порой Призраку даже казалось, что в голове Жанны установлен какой-то хитрый приборчик, воспроизводящий заново все события её жизни.

И рядом с этим потрясающим разумом жила дикая, совершенно сельская суеверность, непоколебимая вера в мистику. Христианская религия, чей канон Призрак знал очень неплохо, переплеталась с почти языческими суевериями: так он узнал о некоем дереве дам, которое росло неподалёку от её родной деревеньки Домреми и по легенде было пристанищем фей. О ленточках, которые повязывали на него окрестные детишки, и о больных, идущих к нему за исцелением.

Чем больше времени они проводили за разговорами, тем сильнее Призрак привязывался к девушке: во многом, потому что она была единственным, с кем он смог заговорить за прошедший год, но больше по другой причине. Острый ум в ней сочетался с твёрдым и гордым духом: первое заставляло искать ответы на возникающие вопросы, а второе делало стойкой в принятых убеждениях. Когда Жанна уставала рассказывать о себе, она тут же начинала интересоваться им самим: ей было страшно интересно, каково это - прожить многие сотни лет? Колдовское ремесло Призрака тоже вызывало у неё жгучее любопытство, хотя здесь оно было приправлено изрядной долей страха: девушке казалось, что даже одно знание запретных практик может отвернуть её от Бога: это, как понял дух, вообще было её самым сильным страхом - потерять божественную помощь.

- Я не понимаю, о чём ты переживаешь, - ворчал он, создавая из собственного призрачного тела рисунки заклинательных печатей и показывая их девушке, - ничего богохульного, ничего дьявольского. Просто линии. Добавь к ним слова, толику желания и частицу умения - и мир измениться по твоему слову. Что здесь плохого? Люди в любом случае воздействуют на окружающую реальность: какая разница разжечь огонь кресалом или вызвать его при помощи магии.

Жанна качала головой, объясняя, что Господь дал людям руки, чтобы держать в них огниво и трут, но не обучил чародейским словам, а потому она не уверена, что это дело богоугодно и праведно.

Но уже через несколько часов её любопытство вспыхивало вновь, и она сама просила Призрака дать ответ на вновь возникающие вопросы.

- Ты говорил, что изучал бытие других духов, когда пытался нарушить Божье установление и обрести бессмертие, - постоянное напоминание, что он нарушил установленные богом законы, было свойственно Жанне, - а откуда они появляются, такие духи? Не созданные намеренно, как ты, а живущие сами?

- Ну и вопросы ты задаёшь, - морщился Призрак, - откуда берутся, например, деревья? Понятно, что прорастают из веточек и прочих желудей, но почему так происходит? Никто не знает - загадка природы. Вот и с призраками так же. Я могу тебе предложить только свои собственные измышления, которые породил, общаясь с этими существами.

Во-первых, иногда призраками становятся те, кого держит на земле какое-нибудь незаконченное дело. Такой призрак всеми силами стремиться его завершить. И в зависимости от того, что это за дело, сам призрак будет добрым, или не очень. Если, например, он при жизни очень любил своих детей, то и после смерти может остаться рядом с ними: наставлять, оберегать. В этом смысле иметь такого бесплотного помощника может быть очень полезно. А вот если духа оставило в мире какое-нибудь тёмное, недоброе дело, то и сам он скорее всего будет буйным и злокозненным. Стремящиеся отомстить духи зачастую могут быть поопаснее живых: убить-то они, конечно, никого не способны, но вот отравить жизнь до полного отчаяния могут запросто.

Во-вторых, духами могут стать внезапно убитые. Те, кто в момент смерти испытал очень сильную эмоцию - страх, гнев, удивление - неважно какую именно. Эти, как не странно, из всех призраков самые вменяемые. Они не одержимы страстными желаниями, как их вышеописанные собратья, чаще всего пребывают в добром здравии и просто стараются жить, никому не мешая.

Ну и наконец есть проклятые. Те, кто стал призраком по чьей-то чужой воле. Чаще всего, это даже не полноценные личности, а так, обрывки чужих образов. Они не слишком разумны, а порой вовсе только и могут, что выполнять какую-то определённую последовательность действий. Именно проклятых чаще всего видят обычные люди: легенды о гремящих цепями фамильных привидениях, сельские байки про морового вестника или безголового всадника - это всё про них. Но навредить проклятые в отличие от других призраков в принципе неспособны. Они самые слабые и ничтожные из всех духов.

- А ты, - спрашивала Жанна, - к кому относишься ты?

- А ни к кому, - отвечал Призрак, - я, строго говоря, не совсем дух. Я же не умираю окончательно. Так, валандаюсь здесь, пока не обрету новое тело.

- А как это происходит? Ты говорил, что твое тело на момент смерти было обезображено - получается, что когда ты... воскреснешь, - это слово далось Жанне с трудом: раньше она и помыслить не могла, чтобы применить его к кому-то кроме Христа, - когда ты воскреснешь, то будешь увечен? Или исцелишься? А если умрешь от старости?

- Стоп, стоп, стоп! - замахал на неё руками дух, - Останови поток своих вопросов! Разумеется, я исцелюсь! Какой смысл был бы в моих перерождениях, если бы тело сохраняло все увечья?! Страшно подумать, какой бы я сейчас был... Безрукий, безногий, безголовый и погрызенный. Нет уж. Но я и не исцеляюсь. Промежутки моего призрачного бытия - своеобразный отдых, за который я накапливаю достаточно сил на создание нового тела. Выглядеть оно будет так, как выглядит мой призрак на момент нового воплощения и появится на месте самого призрака. Можно выбрать себе любой возраст, внешность, даже сменить пол...

- Ты был женщиной?

- Дважды. Опыт любопытный, но мне не понравилось. Этот мир поразительно плохо приспособлен для бытия женщиной.

Жанна вздохнула: ей тоже всегда думалось, насколько легче было бы, родись она мальчиком. Во многом просто чтобы отвлечься от мрачных мыслей она задала следующий вопрос:

- А ещё существуют призраки подобные тебе? Ты можешь превратить другого человека в такого же как ты?

Призрак как-то очень странно посмотрел на неё, и ответил, только чуть помолчав:

- Насколько мне известно, ещё никто из колдунов не смог повторить моего опыта. Сам же я только один раз превратил другого человека в подобное мне бессмертное существо. Но в нынешнем состоянии я не смогу это проделать.

- А почему только один раз? Неужели ты не хотел бы провести вечность с кем-то, кто близок тебе? Когда я думаю о тебе, то мне всегда кажется, что это должно быть ужасно - смотреть как умирают все твои близкие, друзья... Может быть это и есть Божья кара за твое нарушение установленных заповедей?

Призрак снова непроизвольно поморщился. Он терпеть не мог, когда в голосе Жанны появлялись эти дидактические, поучающие нотки. Такое впечатление, что Жанна, говорящая о Боге, и Жанна в прочие моменты - это две отдельные личности. И в первой нет ни капли того ума и той любознательности, что наполняют вторую. Только фанатичное следование канонам веры. Не злобное, нет конечно. Но какое-то блаженное, юродивое. А в мире было мало вещей, к которым Призрак относился бы хуже, чем к юродивым. Во многом именно поэтому он так и не хотел общаться с ней на тему религии. Ещё лучше бы повыбить из неё эту дурь, но тут уж как говорится...

- Сам ритуал не сложный, - ответил он, стараясь оставаться любезным, - его можно провести и с живым, и с чужим, простым, так сказать, духом. Но, видишь ли, девочка, - не удержался он от шпильки, - я имел некоторый, весьма печальный, опыт. Единственного человека, которому я даровал бессмертие, моего близкого друга, ученого, мудреца и просто прекрасного человека, мне пришлось своими собственными руками замуровать в каменном мешке в одном древнем подземелье. Вечная жизнь не пошла ему на пользу. Он возгордился, стал рассматривать себя как высшее существо, играл чужими жизнями... Ты даже не представляешь насколько чудовищными могут быть последствия интриг человека, способного тянуть их через века.

Что же касается смертей близких... Со временем ты принимаешь это как непреложный факт. И начинаешь только больше ценить то, пусть может и недолгое, время, которое отведено вам... А что, - попытался переменить тему он, - когда ты спросила меня о способности превращать других в себе подобных, ты надеялась так сбежать?

- Что ты! - аж задохнулась девушка, - Это же получится почти самоубийство! А это грех! Господь...

- Избавь меня, пожалуйста, от проповеди! Я знаю ваши концепции греха, и не разделяю их.

Жанна обиженно замолчала. Её тоже многое раздражало в своем сокамернике. И в первую очередь - его высокомерие. Он с удовольствием слушал её рассказы, с не меньшим воодушевлением рассказывал что-то сам, причем делал это мастерски и порой говорил о таких интересных вещах, что она слушала его затаив дыхание и только потом спохватывалась, насколько еретическими были эти речи. Но стоило разговору зайти о чем-то неприятном для Призрака, как он в довольно резкой форме старался переменить нить беседы. Хуже было только одно - невозможность расстаться. Несмотря на все свое заявленное могущество дух никак не мог покинуть темницу.

Он, впрочем, и сам был бы рад исправить это, и дело было не только в его личной свободе - попробуйте пожить в одной, не разделённой никакими внутренними стенами комнате с человеком другого пола! Тем более, когда это комната - темница в башне городского замка. Это порождает некоторые... неудобства. А Призрак всё же старался поддерживать девушку, а не создавать ей дополнительные проблемы.

- Увы, никто из духов не может покинуть место своей смерти, - объяснял он, - наш разум слишком хорошо помнит, что мы умерли именно в этих стенах, и они становятся нашей клетью. Когда я пытаюсь выйти из этой комнаты, то просто утыкаюсь в невидимую преграду.

- Это у всех призраков так? А почему? Я вот слышала про призраков, которые проходили сквозь стены. Как такое возможно, если ты говоришь, что вы привязаны к комнате в которой скончались?

- Не к комнате, - мотал головой дух, - К месту. Это вообще довольно странный момент, однозначного объяснения которому пока не найдено. Видишь ли, любой дух помнит свою смерть. Абсолютно любой - исключений не бывает. И знание своей смерти влияет на его бытие. Механизм тут не то чтобы слишком сложный: знание отпечатывается в Комуннис Конитио, что в свою очередь воздействует на всех малореальных существ... Ладно, объясню сложнее. Знание всех людей составляет что-то вроде невидимой библиотеки: при должной сноровке или благодаря врождённому дару можно, образно говоря, читать хранящиеся там книги. Сравнение кривое, но хотя бы понятное тебе. Именно так работает ясновиденье, гадание, прорицание. А для бесплотных существ знания из этих книг становятся законами. Знание места собственной смерти не даёт его покинуть. Знание собственно облика в момент смерти не даёт его изменить. И так далее. Но вот понимание того, что является «местом смерти» у всех разное. Условно говоря, новоумерший впервые осознаёт себя как призрака, оглядывается кругом и думает: «Надо же, я умер. В собственной спальне умер». Всё - с этого момента его территория - это его спальня, за её приделы он не ходок. А друг покойника, что гостил у него перед сим прискорбным событием, на поминках упился вусмерть и тоже скончался. И вот продирает его призрак пьяные очи и понимает: «Скончался я в замке моего приятеля, даже до дома не добрался». И теперь он может перемещаться по всему замку, в том числе навестить своего друга, что витает под сводами бывшей спальни. Но за пределы замковых стен никогда не выйдет.

- Подожди, - нахмурилась девушка, - что-то я не пойму. То есть призраки выглядят так как выглядели в момент смерти и не могут сойти с того места где умерли, потому что помнят об этом?

- Ага, - кивнул Призрак, теребя конец своего шаперона.

- Но ведь ты при мне не раз менял форму! - воскликнула девушка, - И выглядел как разные люди, и вовсе утрачивал человеческий облик...

- Ну я всё-таки дух могущественного волшебника, - почти обиделся её собеседник. - Мне достаточно перестать концентрироваться на своём облике, забыть, как именно я сейчас выгляжу - и пожалуйста, могу, эм, убедить - да, убедить себя, что на самом деле выгляжу именно так, как мне хочется. Сомневаюсь, что тебя порадовал бы мой посмертный облик. Я уже говорил, что выглядел довольно... неприглядно.

- А почему ты не можешь забыть о том, что место твоего упокоения - эта камера?

- Как я это сделаю, скажи на милость? Я же постоянно вижу её вокруг себя. Я в ней сижу уже год. А до этого провёл здесь ещё некоторое, к счастью недолгое, но крайне гнусное время, будучи живым. Она слишком крепко впечаталась в мою память. Такой простенький самообман, к которому я прибегаю для изменения внешности здесь не поможет.

- Хорошо, я поняла, - вскинула руки девушка, - но мне кажется, ты что-то упускаешь из виду.

- Когда кажется - надо креститься, - фыркнул дух. Потом он вдруг замер, как будто был охотничьим псом, поводил головой туда-сюда и уверенно объявил:

- К нам идут. Много людей - больше дюжины. И там не только стража, но и кто-то ещё - на некоторых ногах не доспехи и не сапоги, а мягкая замковая обувь.

Он оказался прав: несколько секунд спустя Жанна и сама услышала шаги множества ног, а потом загрохотал замок, и в келью ввалилась разнокалиберная компания.

Впереди шествовал невысокий мужчина лет сорока или пятидесяти на вид. Убедившись, что все его последователи находятся здесь, в камере, он выступил вперёд и объявил:

- Жанна, именуемая также Девой! Я - Жан де Эстиве, волей матери нашей Церкви мне вверены обязанности прокурора в деле о чистоте веры, возбуждённом против тебя! Сим я объявляю, что завтра, к восьми утра, тебе надлежит прибыть в королевскую капеллу сего замка, дабы держать ответ в своих прегрешениях перед достойными мужами, призванными решить твою дальнейшую судьбу.

- Моя судьба - в руках Господа! - сверкнула глазами девушка, - Что же касается прочего, то не от меня зависит, где я буду завтра что в восемь часов утра, что в другое время: пленник не может решать куда ему идти - за него это решает стража.

- Ах ты вот как разговариваешь, - кажется Эстиве бы неприятно удивлён такой дерзостью узницы. - Не стоит тебе, девка блудливая, поминутно поминать Господа нашего: довольно и того, что твою судьбу будут решать несколько десятков лучших знатоков права по эту сторону Ла-Манша! И почему ты до сих пор носишь мужскую одежду!? Неужели не знаешь - что это великий грех, перед лицом нашего Господа, коего ты так неосмотрительно поминала всуе?

- Я ношу ту одежду, которую мне дали. И если мне предстоит суд, то я готова предстать перед ним. Я уже была на суде - в Пуатье, где мои судьи постановили, что дела мои вполне соотносятся с Божьим промыслом. И если мне снова надлежит рассказать о своих поступках, то пусть меня судят как богословы, что держат руку короля английского, так и те, что стоят за короля Франции...

Её слова, прервал трескучий, натужный смех Эстиве:

- Что ты о себе возомнила, мерзавка!? - воскликнул он, - И какого это «короля Франции» ты имеешь ввиду? Над Францией и Англией царствует один король - Его Величество Генрих!

По рядам спутников прокурора прошел ропот: столь открытая враждебность показалась многим из присутствующих неуместной, кто-то даже одёрнул прокурора, мол, полегче надо быть, всё же формальное мероприятие... Но тот только отмахнулся от робких возражений.

Жанне, кажется, тоже нелегко было сохранять спокойствие: её щеки алели красным, но девушка сдержала свой гнев, и почти спокойно спросила:

- Это всё, что вы имели мне сказать? Если так, то прошу вас удалиться. Только передайте суду мою просьбу - освободите меня от ножных оков, мне крайне неудобно и тяжело носить их. И кроме того, я хотела бы исповедаться и посетить мессу.

- Я передам, - осклабился Эстиве, - но не думаю, что это будет возможно. До тех пор, пока ты, тварь, находишься под подозрением в ереси, тебя не допустят до божественных служб. Что же касается оков... я передам, но на многое не рассчитывай.

- И что это было? - обратилась девушка к духу, после того как делегация удалилась восвояси.

- Одни невоспитанный хам и куча статистов, - пожал плечами тот. - Готовься, скорее всего завтра их будет гораздо больше.

- Кого? Хамов или статистов?

- И тех, и других. Кстати замечательное у этого прокурора перо было, где бы теперь ещё чернил отыскать...

Жанна с удивлением покосилась на Призрака и увидела, что тот вертит в руках писчие перо... нет, не само перо, а его призрачное подобие.

- Что это? - спросила девушка.

- Призрак пера, - гордо ответил дух, - очень качественного пера, должен заметить. Жалко чернил нет - писать нечем.

- А откуда ты его взял? - девушка уже знала, что Призрак при необходимости может превратить своё тело во что угодно - хоть в кучу движущихся букв, но это - только иллюзия. А об этом пере он говорил так, как будто оно было настоящей, всамделишной вещью.

- У Эстиве было перо, - пояснил дух, - я вырвал из него призрак пера.

- Призрак пера? У вещей что, тоже есть призраки?

- Ну, не совсем призрак. Вообще это называется астральная тень. Но для тебя эти слова звучат как бессмысленный набор звуков, правда? Поэтому да, это - призрак пера. Подобные ему призраки существуют у любых предметов. И при должной сноровке можно этот призрак от предмета отделить. Тогда всякие приведения, вроде меня, смогут им пользоваться. Жаль только у меня призрака чернил нет. Без них перо почти бесполезно.

- А если добыть призрачное оружие?

- Оружие? Хе. Кто о чём, а воин... Слушай, вот честно не знаю. Никогда не проверял. Наверное, им можно будет убить призрака... Или вот, слушай, ты спрашивала о том, как появляются на свет разнообразные духи - не знаю, правда или нет, но я слышал в одной старой легенде о так называемых бесплотных кузнецах. Кто они были такие там объяснялось весьма смутно, но дело не в них самих. Важно то, что они ковали утварь для мертвецов. И среди прочего подарили герою легенды призрачный кинжал, который мог разить мертвых - обычное оружие было против них бессильно. Мало того, этот кинжал мог и живых ранить, но их он не убивал, а выпивал из них душу и заточал её внутри себя. А когда пришло время биться с самым главным злодеем, герой сломал этот кинжал и выпустил из него всех плененных духов, чтобы они помогали ему в битве. Вот тебе, возможно, ещё один способ создания призраков.

- Это ведь всего лишь сказка. Даже я знаю, что большинство из них - просто выдумка.

- Как знать, как знать, я вот сейчас начал вспоминать, и думается мне, что описанные в легенде ритуалы бесплотных кузнецов могут быть и всамделишными колдовскими обрядами. Структура у них такая, знаешь, характерная. Да и злодей той истории - если так прикинуть, то у меня с ним довольно много общих черт - если здесь старая сказка не врёт, то может и в что другое правда?

- А почему тебя назвали злодеем?

- Ну не героем же, - фыркнул Призрак, - герой должен быть красивым, молодым и глупым. В конце он женится на такой же девушке и живет с ней долго и счастливо - в основном потому, что не спрашивает мнения этой самой девушки. А я постоянно мотаюсь по свету, строю какие-то планы - ну какой из меня герой?

- Интересная должно быть у тебя жизнь, - вздохнула девушка, - жалко, что мне сейчас помочь ничем не можешь.

- Это, увы, вряд ли, - покачал головой Призрак, - был бы я жив, тогда - да. Одно заклинание и эта стена разлетелась бы щебнем. Но мёртвый... Что я могу? Являться людям - да и то порой это очень сложно. В чужие сны проникать, это да, это сколько угодно. Но для этого надо рядом со спящим очутиться – и я не думаю, что ты будешь рада видеть меня в своих снах. Духи предметов могу выдирать, если предмет не слишком велик. Ещё печати ставить умею, но от них толку - чуть больше, чем никакого.

- А что это за печати?

- Да так, ерунда. Маленькие заклятия, накрадывающиеся на какую-то область. Их всего десятка полтора - печать огня даёт неопалимость, печать воздуха - способность летать, печать воды наделяет подводным дыханием, земли - открывает клады и залежи руд...

- Довольно полезно всё же.

- Да, но не для того, кто хочет освободиться из плена. Ладно, темнеет уже. Я бы советовал тебе поспать - завтра потребуется не мало терпения.

Но, даже несмотря на то, что он снова оградил её разум от кошмаров, спала Жанна плохо и проснулась ещё затемно. Призрак сочувственно пожелал ей доброго утра.

- За тобой скоро придут, - сказал он, - я слышу суету в коридоре. Расскажешь потом как всё было? Мне интересно.

- Слушай, - вдруг встрепенулась девушка, - я всё думаю над теми твоими словами: ну, что призраки привязаны к месту своей смерти только потому, что помнят о своей гибели именно здесь. Но ведь никаких... действительно существующих запретов нет, так? Ты ведь мог бы пройти через точно такую же стену как эта, если бы она просто стояла посреди нашей камеры.

- Наверное да, - неуверенно кивнул Призрак, потом подумал и ответил уже уверенней. - Точно смог бы. Стена - просто куча камня. Меня удерживает не она, а знание того, что я умер именно в этой чёртовой камере.

Загрохотала, открываясь, дверь. Жанна бросила на неё затравленный взгляд и заговорила быстро-быстро.

- Но ведь ты говорил, что есть призраки, чьё бытие не ограничено одной комнатой - решил, что умер в замке - и ходишь по всему замку. Ограничения каждый призрак устанавливает себе сам. Они существуют только в его голове. И если ты сможешь убедить себя, что эти стены - просто стены, а не границы места смерти, то ты пройдешь через них!

Дверь хлопнула за её спиной: пленницу увели, Призрак остался в камере один. Некоторое время он смотрел вслед ушедшей девушке, пытаясь осмыслить сказанное. Наконец приблизился к стене, протянул вперёд руку: призрачные пальцы слегка расплывались и трепетали - пусть понятие тремора к духам неприменимо, но потерять форму от волнения - легче лёгкого. А он волновался. Страшно, безумно - буквально разрывался от гремучей смеси надежды на скорое освобождение, страха неудачи, болезненного томления...

Прозрачные пальцы вошли в стену и Призрак почти вспыхнул изнутри - «Получилось!», но он тут же одёрнул себя - такое случалось и раньше, радоваться пока ещё рано. Пальцы погружались всё глубже и глубже, наверное, скоро они уже должны невидимую преграду.

Призрак отпрянул назад - глупо было и надеется. В конце концов, он - маг, архимагистр, тысячелетнее существо. Странно было бы, если проблему, над которой он бьётся уже веками, за несколько дней решила бы деревенская девчонка.

Он слонялся по камере ещё некоторое время. Ограничения, существующие только в голове - что-то было в этой фразе, в этой формулировке. Ограничения в голове... Его собственное знание о пределах камеры, где он умер, не даёт ему выйти. Это понятно, и, в целом, верно. Но знание того, что теоретически может быть иначе, не помогает. Призрак несколько минут настраивал себя на то, что умер он отнюдь не в какой-то там камере, а в руанском замке - камера же - это так, ерунда, пустяки... После чего снова попробовал выйти. Опять ничего.

Он что-то упускал. Нет, девчонка была права - единственное ограничение - это его собственная привычка считать, что место смерти - это камера. Новое знание слишком эфемерно, слишком неглубоко ещё проникло в его душу, не стала новой аксиомой. Нужен другой способ...

Граница - вот место преткновения. Даже понимание, что её не существует, не помогает призракам её перейти. А если... забыть о существовании границы? Не насовсем, это невозможно, но хотя бы утратить представление о её точном местоположении?

Призрак отошёл к дальней стене. Погасил духовное восприятие - способность, которая собственно и даёт духам ощущать мир. Теперь он находился в полном информационном вакууме. Для человека это невозможно - даже закрой он глаза, заткни уши, всё равно будет чувствовать, как бьётся его сердце, как ноги касаются пола... Призрак, отрезанный от духовного восприятия, лишён даже таких возможностей.

Он двинулся вперёд - хотя сейчас не смог бы определить ни скорость, с которой приближается стена, ни траекторию своего полёта - вообще ничего. Внутри всё замирало: сейчас? Нет ещё рано, он вроде бы хотел двигаться не очень быстро... может сейчас? Тоже, пожалуй, нет... до стены ещё метр, может даже полтора... А вот теперь пожалуй пора - где же, где же граница? Неужели прошёл?!

Удар. Призрак врезался в контур на полной скорости - был бы человеком, сильно ушибся бы. А так просто остановился. Тяжело вздохнул - не получилось, где-то в предположениях была ошибка. Что же, пора возвращаться в реальный мир.

Он «открыл глаза» и замер, поражённый. Ожидаемого камня стены перед ним не было, как собственно не было и самой стены. Призрак стоял в коридоре! В низком тёмном коридоре замкового подземелья! Камера находилась за ним, за стеной, за границей!

Он протянул вперёд руки, качнулся вперёд, назад. Никаких барьеров не было - подсознание вновь сыграло с ним злую шутку: стоило подумать, что границе пора бы уже появиться - как она и появилась. Но чувственное восприятие сильнее собственных мыслей, поэтому сейчас, видя перед собой пустой коридор, он без труда миновал место, в которое несколькими секундами ранее ++уткнулся, будучи не в силах пройти.

Он вернулся в камеру - это далось легко. Снова вышел из неё. На этот раз где-то посреди стены возникла заминка, но Призрак рванулся - и вышел в коридор. Барьер был пройден, теперь ничто не помешает ему покинуть своё ненавистное узилище.

Несколько минут спустя он уже стоял во внутреннем дворе замка, впервые за последний год глядя на небо. Выйти за пределы крепости, которую он «избрал» новым местом своей смерти оказалось гораздо легче, чем покинуть камеру - достаточно было сказать себе: «Я умер в городе Руане». А ведь если пользоваться этим нехитрым психологическим трюком, можно побывать где угодно! «Я умер во владениях короля Генриха»... в христианских землях... на планете Земля...

Безграничные, необозримые просторы. Но Призрак вернулся в замок. Теперь, когда никаких внешних ограничителей не существовало, несокрушимой стеной на пути к свободе встали внутренние - совесть и чувство долга. Он не покинет этих стен пока не отплатит свободой за свободу - пока не вытащит из плена Жанну д`Арк.

Найти зал заседания оказалось нетрудно - огромное помещение королевской капеллы было, пожалуй, единственным во всём замке, где могла разместиться такая толпа народу. Жанну среди этой толпы он увидел почти сразу - одинокая фигурка застыла в самом центре помещения, рядом с ней стояло несколько солдат. Сесть пленнице не дали, и было видно, что ей неудобно стоять в надетых на руки и на ноги кандалах.

Заседание уже началось, но с начала прошло не слишком много времени - прокурор только что закончил свою вступительную речь и слово перешло к судье. Высокий старик в епископской митре обратился к подсудимой, прося от неё говорить только правду и не утаивать от суда никаких сведений, что как поспособствует скорейшему завершению процесса, так и облегчит совесть самой подсудимой.

Голос Жанны зазвенел в ответ звучной просьбе судьи.

- Я не знаю о чём вы собираетесь меня спрашивать, быть может речь пойдёт о таких вещах, говорить о которых я откажусь наотрез.

По залу прошёл ропот. Не возмущённый, скорее удивлённый. Обычно на такие простые вопросы подсудимый отвечал смиренным согласием - а тут такая ершистость. Призрак улыбнулся - вот сейчас ему очень нравилась эта девушка. Сейчас в ней не было ничего от той блаженной святоши, что так его порой раздражала. Откованный из металла цветок - вот какую Жанну он видел теперь: изящную, кажущуюся хрупкой, но попробуй сломать - только руку изрежешь. Железную лилию, Деву Франции...

Пока Призрак посмеивался над собственной внезапной романтичностью заседание продолжалось своим чередом. Жанна наконец принесла клятву говорить правду, но так и оставила за собой право не отвечать на вопросы, которые покажутся ей неуместными. Сейчас её спрашивали обычные для начала допроса вещи: имя, место рождения, обстоятельства, связанные с родителями и крещением...

Пока она перечисляла имена своих крёстных всё было в порядке, но следующий вопрос, а главное - ответ на него заставил Призрака насторожиться.

- Сколько тебе лет?

- Насколько мне известно, мне девятнадцать лет, или может около того. - Тут девушка на секунду запнулась, словно думала, следует ли говорить что-то ещё и всё-таки продолжила, - И мать успела обучить меня молитвам «Pater Noster», «Ave Maria» и «Credo», а больше никто меня вере не учил.

Прокурор Эстиве при этих словах встрепенулся и что-то горячо зашептал на ухо Кошону, тот рассеяно отмахнулся, и устало сказал:

- Ну прочти нам «Pater Noster» или «Ave Maria», что сама захочешь.

Призрак нехорошо усмехнулся: подтвердилось его главное подозрение - суд строит Жанне ловушки! И судя по тому, как она кивает, до неё самой пока не дошло, что несколько последующих слов могут стать для неё губительными.

- Молчи! - его голос не услышал никто в зале, кроме самой Жанны, - молчи и отвечай так, как я тебе скажу. Потом объясню почему так надо: сейчас отвечай, а то пауза и так затянулась...

***

Кошон заставил себя отвлечься от раскалывающей череп боли. Как же не вовремя этот приступ, в последнее время они приходят всё чаще... Что она там говорит? Это явно не молитва...

- ... и если монсеньёр епископ Бовесский согласиться принять у меня исповедь, то на ней я с радостью прочту ему молитву.

Кошон удивлённо поднял брови: к чему такое условие?

- А почему ты отказываешься прочитать её здесь, при свидетелях? Ты ведь сама сказала, что знаешь эту молитву, так в чём затруднение?

- Я прочту молитву только на исповеди, - твёрдо ответила девушка после секундной паузы, как будто прислушавшись к чему-то неощутимому для остальных.

- А здесь не прочтёшь? - снова спросил епископ, который даже не знал, как ему относиться к неожиданному упрямству девушки.

- Нет, только Вам на исповеди.

- Я могу прислать к тебе нескольких уважаемых людей из числа присутствующих здесь, - Кошону подумалось, что у девчонки просто вызывает неприязнь кто-нибудь из судей, вот она и не хочет молиться в его присутствие. Тот же Жан Эстиве кажется был с ней довольно груб вчера... надо бы ему выговорить за это.

- Я произнесу молитву перед ними не иначе как на исповеди.

- Да что за упрямство... - начал было Кошон и осёкся - его одновременно дёрнули с двух сторон. Незаметно скосив глаза вправо-влево, он увидел, что нахалами, посмевшими его прервать были два старых приятеля: прокурор Жан Эстиве слева, и советник по допросу свидетелей Жан де ла Фонтен - справа.

Оба подавали Кошону безмолвные знаки: слева недвусмысленно предлагали надавить на подсудимую построже, справа требовательно рубили руками воздух, предлагая прекратить расспросы на поднятую тему. Кошон также жестам приказал обоим уняться. Для зрителей в зале вся пантомима осталась совершенно незаметной - ну прервался судья на полуслове, мало ли что.

- Ладно, как хочешь, - наконец закончил фразу Кошон. Прошу тогда внять хотя бы следующим вопросам...

***

- Это старая как мир ловушка - вкрадчивый голос Призрака витал где-то у края сознания, не мешая вести разговор с епископом. - Такая старая, что и говорить стыдно. «Отче наш» - это одна из составляющих так называемого «Символа веры». Это комплекс богословских текстов, заключающих в себе основные положения вашей религии. Впрочем, это не важно. Важно другое - любая ошибка в прочтении Символа может быть приравнена к ереси. Понимаешь? Любая ошибка. Неправильно произнесённое слово, не там поставленное ударение - всё это можно трактовать как впадение в заблуждение. А если тебя не дай бог, попросят повторить сказанное, и ты снова ошибёшься - это уже рецидив, упорствование в еретических своих верованиях.

- Но ведь все понимают, что это не так, - одними губами прошептала Жанна, - в любом селении, в любой местности молятся чуть-чуть по-разному! Это все знают, и никто не обращает на это внимания: не священники, ни монахи, ни сами люди.

- Конечно не обращают. Потому что если этим всерьёз озаботиться, то придётся предать суду половину христианского мира, - усмехнулся Призрак. - Но формальные требования будут соблюдены. А большего такому суду и не нужно.

- Я поняла. Но я бы хотела о многом тебя теперь спросить.

- Позже, в камере. Пока я замолкну, чтобы не отвлекать тебя. Если будет нужно - вмешаюсь.

Но вмешиваться не потребовалось. Кошон потребовал от неё ещё только одного: принести клятву не покидать места своего заточения. В случае неисполнения клятвы он пригрозил признать её еретичкой, но пообещал, что, если клятва будет дана, её освободят от ножных оков. Жанна несколько неуверенно оглянулась на Призрака, но тот лишь пожал плечами: мол, скрытых смыслов тут нет, поступай как знаешь.

- Я никак не могу принести такую клятву, - тряхнула она волосами, - более того, если мне представиться возможность к побегу, то я немедленно воспользуюсь ей, и никто не сможет обвинить меня в нарушении клятвы.

- Ну, в таком случае оставайся в цепях, - недовольно отмахнулся епископ. - Жан Грей, - обратился он к одному из присутствующих в зале рыцарей, - Жан Бруа, Гильом Тальбот. Препоручаю вам охрану данной девушки: несите свой дозор с честью и радением, но не вступайте с подсудимой ни в какие сношения, если не будет на то специального дозволения. На сегодня всё. Завтра, в восемь часов, я обязую тебя, Жанна, явиться снова, в комнату с гобеленами, что находится за этим залом.

- Обязывайте свою стражу, епископ - это их работа приводить меня сюда.

Гийом Коль следивший за ведением протокола поднял на Кошона вопросительный взгляд: заносить ли эти слова в официальные бумаги? Тот только плечом дёрнул - как сам знаешь. Епископа уже снова подпирали с двух сторон Эстиве и ла Фонтен - каждого распирало от невысказанных, но очень бурных эмоций.

- Надо было её сильнее поприжать! - наконец прорвало Эстиве, когда зал несколько опустел и их уже не могли услышать лишние уши. - Победа была у нас в кармане! Ты, Пьер, сегодня сам не свой - квёлый какой-то... А ты вообще куда полез? - обратился он к ла Фонтену. - Не понял что ли, какой прекрасный шанс...

- Всё я прекрасно понял! - срывающимся голосом вторил ему советник по допросу, - Всё я понял, и поразился до какой низости вы оба успели опуститься за столь короткий срок! Ладно ты Жан, ты и не скрываешь своего желания расправиться с девушкой без всяких формальностей, но ты, Пьер! Не ты ли на Рождество клялся мне в своей беспристрастности! И что я вижу теперь!?

- Успокойтесь, вы оба, - тяжело проговорил Кошон, - что вы вообще метёте? Какой шанс, какая подлость? О чём вы?

- Опять голова? - первым сообразил Эстиве, - Это всё от полнокровия. Пьер, вызови к себе лекаря, пусть отворит тебе жилы. Ты же так совсем работать не сможешь. Мы с Жаном говорим о том, что девка отказалась читать «Символ веры» и настаивала на исповеди. Не понял? Если бы она ошиблась это можно было бы обыграть как уличение в ереси, а она точно ошиблась бы, ты её выговор слышал? Там о знании латыни и речи не идёт.

- А, - начало доходить до епископа, - то-то я думаю, что она так за эту исповедь ухватилась. Исповедная тайна же, ну да. А я действительно совсем не соображаю, ты прав, Жан. И кстати, - голос епископа посуровел, - я вынужден сделать вам обоим замечание. Во-первых, не смейте меня отвлекать во время процесса! Наши личные отношения не должны препятствовать делу. Во-вторых, вы оба, я начинаю сомневаться в вашей компетентности. Ты, Жан, - обратился он к Эстиве, - неужели ты не понимаешь, что твоя неприкрытая враждебность к подсудимой бросает тень на весь процесс? А, ты, тоже Жан, - повернулся он к ла Фонтену, - ты, требующий от меня беспристрастности и попрекающий меня в низости, ты сам беспристрастен? Мне кажется, чем дальше, тем больше, что ты взял на себя негласную роль её защитника! Так дело не делается, возьмите себя в руки - не мальчики уже.

Жан де ла Фонтен склонил голову признавая упрёк, а Жан Эстиве дёрнул плечом:

- Мне положено быть враждебным к подсудимой, я, всё же, прокурор.

- Да, но это вовсе не значит, что ты обязан позволять себе какие-то выпады в её адрес. Мне уже донесли о вчерашнем. Всё, не желаю больше слушать твоих заявлений, что дескать с лгунами ты строг и суров. Расходимся. Уже полдень, а ещё хочу найти Тиффена или ещё кого, пусть действительно отворит мне кровь.

С этими словами епископ грузно поднялся и покинул зал.

***

Призрак вернулся в камеру несколько позже, чем она. Жанна с радостью и лёгкой завистью наблюдала за ним. Сейчас Призрак выглядел оживлённым как никогда: раньше он казался ей снулым и оторванным от жизни. Даже в минуты их споров весь вид его как бы говорил: «Всё это, конечно, интересно, но я - бессмертный вечный дух, спасибо, что хоть развлекаешь меня. В конце концов, что с тебя ещё взять?» Такое отношение уязвляло девушку, хотя она и не подавала виду.

Теперь же он как будто окончательно проснулся: Жанна кожей чувствовала исходящую от него энергию, кипучую жажду деятельности. В глазах Призрака зажегся потаённый огонёк, даже сами контуры прозрачного тела стали кажется ярче, резче.

Он был очень красив: серебристый с как будто развевающимися на, неощутимом для живых, ветру волосами, вечно юный, бессмертный дух. Жанна невольно залюбовалась им, с радостью отмечая охватившее Призрака оживление и где-то в глубине души гордясь пока ещё неподтвержденной, но очевидной догадкой, что именно её совет дал ему покинуть камеру, вдохнул эту струящуюся бодрость. На краю сознания мелькнула ещё одна мысль: грешно так откровенно смотреть на другого человека, на мужчину... Мелькнула - и тут же ушла: это не мужчина, это Призрак, дух.

- Итак, - одновременно торжественно и насмешливо произнёс оный зависая прямо перед присевшей на лежанку девушкой, - ты спасла мою смерть... - Тут он вдруг расхохотался, звонким, почти детским смехом, что слабо вязался с тем образом тысячелетнего пресыщенного мудреца, который он отыгрывал раньше. - Девочка, ты даже не представляешь, в каком я теперь неоплатном долгу перед тобой. - Он кувыркнулся назад через голову, как будто плывя в потоках воздуха и бьющего из потолочного оконца света. - Это гораздо больше, чем просто спасение жизни. И я не могу оставить этот долг просто висеть на мне.

- Ты решил помочь мне с этим судом? - не очень уверенно спросила она.

- Я решил вытащить тебя отсюда. Из замка. Из плена. Каким способом - не важно, хотя выиграть суд представляется мне самым простым способом.

- Что они вообще от меня хотели? К чему все те вопросы, что задавал мне епископ? Раньше я думала, что меня просто держат в плену в ожидании выкупа, а теперь… к чему этот суд?

- О-хо-хо... - проговорил Призрак, присаживаясь рядом с ней на край лежанки, - сколько вопросов, и все довольно сложные. Что же, слушай, что я думаю по этому поводу... Хотят от тебя только одного: чтобы ты умерла. И ради этого и задают вопросы, которые тебе кажутся бессмысленными, а на деле преследуют две цели: первая соблюсти формальности инквизиционного протокола; второе - дать тебе сказать что-то такое, что позволит осудить тебя как еретичку и колдунью и - сжечь, достигнув тем самым твоей смерти.

- Но зачем им моя жизнь? И даже если они хотят меня убить, почему не сделать это просто: мечом, ядом или петлёй? У меня нет ни оружия, ни соратников, я не смогу защищаться.

- На этот вопрос как раз ответить легко. Ты создала себе репутацию святой действующей по воле Господа. Соответствуя этой воле, ты освободила Орлеан, одержала несколько крупных побед над англичанами и короновала дофина как короля Франции Карла. То есть, если верить этим слухом получается, что и король Англии Генрих, и все англичане и примкнувшие к ним дворяне из французской знати пошли против воли Бога. Они не могут допустить, чтобы подобные слухи распространялись и дальше. Они попробуют доказать, что ты на самом деле подчинена Дьяволу, что твои победы результат не божьей заступы, а чёрного колдовства...

- И что Король Карл тогда не помазанник божий, а кукла Врага, - кивнула девушка, - но как они смогут это доказать: ведь мои голоса слышу только я одна?..

- Вот об этом я с тобой и хотел поговорить: о твоих голосах, - кивнул Призрак. - Хотя сначала отвечу на твой последний вопрос. Доказать можно косвенно: если ты слышишь голоса, то они или от Бога, или от Дьявола. Если от Бога - то ты святая. Значит, можно доказать, что ты не святая и, методом исключения понять, что твои голоса - дьявольские. Для достижения этой цели судьи будут исследовать твою биографию и искать в ней места, которые не соотносятся с жизнью святой. Я пока уязвимых мест вижу два: то дерево дам или дерево фей, о котором ты рассказывала, и твоя привычка носить мужскую одежду. На этом можно строить обвинение, хотя, если судить беспристрастно - на смертный приговор это не тянет.

- Но судить беспристрастно никто не будет - тихо и твёрдо сказала девушка, - им нужна моя смерть, да? Обвинение, признание ведьмой и еретичкой, а потом... костёр?

Призрак осторожно и медленно приобнял её за плечи. Жанна отстранилась, в упор глядя на него: в тёмных глазах таились настороженность и, сейчас Призрак это видел совершенно отчётливо, давний, прочно скрываемый страх.

- Не пугай себя раньше времени, - максимально ободряюще улыбнулся он, - я задержался в зале не зря. - Среди судий действительно есть те, кто неприкрыто тебе враждебен. Но вот глава суда - епископ Бовесский, монсеньёр Кошон, кажется испытывает к тебе какие-то симпатии. Во всяком случае я сегодня слышал, как он отчитывал прокурора за излишнюю враждебность. Это хорошая для нас новость. Но, Жанна, девочка, чтобы помочь тебе выходить из новых ловушек, которые может поставить следствие, мне нужно знать о тебе всё, и особенно мне нужно понять, что за голоса ты слышишь. Без этого цена всей моей помощи - ломанная монета.

- Я не могу, - затрясла головой Жанна, - мне не разрешали. Если я нарушу запрет, я боюсь... я боюсь, что мои небесные покровители оставят меня.

Последнюю часть фразы она произнесла почти шёпотом. Призрак крепко задумался: девочка безусловно крайне религиозна. Спорить - бесполезно, только ещё больше навредишь, насторожишь её к себе.

- А что именно тебе запретили? - стараясь, чтобы голос звучал одновременно и доброжелательно и не слишком любопытно и беспардонно, осведомился он. - Рассказывать о чём говорили тебе голоса? Как они проявлялись? Или всё это вместе?

- Мне просто сказали не говорить о них ни с кем из живущих, пока не придёт время - ответила Жанна. – И пожалуйста - больше не спрашивай меня об этом.

- Всё-таки спрошу, - усмехнулся дух, - ответь даже не мне - себе, на один единственный вопрос: ты уверена, что я попадаю под запрет? Всё же, я однозначно не кто-то из живущих.

Она воззрилась на него как на величайшего чудотворца: дескать, не может такого быть! И всё же, вроде бы, да: ты прав - но ведь не может всё решаться так просто!

Правильная формулировка, - усмехнулся он про себя, - правильная формулировка. Она позволяет Призраку покидать непреодолимые границы места своей смерти, она поможет тебе рассказать мне о голосах.

- Пожалуй..., пожалуй, ты прав, - наконец промолвила девушка, - да, наверное, тебе я могу рассказать. Слушай же: первый раз это случилось, когда мне было двенадцать лет...

Он слушал её очень внимательно. Как ещё в деревне ей являлись ангелы, которые учили её, что надо делать, жалели её и благословляли. Как потом они стали говорить, что ей надо направиться в ближайший замок Вокулёр и попросить эскорт, который проводит её к Дофину, потому что ей предназначено спасти Францию от англичан. Как под Орлеаном ангелы указывали ей направление атаки, как помогли найти её знамя и меч. Как она видела ангела, помогавшего архиепископу нести корону в Реймсском соборе, на коронации. Время от времени он задавал наводящие вопросы: как выглядели эти ангелы, как себя называли, как появлялись? Какие обстоятельства предшествовали их появлению, особенно в начале, когда она только начинала их видеть.

Постепенно в его мозгу складывалась общая картина произошедшего. «Бедная девочка, - думал Призрак, - росла на границе двух враждующих государств, где один сосед стоит за французов, другой за англичан. С детства видела кровь и смерть, нужду и чужое горе пополам с нищетой. И пылкое воображение смещавшись с желанием реализовать себя породило такие видения... Ну да, говоришь, что обычно появлялись ангелы после долгой молитвы, особенно в полдень или когда долго не спала.... От религиозного экстаза и так можно фантомы увидеть на ровном месте, так тут ещё и по жаре или с недосыпу... И ведь главное объяснять всё это тебе бесполезно - только рассердишь».

- Что ж, хорошо, - вслух сказал он, когда Жанна закончила свой рассказ, - я верю тебе.

- Жаль, что ты сам не слышишь их голоса, - вздохнула девушка, - хотя они не раз уже обращались ко мне здесь, в этой камере.

- В самом деле? - поднял прозрачную бровь дух, - и часто они вообще с тобой говорят?

- Почти ежедневно! Иногда даже по нескольку раз за день. Но я, - тут она снова смутилась, но потом всё же продолжила, - я не всегда понимаю, что они хотят мне сказать.

- То есть? Они говорят на непонятном языке? Или слишком витиевато? Или...

- Нет, нет, - перебила его Жанна, - просто иногда они звучат как будто очень издали... Как будто не могут до меня докричаться.

- Пожалуйста, - попросил Призрак, - когда они в следующий раз заговорят с тобой - позови меня, опиши, что ты видишь, что слышишь. Мне бы тоже хотелось с ними пообщаться.

- А они мне о тебе говорили, - вдруг сказала Жанна, - ещё в самый первый мой день здесь, когда я уже засыпала, - она подняла на духа свои огромные глаза и слабо улыбнулась, - Они сказали, что ты хороший человек и что ты поможешь мне.

- А как научить меня покидать стены камеры тебя, часом, тоже ли не они научили? - сощурился Призрак, - А то есть у меня такое подозрение.

- Нет, - девушка вновь опустила глаза, - это мне самой пришло в голову.

Она выглядела ужасно смущённой, как будто присвоила себе чужое достижение.

- Что ж, это только лучше, - усмехнулся он, - значит твоя светлая голова всегда будет с тобой. Выше нос, Дева Франции! Мы ещё побарахтаемся. Однако сейчас уже поздно. Ложись-ка ты спать, девочка. Чувствую, что завтра день тоже будет тот ещё, тебе нужно выспаться.

Она неуверенно кивнула: в голосе Призрака ей послышались какие-то, кажется уже давно забытые интонации... Ах да, точно. Так с ней разговаривал отец. Очень давно, когда она была ещё совсем маленькой. У него в голосе так же причудливо смешивались нежность, наигранная суровость и легкое беспокойство. Она ложилась спать с тревожным сердцем, но это была приятная тревожность ожидания чего-то нового и однозначно прекрасного.

А во сне она увидела родной Домреми, братьев и отчий дом. Там она была совсем ещё девчонкой, и не было в мире человека более счастливого, чем маленькая Жанетт.

Интерлюдия. Молодость

Интерлюдия. Молодость

Просто погасить чужой кошмар, заменив его спокойной дремой, было куда проще, чем навеять что-то приятное. Наверное, если бы ему требовалось создать этот сон с ноля, то он бы и не справился. А так Призрак просто выуживал из разума засыпающий девушки приятные её сердцу образы: мать и отец, родной дом. Веселые братья, колокольный звон, рыжий мальчишка с конопатыми щеками – интересно, кто он - кудлатый щенок. Свежий ветер и дикий мёд, смех старика-сказочника, огромный дуб с раскидистыми ветвями: эти фантомы плясали в призрачных руках, выстраиваясь в простой и приятный сон о беззаботном детстве. Он не задавал сюжет в точности - он же не знает, что и как говорила на рассвете юной Жанне мать, как встречали её братья, как выглядел её родной Домреми. А люди очень чутко воспринимают фальшь в таких мелких, повседневных деталях. Даже во сне. Особенно во сне! Нет, сюжет сна отдан на откуп самой Жанне - а он лишь проследит за тем, чтобы сладкая грёза снова не обернулась кошмаром.

Ну вот, вроде и всё, теперь можно и отпустить нить чужих сновидений. Нет, он бы и сам с удовольствием там задержался, но входить в чужой сон без разрешения - это страшный моветон. Он никогда не позволял себе такого, особенно с теми, кто был ему не безразличен. Сон ведь не подконтролен разуму. В нём с лёгкостью может вылезти такое, чем человек ни в коем случае не хотел бы делиться с другими.

Поэтому Призрак ещё некоторое время постоял возле изголовья, контролируя как развивается насланное им видение, а потом тихо выскользнул из камеры. У него было ещё много работы на эту ночь.

- Жанетт, ты бежишь слева, - шепнул ей Пьер, внимательно глядя на команду противников. - сразу, после меня.

- Хорошо, - кивнула девочка, косясь на брата.

- Тогда давай!

Пьер кинулся вправо, уводя за собой большую часть преследователей. Эта игра - крепость - требовала от детей крепких ног, меткости и некоторой смекалки. Члены одной команды размещалась по центру поля, члены другой ютились на двух маленьких полосках в его начале и конце. Первая из этих полосок звалась домом, вторая - крепостью. Задачей находящихся в доме было пробежать через поле до крепости, а потом и обратно, не дав попасть по себе специальным мячом. Пробежавший приносил своей команде очко. Выбитый - дарил его противникам, и отправлялся в конец поля - в крепость. Забрать его оттуда мог только кто-то из своей команды. Игра заканчивалась либо по взаимной договоренности, либо, когда вся команда бегунов оказывалась заперта в крепости.

И сейчас Пьер отвлекал на себя противников, и главное Жака - высокого длиннорукого парня, который очень ловко умел кидать мяч. А Жанна стремглав мчалась у самого края поля, выбирая, кого из узников крепости она возьмет с собой - за раз можно было спасти только одного. Пьер благополучно добрался до безопасного места, ловко пропустив между ног брошенный Жаком мяч. Но обратно от не кинулся, несмотря на то, что момент был благоприятный: противникам надо было ещё подобрать мяч. Трое из команды Жака преградили мальчику путь: выбить его они не могли, но задержать - пожалуйста, это правилами не запрещалось. Добежавший до крепости сам, а не выбитый, мог оставаться там сколь угодно долго, поэтому Пьер поднял руки, показывая, что не будет сейчас рисковать, и отошел вглубь безопасной территории.

Его противников это, впрочем, не обмануло - всевозможные хитрости и уловки были неотъемлемой частью «Крепости» - верить кому-то из врагов было чревато.

- Держи её! - вдруг закричал Жак, возвращающийся с пойманным мячом, - Жанетт держи!

Действительно, пока команда Жака отвлеклась на Пьера, Жанна успела добежать до крепости, схватить за руку маленького Жана, которого, вследствие его малого возраста, выбивали чаще всего, и побежать с ним обратно.

Возглас Жака настиг их, когда они пробежали чуть меньше трети отделявшего их от безопасной черты расстояния. Возвращаться назад было нельзя - выбежавший из крепости мог бежать только к дому, выбежавший из дома - только к крепости. Поэтому дети удвоили усилия, стараясь как можно быстрее достичь безопасного места.

Мяч свистнул над их головой, гул воздуха смешался с разочарованным криком противников. Жанна и Жан пересекли черту, отделяющую безопасный участок поля. Минуту спустя к ним присоединился смеющийся Пьер - он вернулся ленивой трусцой, пользуясь тем, что Жаку опять пришлось ловить улетевший мяч.

- Двадцать! - крикнул Пьер. - Мы победили!

- Ничего, отыграемся, - отмахнулся Жак, и ловко раскрутил туго набитый мяч на ладони. - Можем даже сейчас.

- Вы как? - обратился Пьер к своей команде.

Ребятня одобрительно зашумела, соглашаясь. Только Жанна, тронув брата за локоть, сказала:

- Я, наверное, всё. Жарко. Я лучше пойду в лес.

- Только вернись к полудню, - строго напутствовал её старший брат, - отец так сказал.

Девочка кивнула и легким шагом направилась к ближайшей роще. Она любила гулять здесь одна, слушая шум листвы и любуясь причудливой игрой света в кронах. Где-то здесь же, только чуть дальше, находился и чудодейственный источник, куда ходили за исцелением больные и огромный дуб, из-под корней которого он вытекал. Старики говорили, что по ночам в его ветвях можно увидеть крошечные светящиеся силуэты - то феи приходили к своему жилищу.

Маленькие дети бегали туда, желая посмотреть на таинственных созданий, и умерить их пыл не могли ни проповеди сельского священника, ни подзатыльники родителей. Впрочем, сама Жанна не помнила, чтобы ходила к феям. Жан и Пьер, её старшие братья, точно там бывали, и не раз. Но водили ли они туда её, девочка не помнила. Когда же братья подросли, они сами не пускали туда маленькую Жанетт, неизменно вовлекая сестру в круговорот дворовых игр.

Когда же все стали старше, и времени на игры не осталось, то Жанна, в минуты досуга всё так же любившая гулять в лесу, сама сторонилась колдовского места.

Идя по лесу, девушка не замечала, как становилась выше ростом, как менялась фигура и удлинялись волосы. Во сне мы редко отдаем себе отчёт, на сколько лет сейчас выглядим. Возраст подстраивается под окружение, разум подкидывает обрывки памяти: здесь ты гуляла десятилетней - и вот тебе десять, А здесь ты в последний раз была в пятнадцать - и ещё пять лет разом нагнали тебя. Поэтому по лесной тропинке шла не та девчонка, которая только что бегала во дворе с прочими детьми, но Жанна, какой она была незадолго до отбытия из отчего дома.

В нескольких местах тропинку пересекал ручей, подтапливая и размывая её. В одном из таких мест жители Домреми специально углубили дно, запрудили небольшое русло и создали искусственный пруд. Сюда по вечерам убегала мыться ребятня, здесь же было излюбленное место свиданий для молодых парочек.

Жанна остановилась на берегу, раздумывая, может ей тоже окунуться? Но место оказалось занятно. В воде уже купался незнакомый ей юноша. Молодое гибкое тело показалось ей каким-то странным: через него легко можно было смотреть, как будто оно само состояло из очень чистой, прозрачной, воды. Рядом, на берегу, лежала такая же призрачная одежда. Не привычные крестьянам башмаки и порты, а господский плащ, какая-то куртка, кинжал и аккуратно свёрнутый шаперон.

Жанна хотела оставить незнакомца одного, не подглядывать за чужим омовением, но тут юноша развернулся, сам увидев девушку.

- Прыгай сюда! - весело крикнул он ей, - Вода прекрасная!

Наяву Жанна никогда бы этого не сделала, и более того, такое предложение наверняка бы возмутило её, но сейчас она почему-то прыгнула в омут. Вода тут же накрыла её почти по горло, призрачный юноша засмеялся, окаченный брызгами.

- Ну ты и шустрая, - блеснул он зубами, - тебя как звать-то?

- Жанна, - ответила девушка.

- А я - Тинфанг, - отвесил ей шутовской поклон собеседник. Длинные волосы при этом коснулись воды, и ему пришлось отбрасывать со лба намокшую прядь. - Тинфанг Трель, к твоим услугам!

- Ты из замка? - полюбопытствовала девушка, - на тебе не крестьянский наряд.

- Нет! - расхохотался Тинфанг. - Я странник и менестрель, хожу где вздумается, смотрю что нравится! Вот сейчас хотел посмотреть откуда течет этот ручей.

- Но наткнулся на пруд и не смог в него не залезть - фыркнула Жанна.

- А для чего ещё он мог попасться мне на пути, если не для того, чтобы я в него залез? - пожал плечами этот чудак. Тут в его глазах блеснул озорной огонёк, и он вдруг, без предупреждения, плеснул в лицо девушки волной воды.

- Ты что? - воскликнула она, убирая с лица намокшие волосы.

- Захотелось! - безмятежно отозвался он, но в следующий момент сам был вынужден уворачиваться от водяных брызг: оскорбленная в лучших чувствах Жанна не осталась в долгу.

Некоторая время они хохоча обливали друг друга, а потом Тинфанг вдруг резко нырнул, и одним движением ухватил Жанну за ногу, выбивая из-под неё дно. Девушка вскрикнула, взмахнула руками, тщетно пытаясь удержать равновесия.

Упасть ей, впрочем, не дали. Смеющийся Тинфанг поймал её на руки, поднял над кромкой воды.

- Поставь меня, нахал! - ударила его по руке возмущенная Жанна.

- Как скажешь, леди, как скажешь!

Он аккуратно опустил её обратно, а сам ухватился за свисающую над водой ствол и одним рывком выдернул себя из воды, оседлав идущую параллельно ей ветку. Жанна не успела отвернуться, но, по счастью, штаны на её новом знакомом всё же были.

- Так откуда, говоришь, течёт этот ручей? - поинтересовался он сверху.

- Я тебе ничего об этом не говорила, - откликнулась девушка, - но ручей течет из-под дерева фей. Оно там, в глубине рощи.

- Фей? - недоверчиво протянул Тинфанг. - А у вас что, действительно водятся феи?

- Не знаю, - пожала плечами она. - Я всегда считала, что это просто сказки.

- Ну что ты, феи конечно же существуют. Так же как кобольды, эльфы, и другие природные духи!

Тинфанг спрыгнул на землю. Глаза его сияли. Он накинул плащ, как было, на голое тело и призывно махнул ей рукой:

- Пойдём, посмотрим на фей!

Глава III. Дебют

Глава III. Дебют

Трудное это дело – колдовать, будучи лишённым тела и возможности посягать на материальный мир. Какие-то способности, конечно, он сохранил... вот, например, сны контролировать может. Получится также и самому входить в чужой сон. Призрачные предметы можно из реальных выдёргивать... Являться, наверное, удастся.

Последнее он и собирался сейчас проверить. Это Жанна оказалась девушкой неординарной, смогла его услышать без каких-либо усилий с его стороны, а до большинства людей приходиться долго и нудно «докрикиваться». Чтоб заметили, чтоб поверили. И чтоб не разбежались тут же с воплями. Последнее - самое трудное.

А сейчас ему позарез надо было поговорить с главным судьёй этого процесса - епископом Кошоном. Конечно, это известный риск: никогда не знаешь, что выкинет человек напрямую столкнувшийся с потусторонним миром. Особенно - когда этот человек церковник. Особенно вдвойне - когда он ведёт процесс о вере и ереси. Может ведь и решить, что подсудимая действительно ведьма, раз от неё всякие неупокоенные гонцами шляются. Но сейчас этот риск был обоснован: нет ничего хуже отсутствия знаний, недостатка информации - все беды проистекают либо от незнания, либо от ложного ощущения знания. Отсутствие и неверная интерпретация реальности - вот на чём может, и более того, непременно рухнет любой замысел.

Поэтому сейчас Призрак шёл на разведку. Увы, он не мог, образно выражаясь, снять шлем[1], чтобы в случае чего отступить перед лицом явной опасности. В крайнем случае придётся прибегать к морокам и обманам, пытаясь внушить жертве, что визит духа был лишь кратковременным помутнением рассудка.

Кстати, о жертве. Её сначала найти надо, что тоже не так уж просто: Призрак успел обследовать помещение Королевской капеллы, где проходило заседание, несколько близлежащих комнат, где ещё кипела бумажная работа - но епископа нигде не было. Не было его и в гостевых покоях замка, и в трапезной, и...

- Да куда же ты мог деться? - негодовал Призрак, выныривая из очередной стены и обнаруживая, что и в этом помещении Кошон отсутствует. - Ты же должен жить прямо здесь, или я и в этом ошибаюсь?

Оказалось - ошибался. Собственно, если бы не счастливая случайность, то он и вовсе не нашёл бы сегодня епископа. К счастью, в его присутствии один из нотариусов принялся собирать листы в стопку, и одновременно прощался с присутствующими, обещая, что он занесёт бумаги господину судье, и сразу вернётся. После это Призрак повис за плечом этого рыцаря мантии и неотрывно следовал за ним до небольшого, но богатого дома, стоящего рядом со старым рынком.

Там он и нашёл епископа Кошона, занятого разбором черновых материалов первого заседания. Сухопарый старик сидел в кресле запрокинув голову и близко поднося к сощуренным глазам документы. Время от времени он что-то отчёркивал длинным жёлтым ногтем.

Какое-то время Призрак просто наблюдал. Потом громко кашлянул. Как он и ждал, это не произвело никакого впечатления. Люди проявляют поразительное упрямство в своём нелепом стремлении не замечать привидений. Они могут игнорировать присутствие духов, даже когда те размахивают руками и пляшут перед самым их носом - что уж тут говорить о не самом сильном кашле.

Поэтому он попробовал ещё. И ещё. И ещё. Он был упорен. Он был настойчив. Даже, пожалуй, назойлив. Увы, все его крики ни к чему не привели. Тогда, он тихонько вздохнул, сел прямо на стол, где во множестве валялись как разобранные, так и ещё непрочитанные документы, и прикрыл веки, гася духовное восприятие.

***

Кошон устало протёр глаза. Бесконечные столбцы букв его утомляли. Строго говоря, ему совсем необязательно всё это читать. Все эти черновики ещё не раз перепишут, упорядочат, приведут к одному формуляру - достаточно будет проверить итоговую версию. Но он привык всегда контролировать подчинённое ему дело от и до. Кроме того, сегодня во время заседания он не очень хорошо себя чувствовал - проклятая голова решила заболеть в самый неподходящий момент. А потому епископ считал своим долгом детально ознакомиться со всеми материалами допроса.

Опять запись речи обвиняемой. Такие протоколы писали несколько людей, поэтому вариантов тоже существовало больше одного. И все они отличались небольшими, но порой значимыми деталями... все их нужно упорядочить.

Кошон с неудовольствием взглянул на очередной кусок пергамента - буквы странным образом расплывались перед его глазами. Неужели он уже настолько устал? Плохо, неразобранными остались ещё около трети записей.

Один из аккуратно выведенных на пергаменте символов вдруг задрожал, задёргался, как будто пытался вырваться из вязи текста. А потом беспокойная буква выскочила из общего ряда и упала вниз листа – словно была приколочена к нему гвоздями, а теперь вот отвалилась.

Кошон даже не испугался. Он тупо смотрел на желтоватый лист, по которому катились всё новые и новые символы. Внизу их скопилась уже целая горка, кажется они даже издавали неясный шелест, перекатываясь у края пергамента.

Дверь хлопнула как от резкого порыва ветра. Этот звук вывел епископа из оцепенения, он вскочил с кресла, отбросил от себя колдовскую рукопись, кинулся к двери - вон, на выход. В комнате уже вовсю завывал ветер, он кружил по ней разметавшиеся листы, теребил подол облачения Кошона. И в завываниях ветра епископу послышался чей-то слабый, едва различимый голос: «Окно. Я стою у окна. Найди меня - я твоё спасение!»

Он круто развернулся - взгляд лихорадочно шарил по комнате. Окно здесь было только одно, ошибиться в выборе невозможно. Но там никого не было... Или всё же... Кошону показалось, что рядом с рамой действительно виднеется человеческий силуэт. Не то чтобы он был виден, скорее наоборот - по всей комнате носились листы бумаги, поднятые ветром фонтанчики пыли, просто воздушные потоки - а там ничего. Пятно мертвого штиля, островок порядка посреди разверзшегося хаоса.

- Я вижу тебя! - крикнул епископ, - Ты слева, возле портьеры!

«Отлично. А теперь смотри в оба».

Кошон моргнул. Всё прекратилось, как и не было. Он снова сидел в кресле, держа перед собой тот злополучный лист. Ветра не стало - всё лежало на своих местах. Только прямо перед ним, примостившись на краешке стола, действительно сидел призрачный человек. Прозрачные глаза, через которые можно было разглядеть противоположную стену, были лишены деления на зрачок и радужку, но Кошон понял, что странное существо смотрит прямо на него.

- Вы даже не представляете, епископ, сколь сложно было создать столь глубокий морок в моём нынешнем убогом состоянии, - сказал этот призрак, - Простите если напугал, но в противном случае у меня никак не получалась заставить вас обратить на меня внимание.

- Ты кто? - выдохнул Кошон, и сам поразился нелепости своего вопроса, - Что это было?

- Морок. Иллюзия, фантом, видение - называйте как хотите. То, чего нет. Мне как-то надо было заставить вас поверить в моё существование, заставить захотеть меня увидеть. Для этого я обманул ваши чувства и показал картинку, которой никогда не существовало. Надо отдать вам должное, епископ, первые несколько моих попыток вы отбросили, даже не заметив - они оказались для вас слишком примитивны. Мне пришлось подделать все ощущения: тактильные, зрительные, слуховые - даже обонятельные. Только тогда вы поверили в реальность моей иллюзии.

- Ты так и не ответил на первый вопрос, - Кошон уже несколько пришел в себя. Вредить ему прямо сейчас вроде бы никто не собирался, а потому надо попытаться узнать об этом существе как можно больше.

- Последнее время у меня нет имени. Я дух, призрак, узник руанского замка - называйте как хотите.

- Ты приведение, которое живёт в замке? Интересно, почему я о тебе раньше не слышал.

- А я очень молодое, хм, приведение. Нет, наверное, я всё-таки Призрак. Как-то привык думать о себе в мужском роде. Кроме того, я только сегодня смог покинуть комнату, в которой был заключён. Кстати, это произошло благодаря одной нашей общей знакомой.

- Общей знакомой? Кого ты имеешь в виду?

- Жанну, разумеется. Собственно, именно ради неё я к вам и пришёл.

Кошон вопросительно поднял брови. Он успел уже оправиться от первого потрясения и теперь снова был внимателен и собран. Конечно, призрак - это очень интересно. Но, кажется сейчас это не самое важное - он пришёл поговорить сюда о Жанне - а значит...

- Так она всё-таки колдунья, - проговорил епископ, наблюдая как призрак слезает со стола и перемещается к окну, - честно признаться, я сомневался в этом.

- Правильно делали. Это я колдун. Мёртвый, к сожалению. Епископ, я не хочу ходить вокруг да около и соблюдать все эти приличия, которыми так дорожат живые. Жанна дала мне хороший совет, благодаря которому я сумел освободиться из камеры в которой умер. Теперь я поклялся отплатить ей тем же. Вы, как мне показалось, тоже симпатизируете девушке. Как думаете, вместе мы сумеем её вытащить отсюда?

- Колдун значит. Ну хорошо. Хотя я впервые вижу преступника, что так легко сознаётся в своих преступлениях. Но с чего ты взял, что я симпатизирую подсудимой?

Кошону показалось, что в глазах его собеседника мелькнуло... раздражение? Досада? Да, скорее досада, злость на самого себя. Впрочем, голос его остался таким же дружелюбным:

- Вы довольно резко отчитали сегодня прокурора - этого, как его... господина Эстиве за излишнюю суровость по отношению к девочке.

- Это так. Суд должен быть беспристрастным и опираться только на свидетельства надежных людей. Для судьи недопустимо проявлять личную антипатию. Как, впрочем, и симпатию тоже.

Призрак снова опустился на краешек стола. Он выглядел далеко не таким безмятежным, как в начале их разговора. После некоторого молчания он произнёс:

- Я допустил ошибку в предсказании вашей мотивации. Однако, как вы хотите оставаться беспристрастным? Дело-то у вас политическое. А вы - политик.

- Неважно кем была эта женщина в миру, - дёрнул головой епископ, - неважно что она совершила, кому помогла, кому навредила. Мы будем устанавливать только одно: является она еретичкой и вероотступницей или нет. От дьявола исходят ли её голоса или нет. И слышит ли она вообще какие-либо голоса - или нет.

- Хотел бы я посмотреть на то, как вы будите это делать, - покачал головой Призрак. - Ладно ещё попытка определить от кого её голоса исходят - от дьявола или от бога. Для этого у вас процедура и в самом деле отработана. Но как вы желаете установить сам факт наличия хоть чьих-нибудь голосов? Вы уже научились читать чужие мысли?

- Почему я должен отчитываться перед тобой, дух? - высокомерно вздернул подбородок Кошон. - Тебя этот процесс вообще не касается.

- Я уже объяснил свои резоны. С моей стороны было бы чёрной неблагодарностью бросить здесь ту, что освободила меня самого. Кроме того, епископ, мне кажется вы отнюдь не столь беспристрастны, как пытаетесь показать. Что это была за нелепица с попытками заставить девочку читать Символ Веры? Неужели вы не понимали к чему приведёт такая провокация.

- Это была... ошибка, - мрачно проговорил Кошон, - Эстиве слишком желает покарать подсудимую. Он вообще считает, что никто - ни бог, ни дьявол ей видений не посылает.

- И скорее всего он прав, - задумчиво кивнул дух.

- Что? Ты тоже думаешь, что все эти слухи о видениях чья-то мистификация? Хитрый обман, задуманный чтобы ввести всех в заблуждение? Чтобы вызвать чувство верности к Карлу Валуа? Может быть ты ещё и скажешь, добровольно ли эта девушка участвует в этом заговоре или её заманили на роль «небесной посланницы» хитростью или обманом!?

- Да не волнуйтесь вы так, - поморщился Призрак. - Никто никого никуда не заманивал и не назначал. Я думаю, что Жанна действительно слышит голоса. Но их ей никто не посылает. Это такая форма самообмана: когда тебе очень хочется что-то сделать, но законы, традиции и привычки запрещают это, очень нужно чтобы некто могущественный и авторитетный сказал: «Можно!». И в исключительных случаях страстное желание может породить фантомы, миражи - иллюзии внутри собственного разума, которые примут облик тех самых весомых авторитетов.

- То есть эта женщина просто душевнобольная?

- Да.

Молчание длилось довольно долго. Епископ пытался осмыслить услышанное, Призрак наблюдал за ним с лёгкой полуулыбкой. Наконец Кошон заговорил.

- Не верю! - он тряхнул головой так, как будто пытался отогнать чужое наваждение, - Не верю! Не может такого быть, чтобы два государства были приведены в смущение одной деревенской сумасшедшей! Так не бывает. Ты лжёшь мне дух, а зачем? Уж не затем ли, что я слишком близко подошёл к разоблачению ведьмы?

- О, господь всемогущий! - впервые за вечер Призрак позволил себе проявить раздражение. - Какие же вы все... узколобые. Ну испытай меня, что ли - проверь, не порождение ли я мерзкой преисподней. Что мне для этого сделать? Перекреститься? Помолиться? Символ веры прочесть?

Он сделал и то, и другое, и третье. А также ответил на множество иных вопросов, которые задавал ему епископ. О своих колдовских возможностях, правда, распространяться не стал, сказал лишь то же, что говорил и Жанне. Колдовство - просто наука - никаких вам варенных кошек. Не сказать, чтобы Кошон ему поверил, но и подозревать в причастности к адским силам вроде бы перестал.

В целом он уже полностью обрел прежнее душевное спокойствие. Вреда ему странный пришелец причинять не собирался, в этом Кошон теперь был уверен. Вряд ли этот дух вообще способен на что-то большее, чем иллюзорные картинки. А что громко величает себя колдуном и вообще важничает - так то и понятно: чем меньше шавка, тем громче брешет.

- Да, ты не демон, - наконец зевнул он, - безбожник, язва и богохульник, это да. Но не демон.

- Спасибо на добром слове, - хмыкнул дух, - но давайте мы всё-таки вернемся к изначальной теме - к вашему судилищу.

- Я уже говорил, что суд постарается быть беспристрастным, - махнул рукой епископ. Мы будем оценивать только факты и свидетельства.

- Угу. Только в таком случае всю вашу затею можно сливать в речку. Что вы собрались доказывать? О чём свидетельствовать? Основное положение вашего выяснения - от кого исходят голоса Жанны. Как вы сможете доказать хоть один из вариантов? Епископ, вы кажется не поняли - я пытаюсь помочь не только Жанне, я пытаюсь помочь вам. Сколько бы Вы не трудились, какие бы улики не искали - все ваши доказательства в лучшем, подчёркиваю, в лучшем случае сведутся к одному из двух вариантов. Либо: она слышит голоса от бога, так как её поведение более или менее соответствует канонам святости; либо: она слышит голоса от дьявола, так как она не слишком-то похожа на святую. И в любом случае одним из ваших приговоров будут довольны сторонники короля Генриха, а другим - сторонники короля Карла. И плевать им будет на справедливость и беспристрастность. Кто победит в этой войне - «правда» того и пойдет в мир как непреложная истина. А вас - просто сожрут, если, не дай боже, прогадаете со стороной. Чем вы вообще думали, когда затевали этот процесс?

Кошон смотрел на него как громом пораженный. Чем он думал? Чем он думал - головой вестимо. Процесс над Жанной должен был укрепить его позиции в свите короля Генриха, - Карла он тогда вообще не брал в расчёт, считая того сюзереном своих противников. Понятно, что если Карл одержит победу - то опротестует обвинительный приговор над Жанной в любом случае, даже пусть сам Сатана явится перед всем христианским миром и наречёт ту своей посланницей. И напротив, королю Генриху совершенно плевать на беспристрастность суда - лишь бы наскребли хоть что-то, за что можно осудить арманьякскую девку. Он же всё это прекрасно понимал, когда к нему в голову вообще залезли идиотские мысли о какой-то так справедливости? Это всё Жан, Жан де ла Фонтен - старый друг и любитель правды, перед которым так хотелось соблюсти лицо. И ещё искренняя убеждённость этого друга в невиновности подсудимой. В её святости....

- Оставь меня, - наконец обратился он к Призраку, - ты посеял семена сомнений в моей душе, но я должен подумать в одиночестве. Прошу оставь меня одного.

- Конечно, - улыбнулся дух, - думайте, размышляйте. Я приду дня через три-четыре - столько времени вам хватит? Отлично. Хорошей ночи, епископ.

Призрак скользнул в стену, а Кошон остался сидеть в кресле.

Понятно, что с мирской, корыстной точки зрения лучше всего осудить Жанну - это принесет ему славу и власть. С точки зрения добродетели надо выяснить правду и выносить приговор сообразно ей. «А ведь есть и ещё кое-что», - сказал тихий вкрадчивый голосок где-то в душе епископа. «А не боишься ли ты кары с небес за неверный выбор, за корыстные помыслы?»

Кошон встал из кресла, долго ходил из угла в угол. Боится ли он божьего гнева? Он не мог сказать точно. Впервые в жизни Пьер Кошон задумался, всерьез задумался над вопросом: есть ли Бог? То есть нет, он верил всю жизнь, а в юности, наверное, и вовсе убил бы того, кто посмел вслух отрицать существование Господа. Но потом... он не разуверился, нет. Просто как-то пошло так, что дела мирские были отдельно, службы отдельно, он богател, он получал всё больше власти - и он не видел в этом ничего дурного. Тогда. А сейчас до него как-то вдруг дошло, что, нося епископскую митру и ежедневно вознося хвалу Всевышнему, он делал это без души. Механически - как умывался по утрам. И это вообще-то недостойно. Это предательское попустительство собственными обязанностями. Простит ли его Господь? Или уже поздно? Или ещё нет? И что, если сейчас там, на небесах, суровый старец нахмурил брови, готовясь изречь свой приговор ему - епископу Пьеру Кошону. Что если дело Жанны - это его испытание? Проверка его веры, его бескорыстия? Проверка его служения.

- Господи, - тихо произнёс Кошон, стоя у открытого окна и глядя на разгорающийся восход, - Господи, яви знак. Есть ли ты, Господи? И что мне делать с ней?

***

Призрак тоже расстался с епископом будучи в смешанных чувствах. С одной стороны, он безусловно крупно ошибся, рассчитывая найти в Кошоне однозначного союзника. С другой, кажется смог посеять обоснованные сомнения в колдовских способностях Жанны и заставить задуматься о перспективах процесса. С третьей, неизвестно к чему приведут эти раздумья: а ну как епископ решит, что проще всего расправиться с подсудимой максимально эффективным способом? Вряд ли конечно, но, в целом, стоило признать, что Кошон для него отнюдь не является открытой книгой. Разрабатывать его, безусловно, необходимо, но пока нет никаких гарантий что этот путь непременно увенчается успехом.

Поэтому Призрак параллельно начал обдумывать иные варианты освобождения пленницы. Варианты эти, к сожалению, сводились к одному: побег. К организации его, правда можно было подойти разными путями.

На первый взгляд, самым простым решением стал бы подход к стенам города освободительной армии французов. Однако это могло повлечь за собой множество непредвиденных последствий, вплоть до того, что пленницу просто решат убить, опасаясь её освобождения. Кроме того, поиск, сбор и управление армией были для Призрака невыполнимыми действиями, а значит, их следовало вывести за скобки программы собственных действий.

Во-вторых, можно было бы поискать союзников среди замковых жителей - кого-то, кто бы согласился, а главное смог, организовать побег. Но и эту возможность пока следовало отложить, поскольку Призрак не знал, можно ли тут на кого-нибудь положиться, и после провала с Кошоном снова рисковать ему вовсе не хотелось.

Наконец, можно было попытаться освободить девушку своими силами. Но тут дух только сокрушенно вздыхал. Нет, он не врал и не хвастался, когда говорил о своих обширных возможностях. В его арсенале действительно были способы и обрушить замковые стены, и затопить его коридоры ядовитым дымом, и просто перенестись вместе с Жанной за пару десятков миль. Но всё это требовало колоссальных затрат мистических сил, которых у мертвого просто не было.

Перебирая доступные ему средства Призрак не находил ничего, что было бы действительно полезно для побега. Вот разве что призрак оружия... Вещь, конечно, ему неизвестная, большая часть знаний о ней почерпнута из старинных легенд, чьи авторы, зачастую, как будто не историю рассказывали, а головоломку составляли, тщательно запрятывая крупицы информации среди словесной шелухи и откровенной выдумки. Но если призрачное оружие действительно способно пить чужие души - то вот он ключ к спасению девушки. Вот только как его изготовить здесь - без инструментов, лаборатории, серии проверок?

Вообще, несмотря на то, что Призрак оказывался в своем теперешнем состоянии уже далеко не первый раз и провел, болтаясь духом, не одну сотню лет, но о тонкостях такого бытия он был осведомлен не очень хорошо. Всегда воспринимал эти периоды как кратковременную, не очень-то и важную передышку, не требующую пристального, детального изучения. Кто же знал, что однажды ему придется решать не самую простую задачку именно в таком ущербном облике?

***

Следующий день не принёс ничего принципиально нового. Второе заседание весьма походило на первое, только темой для большинства вопросов стала не жизнь Жанны, а голоса и начало её миссии. Это было ожидаемо, поэтому Призрак и девушка смогли, насколько это было возможно, подготовиться к допросу.

Вмешательство Призрака непосредственно на процессе не понадобилось: Кошон держал слово - никаких вопросов с двойным дном, никаких ловушек. Только попытки выяснить где, когда, при каких обстоятельствах подсудимая слышала потусторонний глас? Что он говорил? Что советовал?

Жанна отвечала твёрдо, но зачастую замолкала, отказываясь говорить о некоторых вещах. Призрак пытался понять для себя, какие вопросы кажутся девушке неуместными. Он выделил две группы вопросов, на которые Жанна категорически отказывалась отвечать - всё связанное с видениями, что касались короля Карла и вопросы, относящиеся к внешнему виду и проявлению тех, от кого исходил голос.

А вот что стало для него полной неожиданностью - это смятение в которое пришла Жанна, когда её спросили, по чьей указке она надела мужское платье. Призрак был уверен, что это был приказ голосов, а потому не придал вопросу значения, ожидая, что девушка так и объявит: было де божественное повеление. Но Жанна очень смутилась, несколько раз отказывалась отвечать, и наконец сказала только, что никого в том не винит, после чего попросила переходить к другому.

Когда после полудня епископ Кошон объявил, что на сегодня заседание закончено, и пленницу вернули в камеру, Призрак устало потёр лоб и произнёс:

- Так, девочка. Это никуда не годиться. Ладно ты мне рассказала о своих голосах - я знаю о наложенных на тебя запретах. Но никто там, в зале об этом не знает. И со стороны твои ответы выглядят так, будто ты пытаешься оттянуть время, чтобы придумать выдуманную легенду о божьем гласе, который ты якобы слышишь. Это может настроить против тебя судейский капитул. И если это произойдёт - твоя участь будет предрешена.

- Но ты же знаешь, что мне запрещено говорить об этом, - затрясла головой девушка, - это были откровения только для меня и ещё для короля Франции!

Он тяжело опустился на лежанку рядом с девушкой, приобнял её за плечи. На этот раз она не стала отстраняться, хотя смотрела настороженно, почти затравленно.

- Постарайся получить это разрешение, - проговорил он, глядя ей прямо в глаза, - Ты говорила, что голоса приходят к тебе почти ежедневно - постарайся объяснить им как важно тебе сейчас донести правду о них до своих судей. Или, если такового дозволения получить не выйдет, то хотя бы возьми с них разрешение во всех своих ответах ссылаться на Господа и его проведение. Чтобы не было этой недосказанности, что сквозила в твоих словах сегодня.

- Хорошо, я сделаю как ты просишь, - кивнула девушка.

- И ещё, - попросил дух, - когда они появятся, твои голоса, позови меня, а им предложи поговорить со мной. Если уж мы оба помогаем тебе, то лучше будет объединить наши усилия.

Он ещё хотел спросить, что же так смутило её в вопросе о мужской одежде, но решил, что на сегодня хватит беспокоить девушку. Пока не горит. В ближайшие два-три заседания господа теологи будут увлечены таинственными голосами и вряд ли начнут затрагивать иные темы. Поэтому до вечера он развлекал пленницу рассказами о старых временах и дальних землях, в которых ему довелось побывать. Не сказать, чтобы разговор получился непринуждённым, но он позволил несколько отвлечь Жанну от тревожных мыслей.

А вот следующее утро началось для Призрака с сюрприза. Жанна ещё спала, он же размышлял о прошедших заседаниях, пытался спрогнозировать будущие вопросы и подготавливал варианты возможных ответов. Кажется, девушка уже просыпалась - она беспокойно ворочалась на своей неудобной лежанке, а потом с лёгким вскриком резко села на ней.

Призрак непроизвольно нахмурился - этой ночью он снова навевал девушке приятные сны. Неужели где-то ошибся, и её всё-таки посетил кошмар? Да нет, не может такого быть.

- Доброе утро, - обратился он к Жанне, но та, против сложившегося у них обыкновения, не ответила тем же. Взгляд девушки был устремлён куда-то в стену, руки сложены перед грудью в молитвенном жесте, она как будто вся превратилась в слух.

- Они здесь, - прошептала она одними губами, - видишь? Они пришли и говорят со мной.

Призрак мгновенно отбросил все свои размышления. Он ничего не видел и не слышал, для него в комнате не появился никто посторонний. Поэтому он сконцентрировался, заставив собственный голос проявиться прямо в голове у Жанны, минуя слух.

«Я ничего не вижу и не слышу. О чём они говорят? Попроси их заговорить со мной». - Одновременно он пытался понять, действительно ли на сознание девушки воздействует ещё кто-то помимо него? Отследить воздействие другого мага ему, наверное, удалось бы даже в призрачном состоянии. Но сейчас он ничего не находил, и это всё больше утверждало его в своей старой догадке - голоса Жанны существуют только в её воображении. Не сказать, чтобы он и до сегодняшнего утра в этом сильно сомневался, но ещё одна проверка никогда не будет лишней.

Жанна ему ничего не ответила, только неуверенно кивнула. Учитывая, что она ничего не говорила вслух, то всё общение с её небесными покровителями, видимо, происходило прямо у неё в голове. Так продолжалось около получаса, по истечении которого девушка обернулась к духу. Выражение её лица заставило Призрака прыснуть со смеха.

- Что случилось? - удивлённо воззрилась на него Жанна.

- Прости, девочка, - усмехнулся дух, - просто я впервые вижу человека, на чьём лице так причудливо радость бы мешалась с чувством вины. Что, эти твои святые помощники заявили, что не собираются общаться с разными протухшими мертвецами?

- Они сказали, что раз ты не смог их увидеть сам, то и говорить вам пока не надо, - кажется Жанна очень переживала то ли за святых, то ли за самого Призрака. - Сказали, что, когда твоя душа будет готова, тогда они и явятся тебе.

- У, ханжи небесные, - покачал головой Призрак, - ладно, чёрт с ними. Что они сказали тебе? Дали разрешение?

- Нет, только обещали мне свою помощь и советовали говорить смело... И ещё сказали, чтобы я слушалась тебя. Что даже если твоя душа и заплутала, неспособная увидеть Божий свет, но ты желаешь мне добра и действительно можешь помочь.

- Ну хоть на том спасибо. И всё-таки очень плохо, что ты не вытрясла из них разрешение говорить обо всём, что касается вашего общения. Это здорово усложняет нам жизнь.

- Почему ты так пренебрежительно относишься к Богу и его знамениям? - с какой-то детской обидой, не до конца понятной её самой, спросила Жанна. - Порой мне даже кажется, что тобой владеет зависть, что это чудо обходит тебя стороной.

Призрак вздохнул: ну что здесь ответишь? Тем более, что он сам сказал этой девочке, что верит её словам об ангельских голосах?

- Давай так, - сказал он, усаживаясь напротив Жанны, - я буду говорить тебе всё как думаю, ничего не скрывая и не умалчивая. Если ты захочешь возразить - перебивай меня. Если захочешь, чтоб я замолчал - так и скажи. Я не хотел начинать этот разговор, поскольку боялся - да и сейчас боюсь - оскорбить твои чувства. Но раз уж ты сама задаешь подобные вопросы, то слушай.

Ты уже спрашивала почему я не верю ни в каких богов. И я уже дал тебе ответ: я слишком долго живу на свете. Я слишком много видел, в том числе я видел слишком много религий. Когда-то я был верным последователем тех верований, что имели место на моей далёкой родине. У нас был довольно обширный пантеон божеств, что олицетворяли определённые стихии. Впрочем, не суть. Я искренне верил в слова наших жрецов - священнослужителей, но уже тогда я задавался вопросом: вот соседний народ верит в совсем других богов - кто же из нас прав? Для язычника наиболее простой ответ - правы оба. Вам покровительствуют ваши боги, нам - наши, а третьему племени и вовсе никто не покровительствует, у них духи умерших предков заменяют богов. Тогда я не задавался вопросом «А существуют ли боги вообще?» - он казался мне глупым и неуместным. Кто же тогда двигает солнце, если не боги? Кто насылает дождь и мечет молнии, благодаря кому растут деревья? Всё это было проявлением божественной силы, потому что иначе не имело других объяснений.

Я очень мало знал тогда о мире. Но когда я начал постигать магию, когда проник в суть многих вещей, когда понял, что мир очень сложно устроенная штука... Многие из процессов, что раньше были для меня деятельностью богов стали вдруг понятны и более не требовали объяснений. Я ознакомился с записями древних астрономов и узнал, как двигаются по небу звёзды и солнце. Я понял, что вода при сильной жаре обращается в пар, взлетает в небо, становясь облаком, а там снова охлаждается и становится водой, что уже не может летать, а потому проливается вниз дождём. Почти всё ранее казавшееся мне божьими чудесами оказалось лишь скрытыми механизмами мироздания. И разуверился в своих богах.

Теперь я считал, что боги - порождения человеческого разума, что призваны дать объяснение непонятным вещам. Это знаешь ли очень важно для человека - думать, что он знает объяснение происходящему. Такая уверенность порождает иллюзию контроля над реальностью, а следовательно - спокойствие за завтрашний день. Впрочем, я отвлёкся.

Как я уже сказал - я разуверился в богах, потому что не видел в них смысла. Зачем мирозданию боги, если оно само прекрасно себя контролирует? Такой вопрос ставит тебя в тупик, да. Это, кстати одно из фундаментальных различий язычества и христианства. У нас боги, сколь могущественны бы они не были, всё равно лишь части мира. Да, возможно именно им приписывается придание миру той формы, что мы наблюдаем сейчас. Но сам мир существовал и до рождения богов и продолжит существовать после их смерти.

Христианство, а затем ислам - религия Магомета предложили другой подход. Не бог рождается в мире, но мир - порождение воли Бога. Отныне Он - начало всех процессов, он не просто преобразует мир, но творит его из ничего. Это был свежий взгляд, я почти уверовал. Но... Во-первых, только родившись христианство развалилось на десятки мелких течений, сотни ересей и культов, каждый из которых провозгласил себя истинным. Не удивляйся, это действительно так, просто сгинувших во тьме веков конкурентов не принято поминать. Да даже сейчас существует ваша - католическая школа, что подчиняется папе и восточная - греческая, коей руководит патриарх в Византии. И различий между вами очень мало - в основном это касается незначительных, технических, прости, подробностей. На каком языке молиться, как креститься и прочая чепуха. Да-да, именно чепуха. С точки зрения существа создавшего целый мир такие незначительные отличия и вовсе не должны приниматься во внимание. Но почему-то считается, что молящихся правильно ждёт рай, а неправильно - ад. Причём именно по тому, что они неправильно молились. И как мне тут выбирать, как именно молиться? Броском игральной кости?

Видимо только так, поскольку я за все те полторы тысячи лет, что существует твоя религия так и не нашёл ни одного подтверждения истинности одного из её течений. Собственно, я вообще не видел ни одного подтверждения существования твоего бога. Как будто бы создав вселенную он удалился из неё на заслуженный отдых. Да, да, не надо мне напоминать о всех тех чудесах, о коих упоминает христианский канон. Я помню. Но, видишь ли, ключевое слово здесь - именно «упоминает». Мне не удалось стать свидетелем ни одному божественному чуду. А парочку, после записанных в таковые я даже совершил сам. Потом как-нибудь расскажу. Вот взять хотя бы эту войну: одни христиане режут других христиан, а добрый бог взирает на это и ничего не делает. Мне это кажется странным. Говоришь, он послал тебя? О тебе мы ещё поговорим отдельно, а кроме того, напомни мне, сколько лет прошло от начала войны до твоего появления? Больше полувека? Ну то-то.

- И вот это самое паскудное... - Призрак вдруг замолчал глядя куда вдаль, сквозь девушку. А потом медленно проговорил:

- Если бы я когда-нибудь уверовал в твоего бога, то всю дальнейшую жизнь я бы посвятил попыткам его уничтожить.

- Что? - Жанне показалась, что она ослышалась, - Почему? Что ты такое говоришь? Зачем? Ведь он добр и заботится о всех нас...

- Нет, девочка, ты не права. В своём стремлении породить Всевышнего судью, что после смерти воздаст за страдания и грехи всем правым и виноватым, вы создали чудовище. Смотри. В твоей религии постулируются несколько основных истин, касающихся твоего бога. Бог существует. Бог всемогущ. Бог благ. Это так?

- Да.

- Отлично. Добавим сюда ещё одно утверждение, с которым трудно спорить - зло существует. И мы увидим, что оно противоречит первым трём. Ведь если бог существует, если он всемогущ и добр, то он не допустил бы зла в мире. Но зло существует. Значит либо Бога нет - и тогда некому бороться со злом, либо Бог есть, но не хочет его искоренять и сам является злодеем, либо не имеет сил для борьбы и, следовательно, не является всемогущим. Бог есть. Бог добр. Бог всемогущ. Зло существует. Любые три из этих утверждений ещё могут быть правдой, но четвёртое обязательно окажется ложно. Поэтому я постарался бы уничтожить бога. Его всемогущество не вызывает сомнений - он создал мир. Существование зла тоже объективно. Значит либо бога нет, либо он злодей, жестокий мальчишка напустивший в ящик муравьёв и наблюдающий как они там копошатся, дерутся и дохнут. Поэтому хорошо, что твоего бога не существует.

- Но ты же сказал, что веришь мне и моим голосам, - почти плача выкрикнула Жанна, - как ты можешь верить в то, чего по твоему мнению не существует?

- Я солгал тебе. Солгал, потому что боялся - узнав и приняв мою правду ты потеряешь смысл в своей жизни. Ты перестанешь видеть смысл в борьбе. Но я обещал тебе откровенность: я не верю в существование твоих голосов. Я считаю их плодом твоего воображения, твоей душевной болезни. Ещё девочкой ты видела войну и желала её остановить, но не знала, как. И чтобы найти причину, по которой именно тебе предстоит спасти Францию ты, сама того не осознавая, подспудно, придумала себе разговор со святыми. И сама в него поверила.

Жанна ничего не отвечала. Она сидела на лежанке обхватив голову руками, слегка раскачиваясь из стороны в сторону и молчала. Только губы её беззвучно шевелились, бормоча что-то неразборчивое. По щекам девушки текли слёзы.

Призрак встал с пола, сел рядом с ней, положил руки ей на плечи. Он корил себя за то, что не сдержался, что начал этот разговор. Иногда правда - не лучшее, что можно сказать человеку. Особенно, когда это такая правда, что выбивает из-под слушающего весь мир.

- Послушай, - начал он, очень тщательно подбирая слова, - я могу ошибаться. В конце концов, я - не истина в последней инстанции, я тоже не всегда прав. Почему ты меня вообще слушаешь, почему мне веришь?

- Не знаю, - всхлипнула девушка, - я... я действительно не знаю. Просто, почему-то, когда ты говоришь мне кажется - вот это истина...

- Девочка, девочка попридержи лошадей. Я не Исус Христос. Я вообще злой колдун, мертвец и безбожник. Может это вообще дьявол сейчас смущает тебя моими устами?

Она отшатнулась от него как от чумного. Уставилась на него с ужасом, но потом вдруг рассмеялась - несколько истерично, но искренне.

- Нет, ты не дьявол, - вздохнула девушка, - просто ты... ты... очень старый и потому разуверился не только в людях, но и во всем мире. Давай... давай сделаем вид что этого разговора не было? Я не готова ещё раз выслушать что-то такое. Когда ты начал обосновывать злой умысел Бога и мое умопомешательство... Я ведь тогда подумала: если это правда - то зачем мне жить на земле?

- Выбрось такие мысли из головы, - нахмурился Призрак, - жить следует хотя бы потому, что помереть всегда успеем. Кроме того, даже если я прав, если Бог - злодей, а твои голоса слышишь только ты... Это ведь не отменяет наших дел. Ты всё равно слышишь своих святых, какая разница есть ли они на самом деле? Они есть для тебя. Их слова помогли тебе сделать то, что ты считала правильным и добрым - изгнать англичан из Франции. Какое дело до того, слышит ли их кто-то ещё?

- Но как же... Ведь если мои видения лишь выдумки - то тогда Господь может желать иного, и получается, что я действительно впала в ересь, принимая собственные мысли за глас свыше.

- Не говори ерунды. Если бы Господь желал иного, то он просто явился бы тебе сам, или послал настоящих ангелов, которые сказали бы: «Жанна, ты была идиоткой. Но всё ещё не поздно переиграть. Слушай нас внимательно, теперь ты должна делать то-то и то-то». А учитывая, что он этого не сделал - значит текущее положение вещей его вполне устраивает.

Девушка кивнула. Она чувствовала, что её собеседник не верит в то что говорит, что он просто пытается её ободрить. Это злило Жанну: к ней относились как к ребёнку, которому нужно рассказывать сказки на ночь, чтобы не слишком боялся засыпать в темноте. И вместе с тем...

- Почему ты так себя ведешь, - спросила она. - То высказываешь мне вещи, которые могут разрушить мою веру, то пытаешься эту веру укрепить. В каком случае ты говоришь правду? И зачем врешь?

- Я не вру. - Дух стал максимально серьёзен. - Правдой я считаю, разумеется то, о чём говорил тебе в начале этого нашего длинного разговора. Но я достаточно разумен чтобы понимать: моя правда - лишь моя правда. Твоя правда может очень сильно отличаться от моей.

- Тогда это будет уже не правда, а ложь. Если два человека говорят противоречащие вещи, то одни из них либо врёт, либо ошибается.

- Ох уж это христианское желание разделить всё на чёрное и белое, - покачал головой дух, - ну вот скажи мне, почему не может быть двух противоположных правд?

- Ну как это, - девушка даже опешила от такого заявления, - чёрное это чёрное, а белое - это белое. Иначе и быть не может.

- Применительно к цветам, пожалуй. Но мы-то говорим о куда более сложных материях. Я уже объяснял тебе это на примере твоих голосов, но ты видимо не обратила на это внимания. Ты их слышишь - для тебя они существуют. Это правда. Но я их не слышу, не вижу света, который, по твоим словам, их сопровождает, для меня они - ложь. И это тоже правда. Обе этих правды - истинные, ни одна из них не является ни враньём, ни обманом. Голоса есть. Голосов нет. И то, и другое - правда.

- Нет, всё не так, - возражала девушка, уже вошедшая в азарт от этого спора. - Голоса либо есть, либо их нет. Если я их действительно слышу - то они есть, просто ты не обладаешь... специальным слухом, который позволяет им внимать. А если их нет, то я просто занимаюсь самообманом, грежу наяву, вот и всё. Неважно, что слышит или не слышит каждый из нас, важно - есть ли это на самом деле.

- На самом деле, - хмыкнул дух, - ишь ты. А с чего ты взяла, что какое-то «на самом деле» вообще существует? Я вот не уверен, что существует некая всеобъемлющая истина. Знаешь, я помню очень давние события. Некоторым из них уже много сотен лет, многие описаны в хрониках и летописях. И когда я читаю об этих событиях, я понимаю, что написанное очень сильно расходится с моей памятью. Что это - старческая забывчивость? Или ошибка в старых рукописях? Или мы оба неточно отображаем действительно произошедшие события? Или прошлое именно таково, каким мы его запомнили?

- То есть? - недоуменно посмотрела на него Жанна, - Ты хочешь сказать, что память может изменять прошлое?

- Нет, конечно, - усмехнулся дух. - Просто смотри: было какое-то событие. Я, как очевидец, запомнил его. Причём запомнил и, главное, понял настолько, насколько мне позволили мои знания и точка зрения на мир. Потом я его записал. Эту рукопись прочёл другой человек, и опять же понял её в той степени, в которой смог и захотел. То есть событие прошло всего через одного человека - меня, но уже успело дважды измениться. Так не кажется ли тебе, что для ныне живущих имеет значение только то, как события прошлого понимают их современники?

- Но тогда часть значений прошедших событий потеряется! И напротив, новые, ранее не заложенные смыслы придут на их место! Это также, как и мои голоса, от обсуждения которых ты так ловко уклонился!

- Ты рассуждаешь с позиции, что изначальное событие представляло собой цельную концепцию - смысловую картинку. Что было то самое «на самом деле». А я говорю, что никакой картины изначально не было. Историческое знание, да и знание вообще - это не собранный витраж. Это куча битого стекла. Каждый может составить из него свою мозаику. И у каждого она будет правильной... Или не правильной. Но поскольку мы не имеем лекала, с которым все эти собранные нами картинки можно сравнить, ответа на вопрос - что правильно, а что нет - мы никогда не найдём. Так и с твоими голосами - мы можем только исследовать интерпретации: слышим - не слышим. Но мы никогда не узнаем, есть ли какое-то «на самом деле». И я считаю, что раз узнать это невозможно, то его и вовсе не существует. Какая разница, есть ли объективная истина, если отражение в ощущаемом мире имеют только человеческие поступки, порождённые истинами личными? Ладно, не бери в голову - а то болеть начнёт. Всё это довольно абстрактные размышления.

- Ничуть. Впрочем, если ты сказал правду...

- Я сказал ту правду, которую сумел собрать в данный момент. У тебя она может быть другой. Да и я через некоторое время могу пересобрать свою правду.

- Не перебивай пожалуйста. Твои рассуждения кажутся мне очень опасными. Из них проистекает необходимость лжи. Изначальной правды нет, есть только «правды» личные. Тогда получается - каждый может жить как угодно - хоть праведно, хоть не праведно.

- Нет. Праведно и не праведно - это оценка, исходящая от людей. Их ответ на вопрос: «Нравится ли вам, господа мой витраж жизни?» А жить «как угодно» с точки зрения моей морали конечно же нельзя. Как угодно можно складывать витраж своих знаний и мироощущения. Но складывать его - а не просто сидеть перед кучей разноцветных стекляшек - обязательно. И ни в коем случае нельзя бить чужие витражи. Можно предлагать их авторам что-то изменить, помогать нуждающимся в помощи и спорить с теми, кто даёт советы тебе. Но разрушать чужие правды - не смей. Вот тебе мой смысл жизни, девочка, - познание и созидание своей картины мира, изучение и восхищение чужими.

- Кажется я поняла, откуда проистекает твоё неприятие Бога, - кивнула девушка, - ты не видишь его проявление в мире, но видишь множество людей, что славят разных богов и приписывают проявления их силы вещам, которые ты объяснил иначе. Поэтому ты считаешь богов производной людского разума, существующей лишь в их сознании. А вопрос о существовании Бога «на самом деле» кажется тебе бессмысленным, поскольку мир в твоём понимании существует лишь в... как ты сказал? Интерпретации? человека.

- Как быстро ты во всём этом разобралась. Да ты права. Каждый живёт в мире, что немного отличается от миров других людей. Этот мир он выстраивает на основании чувственного восприятия и интерпретации тех знаний, что он получил с чувствами. Картина же откуда все черпают чувственные знания не имеет значения, поскольку её нельзя воспроизвести не интерпретировав.

- Но почему тогда тебя так раздражает чужая вера? И не пытайся это отрицать: я же вижу, как ты сердишься, когда я начинаю говорить о своём боге. Ты же сам говорил, что никто не должен посягать на чужие картины мира, это ты считаешь злом.

- Я тоже не совершенен, - пожал плечами Призрак, - каждому хочется, чтобы чужие «витражи» были похожи на его собственный. Я не исключение. Кроме того, в тебе смешались острый ум, стойкость, умение как слушать других, так и говорит самой. Редкий дар: и то немногое, что я по-настоящему ценю в людях. А когда ты начинаешь разговаривать о религии, в тебе как будто просыпается совсем другой человек - зашуганный, боящийся не только отступится от рамок, которые он сам себе поставил, но даже помыслить о таком отступлении. И мне этот человек не нравится. Я хочу вернуть ту бойкую девушку, с которой могу говорить на равных, и убрать куда-то подальше эту мышку-монашку, замкнувшуюся в своей вере.

- То есть ты хочешь видеть меня похожей на самого себя. А моя вера - это то, что ты не приемлешь, и потому она тебе неприятна, - кивнула девушка. Несколько минут что-то обдумывала, потом её брови поднялись вверх, а губы раздвинулись в неуверенной улыбке. - А Бог для тебя - это воплощение моей веры, твой противник, который тянет меня от тебя к себе, и ты его ко мне... ревнуешь?

Несколько секунд Призрак сидел молча, очень внимательно глядя на Жанну, так, как будто впервые её увидел. Наконец он не выдержал и расхохотался.

- Замечательный сеанс психоанализа! Ревную тебя к богу! Действительно, что за безобразие: я тут себе присмотрел новенькую ученицу, лью ей в уши свои откровения, а место-то уже оказывается занято! М-да. Определённая правда в твоих словах конечно есть, хотя прозвучало как-то всё очень... собственнически. Будто я тебя захватить в свою власть хочу.

- А разве это не так? - пожала плечами девушка. - Каждый кто рассказывает нам о своих убеждениях хочет захватить нас в свою власть. Это относиться и ко мне: я ведь тоже хотела... хочу, чтобы ты принял веру в Бога. И ты даже согласился играть по моим правилам, когда соврал мне, что поверил в существование являющихся мне голосов. А сейчас мы наоборот играем и говорим так, как привык ты. И я сама удивляюсь своим словам.

- Да уж, риторика, не слишком подходящая богобоязненной девушке. И думаю, на сегодня хватит обсуждения наших с тобой мотивов. У тебя уже голова кругом идёт, я вижу. Да и мне не мешает сделать остановку. О чём я тебе вчера вечером рассказывал?

- О своём плаванье за великое восточное море, - улыбнулась девушка. - В страну где молятся пернатому змею.

- Точно. Если хочешь могу продолжить. Или дать тебе осмыслить всё, что мы сейчас друг другу наговорили?

- Продолжай, но извини, если я буду не слишком внимательна.

[1] Средневековая традиция. Когда рыцарь отправлялся в разведку, он, зачастую, оставлял шлем в лагере – это увеличивало обзор и позволяло, если он натолкнется на противника, под благовидным предлогом уклониться от схватки: благородный не нападёт на благородного, если тот не вооружен как подобает. От подлой черни такого понимания ждать конечно не приходилось, но у неё, слава Господу, вообще никаких доспехов не было.

Интерлюдия. В Ад и обратно

Интерлюдия. В Ад и обратно

Когда Жанна заснула, дух опустился рядом с ней, положил правую руку девушке на лоб. Ставший уже привычным ритуал контроля над чужим сновидением сегодня почему-то шел очень тяжело. Призрак нахмурился. Вроде бы, он всё делал правильно. В чём же тогда дело?

Углубленный анализ показал: ничего особо страшного, просто сон, который сейчас владел девушкой слишком глубок и крепок. Это не так называемый «легкий», поверхностный сон, который обычно снится людям. Природа такого сновидения ближе к неконтролируемому трансу. Такое случается от сильной душевной или телесной усталости. Спящего таким сном очень трудно разбудить, а сам он, скорее всего, будет спать очень долго - пока организм полностью не восстановится. А разбудить надо - Призрак видел, что девушке снится что-то недоброе.

- Жанна! - позвал он так сильно, как только мог. Увы, из такого сна не всегда выводят даже удары по лицу и холодная вода, что уж говорить про голос призрака, который даже не до конца является звуком.

Оставалась единственная возможность - войти в сон девушки и разбудить её изнутри. Не самый этичный поступок, но другого выхода, кажется, нет. Призрак вздохнул, сосредоточился и нырнул в глубины чужого разума.

А нырнув, сразу понял, что совершил ошибку.

Ему уже доводилось выводить заплутавших сновидцев из их собственного рассудка: но прежде он всегда это проделывал, будучи живым. И теперь с неудовольствием обнаружил, что природа подобного сна, как ничто другое, близка к природе привидения. И если для самой Жанны вокруг был всего лишь сон - пусть и чрезвычайно плотный, то для него - всамделишная реальность. В таком сне он вполне может и холод камня ощутить, и руку порезать, да и умереть, на самом деле, легче легкого.

Это довольно тонкий момент: конечно, умереть как человек дух не может - у него нет органов, критическая неисправность которых могла бы оборвать жизнь. Но существует некоторое количество магических техник, направленных на уничтожение именно бестелесного мыслящего начала, которое в религиях принято называть душой. Подвергнувшейся такой атаке дух, если не сумеет защититься, обратится в ничто, истает - умрет окончательно.

И в таком глубоком сне это может произойти с легкостью: горящий огонь, чужой клинок, камень, упавший с потолка, - для самого сновидца просто образы; для него - реальная опасность.

На короткий миг Призраку даже стало страшно, но он отбросил эти опасения и занялся главной проблемой: поисками Жанны.

Рядом с ним её не было. Он находился в каком-то странном коридоре: с неровными стенами, полом и потолком, очень узком, неестественного, бледно-розового цвета, напоминающим не столько рукотворное сооружение, сколько какую-то гигантскую кишку.

Призрак задумался: теоретически, если для него это место реально, то:

- Шент асс виуту, - медленно проговорил он, - ланниан наллаион Жанна.

Его левая кисть слегка засветилась - на ладони возник маленький компас. На нем не было никаких обозначений, но стрелка четко указывала в одном направлении. Призрак улыбнулся: его догадка подтвердилась. Как сон реален для него, так и он реален для сна. Сейчас он не дух в материальном мире, но реальный человек в реальном месте. А значит всё его прежнее могущество - снова с ним. В том числе и заклятие поиска, которое сейчас указывает местонахождение Жанны. Время от времени сверяясь со своим компасом, Призрак направился на поиски девушки.

Это заняло несколько больше времени, чем он рассчитывал. Но наконец, следуя указаниям своего заклинательного компаса, Призрак вышел из сплетения коридоров в небольшой зал с низким потолком.

Жанна была здесь, но, к сожалению, не одна. Облаченная только в белоснежную рубаху до пят, девушка стояла на коленях перед грозным седовласым старцем. И старец сей рек. Голос его, подобный грому, раскатывался под низкими сводами, и многократно отражённое эхо повторяло все его слова.

- Ты нарушила мои повеления! - гневно возглашал старик, - Отвернулась от моих наставлений, предалась блуду с каким-то колдуном! Ты, которая завещала хранить свою непорочность! Тебе не место среди добрых христиан! Отправляйся в ад, и познай кару за грехи свои!

Пол под девушкой вздыбился, распахнулся бездонным провалом, увлекая её вниз. С неясным криком Жанна провалилась в преисподнюю, оставляя духа наедине со своим обвинителем. Призрак осуждающе уставился на старика: черты лица того уже плыли, колебались. Этот фантом перестал непосредственно участвовать в кошмаре породившего его воображения и теперь стремительно утрачивал форму.

- Таэ эккейр, - с неописуемым удовлетворением проговорил Призрак, глядя на расплывающуюся фигуру. Заклятие внутреннего взрыва разнесло остатки старика на мелкие клочья.

- Всегда мечтал убить Бога, - хмыкнул Призрак, прыгая в оставшуюся после Жанны дыру, - хоть бы и в такой ситуации.

Полет занял очень много времени, почти несколько минут, по внутреннему ощущению Призрака. И когда он, приземлившись, огляделся вокруг, то сразу понял, куда попал.

Тут везде был огонь. Очень, очень много огня. Пламя струилось по пылающей земле, пламя уходило в бушующие небеса, что больше напоминали свод исполинской пещеры. Кудлатые клубы дыма заволокли почти всё видимое пространство, в них метались причудливые, жуткие тени. То тут, то там громоздились кучи смердящего угля или, наоборот, зияли провалы, из которых доносились стоны и мольбы о пощаде. Время от времени всё сущее сотрясал чей-то раскатистый хохот.

Вне всякого сомнения, это был Ад.

Жанну он тоже увидел почти сразу: двое каких-то волосатых уродцев волокли её к одному из провалов. Первый накинул на шею девушке веревку, второй подталкивал в спину двузубой вилкой.

- Пошли вон! - рявкнул Призрак на эту карикатуру. Его слова даже не стали заклинанием: так, просто волна дикой силы. Больше эти убогие пародии на чертей не заслуживали.

Они действительно тут же изошли. Взвизгнули, как молоденькие поросята, и пропали.

Призрак подошел к снимающей с себя аркан Жанне. Там, где его ноги касались земли, пламя гасло, а на его месте распускались цветы и пробивалась молодая трава.

- Мне кажется, мы лишние на этом празднике жизни, - лукаво обратился он к Жанне, - давай-ка выбираться отсюда, а?

Кажется, она не сразу его узнала, во всяком случае ему пришлось снова на мгновение стать прозрачным, чтобы вывести девушку из внезапно накатившего ступора.

- Как ты здесь оказался? - глаза у неё были совершенно дикие.

- Ну не мог же я тебя бросить...

- Ты обрел плоть? - ему показалось, или в этом вопросе действительно звучал страх? - Ожил?

- Нет, - издал смешок Призрак, - просто это сновидение слишком плотное, чтобы я мог пребывать здесь духом. Не я обрел форму - оно воплотило меня реальном теле.

Их разговор прервала новая тварь, появившаяся из дымной завесы. И вид её заставил отшатнутся даже видавшего всякое Призрака: живой пыточный арсенал - огромные пасти, когти, крючья и клешни, шипы всех форм и размеров. Скорпионий хвост и какие-то щупальца. Ни на какое реальное существо она в принципе была непохожа.

- Акеретэн! - выкрикнул Призрак заклятие мгновенного убийства, самое мощное из известных ему смертельных проклятий. Тварь споткнулась на полушаге, и завалилась на бок нелепо подергивая многосуставчатыми лапами. Всеми двенадцатью.

- Уходим отсюда, - повторил Призрак. Он чувствовал, что даже мощи акеретэн едва хватило, чтобы уничтожить эту дрянь. И кто знает, каких чудовищ ещё может породить сон разума Жанны. Если ей представится нечто, полностью иммунное к его колдовству, то он вряд ли сможет что-то этому противопоставить. Это сон Жанны - здесь её представления о возможном и невозможном - абсолютные законы.

- Да, - кивнула девушка, - конечно. Но как?

- Как? - протянул Призрак, поднимая голову и разглядывая жерло огромной воронки, из которой они недавно вывалились. - Полетом, вестимо.

- Полетом?

- Да, - подтвердил он, обхватывая её за талию. - Обними меня за плечи.

Жанна неуверенно выполнила его просьбу.

Призрак крепче обнял прижавшуюся к нему девушку, набрал в лёгкие побольше воздуха и звонко крикнул слово-активатор, буквально выстреливая собой в небо:

- Вверх!

Следующие несколько секунд вокруг не было ничего, кроме свиста рассекаемого воздуха. Призрак украдкой покосился на Жанну: как она там, не слишком напугана?

К его изумлению на лице девушки застыл неприкрытый восторг: густые черные волосы развевались на бешеном ветру, рот восхищенно приоткрылся, глаза сияли.

- Я тоже хочу так уметь, - прошептала девушка, глядя на него. - Ты ведь научишь меня?

- Посмотрим, - ответил Призрак, резко дергая мир сновидения в стороны.

Глава IV. Рокировка

Глава IV. Рокировка

Епископ Кошон, увы, не имел возможности обсудить с кем-нибудь посторонним свои расстроенные чувства. Вчерашний допрос не принёс ничего полезного для следствия. О своих голосах подсудимая отвечала неохотно, а вопросы, касающиеся её бегства из дома и прихода в Шиньон, к дофину Карлу, представляли интерес для историков, но не несли никакой значимости на процессе посвященному вопросам веры. По сути, всё, что ответила ему девушка, он уже знал из сведений собранных де ла Фонтеном.

Епископ терялся в догадках. Разговор с духом растревожил его чувства, но Кошон надеялся, что ответы Жанны дадут ему какую-нибудь зацепку, знак свыше, что подскажет как действовать дальше. Но ничего такого не произошло. Именно поэтому епископ отложил следующий допрос, назначив его на субботу, на завтра: ему требовались хотя бы сутки на раздумья.

Сначала в голову Кошону закралась мысль, что голоса, которые якобы слышит эта девушка суть речи привидения, приходившего к нему накануне. Это противоречило как словам самой подсудимой о том, что голоса начали являться ей ещё в отрочестве, так и словам духа, что он познакомился с девицей только здесь в Руане. Но они оба могли врать об этом, или, ещё проще - врал только Призрак, представ перед самой подсудимой в облике ангела.

Впрочем, эти размышления опровергались поведением и девушки, и духа на вчерашнем допросе. Кошон своими глазами видел призрачную фигуру, зависшую рядом с закованной в цепи подсудимой. Несколько раз он что-то говорил ей, но так тихо, что епископ не мог ничего разобрать. Сама девушка кажется тоже видела своего странного союзника и непохоже, чтобы она принимала его за небесного посланца.

Сейчас Кошон работал над списком вопросов для следующего заседания. Большая их часть касалась голосов, которые якобы слышит подсудимая, некоторые относились к мотивам её побега из дома. Последним Кошон после некоторых раздумий включил вопрос о колдовском дереве, которое, как упоминали отчёты де ла Фонтена, росло в Домреми.

Вроде бы всё было сделано, но епископом владела некоторая неудовлетворенность: а что если подсудимая и дальше будет упорствовать в своём нежелании отвечать на вопросы, связанные с её видениями? Её спрашивают, а она в ответ: «То не ваше дело, Господь запретил мне вам об этом рассказывать!» И что здесь прикажешь делать? Нет, конечно нежелание подчиниться церкви - тяжкий грех, но ведь эта поганка уже сказала, что желает, чтобы её судили как богословы, держащие руку короля английского, так и те, что поддерживают Карла Валуа. Эстиве только посмеялся над наивной дурочкой, но в протоколы это заявление уже попало. Вымарать его потом, что ли? А то так ведь любой потом может сказать - вот, Жанна была готова положиться на решение представителей церкви, но только чтобы это были представители не только английской стороны. А как скажите на милость включить в состав суда сторонников Карла? Это снова нужно вести длительные переговоры, уламывать каждое новое лицо, обещать ему безопасность и награду... Никто не станет столько возиться.

И всё же, что делать если пленница и дальше будет ломаться и не ответит ни на один вопрос о своих видениях? Ведь это развалит весь суд. Кошон уже несколько раз сталкивался с достаточно образованными и беспринципными еретиками, которые будучи привлечены к суду инквизиции твердили на любой вопрос: «В чём грешен - каюсь, а вообще я всё совершил по воле божьей». Развязать язык таким упрямцам, когда была такая задача, помогала пытка. Но если применить пытку к Жанне, то никто уже не поверит в беспристрастность суда. Чем он вообще думал, когда пытался и яйца не разбить, и яичницу приготовить, то есть - и Жанну осудить, и собственную незаинтересованность в её деле показать?

Так что же, плюнуть на беспристрастность и работать чисто на результат, соблюдая лишь видимость приличий? Так он планировал в самом начале, когда только задумал это дело. Но если все это следствие - Божья проверка его честности и добродетельности?

Кошон был близок к умопомешательству: страх потерять контроль над ситуацией боролся со страхом стать мишенью божественного гнева. Вот если бы точно определить слышит ли Жанна голоса и от кого они исходят... Как это вообще определяют в те моменты, когда действительно хотят выяснить причастность человека к божественным чудесам, а не подводят ответы под заранее заготовленный результат? Если она святая - значит должна творить чудеса. Попросить её продемонстрировать что-то, что выходит за рамки человеческих сил? Но как определить чьей силой она будет это что-то творить: божественной или дьявольской? Кроме того, при ней болтается этот призрак - кто знает, где пролегает предел его могущества? Он вполне может продемонстрировать что-то, что со стороны будет выглядеть чудом.

Или... Кошон, позволил себе лёгкую улыбку - да, есть один способ. Он не потребует никаких усилий, и ничья «магия» здесь не поможет. Собственно, ему остаётся только вписать в уже готовый список ещё один вопрос... Да, решено, если пленница и дальше будет чинить препятствия дознанию и откажется открывать подробности касательно своих видений, то он задаст ей этот вопрос. И здесь уж только Божья заступа спасёт её от провала.

***

Кошон злился. Шёл уже третий допрос пленницы, но он так и не видел ничего, что могло бы помочь продвижению дела. Ладно бы Жанна отвечала так, что в её словах был виден Божий промысел, кажется, он уже был бы рад и такому исходу. Святая так святая, пусть заинтересованные лица вешаются от отчаяния, а он умоет руки. Но эта девчонка как издевалась. Да, она согласилась открыть некоторые подробности о видениях, которые посещали её вчера и сегодня на рассвете. Но и только. На вопросы о том, как выглядели небесные посланцы и о том, что именно они передали Жанне, девушка только качала головой: «Переходите к другому».

И ещё этот её призрачный защитник. Уже дважды за сегодня он вмешивался в речи девушки, помог ей обойти несколько опасных моментов. Не сказать, чтобы епископ расставлял эти ловушки заранее, просто, когда суд инквизиции спрашивает тебя по вопросам веры, нужно быть очень осторожным. А ещё хорошо знать церковный канон, поскольку без этого даже правдивый ответ честного христианина может прозвучать как страшная ересь.

- Были те, от кого исходят твои голоса обличены в тварную форму, - перешёл к следующему вопросу в списке епископ, - только ли говорили они, или имели ещё и зрение, и глаза?

- Я уже не раз сказала, что мне нет пока дозволения говорить вам об этом, - дёрнула плечом подсудимая, - Вы что не слышали присказку малых детей: «За правдивое слово, что сказано невпопад - вешают?»

Это стало последней каплей. Снести от этой девчонки запирательства и уклонения от ответов он ещё мог, но сносить от неё издёвки?

- Прибываешь ли ты в благодати божьей? - задал епископ вопрос, который так и не внёс в список. Вопрос, который должен был стать проверкой на святость. Вопрос, на который невозможно дать ответ.

По залу пробежал ропот - все пребывающие здесь были богословами и теологами, все они знали, что на этот вопрос невозможно ответить ни «да», ни «нет».

- На этот вопрос не существует ответа! - яростно шептал Призрак в ухо повернувшейся к нему девушки. - Скажешь «да», и это будет грех гордыни, попытка приравнять себя к святым. Скажешь «нет» - признаешь, что Бог с тобой не говорил, поскольку всё, к чему он относился отмечено благодатью. - Он замолчал на секунду, подыскивая слова, которые могли бы отвести этот удар, хотя сам прекрасно знал, что таковых не существует. - Проси переходить к дальнейшему. Если будут настаивать на ответе, то так и скажи, что не станешь свидетельствовать против себя.

- Я.., - медленно начала Жанна, но вдруг подняла голову, и глядя прямо в лицо Кошону отчеканила, - Если нет, Бог да наделит меня ей, если же пребываю, да сохранит Бог меня в ней. Я была бы несчастней всех в мире, если б узнала, что не пребываю в благодати Божьей.

Слитный вздох прокатился по залу. А потом в наступившей тишине раздались чьи-то громкие хлопки: Жан де ла Фонтен покинул свое кресло и аплодировал девушке стоя. Спустя несколько секунд к нему присоединилось ещё несколько человек из числа свидетелей.

- Браво, - шепнул девушке дух, - действительно браво. Никогда бы не думал, что из этой ловушки существует столь изящный выход.

Кошон в это время пытался призвать зал к порядку. Овации стихли, но прежде чем епископ перешёл к следующему вопросу, Жан де ла Фонтен, так и не севший обратно на своё место, поклонился Жанне и вышел из зала.

Остаток заседания прошёл как-то скомкано. Кошон зачитал оставшиеся вопросы, слава Всевышнему, что их оставалось немного. Ему казалась, что в наполняющих зал шорохах он слышит чьи-то насмешливые шепотки, смех, издёвки. Когда список подошёл к концу и подсудимая была отпущена, епископ испытал ни с чем не сравнимое облегчение.

На этот раз, против обыкновения, он покинул зал одним из первых, а покинув не направился к себе домой. Здесь в замке у него тоже была отдельная комната, и Кошон чувствовал, что ему необходимо побыть в одиночестве. Прямо сейчас, не дожидаясь пока его отвезут в дом возле Старого рынка.

***

Сказав Жанне, что он вернётся к ней сразу же, как разберётся с епископом, Призрак отстал от процессии стражи и вернулся обратно в зал заседаний. Епископа на его привычном месте уже не было. Странно, обычно он покидает помещение одним из последних... Ага, вон он, выходит в коридор.

Призрак метнулся через весь зал за высоким стариком, как раз прикрывающим тяжёлую дверь. Но когда он, пройдя сквозь стену, очутился в замковом коридоре, то обнаружил, что епископ уже занят: его взял в оборот тот самый человек, что первым начал сегодня аплодировать девочке. Как же его? Ах да, Жан де ла Фонтен, советник по допросу.

- И после этого ты снова будешь утверждать, что не желаешь ей зла? - голос де ла Фонтена срывался почти на свист, - Пьер, когда ты успел так измениться? Когда ты начал врать мне в глаза? И главное зачем? Ты стыдишься, что согласился участвовать в этой позорной пародии на суд? Так может ещё не поздно отказаться?

- Да как ты не понимаешь, проверка это была! Просто проверка! - почти кричал Кошон, - Я только хотел проверить, действительно ли ей помогают какие-то голоса! Ну сказала бы она, что не знает, есть над ней благодать божья или нет, и я бы перешёл к следующему вопросу! А вот ты... Ты понимаешь, что твоя выходка бросает тень на всё наше дело!? Ладно ещё эти овации, но зачем ты из зала-то ушёл? Ты вообще понимаешь, какой это удар по нашей репутации?!

- Что я действительно не понимаю, так это когда мой хороший друг превратился в того лживого старикашку, которого я вижу перед собой. Всего хорошего, господин судья, если я вам потребуюсь, вызовите меня через нарочного.

С этими словами Жан де ла Фонтен резко остановился, отвесил Кошону короткий резкий поклон и удалился прочь.

- Жан, - растерянно окликнул его епископ, - ну что ты в самом деле...

Призрак задумчиво наблюдал, как Кошон, свесив голову, бредёт куда-то на верхние этажи замка. Там у епископа оказался ещё один кабинет: небольшой, но уютный с уже протопленным камином. Кошон грузно опустился в единственное кресло, обхватил руками голову.

- Сочувствую вашей ссоре, епископ, но кажется вы сами в ней виноваты, - произнёс Призрак проявляясь в комнате, - может соблаговолите объяснить, что это вообще такое было?

Кошон вздрогнул, глядя на духа со злобой и неприязнью. Меньше всего ему хотелось сейчас отсчитываться перед этим существом.

- Кажется я просил дать мне на размышление три или четыре дня, - проскрипел он.

- Кажется сейчас как раз третьи сутки с нашего первого разговора, - отпарировал Призрак, - кроме того, ваше сегодняшняя выходка показывает, что вы пришли к некоторым выводам... Говорите, это была всего лишь проверка? И каков же её результат?

- Не знаю, - с отвращением сплюнул Кошон, - но простая деревенская девка неспособна так ловко выкрутиться. Я бы решил, что это твои штучки, но я слышал, что именно ты ей подсказывал. Тоже не худший вариант, кстати.

- Меня четырежды судила инквизиция по обвинению в ереси, - пожал плечами дух. - Разумеется я знаю, как отвечать на такие вопросы. Но не уходите от ответа. Вы теперь верите, что ей помогают ангельские голоса?

- Скорее уж дьявольские, - с отвращением, и скорее просто в пику собеседнику, чем потому что действительно так считал, ответил епископ.

- Ну что же, это ваше право, - с неудовольствием ответствовал ему дух. - Однако, вы мне тут в прошлый раз распинались, какой вы неимоверно беспристрастный и честный. А теперь вы задаёте вопросы, что с лёгкостью могут привести девушку к костру всего одним ответом. Я вполне разделяю мнение вашего друга: вы гнусный лжец епископ, иначе и не скажешь!

- Я не обязан отчитываться в своих действиях перед каким-то еретиком! - заорал Кошон вскакивая с кресла - упоминание о ссоре с ла Фонтеном привело его в бешенство, - Тем более с тем, кто сам сдох Господь знает сколько времени назад! Это процесс веду я, и я буду вести его так, как считаю нужным! А теперь убирайся отсюда, порождение бездны, пока я не изгнал тебя именем Бога!

- Вы бы так не разорялись, а то охрипните ещё, - скривил губы Призрак. - Кстати, чтоб вы знали, я умер всего год назад. А изгнать меня... можете, конечно попытаться, но не думаю, что у вас что-то получится. И вы неверно оцениваете ситуацию: мои слова - это не смиренное прошение, это - требование, которое вы не сможете не выполнить.

- Да? - глумливо осведомился епископ.

- Да. - отрезал дух, - Я вам ни какое-нибудь замковое привидение. Я маг. Архимагистр. Живым я бы мог разметать эти стены по камешку. И пусть сейчас я мёртв и сильно ограничен в возможностях, но принудить вас не задалбывать девочку идиотскими вопросами и не ставить ей ловушек я смогу.

Он развернулся к Кошону, и тому вдруг показалось, что его собеседник стал выше ростом, а из-за его спины словно подул ледяной ветер. Епископ отшатнулся назад, и не удержав равновесия, упал в кресло.

- Как же тебя такого ловкого заточить-то сумели, - проворчал он, глядя на духа снизу-вверх.

- Хороший вопрос, - хмыкнул тот, - кто-то здесь, в Руане, хорошо знал, как надо бороться с магами. Меня взяли спящим. Вы когда-нибудь просыпались от того, что вам в глаза втыкаются раскалённые лезвия? Глупый вопрос конечно. А вот я тогда именно так и проснулся. Только для того, чтобы ощутить, как кисти рук отделяются от тела. Потом меня приволокли в этот замок. Не знаю, чего от меня хотели, но я решил, что умники, которые так хорошо осведомлены о том, как меня надо хватать, могут меня и говорить заставить тоже. Поэтому я откусил себе язык и захлебнулся собственной кровью. Довольно неприятная была смерть, наверное, третья по паршивости за все мои перерождения.

- А были и ещё хуже? - поднял брови епископ.

- Да. Когда я насмерть замёрз в горах, попав в метель и от меня ещё живого отрывали куски волки. И когда сгнил заживо в южных лесах, подхватив какую-то лихорадку. Впрочем, это сейчас не важно. Важно то, что я вполне могу заставить вас испытать эти волшебные ощущения, если вы не прекратите впредь ставить девушке ловушки. Мы с вами договорились?

- Да, - медленно проговорил епископ, - Да, мы договорились.

***

Жан де ла Фонтен пребывал в самом неприятном расположении духа, какое только возможно представить. Его настроение примерно на равные доли состояло из растерянности, печали, злости на самого себя и обиды на старого друга. Но самое главное - советник по допросу совершенно не понимал, что ему делать дальше.

Когда он вернулся в Руан со своей миссии, им уже владело тягостное беспокойство, причины которого он тогда изложил Кошону. В отличие от епископа, который всю жизнь совмещал служение Богу с карьерой политика и дипломата, Жан прежде ни разу не участвовал в столь громких и важных для мирских правителей делах. Наверное, именно поэтому он столь остро переживал за судьбу... а вот за судьбу кого? Себя? Пожалуй, нет: буде на то воля Господня он совершенно спокойно снимет с себя нынешнее облачение, и будет довольствоваться куском хлеба и кружкой воды. Да даже если он узнает, что завтра ему суждено предстать перед небесным судом, то единственной вещью, о которой он станет беспокоиться, будет передача текущих дел - не хотелось бы, чтобы его скорая кончина стала причиной проблем его приемника. Грех это - подводить людей, пусть и по независящим от тебя обстоятельствам. Нет, за себя он вполне спокоен.

Беспокоится ли он за Жанну? И снова, наверное, нет. Путь этой девушки не в его власти: её, без сомнений, ведут силы куда более могущественные, неподвластные человеческому пониманию. Знать бы ещё наверняка добры они, или злы. Но это не более чем любопытство, которое, к тому же, скоро будет удовлетворено: он стар, скоро Господь призовет его к себе. Может и не завтра, и даже не через год, но срок его придет. И вот тогда всё станет ясно - не откажет же Бог ему в ответе на этот вопрос?

Нет, ни за себя и ни за эту удивительную девушку болит его старое сердце. Оно болит за друга. За Пьера Кошона, которого он знает уже больше тридцати пяти лет, с которым он когда-то вместе учился, на которого всегда равнялся, который был ему старшим товарищем.... Который так изменился за время этого процесса.

Или нет? Он гнал от себя эту мысль, но она возвращалась снова и снова. Что если Пьер начал меняться не сейчас, а раньше, гораздо раньше. Власть... портит человека, он знал это по себе. Он сам когда-то сознательно отказался от нескольких блестящих постов, боясь этого искушения. Правда ему всегда казалось, что Пьер несет бремя власти достойно как никто другой. Но что, если он ошибался?

От тягостных раздумий его отвлек стук во входную дверь. Жан жил без особых роскошеств, держал всего одного слугу, да и того сейчас отпустил, желая побыть в одиночестве. Желание не оставило его и сейчас, но открыть дверь все-таки надо. Скорее всего это либо кто-то из посыльных, либо и вовсе случайный прохожий - нищий, разносчик или кто ещё...

За дверью стоял Пьер Кошон. В простом облачении, сутулившийся и очень, очень уставший.

- Пустишь? - тихо, и, как показалось Жану, виновато спросил он. Тот сглотнул подбежавший к горлу комок: старый друг вне всяких сомнений пришел мириться, и страшно подумать, каких усилий ему это стоило. При всех своих достоинствах Пьер был болезненно горд, и очень тяжело переживал необходимость признавать свои ошибки.

- Конечно, проходи, - он поспешно отступил, давая гостю дорогу. - Я, к сожалению, отпустил слуг, но что-нибудь сейчас сообразим...

Кошон только вяло махнул рукой, опускаясь в предложенное хозяином дома кресло. Он выглядел постаревшим, даже, пожалуй, одряхлевшим. Каждая складка на покрывшемся новыми морщинами лице, вся его поза, весь вид буквально кричали о необходимости поддержки.

- Я запутался, Жан, - глухо произнёс он, и вдруг, закрыв лицо руками, продолжил едва не плача, - я совсем запутался. Прости меня за мою сегодняшнюю грубость, я....

- Пьер, - мягко и примирительно прервал его ла Фонтен, - ты просто устал. Ты всегда старался всё держать под контролем, но есть же предел и твоих сил. В конце концов, мы - не молодеем. Тебе просто надо отдохнуть, может быть меньше слушать свою умную голову, но больше - сердце. Оно не даст тебе сбиться с пути.

Он нарочно не стал возвращаться к неприятной теме, ставшей причиной их ссоры. Сейчас гораздо важнее помочь другу, а дела и проблемы подождут.

- Ты не понимаешь, - с отчаянием перебил его Кошон, - я последнее время много думал о нашем разговоре, который состоялся сразу после твоего возвращения. Ты ведь тогда не так уж и ошибался! И я злился и кричал больше не от возмущения, а от того, что понимал - ты говоришь правду. Просто она была такой неприятной!

Он всё больше и больше возбуждался по ходу своей речи, но в конце силы его покинули, и он рухнул обратно в кресло.

- А потом ко мне пришел... - тут епископ снова осекся, взгляд его заметался по комнате, - один человек. Мы с ним довольно долго беседовали, и он сказал мне очень важную мысль, которая как-то вылетела у меня самого из головы! Мы-то можем быть беспристрастны, Жан! Мы можем судить её на основании улик и только улик, но другие-то, Жан, другие-то не будут столь щепетильны! Ладно его величество Генрих, он ещё совсем мальчик, его я, наверное, смог убедить бы в чем угодно, но этот старый интриган Бедфорд[1], да и все прочие тоже - они-то ждут совершенно конкретного результата! Им нужно только одного - чтобы Жанна была признана пособницей дьявола, дела её прокляты, а сама она сдохла в мучениях! И если мы им такого результата не дадим, то сдохнуть предложат уже нам. А французы? Им ведь тоже, по большому счёту, было плевать - святая там, ведьма ли - главное, что побеждает. Я, конечно, не народ имею ввиду и не чернь, но вся эта арманьякская кодла наверняка ни в каких ангелов не верила. Иначе бы костьми за неё легла, но отбила бы девушку и у нас, и у бургундцев. Что нам делать, Жан? Если наше решение не совпадет с чаяниями победителя нам в любом случае конец! Никого не интересует справедливость, все хотят только одного - удовлетворения своих чертовых политических интересов! И ради них они не пощадят ни её, ни нас! Никого!

- И что ты предлагаешь, - дрогнувшим голосом спросил ла Фонтен, - прикинуть, у кого шансы на победу выше и....

- Я так и хотел! - с отчаянием воскликнул Кошон. - Ты тогда был прав, сначала я так и хотел! Французы её предали, англичане хотят от неё избавиться - что может быть сложного? Какой тут выбор?! Но после разговора с.... с.... с тем человеком, мне вдруг пришло в голову: а что если это проверка? Мне ведь уже приходилось идти на сделки с совестью, Жан. В политике, сам понимаешь, без этого никак... Я грешен, Жан, сильно грешен. И что если Господь избрал это дело, чтобы даровать мне последний шанс? Понимаешь: последний? Даже не вычислить точно кто она: святая или ведьма, а просто пойти путем служения, не думая ни о чём другом?

- А этот человек, о котором ты говоришь - он не заходил к тебе сейчас? - вдруг спросил ла Фонтен.

- Откуда... откуда ты знаешь?! - аж поперхнулся воздухом епископ.

- Когда мы столкнулись с тобой после заседания, - пожал плечами советник по допросу, - ты злился, нервничал, но был собран и деятелен. А сейчас ты пришел ко мне такой раздавленный, что смотреть страшно. Вот я и подумал - если этот таинственный человек способен так тебя смутить, то может и это изменение твоего настроения - его рук дело?

- Да, он приходил, - пробормотал епископ, - наговорил мне гадостей, вывел из себя. Потом ушел, а я сидел, сидел, копался в своих чувствах, накручивал себя, накручивал, и....

- И пошел ко мне. Всё правильно Пьер. Для чего же ещё нужны друзья. А кто, он, кстати, этот человек, который может прийти к тебе, наговорить гадостей и просто уйти после этого? Граф Уорик что ли? Да нет, он бы тоже не позволил себе...

- Это, - Кошон снова запнулся, но взял себя в кулак, и делая над собой неимоверное усилие, вытолкнул, - это не совсем человек. - И видя, что друг ничего не понимает, начал рассказать ему всё. Как сразу после первого допроса его посетил таинственный призрак; как он открыл свои колдовские способности; как Кошон пытался понять - не дьявол ли перед ним, ни тварь ли бесовская; и как они спорили о будущем процесса, и как дух заронил в его душу семена сомнений; и как начал подсказывать Жанне ответы; и как он приходил сегодня; и о своем, совершенно недостойном, срыве. И о том, как в конце напугал его призрачный посетитель.

- Я ведь сначала был уверен, что он почти не на что не способен, - сокрушался Кошон, - что эти фантомы - его предел. Но сегодня... это ведь была не иллюзия, Жан. Раньше этот его созданный ветер был мороком - ни одного листка не шелохнул. А сегодня - самый настоящий. А если он мне завтра на голову камень уронит? Или ещё что похуже? Я же о нём совсем ничего не знаю!

- А не мог он, - совершенно пустым голосом спросил ла Фонтен, - не мог ли он подсказать ей этот ответ на вопрос о благодати?

- Нет, - покачал головой Кошон. - Он ей советовал промолчать, не свидетельствовать против себя.

- Тогда это знак, Пьер! - воскликнул Жан де ла Фонтен, с души которого как будто свалился камень, - Бесспорный знак! Ты тоже согласен, что девочка не могла придумать такой ответ сама, этот дух здесь ни причём, значит она действительно слышит голос!

- Чей? - с отчаянием спросил Кошон, - Чей голос она слышит? Как нам это понять?

- А это неважно Пьер! - рассмеялся де ла Фонтен, которому вдруг стало легко-легко, - Ты сам сказал: без разницы какой вердикт мы вынесем - здесь, на земле, его всё равно попытаются опротестовать либо англичане, либо французы. И мы действительно не сможем достоверно установить, от кого исходят её видения, здесь ты тоже прав. Поэтому нам остается только одно - закрыть дело

- Что? - воззрился на него Кошон, - Ты понимаешь, что с нами будет если я попытаюсь это сделать.

- Пьер, - как можно мягче продолжил свою линию ла Фонтен, - ты сам учил меня раскладывать каждую сложную мысль на несколько простых, отвергая невозможные. Смотри, какие у нас есть варианты. Первое: мы прекращаем суд, объясняя это причинами, которые только что с тобой обсудили. Второе: мы суд продолжаем. В этом случае мы можем избрать одну из трех линий поведения - судить эту девушку так, как выгодно англичанам, так, как выгодно французам, или попытаться всё же быть беспристрастными. Первый путь...

- Первый путь приведёт нас к краху.

- На земле. Но он будет наиболее достоин, потому что только так мы можем проявить честность. Если же мы будем продолжать суд, то непременно проявим лукавство. Смотри: допустим, мы её осуждаем - не глядя на улики, не оглядываясь на совесть. Тогда англичане воздают нам хвалу, французы нарекают врагами, а тяжесть убийства ложится на нашу совесть. Заметь, даже в том случае, если она ведьма - ведь мы не знали этого наверняка. Если же мы напротив оправдываем её всеми силами, готовим ей побег, потому что без этого вместо нас просто поставят других судей, то мы враги для англичан и вынуждены вместе с ней бежать под руку короля Карла, в надежде, что нас примут. И снова мы рискуем взять на душу грех, если поможем ведьме спастись. Ну а если мы продолжаем суд, в надежде, что всё как-нибудь решится само - то это просто малодушие. Мы так и будем толочь воду в ступе, пока нас опять же не отстранят от должностей, потому что такой суд никого не устроит. Мне кажется, что выбор очевиден.

- Выбор очевиден, - проговорил Кошон, и снова повторил, - выбор очевиден...

Он долго молча сидел, смотря в пол, а потом покачал головой:

- Нет, Жан, я так не могу.

- Почему? - удивленно спросил его друг, - Неужели ты настолько дорожишь своим чином, что готов рискнуть бессмертной душой?

- Конечно нет, - горько усмехнулся Епископ. - Да, не скрою, у меня были честолюбивые мысли и по поводу итогов этого процесса, и в будущем, но они не стоят риска провести вечность в Аду. Однако, оступиться это тоже не выход.

Он снова сделал паузу, а потом заговорил очень тихо, но жарко, истово, почти фанатично:

- Ты говоришь, отступиться, положиться на Господа, да? Думаешь это будет честно? Нет! Мы просто умоем руки. Как Пилат. Мы трусливо сбежим, боясь брать на себя ответственность. Этот вариант ещё хуже, чем даже выбрать какую-то из сторон и идти потом до конца. Это по крайней мере требует воли. Твой вариант - просто позорное бегство.

Я буду продолжать суд. Честно. Я не стану специально расставлять ей ловушки, но и снисхождения тоже не дам. Если она святая - Господь да сохранит её от суда и пришлёт спасение. Если она ведьма, и дьявол будет подсказывать ей ответы - Господь да уличит её в этом. Если она проговорится, и я уличу её в ереси - то я буду считать это волей Его. Вот что значит полагаться на волю Божию, а вовсе не твое предложение уподобиться Понтию Пилату.

- Ты никогда не умел отступать вовремя, Пьер, - грустно сказал Жан де ла Фонтен. - Поступай как решил. Но мне это не нравится.

***

- Зачем он это спрашивает? - недоумённо обернулась к Призраку Жанна.

- Понятия не имею, - ответил тот, сверля взглядом епископа Кошона, сидящего на месте судьи.

Это был уже пятый допрос, с их последнего разговора с епископом минуло больше четырёх суток. Поскольку Призрак не знал о произошедшем между Кошоном и ла Фонтеном ночном разговоре, то относил его честность в ведении допросов на свой счёт. Четвёртое заседание прошло буднично: Жанна наконец-то согласилась открыть суду, что слышимые ей голоса принадлежат архангелу Михаилу и святым Екатерине и Маргарите, а также ответила на вопросы, касающиеся её похода под Орлеан, оружия и знамени. Призраку несколько раз приходилось давать ей советы, но не потому, что в вопросах таились скрытые ловушки: просто Жанна не знала, как говорить о материях, касающихся лишь теологических тонкостей. И вот теперь снова здравствуйте...

Сначала допрос шёл как обычно: Жанну спрашивали о письмах, которые она писала графу д`Арманьяку, что спрашивал у неё какой же из трёх пап является истинным. Оказалось, что девушка вообще до сего дня была не в курсе о существовании троепапства. Призрак посмеиваясь рассказывал ей об авиньонском пленении и Великом расколе, девушка слушала его с удивлением и отвращением: ей претила мысль, что даже понтифики борются за власть как обычные феодалы. Этот разговор, впрочем, не мешал ей отвечать на последующие вопросы: на днях Призрак убедил её таки поучиться у него магии. Теперь их разговор происходил безмолвно и недвижимо: Призрак просто заставлял свои мысли проявляться в голове у девушки, взамен выуживая из её разума ответы и вопросы, обращённые к нему.

Пока Жанну спрашивали об изречённом ей пророчестве, определявшем скорое поражение англичан, Призрак морщился, но молчал. Это «пророчество» вообще было следствием недоразумения: пока он отсутствовал, пытаясь выяснить что-то о ходе процесса, Жанна вступила в перепалку с Джоном Греем - одним из своих тюремщиков и пообещала ему, что вскорости англичане потерпят поражение ещё более тяжкое, чем настигшее их под Орлеаном.

Жанна хотела так и объявить суду, что просто желала уязвить своего пленителя, но Грей уже сам донёс до судий весть об этом высказывании девушки, причём обернул всё так, будто бы Жанна говорила не сама, а лишь повторила то, что сказали ей голоса. В этой ситуации, объяснял Призрак, будет очень нежелательно создать видимость того, что ты отрекаешься от слов своих небесных покровителей. Путанные, противоречивые слова считаются признаком дьявольских духов, поэтому будет лучше, если ты подтвердишь это «пророчество».

Убедить пленницу врать, причём прикрываясь словом святых было нелегко, но за последние дни Жанна всё больше доверялась ему, и в конце концов Призрак сумел добиться своего.

А вот после этих вопросов, когда суд снова перешёл к расспросам о святых и их голосам, началось что-то странное. «Были ли у святой Екатерины волосы?», «Во что святые были одеты?» «Были ли у них короны?» - примерно такие вопросы во множестве сыпались на девушку.

Призрак недоумевал: чего Кошон этим пытается достичь? Хочет подловить Жанну на незнании канонических облачений? Это глупо. И вот новый вопрос: после того, как уже порядком издёрганная Жанна довольно резко ответила, что никакой короны на архангеле Михаиле она не видела и ничего об его одежде не знает, Кошон осведомился:

- Был ли он наг?

- Да пошли ты его лесом! - взорвался дух, - Хватит голову морочить, что за чушь, в конце концов?

Кошон вроде бы проглотил язвительный ответ допрашиваемой: «Вы думаете, Богу не во что его одеть?», но следующий вопрос снова звучал как издёвка:

- Были ли и у него волосы?

- Епископ, - возвысил голос Призрак, - вы кажется забыли, о чём мы с вами договаривались? Кончайте этот балаган!

Кошон проигнорировал его слова, но допрос действительно скоро закончился.

- Не знаю, чего вы добиваетесь, - без предисловия начал Призрак, влетая в комнату к епископу, - но прекратите задавать девушке эти бессмысленные вопросы насчёт внешнего вида святых.

- Почему я должен это сделать? - глухо спросил Кошон, даже не повернувшись в сторону своего визитера.

- Потому что вы дали мне слово. Потому что в таких абсурдных вопросах так и ищешь подвох. Потому что, не найдя его сама и видя, что его не нашел я, девочка начинаешь волноваться и переживать. Мало вам резонов?

- Как ты переживаешь за её спокойствие - усмехнулся епископ. - Только ли в благодарности за какую-то там невнятную услугу, как ты сказал мне, кроется твоя забота о ней? Или же здесь имеет место привязанность несколько иного рода, что так часто возникает между людьми разных полов, особенно, если они долгое время проводят вместе?

- Очень смешно, - скривился Призрак, - прямо обхохочешься. Не увиливайте от темы разговора, епископ.

- Я давал тебе слово не ставить ей ловушек. И я его держу. Больше же я тебе ничего не обещал, дух. Но, поскольку ты настырен, и не отвяжешься от меня так просто, то знай - я принял решение. Решение вести суд до конца, без хитрости, но и без снисхождения, положась на Господа нашего. Если ей суждено умереть - она проговорится и даст мне повод себя осудить. Если же Господь захочет спасти её - то и тысяча злонамеренных судий не смогут ничего ей сделать.

- Как у вас всё хорошо и складно выходит, - с отвращением сплюнул Призрак, - можно творить любую гадость: получилось - значит так бог повелел. Не получилось - и на то воля божья. А личная ответственность, что с ней, а? Или бог вам уже прочно заменяет совесть?

- А личная, как ты выражаешься, ответственность настигнет каждого за гранью. Unicuique secundum opera eius[2]...

- Предпочитаю не прикрывать свои дела красивыми словами на мертвых языках. Равно как и карать недостойных считаю необходимым сразу же. Но если вы настолько уповаете на своего бога, то может просто отпустите девочку? Пусть её наказанием занимается господь.

- Издеваешься, - с уверенностью вздохнул епископ.

- Отнюдь. Скорее пытаюсь понять, как в вашей логике сосуществуют человеческий выбор и божий промысел.

- А что непонятного? - пожал плечами Кошон, - Бог даровал человеку свободу воли, позволив тому самому определять свои деяния. Но если действия человека идут вразрез с божьей волей, если он творит зло - то Бог карает его. А если человек благ и праведен - то по смерти его ждут райские кущи.

- Вот это мне и не понятно. Бог даровал человеку свободу воли, но при этом сам же карает его за «неверный» выбор, право на который вроде бы как дал. Как отец, который дал на выбор два яблока - красное и зеленое, а потом побил за выбор зеленого: ведь выбрать то надо было красное!

- Эту проблему, - усмехнулся Кошон, - рассматривали уже множество раз. Сошлюсь на Блаженного Августина: то что ты называешь «свободой воли» - суть три разных понятия. Первое из них, собственно свободная воля - оно было присуще Адаму до грехопадения. Но он совершил неверный выбор, за что и поплатился. И нет, твоя примитивная аналогия с яблоками тут неуместна: наказание есть прямое следствие выбора, а не исходит от кого-то извне. Зеленое яблоко просто было червиво - о чём, кстати, Бог дал Адаму предупреждение, запретив вкушать от древа познания. Но Адам не внял Богу, и теперь у человека нет свободной воли, но есть только своеволие - «свобода беглого раба», данное самому себе позволение грешить, поскольку за грехом не последует немедленная кара. Но таковая всё равно настигнет грешника, просто уже на том свете, когда душа вернется к Господу. И наконец третье понятия - истинная свобода воли - то есть пребывание в провидении Господа, жизнь праведная. Вот он апогей свободы - жить в полном соответствии с Волей Бога. И, если тебе так неприятна латынь, то я даже переведу Блаженного Августина - «велика свобода быть в состоянии не грешить, но величайшая свобода - не быть в состоянии грешить»!

- Опять вы всё свели к концепции греха, - закатил глаза дух. - Вы думаете я не знаю работ Августина? Прекрасно знаю! И блаженным - то есть свихнувшимся - его прозвали очень метко. Сначала про его третий концепт: «величайшая свобода - не быть в состоянии грешить» - это же прямое указание на несвободу. «Не быть в состоянии» - то есть уже быть несвободным, потому что здесь речь идёт именно о физической неспособности пойти против божественной воли, совершить грех. О моральном неприятии говорит первая статья - та что про Адама, который физически мог совершить неверный выбор, но должен был от него отказаться, понимая его ложность. И вот здесь моя аналогия с яблоком более чем правильна. Вы говорите: «наказание есть прямое следствие выбора, а не исходит от кого-то извне». Но проблема в том, что никакого «извне» ваша вера не подразумевает. Не может быть в мире, где существует всемогущий бог ничего, что не создано и не контролируемо им.

- Почему же ты никак не комментируешь своеволие?

- Потому что оно ничем не отличается от собственно свободы воли. Каждый человек может творить что вздумается - жечь города, спасать людей, любить, ненавидеть, жить как ему хочется. Вот свобода воли. Возможность совершить ошибку, посеять зло - её прямое следствие.

- То есть ты требуешь от Господа разрешить тебе грешить? - расхохотался Кошон, - Творить зло без опасения наказания!?

- Я ничего не требую. Я просто указываю на существующую проблему.

- Да нет никакой проблемы! - начал закипать Кошон - То, что ты требуешь - не свобода воли, а свобода греха! Свобода действия не ценна сама по себе - она ценна только тем, что позволяет добровольно выбрать благо, выбрать следование заповедям Господним! Подлинная свобода - это возможность следовать добру, а не выбирать между добром и злом! В заповедях Бога - подлинная, неискаженная человеческая природа, поскольку человек - существо теономное, а не автономное - он неотрывен от Бога. Поэтому только свободно исполняя заповеди, человек становится истинно свободным, овладевает своей природой и приближается к Богу, тем самым спасаясь. А свободно нарушая заповеди он становится рабом греха!

- Логика понятная, посылка неверная, - пожал плечами Призрак. - Человек - существо вполне автономное. Но тут мы с вами будем спорить до бесконечности, поскольку этот спор сводится к простому вопросу: «А есть ли Бог». Я лучше ударю в другие скрепы ваших рассуждений.

И первая из них: та самая проблема «свободного» исполнения или «свободного» нарушения заповедей. Мои придирки были не о последствиях «правильного» или «неправильного» выбора - об этом мы ещё поговорим. Но о самой возможности выбрать свободно. Ваш Бог - всемогущ и всеведущ. Он создал человека - следовательно, всё, что есть в человеке - заложено Богом. Нет в человеке изначально ничего, что исходит не от Бога. Августин говорит, что, совершив грехопадение человек исказился, и приобрёл «земные», грешные черты. Но здесь возникает проблема божественного всеведенья. Бог не мог не знать, что человек вкусит от древа познания, совершит грехопадение. Получается, что он сам создал человека склонным к греху, сам создал ситуацию, когда грехопадения стало физически возможно, и зная о грядущем не предотвратил его. А после этого наказал человека. За что? Ведь все переменные были во власти Бога, человек же напротив действовал в неведенье. Бог сам дал человеку пасть.

- Это ересь!

- Это логика. Чем вы можете её опровергнуть?

- Не все вопросы ещё решены схоластами, - покачал головой Кошон, - известно лишь то, что мир движется по воле Божьей. Если человек пал, то это было нужно.

- Вот! - воскликнул Призрак - и это ваша вторая проблема. Недавно мы с Жанной обсуждали теодицею: как в мире всемогущего доброго бога может существовать зло? Девочка, по счастью, даже в своем религиозном фанатизме остается неимоверно здравомыслящим существом. Она не пришла к чудовищному выводу, который сделали ваши богословы. Если бог существует, если он всемогущ, если он хочет искоренить зло - то, следовательно, зла нет! А то, что мы считаем таковым - лишь наши субъективные проблемы, которые необходимы для исполнения плана божьего.

- Так и есть. Высшая ценность - спасение человека. Спасения можно добиться только исполняя заповеди, исполняя план божий. Понятия же зла у каждого человека свои, поэтому ими можно пренебречь.

- Вот именно. Получается, что каждый человек должен признать верховенство плана бога над своими планами.

- Ну да, именно это и называется смирением.

- Со стороны человека. А со стороны бога это называется тиранством. Выбирай мой путь - а иначе как получишь неприятностей выше головы.

- План божий - добро! За него можно и пострадать!

- Кто это сказал?

Епископ моргнул, вопрос показался ему бессмысленным.

- Кто сказал что?

- Кто сказал, что план бога - это добро?

Кошон молчал. Такая постановка вопроса никогда его не посещала. Бог благ - это аксиома. Утверждать иное - ересь.

- План бога назван благим и добрым только одним существом - самим богом. То есть некто, объявил себя единственным носителем истинного блага, а после этого начал насаждать эту точку зрения, огнем и мечом карая несогласных. Это примитивнейшая тирания, епископ. Ни о какой свободе воли здесь речи не идёт. Делай как сказал бог - или умри на земле и испытывай вечные муки в аду.

- Тирания? - поднял брови епископ, - Скорее уж разумная строгость. Почему ты ставишь во главу угла именно свободу воли? Какой в ней толк, если она ведет к тому, что люди творят зло? И, помня твою любовь к аналогиям, спрошу: если ребенок бежит к обрыву, собираясь утопиться, то должен ли я уважить его «свободный выбор» - или же проявить «тиранство» спасая его?

- Ваша аналогия пуста епископ. Причём сразу по двум причинам. Первая из них - маленький ребенок глуп. Он просто не понимает, что, упав с обрыва в реку, он обязательно утонет. Это не его свободный выбор, если бы он знал о последствиях, то никуда бы не побежал...

- Большинство людей тоже непроходимо глупы, - махнул рукой епископ, - именно поэтому их надо наставлять.

- Я даже с вами соглашусь, - неприятно улыбнулся Призрак, - но выслушайте мой второй аргумент. В приведенном вами примере мы гарантированно знаем, что в случае, если ребенок добежит до края, то он непременно умрет, а если не станет этого делать, то выживет. В одном случае мы имеем бесспорное добро, в другом - бесспорное зло. Но, возвращаясь к моему предыдущему вопросу, кто сказал, что следование пути, который определил человечеству ваш бог - это безусловное добро?

- А ты смеешь в этом сомневаться? Ну хорошо. Попробуй убеди меня, что данные Богом людям заповеди дурны и злы. «Не убивай». «Не лги». «Не прелюбодействуй». Где здесь зло!? Напротив, если отринуть эти заповеди - то человек обретет то самое своеволие, которое ты так кощунственно слил с истинной свободой праведной воли! И обретя его он погрязнет во зле.

- Ой, как хорошо, что вы вспомнили про божьи заповеди! - притворно обрадовался Призрак, - а я всё думал, как к ним подобраться? Но зачем же вы начали именно с этих? Начнём лучше с начала - с первой заповеди. Как там... ах да! «Я Бог твой, и не будет у тебя других богов! Не сотвори себе кумира и не поклоняйся ему[3]!» Он там потом ещё обещает наказывать детей за грехи отцов, что, на мой взгляд чистое, ничем не оправдываемое злодейство, но ладно.

Вот эта вот первая заповедь уже вызывает у меня массу вопросов. Почему я должен слепо положиться на этого странного парня, который с ходу начинает грозить мне карами? Потому что потом он говорит довольно разумные вещи, так что ли? А вам не кажется, что «не убей», «не укради» и прочее - это довольно очевидные правила? Что даже очень тупой человек дойдет до них своей головой?

- Как показывает жизнь, - неосмотрительно заметил Кошон, - не доходят!

- Веруя в Бога - в том числе! - не замедлил воспользоваться его промашкой Призрак. - А первая заповедь как раз и ограничивает свободу воли. Вы спрашивали меня, почему я ставлю её во главу всех ценностей человеческих? Да именно потому, что она позволяет выбирать остальные из них! Выбрать не единственный предложенный пул нравственных ориентиров, а сравнить множество - и сделать осознанный выбор. Или даже создать свою систему - лучше всех существующих.

- Лучше? - скривился епископ, - скорее уж удобней, выгоднее. Если каждый будет сам решать для себя - что есть добро, а что зло - начнется бойня.

- А она и так идёт, - пожал плечами Призрак, - только не между отдельными людьми, а между их группами, которые называются «религии». Вот взять хотя бы вас и мусульман: и у тех и у других много хороших заповедей и решений. Многие, причем основные, у вас даже пересекаются. Но из-за всяких мелочей, вроде правильной одежды, языка молитв, признания или непризнания некоторых святых, вы готовы уничтожать друг друга. И как мне, стороннему наблюдателю выбрать кого-то из вас, если я вижу эти ваши недостатки? Нет уж, я оставлю за собой право жить так, как я считаю правильным, а любому, кто полезет ко мне со своим уставом - пусть даже и богу - сказать: «Ты кто такой? Я тебя не звал! Иди отсюда!».

Он помолчал, а потом продолжил:

- А то, что люди придумают себе правила, которые не добрее, а выгоднее... Епископ, а вы никогда не думали, что «добрее» - это и есть «выгоднее»? Что люди стремятся к порядку и благу не из страха наказания, а потому что действительно хотят быть добрыми? Что зло - не основа мира, а исключение, пусть и очень частое? Что прорывается оно по невежеству, из зависти, из желания сиюминутной выгоды - но большую часть жизни большая часть людей всё же стремится прожить праведно.

- Праведно в собственной моральной системе координат, - напомнил епископ. - И если каждый будут создавать её сам, то поставит себя во главу угла и признает зло по отношению к другим добром, поскольку оно пойдет на пользу ему.

- Так же как вы считаете добром уничтожение язычников, если они не приняли вашу веру?

- Да. И не перебивай меня! Ты сказал, что добро, а не зло - основа мира, и был прав. Но - тут мы тоже сходимся во взглядах - люди слабы, привязаны к земному и им нужен какой-то ограничитель, не кнут даже, скорее общественный договор, который даст им общую цель, общее понятие добра - именно это и есть план Бога, ради которого каждому приходится поступиться частью своих планов.

- Вы опять выпячиваете добрые стороны своей религии и затираете неприглядные, - покачал головой Призрак. - Вы сейчас рассказали мне примитивнейшую модель устройства общества: свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого. Моя претензия была не в этом. Мы изначально говорили о свободе воли - вы не забыли? Я говорю: почему вы не даете мне самому выбрать путь? Почему навязываете свою систему ценностей? Я бы слова не сказал вам, вашему богу и вашей церкви, если бы она не била по голове всех с ней несогласных. Если бы не распространяла свои добрые заповеди только на своих адептов. А то у вас получается - добрая заповедь, допустим, «Не убей» - а потом длинный список исключений. Не убей, но не еретика, не колдуна, не язычника и так далее.

- Если мы не будем нести свет своих истин всем вокруг или, - скривился Епископ, - как ты говоришь «бить по голове несогласных» - нас скоро сожрут эти самые несогласные. Такова жестокая действительность этого грешного мира.

- Неужели Ваш бог это попустит? - в притворном изумлении вскинул брови Призрак, - епископ, вы в одном шаге от ереси! Но я даже не буду заострять на этом внимание, а скажу лишь вот что. Даже безотносительно вашего Бога вас никто не «сожрет». Я уже обсуждал эту тему с Жанной. Ну, не совсем эту, но я дал ей аналогию: мировоззрение - витраж жизни. Ты можешь собирать свой витраж, можешь советовать другим, как им собирать свой. Но переделывать чужое без разрешения его хозяина или, тем более, разрушать его ты не имеешь права - вот то необходимое самоограничение, которое вы почему-то назвали планом бога.

- А если кто-то попробует разломать твой витраж? - ехидно спросил епископ.

- Я буду защищаться. Но заметьте - только защищаться - не нападать.

- Тогда тебе придется пережить немало колотушек от тех, кто не столь добр.

- Пожалуй. Но это необходимое условие, чтобы оставаться добрым в мире, где есть зло. Более того, если ты таковым не будешь - то только преумножишь количество зла в мире.

- Тогда зло будет вечно, - пожал плечами епископ, - потому что никто из добрых и умных не будет нести свой свет, а злые и тупые будут провоцировать конфликты.

- Вы не заметили, как только что назвали себя злым и тупым? - хмыкнул Призрак. - Но вы не правы в своей пессимистичной оценке. Мы с вами уже сошлись во мнении, что добро - основа мира. Это значит, что со временем, люди, глядя на чужие витражи, найдут среди них самый красивый, читай добрый, и постараются к нему приблизится. Добровольно. Да, это очень долгий путь, очень тернистый. Много будет споров, какой из множества витражей красивее. Но постепенно даже в самых уродливых рисунках будут появляться прекрасные элементы. И их число будет только расти.

- Мы ни о чём с тобой не договаривались дух! - яростно прошипел Кошон, которого взбесила насмешка Призрака. - Да, основа мира - добро, потому что основа мира - Бог! Но люди в массе своей - тупые скоты, которым лишь бы поспать да пожрать! Ни к какой красоте они не стремятся, если вообще способны её распознать. Люди стадо! Агнцы Божьи, что требуют пастуха...

- Тогда перед нами две картины мира, - устало сказал дух, - мир свободных творцов, что ищут красоту, и мир тупых скотов, погоняемых жестоким тираном. Злым и тупым, епископ, я ведь назвал - вернее вы сами себя так назвали - не только вас. Но и вашего бога. Это ведь он дал заповедь, запрещающую поклонение иным богам. Значит, он тоже не готов учиться на чужих витражах. Он хочет их бить.

- Тогда почему же ты живешь на свете!? - почти прошипел Кошон. - Ведь такой тиранический Бог не мог оставить в живых тебя, непокорного. Не мог позволить и дальше существовать твоему витражу!

- Потому что вашего бога нет, епископ. - ласково, как маленькому, улыбнулся Призрак. - Как, впрочем, нет и никаких других. Вы правы - моё существование, да и существование прочих несогласных - исключает их бытие. И поскольку я - есть, то их - нет.

Кошон пытался найти опровержение этому тезису. И не мог! Бог существует - это аксиома. Но почему тогда существует эта призрачная тварь? Господь не может её уничтожить? Нет! - он всемогущ. Не хочет?! Но почему? Почему, почему, почему он не уничтожит, не сотрет в порошок, не испепелит этого паскудного призрака?!

- Может быть, я не зло, которое надо уничтожать? - словно подслушав его мысли, продолжил их Призрак, - но это противоречит первой данной богом заповеди: я сотворил себе кумира - себя самого. И, согласно той же заповеди, должен быть богом покаран. Теодицея, епископ, теодицея, - три её пункта мы уже перебрали: бог всемогущ; бог благ; зло, в моём лице, существует. Значит остаётся только четвертый - бога нет.

Наступило молчание. Кошон сидел абсолютно раздавленный.

- Выход мог бы найтись, - нарушил тишину Призрак, - объявить, что бог не хочет со мной расправляться - ибо я не зло. Но это противоречит первой заповеди. Кроме того, что делать с другим злом, которое объективно существует?

Снова наступило молчание.

- Я даже допущу существование бога, - не дождавшись ответа задумчиво продолжил Призрак, - просто чтобы ещё раз порадоваться его отсутствию. Всемогущий бог вообще мог бы создать мир без зла. Без зла, без недовольных, без страдания. Он же всемогущ!

Добрый бог либо оградил бы человека от грехопадения, дав ему мудрость и понимание мира, либо простил бы заблудшее дитя и помогал ему идти к свету. А если бы дитя заартачилось - отпустил бы своей дорогой, пусть само набивает синяки и шишки, ища верный путь. Добрый бы уважил чужой выбор, даже если бы знал о его ложности. Он просто бы не закрыл дверь в рай, позволив человеку всегда вернуться за советом и помощью.

И только бог-тиран поступил бы так, как описывает ваша религия. Хорошо ещё, если он таки не всемогущ или не всеведущ, и просто не смог предотвратить ошибку грехопадения. Наказание человека всё равно остаётся несправедливым, но можно хотя бы сказать, что у бога всего лишь дурной характер. Переживаемо. Но если он мог не дать человеку пасть... если мог и не сделал этого, а покарал человека - то он просто садист. Лицемерное чудовище, которое создает обстоятельства для ошибки, даёт её совершить, а потом мучает несчастного под лживые речи о «справедливом» наказании.

- Тебя послушать, - сплюнул епископ, - так Бог должен человеку, а не человек - Богу.

- Епископ, - тихо, но твердо, сказал Призрак, в голосе которого жесткие нотки обличителя сменились грустью, - сильный и мудрый всегда должен слабому, за которого он в ответе. Если, конечно, сильный добр. Подумайте об этом, епископ. В отличие от проблемы существования и мотивов божественного, это - важно для земной жизни. Мы в ответе за тех, кто на нас положился, кто от нас зависит. Подумайте об этом, прошу вас.

Он встал, поклонился, чего прежде никогда не делал, и скользнул в стену.

***

Легкие лучи предрассветного солнца проникли в часовню. Пьер Кошон легонько вздрогнул, когда слабенький лучи резанул его по глазам. Прошлой ночью он говорил с Призраком, день работал над материалами процесса, а этой ночью - молится.

Нельзя сказать, чтобы епископ Кошон был лучшим знатоком церковного канона по обе стороны Ла-Манша. Но он всё же был епископом, он носил степень лиценциата канонического права и не стал доктором богословия только потому, что всегда предпочитал практику словам и не захотел тратить ещё несколько лет на жизнь в стенах университета.

Собственная неспособность противостоять аргументами безбожным речам Призрака выбила Кошона из колеи. И сегодня ночью он пришел в храм один. Эти страхи и метания епископ был не готов доверить даже своему духовнику. Только Господу, только ему одному.

- Отец наш, - шептал Кошон охрипшим от недосыпа голосом, - по что ты мучаешь меня, зачем искушаешь? Я грешен перед тобой Господи, но жизнь и душа моя в руке твоей! Дай знак мне, Господи! Что мне думать, как поступить? Путь мной невидим для меня, но ты, всеведущий, прошу - открой мне свой замысел! Что я должен сделать с именующей себя Жанной? И что я должен сделать с этим духом, который так нагло поносит имя Твое? По что ты терпишь его, Господи? По что даешь искушать меня? Я слаб, Боже, я почти поддался ему! Яви мне знак, Господи!

Но знака не было. Распятый Христос безмолвствовал, утро шло своим чередом, и скоро надлежало идти в зал, на новый допрос.

- Я грешен, Господи, - снова жарко зашептал епископ, - я горд, я донимаю тебя просьбами. Но если важно тебе то, что происходит здесь, то прошу, умоляю - откликнись! Хоть как-нибудь! Укажи праведную дорогу. Я пока продолжу суд, который, не подумав, взвалил на себя. Продолжу так, как уже решил - беспристрастно, без ловушек, но и без жалости. Если я ошибаюсь - огради меня от ошибки, если прав - дай подтверждение! Благослови меня, Боже и не введи меня во искушение!

***

Именно это решение определило вид шестого допроса, который, по сути, выглядел как непрерывное продолжение пятого. «Были ли у святого Михаила крылья?» - спрашивал надтреснутым голосом Жанну епископ. «Видела ли ты что-то кроме лиц святых?» и, наконец: «Были ли святые материальны?»

- И всего-то, - расхохотался Призрак, с облегчением поворачиваясь к Жанне, - вся эта канитель только чтобы задать тебе вопрос о том, сотворены ли ангелы в физической форме? Отвечай, как считаешь нужным, это теологический вопрос, который не имеет однозначного ответа даже среди богословов.

Прочие вопросы того дня касались лишь военных походов Жанны и её действий как полководца Франции и чтимой святой. В них было порядком острых углов, но явные ловушки отсутствовали, поэтому Призрак не вмешивался, большее внимание уделяя реакции слушателей, чем вопросам и ответам подсудимой. Лишь, когда речь зашла о прыжке Жанны с башни Боревуар в бургунском плену, он несколько напрягся. Они уже обсуждали этот момент наедине в камере. Призрак с самого начала опасался вопросов, касающихся этого неудачного побега.

«Не рассказывай им всего того, что ты открыла мне, - сказал он девушке, - того, что потеряла счёт времени, что тебе было невыносимо и дальше оставаться в плену. Я прекрасно понимаю твоё состояние, но им об этом знать незачем. Говоришь, что боялась передачи в руки англичан? Вот это и назови причиной. А своём душевном упадке молчи». Он помолчал и нехотя добавил: «Это грех уныния, девочка. Один из смертных, за него действительно можно схлопотать огнь очищающий».

Он знал, что Жанне претит необходимость лгать, пусть даже и врагам. Но она послушалась его и в этот раз, хоть и с неудовольствием. Заседание завершилась, пленницу вернули в камеру.

Призрак, как и обычно, присоединился к ней чуть позже. Настроение его явно приподнялось.

- Мои догадки подтверждаются, - воодушевлённо сообщил он девушке. - Мы сейчас действительно в куда лучше положении, чем были в начале процесса. Последнюю неделю, после того, как господин советник по допросу изволил выказать тебе неприкрытое расположение, я внимательно слежу за общим настроением среди судей и свидетелей. И могу сказать тебе, что сейчас едва ли не большинство из них испытывает к тебе явную симпатию.

- В самом деле, - подняла брови девушка, - почему?

- Ты красивая, яркая. Большинство из этих стариканов ожидали увидеть здесь не то скрюченную злобную ведьму, не то мужичку, неспособную связать пары слов. А твои ответы метки и остроумны. На контрасте с идиотскими вопросами, которые задаёт нам господин судья, это создаёт очень романтичную картинку: смелая язвительная девушка, против старого занудного епископа, которого местный церковный капитул ещё и терпеть не может - он у них власть над городом отобрал.

- В меткости моих ответов есть и твоя немалая заслуга, - улыбнулась девушка.

- Может быть, хотя она меньше, чем тебе кажется - всё-таки итоговые формулировки я тебе не подсказываю: а наиболее важны именно они. Знаешь, поначалу я думал, что тебе придётся буквально диктовать ответы, а получается, что моя помощь нужна только в моментах, где речь идёт о теологических тонкостях.

- Ты в последнее время так часто меня хвалишь, что порой мне кажется - скоро свататься начнёшь, - фыркнула девушка.

- Я тебе не комплименты делаю, а констатирую факты, - отшутился дух. - А насчёт свататься... всё равно ведь откажешь, я уже заметил, что у тебя на этом какой-то пунктик.

- Мне запретили, - мгновенно посерьёзнев кивнула Жанна, - мне обещали, что я попаду в царствие Господне, если сохраню девственность...

- Если тебе не хочется говорить об этом, то и не надо, - прервал её Призрак. Он немного помолчал, а потом продолжил, снова взяв насмешливый тон: - Но знаешь, не пойду я сегодня к Кошону. Во-первых - не хочу, надоел он мне. А во-вторых, я ему тут на днях пищу для раздумий подкинул - пусть ещё немного промаринуется в собственном соку. Чем больше он будет удручён, тем меньше сил у него останется на борьбу с твоими сторонниками в суде.

[1] Имеется ввиду Джон Ланкастерский герцог Бедфорд, дядя короля Англии Генриха. Поскольку, на момент описываемых событий, Генриху было всего десять лет, то два брата его покойного отца носили титулы регентов: Хамфри Глостер – Англии, а Джон Бедфорд – Франции (напоминаем, что англичане и их сторонники считали королём Франции именно Генриха). Именно Джон Бедфорд был тем человеком, кто оказывал покровительство суду над Жанной в целом, и самому Кошону в частности.

[2] Латынь. «Каждому воздастся по делам его». Евангелие от Матфея (гл. 16 стр. 27).

[3] В православной традиции эта заповедь делится на две.

Интерлюдия. Эльфийский танец

Интерлюдия. Эльфийский танец

- Ты просила научить тебя летать? - спросил Призрак тем же вечером.

- Да! А ты так и не вернулся к этому разговору.

- Теперь возвращаюсь. Собственно, я всего лишь хотел проверить, - тут он лукаво усмехнулся, - не было ли это всего лишь необдуманным сиюминутным порывом: всё же, ты просишь научить тебя гнусному колдовству.

Жанна вспыхнула, прекрасно понимая, что дух её дружески подначивает, но считая слишком неуместными шутки на такую тему. Тем не менее, когда она заговорила, голос её звучал спокойно и рассудительно:

- Раз уж я согласилась научиться мысленно говорить с тобой наяву, то, наверное, Господь не будет против, если я научусь летать во сне.

- Хорошо, кивнул Призрак, - тогда ложись и закрывай глаза, как будто собираешься спать. Я усыплю тебя, и мы начнём.

Он не сказал ей, но у его промедления была и ещё одна причина: ему очень не понравился прошлый кошмар Жанны, где Бог низвергал её в ад. Если девочки снятся подобные сны, значит она, может пока только и на подсознательном уровне, чувствует неуверенность в правильности своих действий. А что может вызвать эти сомнения, как ни близкое общение с колдуном, ни его темные чары?

Жанна устроилась на лежанке, Призрак присел рядом, положив раскрытую ладонь ей на лоб.

Девушка послушно закрыла глаза, а когда вновь открыла их, то вокруг была уже совсем не камера. Вокруг расстилалось бесконечное поле некошеной травы. Где-то на горизонте виднелись в синеватой дымке пологие горы и лес, покрывающий их склоны. Она стояла на тропинке, что шла из ниоткуда в никуда, а рядом, на бледно-желтом камне, устроился Призрак. Он снова был живым, снова, как и в прошлый раз облекся в плоть.

- Ну вот, мы и внутри твоего сна, - улыбнулся он.

- Так странно, - задумчиво сказала Жанна, - я совершенно не чувствую себя спящей. Всё кажется таким реальным... Но это ещё ладно - в кошмарах всё тоже кажется реальным - но я же отлично помню о всём, что происходило наяву, разве не должно быть иначе?

- В людском языке просто слишком мало слов для обозначения различных состояний сна, - пожал плечами дух. - Магическая наука говорит, что, засыпая, человек сначала проходит лёгкий быстрый сон - он неглубок, из него несложно проснуться - достаточно резкого громкого шума, именно пребывая в нём человек видит сны и кошмары. Потом наступает фаза глубокого сна - в ней тело быстрее всего отдыхает, но сновидения там не сняться: слишком мало остается рабочих функций разума, чтобы они могли породить какие-либо образы. По мере пробуждения человек снова переходит от фазы глубокого сна к фазе лёгкого, а на самой границе сна и бодрствования он может попасть в фазу так называемого поверхностного сна. Он очень эфемерен, из него невероятно легко провалится либо обратно в более плотные слои сна, либо окончательно проснуться, но сновидения, посетившие тебя именно на этой тонкой грани, отличаются небывалой глубиной чувственных ощущений и очень легко поддаются корректировке. В том числе - со стороны самого спящего.

Предвосхищая твой следующий вопрос: нет, эта классификация не подходит для снов, насланных магией. Строго говоря, магия вообще не работает со снами - то есть не затрагивает протекающие в твоем организме процессы. Маги воздействуют только на сновидения и могут заставить человека грезить в любой из фаз сна.

- А в какой фазе сейчас мы?

- Ты сейчас находишься в состоянии легкого быстрого сна. Но поскольку я колдую - ты полностью осознаешь себя. По мере того, как твое тело перейдет в более глубокую фазу, ты постепенно утратишь контроль над своими действиями во сне: станешь смотреть его как обычное сновидение. Я же, не сплю вовсе, а специальной техникой, похожей на ту, с помощью которой мы общаемся мысленно, проявляю себя в твоем сне.

- Как всё сложно-то, - насмешливо покачала головой Жанна.

- Это я ещё всё до предела упростил, отбросив множество нюансов, - ухмыльнулся Призрак, вскакивая с камня. - Ну что, учиться летать будем?

Жанна настойчиво закивала.

- Отлично, - Призрак оторвался от земли, зависнув где-то в локте над верхушками травы. - Вообще летать - особенно во снах - очень просто. Не труднее чем ходить. Просто захоти, поверь в себя - и всё получится.

- Ходить вроде и легко, - недоверчиво покачала головой Жанна, - а дети учатся этому несколько лет.

- Да, - кивнул Призрак, - поэтому и тебе придётся поучиться.

Но это действительно оказалось не так уж и сложно. То есть, сначала-то у неё и впрямь ничего не получалось. Жанна с растущим раздражением смотрела, как Призрак раз за разом объяснял ей механизм полёта.

Сконцентрироваться. Забыть о том, что имеешь какой-то вес. Захотеть приблизиться к нужной точке не по земле, а по кратчайшему пути, по воздуху.

Лететь.

Сам-то Призрак делал это мастерски, запросто срываясь и в стремительный полет к горизонту, и медленно паря над луговым разнотравьем, и имитируя какие-то танцевальные движения, и как бы поднимаясь по ступенькам невидимой лестницы.

- Ничего у меня не получится, - с какой-то детской обидой сказала девушка, - ты же видишь!

- Давай попробуем иначе, - почесал переносицу дух, - попробуем не научить тебя взлетать, а научим не падать. Давай руку.

Но и из этой затеи ничего не вышло: стоило духу взлететь выше её роста, и Жанне дернуло руку вверх, но сама она осталась стоять на земле. Поднявшись ещё выше Призрак смог оторвать её от тверди, но девушка так и продолжала болтаться на вытянутой руке где-то внизу.

- Отпусти, - попросила Жанна: больно ей не было, но и никакого удовольствия она не получала.

- Хорошо, - разочарованно вздохнул дух, - сейчас.

Он не то подтянул её до своего уровня, не то сам опустился к ней, приобнял за талию, глянул вниз и попросил:

- Только закрой глаза: я хочу вернуться очень быстро и боюсь тебя испугать.

Жанна пожала плечами: вряд ли она испугается вида приближающейся земли, но если уж просят...

...Свист ветра был оглушительным, но очень коротким. Жанна даже не представляла, что можно падать с такой скоростью.

- Ну вот и всё, - сказал дух, ставя её на землю, - можешь идти.

Жанна действительно сделала несколько шагов, прежде чем открыла глаза. Открыла и ахнула от неожиданности. Никакой земли у неё под ногами не было - стремительный полёт оказался лишь иллюзией. А она стояла прямо на воздухе, совершенно одна, ни за кого не держась.

- Всё у тебя получается! - усмехнулся зависший рядом Призрак.

И это действительно было так. Некоторое время её ещё как будто что-то держало: не получалось по-настоящему взлететь, только ходить по воздуху. Но потом и эта невидимая преграда лопнула, и девушка устремилась в свободный полет.

Это оказалось восхитительно! Как плавать, только гораздо лучше! Внутри Жанны всё замирало от внутреннего трепета и ликования, сердце сжималось от восторга.

- Я же говорил, что всё у тебя получится! - крикнул нагнавший её Призрак.

Девушка только блаженно улыбнулась в ответ. Интересно, насколько быстрой она теперь может быть? Удастся ли ей обогнать его?

Жанна сощурилась, глядя в даль. Быстрее! Ещё быстрее! И ещё!

Призрак насмешливо наблюдал за стремительно удаляющейся девушкой. Вздумала поиграть с ним в догонялки? Ну сейчас он ей покажет!

Дух перевернулся на живот, из его рук и ног вырвалось голубоватое пламя. Надеялась обогнать меня, девочка?

Жанна обернулась, желая посмотреть, как далеко отстал от неё Призрак. К её удивлению он оказался гораздо ближе, чем она думала: оставляя за собой огненный след дух стремительно её настигал.

Он почти поравнялся с девушкой, когда та тоже стала разгоняться. Жанну охватил азарт, она не собиралась сдаваться, и всё увеличивала и увеличивала свою скорость.

Призрак нахмурился: он тоже старался изо всех сил, но не мог догнать Жанну. Даже более того: девушка отдалялась всё больше и большее. Разрыв между ними увеличивался очень медленно, но в том, что он именно увеличивается, не было никаких сомнений.

«Почему я не могу её догнать? - спрашивал сам себя дух, - я полностью контролирую это сновидение - я сам его создал - по идее, для меня тут вообще не должно быть ничего невозможного!»

«Воля, - напомнил ему какой-то голос из подсознания, - чем она сильнее, тем труднее воздействовать на её обладателя, тем легче ему отринуть чужие чары. Дух этой девочки просто сильнее твоего, поэтому ты и не можешь её догнать».

Призрак всё же не сдался так легко. Ему удалось добиться того, что расстояние между ними прекратило увеличиваться, но это было всё, чего он смог достичь.

Бесплодная погоня быстро ему надоела. Это для Жанны подобные ощущения в новинку, а он летал уже много раз, причем не только во снах, но и наяву. Так конечно были свои проблемы..., впрочем, это к делу не относится.

Призрак резко затормозил, останавливаясь, потом сконцентрировался, глядя на успевшую стать почти неразличимой в голубой дали Жанну, и мгновенно переместился в пространстве, оказавшись прямо перед девушкой.

Страшно представить, что произошло бы, будь они в реальном мире. Но в сновидении, по счастью, не было ни инерции, ни веса тел, ни даже сопротивления воздуха, поэтому всё обошлось.

- Всё, всё - обогнала, - усмехнулся он, перехватывая девушку, - сдаюсь.

- А как же ты тогда догнал меня? - недоверчиво спросила Жанна.

- Телепортировался... мгновенно переместился в пространстве.

- Я тоже хочу научиться! - тут же встрепенулась девушка.

- Чуть позже - с радостью. Но сейчас я хотел предложить тебе нечто иное. - Призрак приглашающе протянул ей руку. - Спустимся пониже, к лесу.

Жанна недоуменно взглянула на него: какой лес, они же летели над лугом. Но когда она, вложив свою ладонь в руку Призрака, спустилась чуть ниже, то смогла только ахнуть - и бескрайнее поле, и горы остались далеко позади. Теперь под ними расстилалось безбрежное море темного, состоящего из огромных елей леса - с такой огромной скоростью они летели, так далеко успели отдалиться! Они опустились вниз, ниже макушек деревьев, к небольшому лесному озеру.

- Я предлагаю тебе танец, дева Жанна, - мечтательно, словно вспомнив о чём-то очень далёком и приятном, улыбнулся дух, - танец духов и ветров, танец надежд и мечтаний, танец в воздухе.

- Я.. я плохо умею танцевать, - неуверенно ответила девушка. Это была правда: даже в родном Домреми Жанна сторонилась шумных ярмарок и праздников, а после отбытия из дома, кажется и вовсе никогда не танцевала. Хотя ей предлагали, и не раз - тот же Жиль де Ре, но она не соглашалась, будучи не в силах представить себя в женской одежде и женской роли.

- Я научу, - он нежно обнял девушку за талию, другой рукой подхватив её руку, - просто слушай мои движения. Это несложно.

Действительно, несмотря на то, что в танце оказалось довольно много фигур, трудным он не был. Во-первых, Призрак умело вёл девушку, направляя её движения, а во-вторых, сама Жанна с удивлением поняла, что знает многие из них. Танец, предложенный Призраком, походил одновременно на бранль[1], который она научилась танцевать ещё в родительском доме будучи девчонкой. Многое, особенно повороты и поддержки, взял он и от вольты[2], которую Жанна только видела на балах знати, но эти элементы требовали мастерства скорее от мужчины, чем от женщины, и Жанна справлялась.

- По легенде этот танец придумали дети Дану[3] в незапамятные времена, - тихо говорил прижавшейся к нему девушке Призрак. - Они танцевали его так же как мы - в воздухе над гладью лесных озер. Он был своего рода инициацией, посвящением начинающего мага в мастерство.

- Дети Дану? - рассеяно спросила Жанна. Ей было невероятно легко и хорошо. Танец заворожил девушку: склонившееся к ней лицо Призрака, его улыбка, тихий голос, непривычно лиричная манера речи - всё это казалось ей таким родным, таким близким. Хотелось длить и длить каждый миг.

И вместе с тем на краю сознания витала слабая мысль, что происходит что-то ужасное, что-то, что не должно было произойти никогда.

Но она была слишком счастлива, чтобы отчётливо осознать эту тревогу.

- Эльфы. Правда иные чем те, о которых говорят у вас, во Франции. Они очень похожи на людей, я жил среди них какое-то время. Но сейчас они почти все покинули наш мир...

Он умолк, видимо, вспоминая те времена, а потом прошептал ей на ухо, склонившись так близко, что она ощутила его дыхание:

- Ты похожа на дочерей Дану, дева Жанна.

- Ты так и не назвал мне своего имени, - шепнула она в ответ. - Но кажется я знаю, как тебя зовут. Твоё имя - Тинфанг Трель, ты пляшешь у горных ручьев и старых деревьев, играя на флейте для живущих там духов. Я угадала?

- Нет, - искренне изумился он. - Почему ты так решила? Я, вообще не умею ни петь, ни играть - у меня нет музыкального слуха.

Жанна вспыхнула до самых корней волос, сбилась с шага. Ей было мучительно стыдно за свои слова. Как она могла повести себя так легкомысленно! Теперь придётся всё объяснять... Боже, как же стыдно!

- Ты снился мне несколько раз, - сбивчиво начала она, - то есть не совсем ты, но тоже Призрак, очень на тебя похожий. Он сказал, что его зовут Тинфанг Трель... Мы много гуляли и разговаривали. Ты... он... С ним было так хорошо и весело - прямо как с тобой - вот я и подумала...

- Нет, - покачал головой Призрак, - я никогда не входил без разрешения в твой сон, кроме последнего раза, когда доставал из кошмара. Хотя и действительно старался навевать тебе приятные сновидения вместо дурных. Но их сюжет - не моих рук дело. Я просто задавал настроение: приятный сон. Каким именно он будет - зависело только от тебя.

Он снова задумался, вспоминая что-то, наконец продолжил.

- А Тинфанг Трелль - это действительно эльф, персонаж старинной песенки. Любопытно, откуда ты знаешь его имя. Может быть в детстве слышала?

- Вроде бы нет, - неуверенно протянула Жанна, - во всяком случае я не помню этой песенки.

- Ладно, - тряхнул волосами дух, - это, в общем, и не важно. Мы будем танцевать дальше?

Она согласилась, но прежняя легкость оставила их безвозвратно. Жанна корила себя за несдержанность, а Призрак погрузился в весьма невесёлые думы.

«Бедная девочка, - думал он, подхватывая тонкое тело Жанны, - мало тебе было этого суда, так теперь ещё и я на твою голову свалился. Неужели тебя угораздит влюбиться? Не дай твой Бог! Теперь понятно, почему в том кошмаре он обвинял тебя в блуде. Моё, дополненное в соответствие с твоими желаниями, подобие снится тебе. Боже твой, что же с тобой будет, когда ты это поймешь? Ведь всю себя изведешь, все нервы истреплешь, мечась между обетом девственности и своим чувством... И в конце выберешь обет: уж я-то знаю, что такое религиозные догмы. Хорошо если примешь это как окончательное решение, а если так до конца жизни и будешь метаться, спрашивая - а правильно ли тогда выбрала?..»

Произошедшая неловкость могла бы стать невыносимой для них обоих, но, к счастью, разум Жанны уже засыпал, и Призрак покинул её сновидение, оставив дальнейшее на откуп подсознанию девушки. За маленьким окошком камеры разгорался ещё очень ранний и неуверенный рассвет, и Призрак внезапно обнаружил, что ему, в кое-то веки, нечем заняться. Раньше он с утра спешил на заседания суда или собирал сведенья среди его участников, днём беседовал с Жанной, вечером донимал Кошона, а ночью - строил планы. Теперь же все, за кем можно следить или с кем можно говорить, спят, а план более не нуждается в корректировке. Они с девочкой просто будут продолжать вести себя так, как ведут сейчас. До тех пор, пока среди судий не накопится критическая масса тех, кто, как Жан де ла Фонтен, встанет посреди заседания и выскажет пленнице свою поддержку. До тех пор, пока этот глупый процесс не треснет под собственным весом.

Дух осторожно присел на край лежанки, рядом со спящей Жанной. Сочувственно погладил её по волосам. И замер, с нежностью разглядывая девушку. Она была чудо как хороша. Густые волосы разметались по соломе подстилки, губы слегка приоткрылись, давая разглядеть жемчужно-белые зубы. Дыхание девушки было глубоким и ровным: ничем не стесненная грудь ритмично вздымалась и опадала. Призрак поймал себя на мысли, что откровенно любуется ей. Любуется как девушкой, как... Он задумчиво прикусил губу: так ли неправ был Пьер Кошон со своими язвительными намеками? Действительно ли только благодарностью за спасение из плена призрачного бытия продиктованы его отношения с ней? Понятно, что епископ ничего не знает об их общении, что он просто злобствует, но что если он случайно попал в самую точку?

«Я влюбился?» - спросил он сам себя. - «Хорош я был, сочувствуя её неразделённой любви! А если чувства взаимны? Вроде бы я должен радоваться, но... Я, же обрету плоть черт знает когда! И эта её вера, будь она проклята! Ведь если я правильно угадал её чувства (а я, скорее всего, угадал правильно!), то даже наше чистосердечное признание ничего не изменит! Сохранение невинности, приказ Бога - она от него не отступится. Сама себя проклинать будет, с ума сходить, но не отступится. Жанна, девочка, если бы ты не носилась так со своей религией...»

Тут ему вспомнились слова девушки, которые она произнесла пять... восемь... десять, да, всего десять дней назад! Господи боже не мой, а ему-то казалось, что прошло уже по крайней мере с месяц! Слова Жанны: «А Бог для тебя - это воплощение моей веры, твой противник, который тянет меня от тебя к себе, и ты его ко мне... ревнуешь?»

Тогда он воспринял это как неудачную формулировку непривычной к риторике девушки, но теперь приходилось признать - лучших слов и не подобрать. Он действительно ревнует! Совершенно глупо, по-детски, ревнует понравившуюся ему девчонку к несуществующему персонажу.

«Для тебя - несуществующему, - с мрачным отчаянием напомнил он себе, - Для неё он очень даже реален. И данная ему клятва невинности в её глазах куда важнее близости с тобой».

На него вдруг накатило резкое ощущение собственного одиночества и бессилия. Очень захотелось нырнуть обратно, в сон к девушке, подхватить её на руки, поцеловать... Нет, Жанна уже крепко спит и не контролирует свои действия во сне. С его стороны это будет совершенно недостойно.

- Спи, - проговорил Призрак, ласково касаясь девичьей щеки, - я не буду назойлив и не сделаю тебя ещё более несчастной, заставляя ответить мне отказом. И я очень надеюсь, что твои чувства ко мне перегорят, исчезнув без следа. Останемся друзьями, дева Жанна. В конце концов, что нам ещё остается?

[1] Бранль - старофранцузский деревенский медленный танец, в каком-то смысле – родоначальник всех современных бальных танцев.

[2] Вольта - французский танец XV века, содержащий много сложных фигур. Можно было бы назвать его прототипом балета, но это будет так же верно, как назвать чатурангу прародителем шахмат.

[3] Дети Дану - название человекоподобных эльфов (сидов) в ирландском фольклоре. Выглядят как стереотипные эльфы из фэнтези. Нет, не из Warcraft.

Глава V. Вилка

Глава V. Вилка

Пьер Кошон мрачно смотрел в кубок: на дне вяло плескались остатки вина, початая почти на две трети бутылка стояла рядом на столе.

Шесть заседаний, шесть! И никаких результатов! Нет, даже хуже, чем никаких! Столь удручённое настроение епископа объяснялось просто: сегодня он в открытую услышал слова поддержки подсудимой из уст доктора священной теологии Мориса дю Кене - одного из членов судейского капитула. Более того, когда Кошон попытался одернуть его, то на защиту Кене встали проходившие мимо Жан де Ниб и Гийом Дежарден - тоже члены капитула, доктора теологии и канонического права. И теперь Кошон терялся в догадках - а сколько же ещё сторонников подсудимой скрывается среди членов суда? Что если их большинство? Или вот-вот станет большинство?

Это сейчас, пока идет предварительный процесс они - просто слушатели. Но когда придёт время выносить приговор - именно их слова лягут в его основу. Кошон с ужасом представил, как члены капитула один за другим встают со своих мест, произнося всего одно страшное слово: «Не виновна». Не виновна... Не виновна... Не виновна...

Это же конец всей его затеи!

«Подожди ка, - вдруг мелькнула в его затуманенном вином разуме мысль, - ты же уже думал об этом! Когда говорил с ла Фонтеном, когда приходил к нему домой! Что ты тогда думал? Правильно - что этот процесс - испытание, данное тебе богом. Ты, кажется, был готов принять любой его исход».

«Но это было до разговора с этим исчадием ада! - простонал Кошон в ответ на это зов внутреннего голоса. - С этим духом, будь он трижды проклят! Как может быть такое, что чаянья Господа совпадают с его надеждами?! Как могут они желать одного и того же - спасения и торжества этой девчонки?»

«Ты же просил у Господа знака, - не унимался внутренний голос, - вот он знак. Ты должен отступить! Твои попытки уличить её в ереси не увенчались успехом, судьи - один за другим! - переходят на её сторону. Господь говорит тебе - отступись!»

- Нет, - вслух простонал Кошон, - нет! Этого не может быть! Не может! Я не мог так ошибиться! Черт с ним с проигрышем, с потерей влияния, с крахом - я готов прожить остаток жизни нищим, но я не мог быть столь глуп!

И тут его осенила идея, которая показалась Кошону настолько ослепительной, что он чуть не задохнулся. Да, без сомнения - то, что у Жанны появляются всё новые и новые сторонники - это знак свыше. Но не о том, что она невиновна, о нет! Это знак ему, Пьеру Кошону, епископу, который получше всех прочих разбирается в нынешней ситуации! Не зря же он поставлен судьей в этом процессе! Ну и что, что он поставил себя сам - не зря же в его диоцезе была пленена эта девушка?! И для исполнения Божьей воли надо не безучастно взирать на происходящие, а влиять на него!

Да! Господь испытывает его, но это не испытание смирения - это испытание его компетенции и умения находить и разить врагов Господа!

Если бы рядом оказался Призрак, то он непременно бы сказал, что психотропные вещества, вроде алкоголя или церковных благовоний, недосып и фанатизм приводят к таким хитро вывернутым логическим рассуждениям, что нормальный человек до них никогда не додумается.

Жан де ла Фонтен, без всякого сомнения, не стал бы язвить, а напротив испугался бы за своего старого друга - рассуждения епископа стояли на такой тонкой грани ереси, что выскажи он их публично, и как бы ему самому не пришлось предстать перед судом. По крайней мере грех гордыни был налицо - а как ещё назвать попытку придать божественным знамениям выгодный тебе смысл?

Но ни Призрака, ни ла Фонтена в тот час рядом не оказалось, и епископ ещё некоторое время мрачно напивался в одиночестве, всё больше склоняясь в мыслях к верности своего решения.

Утром у него страшно болела голова: на похмелье наложился очередной приступ - после того как Тиффен пустил ему кровь они стали приходить намного реже, но до конца не исчезли. Но боль только усилила его упрямство. Собрав в своем доме судейский капитул, епископ объявил, что дальнейшие заседания всеобщим составом излишни, ибо чересчур отягощают как всех, кто вынужден на них присутствовать, так и казну славного города Руана. Поэтому отныне допросы пленницы будут проходить в камере, в присутствии нескольких свидетелей.

Перед тем же как возобновить допросы необходимо ещё раз изучить уже данные подсудимой ответы и выделить те пункты, на которые она не ответила или ответила недостаточно полно.

На самом деле, особой надобности в такой работе не было, но Кошон, которого начал отпускать вчерашний угар, решил перестраховаться. Если его вчерашнее решение, принятое, мягко говоря, в не совсем адекватном состоянии окажется ложно и неугодно Господу, то лучше дать тому возможность послать об этом знамение. Пять-шесть дней - а быстрее все равно не уложимся - вполне достаточно, - думал об этом Кошон.

Жан де ла Фонтен, которому, как советнику по допросам, надлежало вести эти новые слушанья, воспринял новость неоднозначно. Он не стал открыто протестовать, что кстати сделали несколько членов капитула, видимо самые ярые сторонники подсудимой, но уже после того, как все разошлись подошел к Кошону и тихо спросил:

- Пьер, ты уверен в этом решении?

- Да, - ответил епископ, хотя никакой уверенности уже не испытывал. Вчерашние пьяные рассуждения казались ему ужасно глупыми и постыдными, но гордость не дала в этом признаться.

- Что ж, - только и сказал де ла Фонтен и направился к выходу.

Но перед самым порогом остановился, обернулся, и, устремив на Кошона полный горечи и надежды взгляд, одними губами проговорил:

- Не ошибись, Пьер... - и быстро вышел.

Кошон остался стоять посреди комнаты, будучи не в силах пошевелиться: он прекрасно понял, каких слов так и не произнес старый друг.

«На кону - твоя душа» - вот чего так и не сказал ему ла Фонтен.

«Подождем ещё несколько дней, - мысленно взмолился епископ, - если после первого допроса ничего не изменится - я всё верну как было! Но если, если... если, скажем, этот проклятый Призрак исчезнет из замка, поняв, что больше у него нет шансов спасти девчонку - тогда я точно буду знать, что стою на правильном пути!»

***

- Вот значит, что он удумал. Перенёс допросы в камеру. Умно, ничего не скажешь...

- Это плохо? - подала голос Жанна, - Мне, если честно так легче. И стоять в цепях не надо, и этот советник по допросу гораздо более приятный человек, чем сам епископ.

- Это очень плохо, - мрачно кивнул Призрак. - Раньше мы могли надеяться развалить суд изнутри. Настраивать свидетелей против Кошона, завоёвывать их симпатии... Теперь - всё. Ты видела, кто сюда пришёл? Миди, Масьё, Фёйе и Эстиве - самые ярые твои противники...

- Но ведь был ещё и Жан де ла Фонтен, а он мне наоборот симпатизирует! Да и все остальные, кого здесь не было, всё равно они получат записи моих ответов.

- Угу, записи. Знаю я эти записи - сухие сухари: «Спрошенная о том-то отвечала так-то» ... Нет девочка, чтобы завоёвывать симпатии господ свидетелей нужно было твоё личное обаяние. А Жан де ла Фонтен присутствует здесь только потому, что он - советник по допросу, в ином случае Кошон его бы и близко не подпустил.

- Что же мы тогда будем делать?

- Ну, во-первых, я всё-таки объясню Кошону, что если я что-то требую, то это надо выполнять. Хватит, пугать я его пугал, пора действовать. А во-вторых, мне придётся на некоторое время покинуть замок.

- Зачем? - испуганно воскликнула девушка.

- Буду искать тех, кто готов тебя отсюда освободить. Если нам не удастся - а я теперь в этом почти уверен - разрушить процесс, то нужно искать способы освободить тебя силой оружия.

- У меня должно быть много друзей, - кивнула девушка, - скорее всего они просто не знают где меня держат. Но если ты им это скажешь...

- Скажу непременно, - успокоил её Призрак. В глубине души он был далеко не так уверен, что у Жанны действительно найдется много сторонников: за те два с половиной месяца, что она провела в Руане он ни разу не слышал, чтобы хоть кто-то говорил о попытках французских войск освободить пленницу. Может быть, конечно это тема находится под жёстким запретом, но всё же... Но всё же.

- Перед тем как я отправлюсь, нам надо решить несколько вопросов, - продолжил он, в упор глядя на девушку. - Первый, тот что касается откровений, бывших тебе о твоём короле. Сегодня ты так и не открыла ла Фонтену, что символом его в твоих видениях была корона. Что ещё твои голоса не разрешили говорить?

- Пока нечего, - помотала головой Жанна, - но они сказали мне, что если будет надо, то я могу снова к ним обратиться с этой просьбой. Правда они теперь мне являются гораздо реже...

Призрак кивнул: действительно, если раньше Жанна по нескольку раз в день могла вдруг застыть, словно прислушиваясь к чему-то далёкому, то теперь такое происходило даже не каждый день.

- Я думаю это происходит от того, что они видят: у тебя всё идёт более или менее неплохо, - ободрил её дух, - уверен, если они тебе понадобятся, то явятся незамедлительно. Испроси у них дозволения говорить обо всём. Но судьям сразу это не открывай. Тяни время, говори, что откроешь как будет разрешено: через неделю или ещё позже. Я не знаю, сколько мне придётся отсутствовать - может несколько дней, а может и недель. Суд не должен закончиться до того, как я вернусь.

И второй вопрос. Почему ты так старательно обходишь тему твоего наряда? Почему отказываешься сказать по чьей воле надела мужскую одежду? Разве это было не веление твоих небесных покровителей?

- Да, - пробормотала девушка, - Нет... Ты понимаешь, я сама не помню, почему так решила. Я пришла в Вокулёр в женском платье, а потом... Я действительно не помню. Мне всегда казалось, что мне следует ехать к дофину в мужском костюме, но я не помню, когда приняла окончательное решение.... И почему его приняла тоже не помню!

- У тебя никогда не возникало желания родиться мальчиком? - спросил Призрак, гадая, какие процессы в разуме толкали эту девочку на такие желания, - Или может быть ты жалела, что родилась девушкой?

- И ты ещё спрашиваешь? Конечно жалела: если бы я была мужчиной, то насколько всё было бы проще... Но Богу, конечно, виднее, кем меня стоило сотворить...

- Очень хорошая позиция: если будут спрашивать об этом - то так и говори: Богу-де виднее. А насчёт твоей одежды... думаю, что это тоже был приказ голосов, но ты почему-то не запомнила, как они тебе это говорили. Вернее, запомнила, что носить мужское тебе нужно, а вот причину - нет.

Она посмотрела на него испытующе и настороженно, будто бы пыталась определить - врет он сейчас, или нет. И если врёт - то кому: ей, или самому себе? Наконец кивнула:

- Хорошо, я буду отвечать так, как ты сейчас посоветовал.

- Молодец... Ну что, давай прощаться?

- Прямо сейчас?

- А зачем тянуть? Чем раньше я уйду - тем быстрее вернусь... - он осёкся, заметив, как дико и испуганно она на него смотрит, - Ладно, не надо так бояться: хорошо, я задержусь до ночи, всё равно надо ещё епископа навестить.

Но и так прощание получилось очень скомканным: по сути они просто просидели рядышком всё оставшееся до вечера время. Жанна так и не смогла успокоиться, мелко вздрагивая всем телом на каждое его осторожное прикосновение. Мелькнула мысль: может быть погрузить её в принудительный сон? Нет, это не дело. Хуже всего, что он не сможет влиять на сновидения девушки, пока будет в отлучке - тут на Кошона бы сил хватило. Поэтому, если кошмары снова начнут возвращаться, то полагаться Жанне придется только на саму себя.

«Ничего - мысленно пытался успокоиться Призрак, украдкой глядя на девушку,

- ты сильная, ты справишься. А я постараюсь вернуться как можно быстрее».

Но, когда он взъерошил ей на прощание волосы, Жанна уткнулась носом в ладошки, и осталась так сидеть, не поднимая на него взгляда. Плечи её вздрагивали.

Призраку очень захотелось остаться, успокоить, ободрить... Но он понимал, что чем дольше будет длиться прощание, тем сильнее девушка себя накрутит. Надо было вообще настоять на своем и уйти сразу. Жанна конечно обиделась бы, да и рассердилась, пожалуй, но это было бы лучше.

- Прости, - прерывисто выдохнул дух, осознавая, что накрутила себя не одна только Жанна, - я должен идти.

Крепко, насколько это вообще возможно для привидения, обнял девушку и ушел в стену прямо сквозь неё, не дав ей ничего ответить.

Настроение у него было настолько ужасное, насколько это вообще только возможно. К счастью, он знал на ком его можно сорвать.

- Так, так, так, - протянул дух, влетая в комнату к Кошону, - вы я вижу у нас считаете себя самым умным во всём этом городе. Самым хитрым. Думаете, что если меня не слушаться, то вам ничего и не будет?

Епископ поднял голову от очередной стопки листов, лежащих перед ним.

- Смотри кто объявился, - попытался скопировать он насмешливый тон собеседника. Получилось так себе: Призрак слишком сильно пугал епископа, причем не столько своей колдовской мощью, сколько изощренным умом. - Я уж думал, что ты ко мне больше не явишься. Зачем бы спрашивается? Снова расточать пустые угрозы.

- Помниться, когда я в последний раз дал себе труд угрожать вам, епископ, вы восприняли меня вполне всерьез.

- Мало ли что было - нервно дёрнул плечом Кошон.

- И что ещё будет, - нехорошо улыбнулся Призрак, - жаль только, что душеспасительных бесед нам в ближайшее время не вести: я собираюсь вас покинуть...

- В самом деле? - как-то странно оживился Кошон: в его глазах заплясали странные искры, на лбу выступила испарина, руки ощутимо дрожали. - Что решил сбежать, поняв, что больше ты ей ничем не поможешь?

- В некотором роде, - процедил дух, - в некотором роде. Ну да, у меня дел по горло, не буду больше отвлекаться. Сладких снов епископ, сладких снов.

***

Неровный свет фонаря выхватывал из тьмы все новые и новые футы стены. Под ногами время от времени слышался мышиный писк. Пьер Кошон брёл вперёд, пытаясь понять: зачем он вообще пришёл сюда? Этот коридор, куда он ведёт? В книгохранилище? Кажется, он хотел посмотреть какие-то старые рукописи... Что-то связанное с прошлыми процессами... Ах, да он хотел узнать имя этого докучливого Призрака, чтобы провести экзорцизм, изгнать его окончательно.

Усилием воли епископ заставил себя остановиться - а то ноги так и несли его вперёд, будто бы даже против его воли. Мысли путались, как с похмелья. Кошону казалось, что он забыл что-то очень важное, такое, что если его вспомнить все сразу станет на свои места: и этот коридор, и мысли, и память, и....

Сзади что-то зашуршало. Точно не мышь - те, если нет листьев или иного мусора скорее скребут и топочут, а здесь как будто пыльный мешок туда-сюда дёрнули.

Звук повторился, на этот раз как показалось епископу - несколько ближе. Он направил в ту сторону фонарь, но ничего подозрительного не увидел. Стены, стены, стены - ничего кроме стен... Да что же это за коридор-то такой? Что он вообще здесь делает?

И тут, в гулкой тиши совершенно отчётливо раздался чей-то смех: глумливый смешок - такой иногда вырывается у маленьких играющих в прятки детей, когда незадачливый водящий всё ходит и ходит вокруг, не в силах отыскать спрятавшихся. Но смех, прозвучавший в коридоре, был начисто лишён детского веселья. В нём чувствовалась неприкрытая угроза.

Кошон снова повернулся на звук - на этот раз ему показалось, что где-то на границе фонарного света и непроглядной тьмы коридора мелькнула какая-то тень.

- Кто здесь? - сипло крикнул Кошон, - Именем Господа приказываю тебе явить себя!

Смех повторился. На этот раз епископ точно определил, что он исходит из тьмы коридора впереди. Какой-то шутник вздумал потешаться над епископом? Ну это ему с рук не сойдёт.

Кошон решительно направился вперёд. Ему всё ещё очень не нравилось, что он не может вспомнить зачем сюда пришёл. И этот коридор какой-то очень длинный - нет, не должно быть в руанском замке таких длинных коридоров...

С мысли Кошона сбил чей-то голос. Очень тихий, как будто идущий издалека, он... пел? Кошон прислушался. Слова различались едва-едва, но всё же ему удалось выхватить пару строк.

Этой ночью тихо-тихо

В подземелья тьма ползет.

Я кошмаров многоликий

Начинаю хоровод.

«Бред какой-то» - подумал епископ, снова ускоряя шаг, - «Бессмыслица. Тихо-тихо в подземелья тьма ползет… Как тьма может ползти? Она что - змея? Этой ночью тихо-тихо в подземелья тьма ползет. В подземелья тьма ползет… Вот же проваль, привязалось. Навязчивый мотивчик...»

- Этой ночью тихо-тихо в подземелья тьма ползет, - попробовал пропеть он строчки, надеясь, что произнесённые вслух, они оставят его разум, но вдруг осёкся.

Коридор кончился, Кошон вышел в огромный зал - больше, много больше любого помещения, которое он когда-либо видел. А это многое значит - он-то бывал и в огромных пиршественных галереях королевских замков, и в совершенно чудовищных залах кафедральных соборов. Но здесь не было ни колон, ни контрфорсов - только огромная площадь и накрывший её исполинский купол. Кошон в нерешительности сделал шаг вперёд. Человеческие руки не могли создать такое! Такой огромный купол вообще невозможно создать искусственно! Он точно не в Руане... Но где же тогда?!

Сзади опять зашуршало, и почти сразу раздался голос - тот же самый, что пел в коридоре. На этот раз он звучал совсем близко, буквально в нескольких футах, и, кажется, продолжал песню с места обрыва.

Приготовлена к съеденью

Твоя глупая душа:

На стене средь наважденья

Зажигаются глаза.

Кошон обернулся, досадуя, что это нелепое движение уже становится какой-то идиотской привычкой, но в следующий миг все мысли вылетели из его головы.

Прямо из стены, из серого, грязного камня кладки выходило... нечто. Чудовищная тварь, лишь отдалённо напоминающая человека. Тело, как будто сотканное из плотного дыма, голова, увенчанная гротескной пародией не то на корону, не то на митру. Лица там не было - только глаза, ужасные глаза - ярко-зеленые, пышущие огнём и светом, они напоминали две рваные раны на теле чудовища. И сейчас они смотрели прямо на епископа.

Оцепеневший от ужаса Кошон смотрел как тварь медленно выбирается из стены, как тянется к нему дымная рука с изогнутыми пальцами-крючьями, как отверзается под глазами рваная искорёженная линия - чудовищная пасть существа.

И оно пело! Пело, не двигая ни ртом, ни единым членом, и в словах этой песни Пьер Кошон увидел свой конец.

Это смерть. Твоё спасенье –

Без оглядки убегать.

Твою жизнь без промедленья

Я потребую отдать..

Руки твари уже почти сомкнулись на горле епископа, когда он, невообразимым усилием воли вдруг скинул с себя оцепенение. Дико закричал - и в этом крике было его спасение. Тварь на секунду замерла, оглушённая, а епископ, не переставая кричать от ужаса швырнул в неё фонарём и кинулся бежать - не глядя куда, лишь бы подальше, подальше от жуткой тени с зелёными, огненными очами.

К счастью, коридор по которому он пришёл в зал под куполом оказался не единственным. Подобные ему проходы здесь были везде и Кошон загнанной крысой юркнул в один из них и припустил что было духу. В след ему нёсся издевательский хохот:

Ну давай, беги и прячься,

Под собой не чуя ног!

Так зайчонок поступает,

Но его настигнет волк!

Надолго старого священника не хватило. Страх предал ему сил, но уже через две сотни шагов Кошон вынужден был остановиться. Он задыхался, в боку кололо, сердце стучало так, будто вот-вот проломит рёбра. Но кажется ему удалось оторваться: его никто не преследовал, никто за ним не гнался.

Кошон осторожно двинулся вперёд. Без фонаря темень стояла такая, что хоть глаз коли, но придерживаясь за стену двигаться было можно. Сколько он так шёл Кошон сказать не мог, но не очень долго - дыхание только-только успело выровняться, когда впереди замаячил свет. Неровный, колеблющийся, но такой родной, такой желанный - Кошон кинулся к нему, как утопающий к спасительному обломку судна.

Увы, это была всего лишь свеча. Маленький огарок, стоящий в стенной нише рядом с развилкой. Четыре совершенно одинаковых коридора сходились здесь. По одному пришёл епископ, три других уводили куда-то во тьму.

И из левого слышалась всё та же проклятая песня! Но теперь в голосе не слышалось той весёлой игривости, что была раньше. Теперь там звучала только злоба.

Где ты, где? Тебя не вижу

Затаился в этой тьме…

Сердца стук всегда услышу:

Ты придёшь ко мне!

Медленно, очень медленно, стараясь не шуметь Кошон скользнул в правый проход - как можно дальше от чудовищного певца. Ему подумалось, что не петь это существо не может, а значит, если внимательно вслушиваться, он сможет заранее распознать приближение убийцы. Отойдя достаточно далеко, чтобы оказаться за пределами отбрасываемого огарком света, но не настолько, чтобы и самому потерять перекрёсток из вида, епископ стал ждать.

Дымная фигура появилась из тьмы буквально несколько секунд спустя. Поводила головой, как бы принюхиваясь. Кошон весь сжался в комок, стараясь стать как можно незаметнее: его сердце стучало как бешеное, по вискам тёк липкий пот.

Но обошлось. Тварь, несколько секунд стояла у прохода, в который забился епископ, но потом отвернулся и скользнула в соседний коридор - тот откуда Кошон пришёл минуту назад. Вслед за ней удалялись и звуки песни.

Я тебя не отпускаю,

Мне лишь нравится играть…

Нескоро, ох нескоро смог Кошон продолжить свой путь. Страх перед неведомым сковывал его. Наконец, пересилив себя епископ крадучись вернулся к перекрёстку, забрал свечу и, помедлив, выбрал тот коридор откуда пришла охотящаяся за ним тварь.

Он шёл долго. Неверный свет огарка метался по стенам выхватывая из них зловещие изломанные тени. И каждый раз видя такую епископ невольно вздрагивал: ему казалась что вот, вот сейчас на стене раскроются зелёные глаза, потянется навстречу страшная когтистая рука... Но нет. Тени оставались просто тенями. И тишину коридора не нарушало пение - только звук шагов самого епископа.

Наконец, впереди снова показался свет - и на этот раз не слабый, жёлтый - какой идёт от свечи, а белый, яркий и, вместе с тем, рассеянный, - дневной свет спрятавшегося в облаках солнца. Епископ устремился вперёд с радостной улыбкой облегчения - спасён! Наконец-то спасён.

Но он ошибался. Никакого выхода не было. За светлой аркой оказался ещё один зал - отчасти похожий на тот, в который он вышел в самом начале, хотя куда более скромных размеров. Вместо серого камня подземелий его стены были облицованы былым мрамором, многочисленные лестницы уходили куда-то ввысь, а стрельчатый потолок поддерживали ряды резных колонн.

Крадучись Кошон двинулся вперёд: он напряжённо вслушивался и вглядывался - не крадётся ли среди колонн дымный силуэт, не звучит ли вдали проклятое пение?

Тень взметнулась вверх прямо из-под ног епископа, обдав его смрадным дымом и холодным могильным ветром. Склубилась в огромный дымный ком и рухнула вниз, оставив прямо перед Кошоном знакомую гротескную фигуру. Слова ужасной песни зазвучали сразу со всех сторон, да так громко, чуть не оглушили священника.

Захочу, тотчас поймаю:

От меня не убежать!

Страх – единственное чувство,

Что заполнит жизнь твою,

Я расплавлю всё сознанье

И мученья подарю!

Чёрная длань протянулась, хватая его за предплечье и Кошон закричал уже не только от страха - прикосновение твари отдавало таким страшным холодом, что епископу показалось - его рука сейчас превратиться в кусок льда, а потом просто отломится.

Ему как-то удалось вывернуться: во всяком случае следующим его воспоминанием стал стремительный бег вверх по лестнице: кажется, такой прыти он не проявлял даже в далёкой молодости. Но на этот раз оторваться от чудовища не получалось - оно с шорохом скользило где-то сзади, и слова издевательской песни гнали старого священника вперёд и вперёд не хуже, чем бич надсмотрщика подгоняет ленивых рабов.

Незнакома жалость сердцу,

Что досталось палачу,

Справедливое возмездье

Над тобой свершить хочу!

Лестница давно кончилась. Теперь епископ снова бежал по коридору, на этот раз чистому, с мраморными стенами и полуколоннами через каждые несколько шагов, но какое это имело значение, если сзади ярился самый страшный из существующих кошмаров? В многочисленных стенных нишах что-то дёргалось, слышался треск, скрип и грохот, но Кошон не обращал на это внимание: Вперёд, вперёд, скорее, и пусть сердце даже выпрыгнет из груди - только бы не встретиться ещё раз со своим преследователем!

Впереди на пол упала выбитая дверь бокового прохода. Нет, не дверь - крышка! Крышка гроба, который стоял в стенной нише! И он не был пуст. Внутри дёргался человеческий скелет, дёргался пытаясь освободиться. Его удерживали крест-накрест натянутые ржавые цепи, но было ясно, что надолго их не хватит. На глазах епископа одно из звеньев лопнуло, осыпав всё вокруг ржавчиной, мёртвый пленник рванулся и свесился в коридор, пытаясь ухватиться за подол епископской сутаны. Кошон шарахнулся в сторону, больно ударившись о противоположную стену. Упал, с грохотом повалив какую-то стойку. Оглянулся назад - неужели сейчас его настигнут? И оцепенел. Чёрный туман клубился далеко позади: преследователь давно отстал, а сейчас и вовсе стоял посреди коридора неподвижно, вытянув вперёд руку. Когтистый перст указывал прямо на епископа. А весь коридор был заполнен скелетами. Скелеты ковыляли по полу, ползли по стенам, карабкались по потолку: они пихались и отталкивали друг друга, тянули вперёд руки и клацали челюстями. На фоне этого моря мертвецов, этого феерического триумфа смерти над жизнью, Дьявола над Богом, далёкая дымная фигура казалась почти безобидной, а её песня - простой и понятной.

Впрочем, что-то я забылся.

Месть – единственная цель:

Разорвет тебя на части

Моя армия костей.

Кошон обезумел. Весь тот леденящий страх, что гнал его раньше: темнота подземелий, пение со зловещим намёком, жуткий призрак - всё это ни шло ни в какое сравнение с тем первобытным, хтоническим ужасом, который он испытал теперь. Он не помнил ничего: ни себя, ни мира вокруг - он бежал. Бежал, не оглядываясь и не смотря на дорогу, падал, поднимался, снова падал; кричал что-то бессвязное, плакал, молил кого-то - он сам не знал кого - только об одном: Заберите! Заберите меня отсюда! Прошу! Умоляю! Я не выдержу этого!! Он перестал быть человеком. Он был зверем - иступленным зверем, бегущим от того, чему нет ни названия, ни образа, ни объяснения - бегущим от чистого страха, такого, которому вовсе ненужно никакое воплощение.

И когда его путь закончился он испытал даже что-то вроде облегчения.

Нет его не поймали: просто убегать стало некуда. Он вдруг выскочил в какую-то комнату: он сам не понял поначалу, что это за помещение. Потом до него дошло - капелла или часовня. Очень светлая, не слишком большая, с высоким потолком и узкими витражными окнами. Там стояла статуя Спасителя - распятый за грехи своей паствы Христос взирал с креста без боли, со спокойным, участливым пониманием. Кошон упал к его подножию, простирая руки к своему Богу. Он плакал, уткнувшись лицом в холодный камень, лопотал что-то бессвязное, кажется, благодарил за избавление, просил простить его. За что? Он не знал и сам. Просто именно такое выражение сейчас нашли его чувства.

«Спасибо, спасибо» - жарко бормотал он сквозь слёзы, - «Благословен будь Господи, благословен, что защитил меня, грешного, что уберёг, что спас, что простил».

*Ну да, какое знакомое зрелище - верующий на груди своего идола*

Эти слова не прозвучали, даже не возникли в разуме епископа. Просто, до этого момента их не было, а теперь они стали быть, перешли в категорию объективной реальности.

Кошон воззрился на арку портала. Дымная фигура стояла прямо перед входом, но зайти в святое место как будто не решалась. Только из-за его спины, из чёрного провала коридора слышалась всё та же песня:

Нет надежды, нет спасенья:

Торжествует только смерть!

Обреченный на забвенье

Сам придешь ко мне теперь!

- Нет! - выкрикнул епископ, на заду отползая к самому подножию креста, - Нет! Здесь у тебя нет власти, демон! Я прощён, я прощён! И длань Господня укроет меня от рук твоих!

*О, да. Вечная христианская триада: согрешишь, покаешься, прощение получишь... И давай по новой греши-кайся-очищайся, греши-кайся-очищайся! Как удобно! Словами скрывать деяния! Вот только... Дела-то никуда не деваются. *

И Чёрная тень колыхнулась, входя в храм.

У Кошона даже не было сил кричать, он только и смог, что начать молиться и, запрокинув голову, поднять взгляд на лик Спасителя. Неужели тот попустит этот кошмар?

*Богу нет до вас дела: ни до тебя, ни до других людей. То, на что ты так уповаешь - всего лишь груда неровного булыжника*

По лицу Христа прошла трещина, за ней ещё одна... Камень посыпался вниз, за мелкой крошкой полетели большие глыбы, погребая, хороня епископа под своей толщей. Его выдернули из-под завала одним небрежным движением. Чёрная тварь попирала обломки каменного Распятия, за горло держа священника над развалинами святыни.

Я настиг тебя, и смысл

Был так долго убегать?

Только сам себя унизил

Страхом тело потерять.

А душа твоя бессмертна,

Ждёт её плен у меня!

Вечность муки,

Вечность пытки,

А потом – небытия!

*Все уповают на Бога перед смертью, епископ. Истребляемые в войнах. Стонущие от хворей. Идущие по ложному доносу на эшафот или костёр. Но он ни к кому не приходит. Он никого не спасает. Ни по чём. Никогда. Потому что его - нет*

И чёрная тварь свернула Кошону шею.

***

Епископ подскочил на своей кровати без крика - сил кричать не было. Несколько секунд он просто сидел беззвучно вздрагивая, глядя в потолок пустыми, безжизненными глазами. Потом вздохнул: глубоко, прерывисто, с подвыванием. «Это сон» - успокаивал он себя, - «Просто плохой ночной сон. Такое со всеми бывает. Это от духоты, пыли и усталости. Не надо было вчера копаться в этих старых делах. Что ты там надеялся найти? Забудь ты про этого мятежного духа, что он тебе? А вот сейчас мы водички попьём, ягодкой сушёной закусим...

Он действительно повернулся к кувшинчику, стоящему на небольшом столике рядом с кроватью, на случай, если епископу ночью захочется пить. Но взять его не успел. И слава Господу - так хоть постель осталась сухой. Потому что, увидев призрачное лицо, смотрящее на него прямо из воздуха, Кошон завопил пронзительно и громко, отскочил, насколько это было вообще возможно сделать, сидя под одеялом, свалился на пол, и чуть было не забился под кровать, но вовремя сообразил, что смысла в этом нет ни на грош.

- Кошмар приснился, а, епископ? - Прозвучал из темноты насмешливый голос, - Что ж вы так перепугались-то, а?

Трясущейся рукой Кошон нащупал упавший на пол подсвечник, зажёг свечу. Сделать это удалось далеко не сразу - пальцы дрожали, ему никак не удавалось добыть искру. Наконец, неяркий и трепещущий свет озарил темноту спальни, выхватив из неё голубоватый полупрозрачный силуэт Призрака.

- Ты!.. - простонал Кошон, - ты!..

- Я, я, я. И Вы. Я ведь предупреждал Вас епископ: кончайте мучить девушку дурацкими вопросами, кончайте ломать из суда балаган. Вы не послушались - и вот результат.

- Мучить? - процедил Кошон, к которому потихоньку возвращалось его самообладание, - мучить!? Да видит Бог, я был безмерно милостив, и добр, когда не стал применять к дьволопоклоннице, колдунье и еретичке пытки! Но теперь, когда сомнений в её чёрных делах...

Лицо Призрака, до этого остававшееся спокойным и даже участливым вдруг исказилось гримасой такой всесокрушающей ненависти, что Кошон поневоле осёкся.

- Только попробуй, - процедил дух, приблизив своё лицо к лицу епископа настолько близко, что их носы чуть не соприкоснулись, - только попробуй... Тронь её хоть пальцем, и из следующего сна ты уже не выйдешь! Это будет твой маленький персональный ад. Уж на такое-то моих сил хватит. Не веришь? Рискни! Хоть сегодня! И завтрашняя ночь станет для тебя последней!

Не дав епископу опомниться и хоть что-то возразить Призрак провалился под пол, покидая комнату.

***

Отвечать на вопросы оставшись в одиночестве оказалось неожиданно сложно. Даже несмотря на то, что заседания теперь вёл не Кошон, который и появлялся-то не на каждом допросе, а Жан де ла Фонтен, в уголках губ которого, казалось, всегда пряталась легкая ободряющая улыбка. Даже несмотря на то, что они теперь проходили в её же камере, без многочисленных толп свидетелей – сколько бы Призрак не говорил, что их присутствие играет ей на руку - Жанне было неуютно под взглядом стольких глаз. Даже несмотря на то, что она, в общем-то, привыкла к этому суду.

Нет, допросы не стали жёстче, наоборот – ла Фонтен подчёркнуто заботился о самочувствии узницы. В них не появились новые коварные ловушки – по крайней мере она таковых не замечала. Но без витающего рядом Призрака исчезло ощущение защищённости. Ощущение поддержки и опоры.

Также, как и раньше, она продолжала балансировать на узкой грани жизни и смерти. Как уличный канатоходец, которого от твердой мостовой отделяют пять собственных ростов и тонкая веревка. Но если раньше у неё была ременная страховка, которая, даже если она оступится, не даст ей разбиться насмерть, то теперь её больше никто не поддерживал.

После каждого данного ответа у неё предательски сжималось сердце: вот сейчас, сейчас Кошон, или кто-нибудь из судей подскочит с радостным криком. Жан де ла Фонтен тяжело вздохнет, как бы говоря: «Ну что же ты так, девочка…» - и всё. И нет рядом Призрака, который в нужный момент скажет своё уверенное и чуть напряженное «Стоп, это ловушка!».

Ей мучительно не хватало его общества, его ехидных насмешек над судьями, его вечерних шуток, когда они оставались наедине, его историй о прошлых веках и дальних краях. Его снов. Его покровительственного, чуть насмешливого, но неизмеримо ласкового отношения. Его уверенности в благополучном исходе дела. Уверенности, которая, как ей казалось, не оставляла его даже в те моменты, когда он выглядел озабоченным, злым или даже растерянным. Даже тогда он как бы всем своим видом говорил: «Все трудности временны. Ничего, и не такие орехи грызли!» - и эта спокойная уверенность в своих силах передавалась и ей.

Теперь она осталась одна. Время не то замедлилось, не то наоборот пустилось вскачь. Каждый день тянулся как год, но случившиеся ещё вчера события воспринимались делами давнего прошлого. Ей казалось, что её начала подводить память, хотя на самом деле это и было не так.

Кошмары вернулись. Призрак не мог поддерживать её сны на таком расстоянии – он умел дистанционно насылать кошмары, что и проделывал каждую ночь с Кошоном, но до сих пор у него не возникало надобности лечить кого-то от дурных снов на расстоянии – и он не знал, как это сделать.

Тягостное забытье ночи сменялось слабостью уставшего за почти год плена тела. А потом приходил ла Фонтен и начинались вопросы, вопросы, вопросы…

Второй и третий допросы в камере, и первые два без Призрака, она перенесла довольно легко. Её спрашивали о некоторых деталях военных походов, на что было отвечать легко и приятно. И ещё, об этом даже больше – о том знаке, что был явлен Королю Карлу. Она старалась тянуть время, как только могла, говоря, что сначала должна получить разрешение от своих голосов. Она действительно виделась со святыми Екатериной и Маргаритой в ночь с двенадцатого на тринадцатое марта, после первого же одиночного допроса, и испросила у них разрешения говорить об этом Знаке.

Поэтому на следующий день она рассказала, что знаком тем была корона, как ангел принёс эту корону, как отдал её архиепископу Реймса, и как она была возложена на Короля. И как ангелы шли за Королем до его покоев, и как потом вернулись обратно.

Жан де ла Фонтен кивал ей, подкидывая всё новые и новые вопросы, но отвечать ему было гораздо легче и приятней, чем Кошону. Страшно подумать, каково ей бы было, если бы епископ вздумал сам вести эти заседания.

Уточнив всё, что он, видимо, хотел знать, и задав ещё несколько вопросов о деталях её кампаний, де ла Фонтен удалился, пожелав ей хорошего отдыха, и сказав, что придёт завтра.

Жанна надеялась, что следующий допрос будет таким же лёгким, но первый же вопрос касался её прыжка с башни замка Боревуар. И ей пришлось врать. Врать, мучительно вспоминая момент, который она бы хотела забыть.

- Нет, это не было отчаянием.

- Да, голоса отговаривали меня от этого прыжка – об этом их разговоре она не рассказала даже Призраку, мучительно стыдясь своего упорства перед посланниками Господа.

- Нет, я не хулила их, а кто передавал такое господам судьям, тот понял её дурно и неправильно.

Это было невыносимо, и чтобы прекратить этот допрос она напомнила присутствующему здесь Кошону, что, судя её неправедно, он сам подвергает себя большой опасности.

При этих её словах епископ побелел как полотно и срывающимся, злым голосом осведомился: в чём именно состоит эта опасность?

И она ответила, что Бог покарает тех, кто судит неправедно. И, вспомнив об одном из своих прошлых разговоров со святыми, с воодушевлением объявила, что святая Екатерина обещала ей спасение либо через смуту в стане англичан, либо через великую победу французов. И с затаённым восторгом подумала, что всё это действительно исполнится в точности – вернется Призрак, он приведёт с собой войско и будет смута, и будет победа.

Из этих радостных мыслей её вырвал следующий вопрос ла Фонтена: уверена ли она после слов своих голосов, что спасётся и что попадет в рай, но не в ад?

И всё ещё пребывая в радостных мыслях она твердо сказала, что уверенна.

- То есть ты думаешь, что после сего откровения, ты не можешь сотворить смертного греха? – голос де ла Фонтена дрогнул на этом вопросе.

Жанна опомнилась. Не время мечтать! Каждое слово может стать для неё губительным…

- Я во всём полагаюсь на Бога, - смиренно ответила она, как отвечала всякий раз, когда времени на обдумывание вопроса не было, или, когда она не понимала его сути.

- Это очень весомый ответ, - проскрипел Кошон.

- И я почитаю его за великую драгоценность, - дерзко улыбнулась ему девушка.

- Пойдем отсюда! - вспылил епископ, - Я не собираюсь слушать её наглые выпады!

- Пьер… - примирительно начал Жан де ла Фонтен, но Кошон, никого не слушая, стремительно покинул камеру. За ним потянулись и остальные. Де ла Фонтен, бросив на девушку укоризненный взгляд, тоже вышел.

***

- Пьер, нам нужно поговорить, - твердо начал де ла Фонтен, нагнав епископа в коридоре подземелья. – Срочно.

- Полчаса твой разговор ждёт? – мрачно поинтересовался Кошон.

- Полчаса любой разговор ждёт, - поджал губы советник по допросу.

- Хорошо. Тогда поедим, и пойдем ко мне. Если бы ты знал, как меня вывела из себя эта мерзавка!

Жан де ла Фонтен ничего не ответил, но губы его сошлись в такую тонкую черту, что казалось – скоро они вовсе исчезнут с лица. Кошон этого, впрочем, не увидел. Слишком занятый своими внутренними проблемами, он почти не обращал внимания на происходящие вокруг.

- О чём ты хотел поговорить? – спросил он, когда они со старым другом поднялись к нему в комнату и расположились за небольшим столиком возле камина.

- О нашем последнем разговоре, - в отличие от епископа, к которому после еды вернулось если не благодушие, то хотя бы спокойствие, то Жан де ла Фонтен сейчас выглядел как новобранец перед атакой рыцарской конницы: страшно взволнован, но одновременно понимает, что помощи ждать неоткуда и рассчитывать можно только на себя. – о твоей готовности положиться на Господа.

- Опять ты о своём, - попробовал отмахнуться Кошон.

Но ему это не удалось. Потому что в следующую секунду произошло то, что Кошон полагал абсолютно немыслимым. Жан де ла Фонтен, его старый друг и товарищ, которого Кошон, кажется знал лучше, чем самого себя, заорал на него в голос.

- Да я опять о своём! – сухая рука советника по допросу сжалась в кулак, и со всей силы опустилась на стол, - Я опять о своём, потому что с одного раза до тебя почему-то ничего не доходит! Ты клялся мне положиться на Господа и вести этот суд беспристрастно! И что я вижу?! Сначала ты переносишь заседания из общего зала в камеру. Зачем бы?! А!? Уж не затем ли, что эта девушка обрела слишком большую поддержку среди членов суда? А сегодня я опять вижу в листах вопросы, которые способны подвести её под костёр одним неосторожным словом!

Кошон молча наблюдал за старым другом. Он никогда прежде не видел его таким. Жан бывал упрямым, возмущенным, мог твёрдо отстаивать свою позицию в споре. Но он никогда не был злым. Сейчас же Кошон впервые увидел Жана де ла Фонтена в гневе.

- Ты был мудрым, Пьер! – продолжал разоряться советник по допросу, - Я всегда гордился тобой: твоей выдержкой, твоим умом, твоей силой духа! Гордился тобой как старшим братом! И мне больно видеть, как от того, кого я любил, кем гордился, остается всё меньше и меньше! Ты не готов положиться на Бога! Ты, как последний лицемер прикрываешься именем его, а сам выкручиваешь нить жизни в нужную тебе сторону! Это Гордыня, Пьер! Присваивание себе божественных полномочий, вопреки знакам Его!

- Знакам? – тихо спросил Кошон, а потом в ярости вскочил с кресла, - Каким знакам!? Где ты видишь хоть какие-то знаки Господни?! Я не вижу ни одного!

Ла Фонтен как-то моментально скис. Сел обратно в свое кресло, ссутулился, съежился.

- Самый главный знак, Пьер, - тихо, но твёрдо, произнёс он, - в том, что мы уже три с половиной месяца не можем осудить одну девушку. И более того – чем дальше идёт процесс, тем ближе мы все к адскому пламени, потому что всё ярче в нас разгораются пороки гордости, алчности и уязвленного самолюбия. Я уезжаю, Пьер.

- Что?

- Я уезжаю. Я допрашиваю её ещё сегодня вечером и завтра. Если после завтрашнего допроса у тебя останется желание спросить ещё что-то, то занеси эти вопросы в отдельный список. Их я зачитаю семнадцатого, в субботу. После этого я уеду.

Кошон был потрясен.

- Ты не можешь просто так бросить меня здесь, - пробормотал он.

- Если хочешь оставаться со мной – поехали вместе.

- Куда?

- Не знаю. Искать Бога. Среди клириков его явно немного, может быть где-то за горизонтом мы найдем его?

- Ты устал, Жан – попробовал обратить всё в шутку Кошон, - где же быть Богу, как не среди его служителей?

- Не знаю. Я вообще не уверен, что, живя в мире, можно быть честным христианином. Слишком много соблазнов, слишком мало ясности.

- Жан!

- Разговор окончен, Пьер. Я сделал свой выбор.

- Ты не можешь просто взять и сбежать! – в отчаянье и гневе крикнул Епископ. – Ты – не Пилат! Ты не умоешь руки.

Жан де ла Фонтен обернулся с порога:

- Когда ты потерял путь, Пьер, его надо искать. А не ломиться через бурелом. Особенно – если ты ведешь кого-то за собой. Не может быть пастырем тот, кому и самому нужен пригляд, не может судить тот, кто не уверен в своей правоте.

И он вышел, более не оглядываясь.

Долго епископ Кошон потом сидел неподвижно напротив остывающего камина. Потом, уже под вечер, встал и потащился вниз, в часовню. Он был разбит. Растоптан. Уничтожен. Разговоры с Призраком, собственные сомнения, проблемы с процессом, еженощные кошмары – всё это навалилось на его плечи непосильным грузом. Он ещё старался гнать эти проблемы от себя, спасаясь вкусной едой, теплым весенним солнцем, разговорами с друзьями, первым из которых был Жан де ла Фонтен.

Но теперь в нём что-то надломилось.

Только Всевышний мог помочь ему в этот момент.

- Милостивый Боже, - шептал старик потрескавшимися губами, - не единожды я просил у тебя знака! И многое произошло с тех пор, но что действительно можно было принять за оный? Я глуп, Господи! Я не знаю, что именно послал ты знаком своим! Именем твоим я клялся вернуть публичные слушанья, если этот проклятый призрак, этот демон, покинет замок. Он покинул! Но взамен наслал на меня кошмары столь тяжкие, что я не знаю, что хуже – он сам, или его видения!

- Число сторонников этой девушки среди судей пошло на убыль! – в истерическом припадке рыдал он, скорчившись у подножия креста, - Но мой друг, мой лучший друг, Жан де ла Фонтен, отвернулся от меня. Он прямо в лицо говорит мне: «Ты не желаешь полагаться на Господа!». Он гневается, Боже! Он – смиреннейший из всех, кто мне ведом! Он говорит, что нет тебя в мире, что мы ослеплены мирскими благами, и я первый среди слепцов! Но разве это так, Господи? Какую выгоду обрел я от действий своих? Одни страдания! Господи, пошли знак! Явный знак, который я даже в скудоумии своём понял бы! Помилуй, помилуй меня, Господи!

***

К её удивлению, дальнейшие допросы дались ей легче. Может быть от того, что в них больше не было вопросов, которые вызывали у неё душевный трепет. Может быть она просто несколько привыкла к тому, что снова одна – осознание отсутствия дружеской поддержки Призрака больше не тяготило. Он не бросил её, не ушел навек – он где-то там, ищет её друзей, трудится над планом её спасения. А ей просто надо продержаться это время.

Позорное бегство Кошона с допроса придало ей сил. Если судья настолько не уверен в своих силах, что сбегает с заседания после первой же подначки от подсудимого, то чего последнему бояться?

Поэтому, когда Жан де ла Фонтен в тот же день снова вернулся к ней, она старалась быть с ним максимально тактичной. Ей нравился этот изящный дедушка с добрыми глазами, и она не хотела задеть его так же как епископа. Тем более что он сам был какой-то немного не свой – будто принял некое очень важное решение, но до сих пор не уверен, что оно правильное. Она знает – сама так выглядела перед тем, как убежала из родительского дома.

В тот день ла Фонтен спрашивал её только об одном – почему она уверена, что спасётся? Жанна ответила, что Бог обещал ей это, если она выполнит свои обеты, главный из которых – сохранение невинности.

Потом ла Фонтен долго и подробно беседовал с ней о некоторых её поступках, которые могли казаться неподобающими доброму христианину. Не допрашивал, а именно беседовал – Жанна не знала в каком виде их разговор найдет отражение в протоколах, но у неё сложилась впечатление, что ла Фонтен не столько хотел выяснить реальные обстоятельства дел, сколько пытался понять ход её мыслей.

Он вспомнил о Франке д`Арсе, которого казнили при ней в Ланьи, о лошади одного епископа, которую она забрала для себя в поход и снова коснулся темы её одежды.

- Франке д`Арс был преступником и был казнён по приговору суда Ланьи, - отвечала девушка. - А про лошадь правда, я взяла её у епископа, но он получил за то расписку. А лошадь оказалась совершенно непригодна к маршу, поэтому я отослала её обратно, велев так же передать епископу денег. Но я не уверена, что их ему передали… - несколько смущенно закончила она.

- Да, многие благие начинания умирают из-за чьей-нибудь недобросовестности, - сочувственно улыбнулся ла Фонтен.

-В вопросе же моего платья я полагаюсь на Бога. Если он повелит мне – я тотчас сниму его.

- Как нам этого не хватает, - прошептал, выходя от девочки, ла Фонтен – полагаться на Бога!

Он вернулся на следующий день, такой же задумчивый и усталый. Это был пятый допрос, который он ведет. Наверное, будет и ещё один. Кошон обязательно захочет уточнить некоторые детали.

Вопросы этого дня были, в общем, несложными. Он спросил, считает ли девушка допустимым бежать из тюрьмы, и она ожидаемо ответила утвердительно. Потом у них случился забавный диалог – он предложил ей отслужить мессу в женском платье, и они некоторое время будто торговались друг с другом.

- Поручитесь ли вы мне, что я выслушаю мессу, если буду в женском платье? – лукаво, но одновременно серьезно, спрашивала Жанна.

- Я ручаюсь, - отвечал он, - что как только вы оденете женское платье, как вас сразу допустят к мессе.

- А если я поклялась нашему королю не снимать мужского платья?

Так они спорили, забрасывая крючки, то с одной, то с другой стороны. Но, наконец девушка покачала головой, и с сожалением сказала, что просит допустить её до мессы в мужском платье, а нарушить свою клятву она не в силах.

Жан де ла Фонтен понял, что к данным обещаниям она относится очень серьезно, и перешел к другим темам.

Одной из них был краеугольный камень всего процесса, в который Кошона, о чём ла Фонтен не знал, тыкал и Призрак, и на который напирал он сам.

Как отличить ангела, явившегося человеку, от демона?

Вопрос, в целом – неразрешимый. Ангел должен быть светел, прекрасен и благостен, а демон – пахуч, вонюч и волосат. Но что если это очень хитрый демон, глубоко законспирированный? Благость же – понятие относительное – что для одного зло, то для его соседа добро. Бог же, по идее, всех любит одинаково.

«Она просто верит, - с какой-то странной тоской думал ла Фонтен, - просто верит, что мир добр к ней. Что святых можно распознать по благому свету и приятному запаху, что если кто-то назвался тебе архангелом Михаилом – то это он и есть. Это наивно, просто, глупо – но в этом она черпает силу и уверенность. Может вот тот идеал, который закладывает Господь? Просто верить».

Ей показалось, что с последнего допроса советник ушел каким-то подавленным. На завтра он не вернулся, и девушка весь день провела одна, гадая, что же случилось. Вернулся де ла Фонтен только в субботу.

- Ну, дева Жанна, - сказал он со странной грустью, - сегодня видимся в последний раз. Вопросов, правда, будет много, но на этом всё – допросы кончатся. Оставим тебя, насколько это возможно, в покое.

- Я не тягощусь нашим общением, - ответила девушка. – Спрашивайте, что вам велено.

Слова де ла Фонтена посеяли в ней одновременно надежду и страх. Она была почти уверена, что в её ответах нельзя найти что-то предосудительное, и если она не попадётся в ловушку сейчас, то всё будет хорошо.

Но если кончаются допросы, значит начнётся ординарный процесс – непосредственно суд. Как долго он продлится? Успеет ли Призрак?

Взволнованная этими мыслями она начала отвечать. Вопросы в этот раз шли как-то невпопад, перескакивая с одной темы на другую. Сначала её снова спрашивали про внешний облик святых Екатерины и Маргариты, а также архангела Михаила – в общем всех тех, кто являлся ей. Эти вопросы ей изрядно надоели, но их довольно быстро сменили другие: подчиняется ли она суду Церкви?

Ловушка была настолько очевидной, что ей захотелось закатить глаза. Они что, ожидают, что она скажет да, и её тут же обяжут во всём слушаться монсеньера епископа?

-Я полагаюсь на Бога, пославшего меня, на Царицу небесную и всех святых рая. И мне кажется, что это совершенно едино – Бог и Церковь. Зачем вы всё усложняете?

- Видишь ли, - как-то даже виновато ответил де ла Фонтен. - Есть Церковь воинствующая и Церковь торжествующая. Вторая да – в ней прибывают Бог, ангелы, спасшиеся праведники, она не может ошибаться. А есть церковь воинствующая, земная – папы, кардиналы, все католики. Полагаешься ли ты на неё?

«Как я могу полагаться на то, что, во-первых, само может ошибаться, а, во-вторых, представлено здесь очень неполным составом?» - так хотелось ответить ей. Но она понимала, что такой ответ может стать губительным, поэтому ответила несколько иначе:

- Я пришла к королю Франции от Бога и победоносной Церкви свыше, и по их повелению. И этой Церкви я вверяю все свои благие поступки и все, что совершила или совершу.

- А Церкви воинствующей?

- Иного я сейчас не отвечу.

И снова пошли плясать вопросы. Ей казалось, что, составляя список для последнего заседания Кошон кидал туда всё, что приходило ему в голову: без всякой структуры, смысла и сверки с предыдущими протоколами. На самом деле примерно так и было, но Жанна о том не знала.

Её снова спрашивали об одежде святых, и о собственной её мужской одежде. О бабушке сказительнице, что ещё дома рассказывала ей о дереве фей и прочих сказках.

- Не думала ли ты, что феи – суть злые духи? – спрашивал ла Фонтен.

- Я ничего о них не знаю и никогда их сама не видела, - ответила Жанна, но сердце её вдруг неприятно кольнуло воспоминание.

Ночь. Огромный дуб раскинул свои ветви шатром на пол неба. В его ветвях путались звезды, а между листьями порхали маленькие светящиеся существа.

- Вот они феи! – смеялся Тинфанг, ловя крошек на раскрытую ладонь и поднося к самому носу Жанны. – Смотри, какие они забавные!

Феи действительно были очень смешные – похожие на совсем маленьких карапузов в одежде из листьев и травинок.

Они с Тинфангом тогда сидели на ветвях дерева фей, прямо над вытекающем из-под корней ручьем.

Усилием воли девушка отогнала видение. Это был просто сон. Приятный, один из тех, что она видела по воле Призрака… Нет, по своей. Он же сказал тогда, в их общем сне, что только задавал настроение, а конкретные образы выбирала она сама…

- Ненавидят ли твои святые, Екатерина и Маргарита, англичан?

- Они любят то, что любит Бог, - отмахнулась занятая своими мыслями девушка, - и ненавидят то, что он ненавидит.

- Ненавидит ли Бог англичан?

Жанна зло посмотрела на ла Фонтена. К чему эта глупость?

- Я ничего не знаю о его чувствах. Но знаю, что англичане будут изгнаны из Франции, кроме тех, кто здесь погибнет. Бог пошлет французам победу, потому что они защищают свою страну, а это правое дело.

- А когда побеждали англичане, Бог был на их стороне?

- Я не знаю его помыслов, - ответила девушка, в груди которой словно разгорался пожар, - но, наверное, он наказал бы их за грехи, если бы они пребывали во грехе.

«А я, - думала она в этот момент, - не пребываю ли и я во грехе недостойных мыслей? Не будет ли мне наказания за них?»

Эта мысль теперь постоянно вертелась у неё в голове, не давая, однако, развить себя во что-то большее. Жанна чувствовала, что вот-вот ухватит за кончик причину того беспокойства, которое - теперь она это отчетливо понимала - давно сидело в самой глубине её сердца. Если бы её только на минуту оставили в покое.

- Какой поруки ты ждешь от Бога, нося мужское платье?

- Ни за какие свои дела я не надеюсь на большее, чем на спасение души, - с максимальной искренностью ответила девушка.

Допрос снова свернул куда-то не туда: её начали спрашивать о её оружии, что уже делали ранее на публичных заседаниях. Жанна только отмахивалась: я вам уже о том говорила.

И только когда де ла Фонтен ушёл у неё появилось время до конца обдумать ту страшную мысль, что крутилась у неё в мозгу.

- Я уповаю на Господа, и не надеюсь на больше, чем на спасение… - она запнулась, боясь, что с произнесением последнего слова, осознание станет ещё ярче, - …души.

Грех недостойных мыслей? Нет, всё гораздо хуже.

Она уже погубила свою душу!

Ясно как в зеркале передней промелькнули последние недели её жизни, в которых было такое, что расскажи ей это о ком-то другом, и она сказала бы, что это есть самый ужасный грешник:

Её безбожные разговоры с духом.

Самый первый её сон о Тинфанге Трели, который - теперь она осознала это с полным пониманием – был лишь слегка измененным Призраком.

И прочие сны с участием призрачного эльфа – как они гуляли вместе, как пели при луне на корнях старого дуба, а вокруг них порхали маленькие светящиеся крошки-феи. Ведь феи – дьявольские духи, как она могла об этом забыть!?

Как она любовалась им: его стройным телом, весёлым голосом, искорками в глазах, белозубой улыбкой…

Как в её сне сам Господь низверг её в Преисподнюю, обвинив в блуде. А она просто забыла об этом! Забыла потому что потом в этот сон вторгся он, Призрак. Вторгся и против воли Всевышнего вынес её из Ада! Он прижал её тогда к себе…

Девушку бросило в леденящий жар. Чужой человек, мужчина, прижал её к себе, буквально взял на руки!

«Он просто дух, - попыталась успокоить себя Жанна, - просто дух, он даже не имеет тела, его нельзя назвать мужчиной!»

Но успокоиться не вышло: тогда, в том сне, у него было тело. Живое, теплое человеческое тело. Она даже слышала стук его сердца!

Её охватила паника. Это ведь было только самое начало!

Потом он учил её летать! По её же собственной просьбе! Учил колдовству! Что сам же и подчеркнул, а она совершенно легкомысленно ответила, что Бог, наверное, будет не против! Где была её голова в тот момент?!

И самое страшное…

Их танец над гладью лесного озера. Такой лёгкий, такой нежный, такой личный…

Она прижималась к нему. Сама, по своей воле, всем телом, ощущая его тепло, каждый клочок кожи, каждый изгиб стройного, мускулистого тела. Её голова лежала на его плече. Он шептал ей на ухо слова, почти касаясь губами её шеи. Их дыхание смешивалось… Они почти поцеловались тогда - даже не во сне - потому что полностью осознавали себя!

Почти?

Жанну била крупная дрожь. Почти? Или всё же?.. От неё тогда уже почти ускользнул разум, сон почти сомкнулся, почти истаял, но она помнила, как он накрыл её губы своими и…

Или это всё ей привиделось уже сейчас?

Она бросилась на колени. По щекам градом катились слезы. Не о милости она просила сейчас, не о прощении. Господь благ – если он захочет, то простит её даже без просьбы. Но Он и суров, и если решит, что её грех никак не избыть, то и просить о том бессмысленно.

Нет, она молила указать ей путь, объяснить, что делать с ужасным осознанием, которое свалилось на неё. И ещё спрашивала, почему, почему её не остановили раньше? Не направили, не огородили, не подсказали хоть!

Но лишь тишина была ей ответом.

Такое бывало и ранее: святые приходили к ней сами, когда считали нужным. Если же ей приходилось самой обратиться к ним, то они могли как откликнуться сразу, так и ответить ей чуть погодя.

Но, как это всегда бывает в состоянии паники, разум охотнее всего выносил на поверхность самую страшную мысль:

«Они отвернулись от меня, - думала Жанна, вздрагивая на своей лежанке, - дали мне осознать всё глубину падения и отвернулись. Святые не говорят с колдуньями, с блудницами, с вероотступницами…»

С этими мыслями она и провалилась в неровное, мутное забытье.

Интерлюдия. Кошмар

Интерлюдия. Кошмар

На этот раз Он предстал перед ней не в каком-то маленьком, похожем на часовенку зале, но явился во всём блеске великолепия.

Грозный седой старец восседал на троне посреди золотого сияния, и Сын Его стоял по правую руку. Несчётные сонмы ангелов вились вокруг и над ними. И среди них Жанна заметила являвшихся к ней святых Екатерину и Маргариту: лики их были полны гнева и отвращения. Святой Михаил с огненным мечом стоял за троном Господа, и взгляд его был суров.

Жанне мучительно захотелось бросится на колени, простереться перед Ним, и молить о прощении.

Но что-то не дало ей этого сделать.

Сзади подул тёплый весенний ветер, он нёс с собой запахи травы и мёда, звуки птичьего пения и плеск волн. Он пригасил сияние, и заставил ангелов раздаться в стороны. А ещё он принес голос. Знакомый, близкий, родной… Родной, несмотря ни на что.

Легкий звон, веселый свист

Звук свирели легок, чист

То играет Тинфанг Трель.

Одинокою тропой,

Не смотря на нас с тобой

По камням и по лужайкам

В сумерки уходит он[1].

Это действительно был он – Тинфанг Трель. Всё с той же свирелью, на которой он играл для неё и для фей в их снах. Такой же лёгкий и веселый, с развевающимися на ветру волосами.

Только теперь он не был прозрачен. Чем ближе он подходил, тем яснее Жанна понимала: это не Тинфанг. Это Призрак. Такой, каким он был, когда учил её летать. Такой, каким танцевал с ней над тёмным лесным озером.

Он подошел к ней вплотную и положил тяжёлые горячие ладони ей на плечи, как часто делал во время допросов. Наклонился, нежно поцеловал в шею, шепнул: «Не бойся».

Сопротивляться ему не было никаких сил. И… не хотелось.

Грозный старец на троне нахмурил брови, готовясь изречь приговор развратнице, что столь дерзко посмела проявить свой порочный и похотливый нрав прямо перед Его очами.

Но он не успел.

Призрак шагнул вперед, становясь рядом с ней. Его ладонь сжала её, и она ответила на это рукопожатие.

- Оставь её, старик! – звонко крикнул Призрак, - Она не хочет принадлежать тебе!

Седые брови сошлись в одну линию. Лик Сына стал грозным. Архангел Михаил шагнул вперед, занося над головой пламенеющий меч.

Вот и всё. Сейчас вся мощь Небес обрушится на него, сомнет, повалит, уничтожит. А вместе с ним и её, потому что она – не оставит его одного.

Но Призрак поднял над головой руку – правую, которую сжимала она – они подняли руки: и ветер, дувший из-за их спин, превратился в ураган.

Сонм ангелов разметало в одно мгновение. Старец на троне пригнулся, не будучи в силах спокойно выдержать такой напор; Его Сын вскинул руки, прикрывая глаза; Архангел Михаил быстро-быстро трепетал крыльями, пытаясь добраться до них…

- Лети, ангел божий, - усмехнулся ему Призрак, ещё чуть-чуть усиливая напор.

И он улетел: скрылся в золотистом сиянии, как лист в метели.

- А ты вообще уже полторы тысячи лет как мертв! – прикрикнул Призрак на Христа. – Поди вон!

Сын Бога последний раз бросил суровый взгляд на непокорных, а затем истаял до прозрачности.

Господь встал во весь рост: ветер трепал края его одеяния, развевал волосы и густую бороду. В его руках была вся мощь мироздания.

Но Призрак… Призрак поднял левую руку, и Жанна узнала этот жест. Точно так же он вскидывал руку, чтобы убить ту многолапую тварь в её кошмаре. И если его не остановить, то сорвавшаяся с его пальцев серебристая вспышка заставит так же упасть, нелепо подогнув ноги, и стоящего перед ним Бога.

- Акеретэн!

- Нет! – она ударила его по руке, смертельный заряд ушел ниже и левее. – Нет! Пощади его!

Призрак удивленно обернулся к ней. Зачем она помешала? Их же могут сейчас убить!

- Он ничего не сможет сделать нам! – взволнованно выкрикнула она, прижимая его руки к своей груди, – Ты же видишь: он бессилен! Ты победил! Я буду твоей.

В его глазах удивление и тревога вдруг сменились болью.

- Девочка, - страдальчески прошептал он, - не надо. Будь только своей…

[1] Тинфанг Трель – персонаж, чьё имя встречается в нескольких стихотворениях Дж. Р. Р. Толкина. Текст, приведенный здесь – авторский перевод ранней версии одного из этих стихов.

Глава VI. Миттельшпиль

Глава VI. Миттельшпиль

Грохнула, открываясь дверь. Жанна подскочила на постели.

- Прости что разбудил, - чуть виновато поздоровался Жан де ла Фонтен, входя в камеру во главе небольшой процессии, - но нужно разобраться ещё с несколькими вопросами, после чего мы тут же оставим тебя, дав спать дальше.

Она ответила ему невпопад, но, это кажется, списали на её внезапное пробуждение. Судьи раскладывали свои принадлежности, надо было готовится к допросу, а перед мысленным взором всё так же стоял грозный, но бессильный старец, и более того – смертная мука в глазах Призрака

«Будь только своей».

Что-то неладное творилось с Жанной. Ла Фонтен не мог сказать, в чём именно это проявляется, но чувствовал это совершенно отчётливо.

Не то отвечает? Вроде бы нет. Вопросы, которые он сейчас задавал были просты как дважды два и были направлены только на то, чтобы выяснить, не делала ли Жанна идола из своего штандарта, который, как она говорила, ей дали голоса. Нет, отвечает она то - но не так. Это монотонное, повторяющееся из раза в раз «Я во всём полагаюсь на Господа» обращено вроде и вовсе не к нему, не к спрашивающему. И сидит не так как обычно: подогнув колени, почти уткнувшись в них лбом. Заболела? Было бы не удивительно, в таких-то условиях.

- Было ли тебе открыто: если лишилась бы ты девственности, то голоса оставили бы тебя, и ты лишилась своей удачи? – задал он следующий вопрос.

Девушку вздрогнула, впервые за встречу обратив к нему лицо.

- Не знаю, - равнодушно ответила она, но в её огромных черных глазах советник по допросу увидел ответ так ясно, как будто обрёл способность читать мысли: «Я уже лишилась их поддержки».

- А остались бы твои голоса с тобой, если бы ты вышла замуж? – всё с тем же спокойствием спрашивал он, хотя мысли уже понеслись вскачь.

«Что же с тобой произошло, девочка? – думал он – когда я несколько часов назад тебя покинул, то ты была чуть уставшей, может задумчивой, но не более того. Что успело случится, если в камеру никто не входил?»

Ему пришлось сделать над собой неслабое усилие, чтобы просто воспринять ответ девушки:

- Не знаю. Я во всем уповаю на Господа.

«Да что же это такое, - думал он – день назад ты и на более опасные и непонятные вопросы язвила и отвечала куда более и дерзко, и остроумно. Откуда у тебя взялась эта присказка – во всём уповаю на Господа? Раньше ты так отвечала только если не понимала вопроса. Что с тобой?»

Вопросов было ещё десятка полтора, и к концу допроса Жанна вроде бы даже снова оживилась, и начала язвить. Может показалась ему всё? Просто разбудили девочку, вот она и не пришла поначалу в себя. Но как же этот взгляд полный безмерного отчаяния?

Так ничего для себя и не решив окончательно, он покинул камеру. Приказал Масьё занести протоколы господину епископу. Сам он не хотел идти к Кошону, представляя, что друг будет отговаривать его от задуманного.

Нет, ему пора ехать. Свои обязанности он выполнил, с этой стороны его совесть чиста. Не чиста она с того, что он вообще принял участие в этом процессе… Но кто же знал – человек не властен над будущим ни в чём. Кроме собственных дел и собственного выбора.

Он в последний раз зашёл к себе, переоделся в дорожное. Несколько минут посидел, словно не в силах решиться, потом резко тряхнул головой и пошел на конюшню. Лошадь он велел готовить ещё во время дневного перерыва в допросе.

- Всё готово, господин советник! – весело доложил мальчишка-конюший. – Вас долго не будет?

- Долго. – коротко ответил он. Но уже взявшись за луку, и готовясь по-молодому запрыгнуть в седло, вдруг передумал.

- Не рассёдлывай, - бросил он конюшему. – Я скоро вернусь.

Странное беспокойство владело им. Что-то не так было с Жанной, что-то неправильное. Казалось бы – какое ему дело? Он и сам не мог сказать точно, хотя на самом деле всё объяснялось очень просто: Жан де ла Фонтен не просто стыдился своего участия в процессе, который считал неправым. Он остро переживал собственную сопричастность и чувствовал личную вину перед Жанной.

В тюремном коридоре дорогу ему преградила стража.

- Что-то случилось, господин советник? – настороженно спросил Тальбот. Жан Грей и Жан Бруа недоуменно переглянулись: зачем кому бы то ни было посещать пленницу в столь поздний час?

- Я… - начал ла Фонтен, чувствуя себя ужасно глупо, - Я оставил там чернильницу. Забрать хотел.

«Боже милостивый, что я мету?»

Но ему поверили. Может быть из-за его должности. Может быть потому, что заподозрить сухонького старичка с лицом всеобщего доброго дедушки вообще очень сложно. Может как раз из-за идиотской причины – как раз в стиле безобидного, уже начинающего потихоньку забывать всякие мелочи старика. А может просто потому, что стража стояла здесь скорее на всякий случай, и сама это понимала.

Памятуя, что пленница может уже спать, а дверь камеры склонна ударяясь о стену громыхать, он аккуратно придержал её, входя.

Но Жанна не спала. Она молилась, стоя под единственным маленьким окном в столбе света от закатного солнца. Сначала Жану де ла Фонтену стало неловко, что он прерывает чужую молитву. Но потом он заметил ещё одну деталь, которая поначалу ускользнула от его внимания.

Пояс. Собственный Жаннин пояс, один конец которого был привязан за прут оконной решетки, а другой превращен в петлю. Да, расстояния должно как раз хватить…

- Мне только одно интересно, - суховатый голос старика прозвучал для девушки как гром среди ясного неба, - как ты себя потом вверх подтягивать собираешься?

Она вскочила на ноги, одновременно оборачиваясь. Лицо и шею девушки стремительно заливала краска.

- П-подтягивать?

- Да, - он прошествовал к окну, оттеснив от него Жанну, - смотри, мы с тобой примерно одного роста. Надеть петлю, ты конечно сможешь, но твои ноги при этом будут стоять на земле. Видишь? Нужно как-то уменьшить свободный кусок пояса. Как ты это собиралась делать?

В голосе ла Фонтена звучал неподдельный интерес. Жанна стояла перед ним как оплеванная.

- Не знаешь значит, ну-ну.

Он подошел к двери камеры и, подождав, пока ему отроют, уже совсем другим, жестким и уверенным в своей власти, голосом приказал:

- Называющая себя Жанной пожелала исповедаться мне. Любого, кто посмеет подслушивать – отлучу.

Вернулся к пленнице и, сев на край лежанки предложил:

- Рассказывай.

- У вас могут быть неприятности, - тихо ответила так и не сдвинувшаяся с места девушка.

- Не могут, - заложил ногу за ногу де ла Фонтен. – Меня строго говоря тут и вовсе быть не должно. Я уже уехал.

И, видя вопросительный взгляд девушки, добавил:

- Да. С седла, можно сказать вернулся. Что это – как ни знак Божий?

- Случайное стечение независящих друг от друга обстоятельств, - тихо выдохнула себе под нос Жанна.

Ла Фонтену потребовалось несколько лишних секунд, чтобы сначала вникнуть в смысл фразы, а потом понять, откуда девушка могла нахвататься таких слов.

- Таким формулировкам тебя твой покойник научил?

- Он вовсе не мой… - вырвалось у девушки. Потом она осеклась, поняв, что сказала не то. Причём два раза.

- Мне Пьер… епископ Кошон о нём рассказал, - видя замешательство девушки сказал ла Фонтен. – Кстати, а где этот неугомонный дух? Может хоть сейчас он мне покажется?

- Его… его сейчас нет, - она недоверчиво опустилась на другой край лежанки.

- Опять путает моего бедного друга заумными беседами?

- Нет. Он.. Его вообще нет в замке.

- Жалко. Но не из-за этого же ты собралась залезть в петлю. Сегодня утром ты была ещё вполне ничего. Что случилось? Тебя кто-то обидел? Кто-то из стражи?

- Нет.

- Тогда в чём дело? Может быть я смогу чем-то помочь?

- Мне никто не сможет помочь.

Жан де ла Фонтен сухо хехекнул. Становилось всё чудесней. Даже, пожалуй, чудесатей.

- Так обычно говорят маленькие дети. Конечно, они при этом ещё и плачут, топают ногами и громко кричат. Но ситуацию это не исправляет.

Это было оскорбление - прямое. Но именно это ему сейчас и требовалось – вытащить девушку из охватившего её отчаяния. А злость в этом деле помощник, пусть не лучший, зато легко достижимый.

Но он просчитался. Жанна не ответила на удар. Сидела, сжавшись в комочек, и молча глядела в противоположную стену.

«Да, девочка, - подумал старик, - тебе сейчас не я нужен. Кто-то другой – помоложе. Кто-то, кто обнял бы, утешил… Но попробуем обойтись чем есть…»

- Я тут утром подумал, что тебе должно быть очень легко выбирать свой путь на земле. Твоя вера для тебя опора и ориентир в любой ситуации. Но видимо я ошибся. Неужели даже твоей вере положен предел?

На этот раз она ответила. Очень тихо, но ответила:

- А если она кончилась?

- У тебя!? – он постарался вложить в этот возглас как можно больше удивления. Не поленился ни вытаращить глаза, ни задрать брови, даже рот приоткрыл. – Так не бывает!

Он очень боялся, что она сейчас только пожмет плечами: «Ну не бывает, так не бывает» - и снова уставится в стенку.

- Бог оставил меня.

- Рассказывай, - потребовал он. Сейчас уже можно было слегка нажать, подгоняя девушку. Но только слегка.

Впрочем, больше и не потребовалось. Жанна действительно начала рассказ. Поначалу сбиваясь и надолго замолкая, но чем дальше, тем больше оживая. Она рассказала ему всё: начиная с истинных причин своего неудачного побега из бургундского плена, и до сегодняшнего осознания, которое настигло её между двумя допросами.

- Я же всё понимала, - с иступленной горечью говорила девушка, - Это был мой выбор. И теперь меня настигла кара.

Она умолчала только о своём последнем сне: даже в настигшем её приступе откровенности она не посмела открыть, до какой степени фигура Господа умалилась в её глазах.

- Кара? Но за что?

- Не притворяйтесь, что ничего не поняли! – зло стукнула кулаком по коленке Жанна.

- Я понял, что ты винишь себя за недостойные, с твоей точки зрения, мысли. Что в твоей душе возникли сомнения в правильности твоих действий. Тебе кажется, что ты уже утратила невинность и пошла против своих клятв.

- Кажется? Так и есть!

- В самом деле? Что, если во время вашей разлуки этот Призрак обретет тело, то по его возвращении ты набросишься на него, желая немедленно предаться блуду?

Девушка воззрилась на него с возмущенным недоумением: «Как вам это только в голову могло прийти?»

- Не набросишься, - продолжал дружелюбно улыбаться Жан де ла Фонтен, который именно такой реакции и хотел добиться, - Значит смертный грех похоти тебе не ведом.

- Но мои мысли…

- Иии! Мысли! Да если б Господь карал человека за каждую недостаточно благородную мысль, то мир давно бы обезлюдил. И потом, - тут он демонстративно нахмурился, и грозным голосом спросил, - ты точно уверена, что любишь его?

- Да, - чуть помолчав ответила девушка, - да, я его люблю.

- Точно-точно? – продолжал отыгрывать роль заботливого, но несколько туго соображающего дедушки ла Фонтен, - Уверена ли ты, - тут он чуть не сказал «внучка», но вовремя спохватился, - уверена ли ты, что это не просто игра воображения или мимолётное увлечение, которое завтра рассеется как дым?

На этот раз молчание длилось дольше, но ответ прозвучал так же твёрдо.

- Да, я уверена.

- Тогда, - лукаво сощурился ла Фонтен, - неужели ты думаешь, что Бог запретит тебе любить? – И стремясь закрепить успех, добавил, - Неужели он такая бездушная скотина?

Жанна прыснула со смеху. Ла Фонтен произнес слово «скотина», с интонациями деда, чей внук обнес сад его злейшего врага: с неприкрытой лаской и одобрением.

- Нет! Но я дала клятву.

Жан де ла Фонтен помолчал, обдумывая этот момент. Клятва, данная Богу, тем более перед лицом явившихся тебе святых - это да, это серьёзно. И всё же…

- Мой друг, епископ Кошон, - медленно подбирая слова начал он, - очень давно – ещё до начала этого процесса, когда я только вернулся с твоей родины – сказал мне примерно следующее: эта женщина – имея ввиду тебя – она сразу и полководец Франции, и чтимая святая, и просто живой человек. Что он ещё говорил – сейчас не важно. Но он правильно заметил, что в каждом из нас сосуществует много разных… ипостасей. И некоторые обстоятельства жизни могут относится только к определённым из них. Я думаю, что твои обеты касаются тебя, в первую очередь, как полководца – именно ради этого статуса ты была вынуждена покинуть отчий дом, надеть мужскую одежду, остричь волосы и прочее. Поэтому, мне кажется, что если этот статус с тебя спадёт – то можно будет сложить и эти обеты.

- Тогда почему голоса говорили мне держать их и здесь, в темнице?

- Потому что ты всё ещё полководец Франции. Просто пленный.

На этот раз Жанна думала очень долго.

- Я не знаю, - произнесла она наконец, - я не знаю, говорите ли вы правду, а если врёте, то мне, или же самому себе. Я поверю вам только если вы сможете объяснить мне, почему, если я не вышла из покровительства Божьего, меня оставили мои голоса?

- Когда они последний раз с тобой общались? – вопросом на вопрос ответил ла Фонтен.

- Утром в среду.

- Утром в среду! То есть всего три дня назад! Но, заметь – уже после всех тех поступков, которые ты считаешь греховными. С чего бы им просто так взять и исчезнуть? Просто от того, что ты вдруг осознала всё случившееся? Это как-то странно. Если они, как и ты считают твои мысли греховными – почему не сказали об этом раньше, почему не оградили? А если считают как я, то тебе уж точно сейчас было необходимо утешение. Поэтому, я уверен, что они не явились к тебе не по своей воле. Скорее всего, Господь дал им какое-то очень важное поручение, которое они не могут оставить. У тебя ведь уже случалось раньше, что они не в тот же самый момент отвечали на твой призыв?

- Случалось, - ответила девушка.

- Ну вот. Наберись терпения, и не в коем случае не впадай в уныние. Боже правый, как мы засиделись-то! Ладно, пора мне идти спать, а то старики, знаешь ли, спят долго.

Он поднялся, и направился к выходу.

- Спасибо вам, - шепнула ему вслед Жанна.

Он ничего ей не ответил, только подмигнул, улыбнулся ободряюще и вышел из камеры.

- Ну, что удалось узнать? - с интересом спросил его Грей.

Ла Фонтен грозно сдвинул брови, назидательно поднял палец и суровым голосом провозгласил:

- Тайна исповеди!

После чего развернулся и ушел по коридору походкой человека, который совершенно точно не сделал ничего, выходящего за рамки его повседневных обязанностей.

Но его самодовольная улыбка с таким трудом помещалась в коридоре! Хорошо, что её никто не видел.

***

- Шесть тысяч.

Они стояли возле узкого стрельчатого окна, а перед ними расстилалась ночь. Непроглядная темень, в которой сотнями огненных мотыльков горели бесчисленные костры: то армия готовила свой нехитрый ужин.

- Через месяц их будет уже десять тысяч, - горячо говорил Призраку его собеседник, красивый черноволосый мужчина лет двадцати пяти на вид, - и я уверен, что по дороге к нам присоединится ещё кто-нибудь.

- Нет у нас месяца, - тяжело отвечал дух, вглядываясь в тьму ночи, но мыслями пребывая явно не здесь. – Я боюсь, что у нас вообще времени нет. Но ты прав, маршал – шесть тысяч Руан не возьмут… десяти бы хватило.

- Хватит! Мне – хватит. Да и брать город, в общем не нужно: прорвёмся к цитадели, я спасу милую Жанну – на остальное плевать.

Призрак усмехнулся. Ему нравился этот человек. Маршал Франции Жиль де Ре сочетал в себе юношескую горячность и трезвый расчёт, умудряясь быть одновременно искренним и разумным, что так редко встречается среди людей, особенно – среди обладающих властью.

- Но больше я рассчитывать ни на кого не могу.

Это было скорее утверждение, но Жиль всё равно кивнул. Лицо его исказилось злобой.

Когда этот странный призрак возник прямо перед маршалом в тишине его кабинета, барон де Ре ничуть не испугался, скорее заинтересовался необычным явлением. Когда же неожиданный гость сообщил, что прибыл от Жанны, от его милой Жанны, которая сейчас томится в английском плену – то Жилем овладело лихорадочное возбуждение.

Он буквально засыпал не ожидавшего такого напора духа градом вопросов, а потом потащил его во внутренний двор. Слуги барона удивлённо наблюдали, как тот стремительно несётся через весь замок, одновременно возбужденно разговаривая с кем-то невидимым:

- У меня не так уж много вассалов, которых я могу созвать своей властью, - говорил тогда Призраку де Ре, - но слава Господу, в деньгах я нужды не имею, а война неизбежно порождает тех, кто готов продать свой меч любому, имеющему монету.

Он вывел Призрака на парапет крепостной стены, обводя рукой огромный лагерь, раскинувшийся у стен замка.

- Четыре тысячи. Четыре тысячи отчаянных парней, которые готовы пойти хоть к чёрту в пасть, если им за это заплатят. Вместе с моими людьми это будет уже по крайней мере шесть тысяч!

- Но никто больше не откликнется? – тогда это был ещё вопрос. Тогда Призрак, потративший впустую три недели и насквозь пролетевший всю Францию, ещё надеялся, что до сего дня ему просто не везло.

Жиль де Ре изрыгнул в пространство яростную богохульную тираду, краткий смысл которой сводился к тому, что неблагодарные скоты, предавшие ту, что спасала их, не глядя на достойный самого полного порицания моральный облик, ещё обязательно испытают на себе за это кары жуткие и позорные.

Призрак сказал, что поддерживает маршальское негодование, но ему бы хотелось побольше фактов.

- Где уже успел побывать ты? – спросил Жиль, когда они, уйдя со стены, заперлись в его кабинете.

- В Париже. В Реймсе, в Труа, в Орлеане, на территориях Нормандии и Бретани.

- Тогда ты должен был понять нашу нынешнюю обстановку.

- В общих чертах. Я очень торопился, и не хотел рисковать, открываясь тому, в чьей поддержке я не уверен. Поэтому я не откажусь от подробностей.

- Подробностей!? – взревел раненным медведем Жиль, - Сейчас я тебе расскажу подробности!

Он снова грязно выругался, но потом взял себя в руки, и начал говорить: экспрессивно, зло, но чётко и по делу.

- Армия распущена. Король, - тут он снова не сдержался и присовокупил к своему докладу несколько слов, за которые менее влиятельные люди могли расплатиться и головой, - сидит в своих владениях и ухом не ведет. Его, щенка, всё устраивает и так! Ещё бы, в его правах теперь никто не усомнится, вся Франция бьет ему поклоны, забыв, кто положил на него эту трижды проклятую корону!

- Про короля мне и так известно, - перебил его Призрак. - Я знаю, что он, особенно в свете своего прошлого плачевного положения, не стремится форсировать события. Но вы, её капитаны, её сподвижники, вы-то куда все делись?

- Де Ксентрай в плену, - мрачно ответил маршал. – Дюнуа… Жан Дюнуа, бастард Орлеанский, - пояснил он, видя, что Призрак не понимает о ком идёт речь, - Он в Нормандии. Король отправил его туда сразу, как стало известно о пленении Жанны. Видимо, понимал, сволочь, что Жан, как и я, в стороне не останется. А в Нормандии сейчас тяжело, сорваться оттуда он не может, без него там всё посыплется в любой момент. Вьньоль тоже с ним…

- Виньоль – это Ла Гир? – уточнил Призрак, - Он же вроде командовал наёмниками, что ему мешает послать короля лесом?

- А ты знаешь, сколько им сейчас платит король? Если Виньоль решится на такое, против него восстанут собственные войска. Единственное, что он смог сделать – послать часть из них мне. Платят им так, как будто они находятся в Нормандии, причем в боях[1]. А на самом деле они вон – сидят у меня под стенами. Но большого числа так, ты сам понимаешь, не переправить. Поэтому ни Ла Гир, ни Дюнуа, ни Потон де Ксентрай ей не помогут – я один кручусь за четверых.

- По твоим словам выходит, что король не только сам не спешит на помощь Жанне, но и стремиться занять неотложными делами всех, кто мог бы помочь ей вместо него. Странно, что тебя нигде не задействовал…

- А так и есть! Так, дьявол меня возьми и есть! Они все - понимаешь меня, все – жрали с её руки, пользовались её победами, готовы были славить её, больше чем самого Господа Бога! Но стоило ей чуть-чуть вытянуть их из того болота, где они сидели, убрать угрозу неминуемой гибели – и всё – её тут же сдали.

Он горько рассмеялся, и продолжил:

- Ты спрашиваешь, почему меня никуда не отправили? А меня пытались, только я их, как ты говоришь, послал. Никто не посмеет мне помешать спасти её!

- Ты её любишь. – это тоже было скорее утверждение.

- Да! – тряхнул гривой волос Жиль, - Да, я люблю её! С того самого момента, как узнал её во время осады Орлеана! Это необыкновенная девушка! Не знаю, слышит ли она каких-то святых, или нет, меня это не волнует! Она прекрасна, она отважна, она умна – и она будет моей!

- Кстати, насчёт святых, - сделал вид, что его совершенно не волнуют чувства маршала, Призрак – скажи, она действительно обладает каким-то гением в военном деле? Похоже было, чтобы кто-то всеведущий давал ей советы?

- Не знаю, - покачал головой Жиль. – Одно скажу точно: до меня – я, если ты не знаешь, был её ментором – до меня её никто не учил искусству полководца. Она была незнакома ни с тактикой, ни с логистикой, ни с основами ведения войны. Но какая же у неё была голова, Боже милостивый, какая светлая голова! Иногда она говорила такое, что у всех нас, прославленных полководцев, только глаза на лоб лезли! Что это было – свежий взгляд человека, которому не рассказывали «как надо» воевать, и который доходит до всего сам, или чье-то откровение – я не знаю.

Он помолчал, а потом продолжил с мечтательной улыбкой:

- Она вдохновляла. Понимаешь? Грязь, вонь, безысходность – но стоило появится ей, и над нами как будто вставало солнце. Когда полководцы спорили и ругались, когда не находили, не то что общего решения – просто были готовы передраться на ровном месте, ей хватало пары слов, чтобы все они тут же забыли про свои обиды, про свою больную гордость – и начали вместе работать над решением текущей задачи. Вот это было в ней самым удивительным, и самым прекрасным!

- Я знаю, - улыбнулся Призрак, - она и сейчас такая же.

- Расскажи мне о ней! - взмолился Жиль. – Как она? С ней все в порядке? Она не заболела? Её не пытали?

- Нет, - медленно ответил Призрак, которого вдруг словно прошиб холодный пот. Пытка – любимый инструмент для развязывания языка несговорчивого подсудимого. Конечно, Кошон, до сего дня, не прибегал к ней… Но что если именно сейчас он решит это сделать?

- Она ничего, держится, - продолжил он, стараясь унять чуть было не прорезавшуюся в голосе дрожь, - когда мы расстались, она…

Призрак вёл свой рассказ, медленно скользя вдоль книжных стеллажей, которые во множестве стояли в кабинете. Жиль слушал жадно, ловя каждое слово. Кажется, он и в самом деле искренне переживал за Жанну.

- Арс Нотория[2]? – прервался на полуслове дух, удивленно глядя на одинокий фолиант, плашмя лежащий на полке. – Откуда он у тебя?

- Так, нашел в свое время. - осторожно ответил Маршал, но потом любопытство в нём взяло вверх, и он жадно спросил: - А он правда работает?

- Что-то работает, что-то нет, - пожал плечами дух. – Большая часть этих молитв – полная чушь. В других явно угадываются обрывки старых заклинаний, порой таких древних, что даже я не скажу, откуда они произошли. Но составитель этой книжицы в них ни на грош не разбирался: действительно могущественные чары соседствуют с полной абракадаброй, да вдобавок и сами искажены до полной неработоспособности.

- Объясни! – уже безо всякого стеснения попросил Жиль де Ре. – Что там истина, а что бабкины сказки?

- А за душу свою не боишься? – лукаво вопросил Призрак.

- Не боюсь. Я вообще слабо верю в посмертные мытарства души!.. - видя, что Призрак недоверчиво поднимает брови, Жиль начал доставать с полок всё новые и новые книги, - Я слишком много читал! У меня накопилась куча вопросов к Писанию! Но когда я пытаюсь спросить совета у богословов, то они только страшно пучат глаза, и вопят о необходимости молиться и каяться!

Он с надеждой уставился на Призрака:

- Объясни мне – что из написанного правда, а что выдумка? Правда ли, что существуют духи благие и духи злобные? Правда ли, что ими можно повелевать? Расскажи о свойствах минералов и растений, о истории человечества, о устройстве мира! Я хочу знать.

- Никогда не отказывал раньше ученикам, - вздохнул Призрак. – Желание знать - важнейшее и лучшее из человеческих желаний. Но на это уйдет прорва времени, а мне нужно как можно скорее вернуться к Жанне.

- Тогда хотя бы скажи, на что из этого, – кивнул на сваленные на столе тома маршал, - на что из этого стоит обратить внимание?

- Хорошо, - кивнул дух, - показывай мне эту макулатуру.

- Чушь, - твердил он обычно, только взглянув на первые несколько страниц, - бред. Полная чушь… Таких зверей, как в этом бестиарии, я видел только на детских рисунках… Лажа… Абсолютная лажа… О, неплохой ботанический справочник: правда всё, что говорится о колдовских свойствах этих растений такая же глупость, как и прочие твои книжки… Вот это кое-что, с этим можно работать... но именно работать – в настоящем виде оно неприемлемо…

Так продолжалось до тех пор, пока Жиль не положил перед Призраком небольшую, но толстую книгу в темной обложке без надписей. Ещё до того, как маршал её открыл, дух удивленно воскликнул:

- Некрономикон? Где ты его достал?

- А что, стоящая вещь? – возбужденно поинтересовался уже успевший пасть духом Жиль.

- А то. Я сам его когда-то написал… Ну ладно, основное авторство принадлежит одному моему коллеге… но он потом плохо кончил.

Призрак обернулся к маршалу, глаза его сияли:

- Там тоже куча всякой чуши понаписано - не зря автора этой вещи прозвали безумным арабом – но есть и настоящие заклинания. В том числе, - он аж сощурился от предвкушения, - одно, что очень нам сейчас пригодится. Заклинание стабилизации духов. Она должно быть где-то ближе к концу…

Через полчаса предварительные приготовления были уже закончены, и Жиль под руководством Призрака, начал чертить на полу сложный узор, заполняя его непонятными символами.

- Вот эту линию можно убрать, - по ходу советовал дух, - от неё никакого толка не будет. Вот этот знак замени на этот… Внешний круг – к чёрту, он привяжет меня к месту, придется тратить силы на то, чтобы его преодолеть…

Совершенно непонятные для Жиля символы были ему, видимо, отлично знакомы как в комплексе, так и по отдельности. Он прямо по ходу работы перестраивал чужое заклинание под конкретную ситуацию.

- Теперь читай вот отсюда, - отчеркнул место прозрачным пальцем дух, - и вот до сюда.

- А разве ты не должен назвать мне своё имя? – удивился де Ре.

- Если тебе так интересно, то при рождении меня назвали Суппилулиумма. А в последней жизни я носил имя Иоганн. Но для заклинания это абсолютно ненужные сведенья.

Всё ещё посмеиваясь над нелепым, с точки зрения француза, именем Призрака Жиль начал ритуал.

Не было никаких видимых эффектов. Не прогремел троекратно гром, молнии не избороздили небо. Даже сам Призрак, как будто остался прежним. Хотя нет. Раньше облик духа выглядел недоработанным: глаза статуи – без деления на зрачок, белок и радужку; губы обозначены несколькими мутноватыми линиями; пальцы – завихрения тумана. Теперь же его внешность обрела законченный вид. Перед де Ре стоял прозрачный, сотканный из тумана, но очень реалистичный человек.

- И всё? – недоуменно поинтересовался Жиль.

- И всё. Печать не забудь стереть. – отрезал Призрак, подходя к столу и… отрывая от него Некрономикон.

- Ты стал материальным? – воззрился на него маршал.

- Увы, лишь чуть более плотным, чем был до этого. Если тебе в голову пришла мысль, что я смогу взять меч и порубать всех, кто встанет на моем пути к освобождению Жанны, то ты ошибаешься.

- А жаль, - вырвалось у Жиля, который действительно собирался спросить о чём-то подобном.

- Жаль. Но я с трудом удерживаю даже эту книгу. А она много легче меча.

- А скажем кинжал? Хотя нет, даже он тяжелее... Шило?

- И что я им буду делать? – воззрился на него как на идиота Призрак. – Тыкать Кошона в задницу?

- Он и не такого заслуживает, - буркнул маршал. – К тому же, даже удар шилом на хорошей скорости…

Призрак не дал ему договорить. Просто взял Некрономикон за корешок и имитировал удар книгой по маршальской голове. Но закончить движение он так и не смог – набрав скорость при подъеме вверх, книга вырвалась из призрачных пальцев и улетела в потолок.

- При большой скорости предмет тяжелее удерживать – пояснил призрак. – Слишком большую нутряную[3] энергию набирает.

Глядя, как Жиль стирает остатки заклинательных символов, он предложил:

- А хочешь поучаствовать ещё в одном опыте?

- Да! – тут же встрепенулся маршал, - В каком?

- Да так, была у меня одна идея. Не уверен, что-то получится, но попробовать стоит. Мне понадобятся: две миски - пустая и наполненная водой, свеча, нет, лучше несколько свеч, маленькая жаровня, костровые принадлежности, кусок киновари и два кинжала.

Раздобыть прочие ингредиенты не составило труда, а вот с киноварью возникли проблемы. К счастью, недалеко от замка Жиля де Ре располагался небольшой городок, а в нём – красильная мастерская. Пока доверенный слуга, недоумевая зачем его господину понадобилась киноварь, да ещё и так срочно, договаривался с мастерами, Призрак начал работу.

Частично своими силами, частично используя помощь маршала, он растопил одну из свечей и перелил воск в пустую плошку. Затем, дождавшись пока воск снова застынет, добавил туда воды, так чтобы она образовала тонкую пленку на поверхности воска. Потом испещрил его множеством мелких и непонятных значков. Дождался, пока принесут кусок киновари и принялся плавить его в жаровне.

- Отойди к окну, - посоветовал он Жилю, - она ядовита.

Киноварь он в итоге даже не растворил, а вовсе испарил, пропитывая едким дымом плошку с воском и одновременно бормоча под нос какие-то заклинания. Потом начал аккуратно наносить воск на лезвие одного из кинжалов.

- Ну и что теперь? - С любопытством поинтересовался Жиль.

- Теперь… Теперь мне нужен подопытный.

- Я подойду?

- Ценю твою храбрость, но я не могу гарантировать безопасность. Всё же, мы испытываем оружие.

- В подземельях замка, - задумчиво сказал Жиль, - сидит один молодчик, который пытался намедни свести лошадь с моей конюшни. Я собирался всыпать ему плетей и отпустить на все четыре стороны, но… не думаю, что его кто-то хватится.

- Я не сторонник смертной казни за воровство.

- Я тоже, - поднял руку Жиль, - но если это хоть как-то поможет Жанне…

- Если всё удастся – поможет. – Призрак помедлил, а потом сам спросил. – Где там твой подвал?

Конокрад оказался худеньким пареньком лет семнадцати. На маршала он смотрел испуганно, но одновременно и с надеждой. Видимо, барон де Ре слыл человеком незлобивым, и мальчишка надеялся на господскую милость.

- Сейчас ты поможешь мне в одном деле, - сказал де Ре, входя в темницу, где сидел узник, - выживешь – отправишься на свободу даже без порванной спины. Я даже пару монет тебе подброшу, чтобы сразу снова воровать не пошел.

- А если нет? – испуганно спросил тот. – Что за дело, мессир?

- Спокойно посидеть на месте, - прислушавшись к невидимому для парнишки духу ответил де Ре, кладя на пол оба кинжала, которые раньше доставили к нему в кабинет.

- Все предметы, - говорил между тем дух, - имеют собственное отражение в мире приведений. Я умею доставать эти призраки вещей из их материального вместилища. Сейчас достанем призрак из кинжала, над которым я не колдовал. Вот так. Для человека его как будто и вовсе не существует – я могу засунуть его в вас хоть по самую рукоять, видишь? Ничего не происходит. Для меня же он – как обычный кинжал для обычного человека. Не знаю, может ли призрак пораниться, но, в теории, призрачный кинжал будет разрывать его тело не хуже, чем обычный кинжал режет плоть человека. И проверять на себе я пока этого не стану.

Он подлетел к зачарованному кинжалу, сунул руку внутрь рукояти и вытащил второй призрак.

- А вот это – воплощенный дух оружия. И он. Может. Убить. Живого. Смотри!

Призрак замахнулся, всаживаю клинок в шею растерянно смотрящего на ничего не делающего маршала пареньку.

- Иии? – растерянно спросил Жиль, глядя на всё ещё живого мальчишку.

- Ничего не понимаю, - пробормотал обескураженный дух, - или в тексте той сказки была ошибка, или… да, кажется понимаю.

Он встал прямо перед конокрадом, нагнулся к нему и сказал:

- Бу!

Жиль прыснул со смеху. А вот парнишке было не до веселья: прямо из воздуха перед ним появился прозрачный человек. Впрочем, что-то сказать парень просто не успел: Призрак повторно взмахнул клинком.

- Ну теперь результат, конечно, на лицо. – сказал Жиль пару минут спустя. – Но я всё ещё ничего не понимаю.

- Всё просто, - ответил Призрак, глядя на незадачливого юношу-конокрада. – Призрачный кинжал в моих руках не действует на живых, которым я не явился. Это, было ожидаемо, но я всё равно раздосадован.

- Хотел перерезать всю стражу и судей?

- Да. Не могу сказать, что мне нравилась эта мысль, но ради Жанны… и исполнения данной ей клятвы, - покосился на Жиля дух. – Увы, даже несмотря на то, что являться мне теперь куда легче, но на пятнадцатом солдате я уже точно спекусь. И страшно подумать, что после этого сделают с Жанной.

Ну и призрак оружия всё же не может убить живого целиком. Он только отбирает разум – посмотрите на этого.

Действительно, узник выглядел как душевнобольной – сидел с бессмысленным выражением лица, время от времени издавая невнятные звуки.

- Разум? Ты имел в виду его душу?

- Личность. Если хочешь, то можешь назвать это и душой.

- И.. где она теперь? Погибла?

- Нет. Она здесь, - указал на кинжал Призрак, - в этом клинке. И сейчас мы её выпустим.

Он взялся за плоскость клинка у самой рукояти и у конца острия и резко дернул одну руку вверх, а другую – вниз. Кинжал осыпался призрачным крошевом, но, одновременно с этим, из него вырвалось густое облако, почти сразу принявшее форму недавно убиенного юноши.

- Что произошло? – спросил он испуганным голосом, - Что вы со мной сделали?

- Да ничего страшного, - отмахнулся Призрак, - скоро вернем как было.

Но парень, видно узнав своего убийцу, бросился бежать. Призрак настиг его в мгновение ока, сбил с ног, и потащил обратно. Юноша отбивался изо всех сил, но Призрак этого как будто и не замечал. Сила у него оказалась чудовищная: он дотащил пленника до его бессмысленно лупающего глазами тела, вырвал из связывающей руки веревки её призрак и связал им паренька, без труда удерживая того в воздухе всего одной рукой.

- Ты и в жизни бы так смог? – пораженно спросил де Ре, глядя на эту экзекуцию.

- Не настолько легко, всё же духи не имеют веса, но я действительно был довольно силен. Продолжим нашу лекцию. Как ты уже мог заметить друг на друга призраки воздействуют подобно живым людям. Мы не можем проходить друг через друга, можем ограничивать чужую свободу и даже причинять боль. Последнее, кстати, имеет под собой чисто психологическую основу: мы помним, что сильный удар болезнен, и поэтому чувствуем от него боль. Но можно, от этого и дистанцироваться, если твердо знать, что нервов и болевых окончаний у мертвого, конечно же нет. Запомните маршал: это у живых бытие определяет сознание, у мертвых – наоборот.[4]

- Это поэтому ты не реагировал на его удары? – уточнил Жиль, вспоминая, как противник пнул Призрака в пах, а тот даже внимания не обратил.

- Да. А вот он на мои – вполне. Теперь следующий момент.

Призрак внимательно посмотрел на свою руку, и под его взглядом она вытянулась в узкий граненый клинок.

- Посмотрим, - пробормотал он, направляя это лезвие в ногу пленника.

Но проколоть призрачное тело ему не удалось.

- Смотри, - обратился он к Жилю, - по форме это – узкий меч, но по сути – часть моего тела. Поэтому ощущения были такие, как будто я тычу в него пальцем. А вот если взять настоящий призрак клинка…

Он поднял лежащий рядом призрачный кинжал и неглубоко резанул пленника по бедру. Мальчишка вскрикнул – крови из его прозрачного тела не выступило, но края разреза разошлись и повисли в воздухе дымными лохмотьями.

- То он ранит не хуже, чем реальный кинжал ранил бы человека! – закончил фразу Призрак.

- Не могу не разделить твой интерес естествоиспытателя, - перебил его де Ре, - но как это поможет нам спасти Жанну?

- Э, да, пожалуй, никак, - вздохнул Призрак, - просто любопытствую, как всё работает. – Ладно, сейчас запихну его обратно в тело. Эх, а сколько всего ещё проверить бы надо…

Запихивал он, надо сказать, довольно долго. Видимо, это был не такой уж простой процесс. Но в конце концов, трясущийся от ужаса парень был отпущен из замка, получив от маршала несколько крупных монет и «дружеский» совет не болтать о произошедшем: тебе же слава сумасшедшего не нужна, правда?

И вот, после всего этого, уже ночью, Призрак и Жиль де Ре снова стояли у окна маршальского кабинета, глядя на расположившийся у стен наемничий лагерь.

- Мне пора, - вздохнул Призрак, - прошло уже три недели. Ещё несколько дней я буду возвращаться. И, наверное, загляну к Дюнуа, может удастся его подбить хоть на какую-то помощь.

- Я выступлю, как только соберу людей! – пылко ответил Жиль. – Но не позднее, чем в середине мая.

- В начале, - попросил дух, - я понимаю, что у тебя тогда остается всего пятнадцать – двадцать дней на сбор, но лучше прийти с меньшим войском, чем вовсе не успеть. Я боюсь, что к лету всё может быть уже кончено.

- Хорошо, я сделаю, как ты сказал, - склонил голову Жиль. А потом взглянул в глаза духу, и твердо, почти с вызовом, сказал, - И когда она будет спасена, я предложу ей свою руку и сердце.

- Ты знаешь о её обете блюсти невинность? – мрачно поинтересовался Призрак.

- Знаю, а ты?

- Жиль, - резко ответил он, - не ходи вокруг да около. Если ты хочешь сказать мне: «Не вставай у меня на пути» - то так и сделай. Но ты ошибся…

- Извини, - прервал его маршал, - но я тебе не верю. Достаточно было послушать, как ты о ней рассказываешь, чтобы всё стало понятно.

- Да. Но я не зря напомнил о её клятве. Я не хочу и не поставлю Жанну перед выбором, в котором оба пути покажутся ей мучительными. Она никогда не узнает о моих чувствах. И я надеюсь, что ты тоже это поймешь.

- Почему отказ тебе должен стать для неё мучительным? – с подозрением спросил Жиль. Потом в его глазах зажглась искра понимания: - Ты думаешь, что она тоже в тебя…

- Не будем ничего загадывать, - резко и зло оборвал его Призрак, - я мог ошибиться. Черт возьми, я хочу в этом ошибаться.

- Что ж, - отвернулся к окну Жиль, - каждый выбирает за себя. Окончательно будет решать сама Жанна.

- Благородно, - склонил голову Призрак. И чуть помедлив добавил: – Я лишь надеюсь, что этот разговор не повлияет на твою решимость её спасти.

Жиль де Ре резко развернулся обратно к духу; глаза его горели яростью и гневом:

- А вот за такие слова, - процедил он, - за такие гнусные подозрения я бы зарубил тебя на месте!

- Я рад, - впервые за этот - да нет, уже за черт знает какой - день улыбнулся Призрак. Улыбнулся искренне и облегченно. – До встречи в Руане, маршал!

***

За время его отсутствия город словно расцвёл. Весна в северной Франции всегда была прекрасна. Когда он уходил был ещё март, и она ещё не слишком уверенно вступала в свои права. Но сейчас, в середине апреля мир окончательно расцвёл и зазеленел.

На сердце у Призрака было одновременно очень легко и очень тревожно: с одной стороны, назвать его путешествие бесполезным язык не поворачивался. С другой - он страшно беспокоился за девушку: как она там без него?

Многие считают, что призраки вообще не спят. Это отчасти верно: им не нужно восстанавливать работоспособность мозга. Но эмоциональное выгорание настигает их не хуже, чем всех прочих людей. Спасаясь от него многие из духов открывают что-то вроде способа грезить наяву. Он не защищает от скуки, не дает полностью освободиться от осознания реальности, но психологическую разгрузку даёт.

За последние три месяца Призрак, загруженный проблемой освобождения Жанны, вовсе к нему не прибегал, а потому, закончив общение с Жилем де Ре и так и не найдя на просторах Нормандии Дюнуа, лег на азимут Руана, задал себе максимальную скорость и попытался отключиться.

И почти сразу окунулся в кошмар. Он опоздал, суд уже кончился. На центральной площади горел огромный костер и в нём – Жанна. Хуже всего, что она была ещё жива, и вырвав её из огня (в этом бреду у него хватило на это сил), он ещё был вынужден смотреть, как она умирает у него на руках.

Больше он себе отдыхать не позволял.

Тёмная громада Руанского замка в обрамлении закатных лучей вид имела торжественный и таинственный... что-то его на лирику потянуло. Если говорить беспристрастно, то вид у замка был такой же, как и всегда: крепость выглядела как крепость. Навеваемые этим зрелищем мысли - лишь отголоски наших собственных переживаний, страхов и надежд.

Низкие своды камеры обступили его со всех сторон. Обычно это вызывает у людей дискомфорт, но Призрак парадоксальным образом почувствовал облегчение. Такое бывает, когда приходишь домой, скидываешь котомку с вещами, выдыхаешь, и, присев на табурет, понимаешь - всё, покой. Дом... Да, пожалуй, эта неуютная камера действительно стала его домом. Его и ещё одного человека, конечно.

Жанна была здесь. Сидела на лежанке подтянув колени к груди. Призрак с горечью и жалостью отметил, что выглядит она гораздо хуже: лицо осунулось, давно не мытые, хотя и аккуратно расчёсанные, волосы поблекли, глаза ввалились и потухли.

- Неважный вид, Дева Франции, - насмешливо и одновременно сочувственно произнёс дух, обретая зримое воплощение - в своем путешествии он старался оставаться невидимым.

Жанна вздрогнула, тихо вскрикнув от неожиданности. Несколько секунд она разглядывала Призрака, как будто была не в силах поверить в его возвращение. В её глазах, до этого пустых и равнодушных снова начал разгораться прежний гордый и язвительный огонёк.

- Ты здесь! - она вскочила с кровати, кинувшись ему навстречу. Движение получилось каким-то рваным, словно требовало изрядного напряжения сил.

- Раньше ты даже на мои прикосновение реагировала с опаской, - насмешливо прошептал ей на ухо дух, обнимая её в ответ. - А теперь такая пылкость...

Жанна вспыхнула, отстранилась. В её глазах промелькнуло что-то, чему Призрак не смог с ходу дать определение. Попробовала нахмурится: и хоть непослушные губы явно сопротивлялись, пытаясь сложиться в счастливую улыбку, но Жанна им этого не позволила.

- Я… просто очень сильно тебя ждала.

- Я тоже скучал, девочка… Что с тобой? Почему ты так стоишь?

Вопрос был задан не случайно: Жанна действительно держалась как-то очень неестественно - стояла скособочившись, поддерживая правый бок рукой.

- Живот режет, - неохотно ответила девушка, стараясь выпрямиться.

- Немедленно ложись, - приказал дух: неясное чувство близкой беды превратилось в гнетущее ощущение неминуемой катастрофы. - Давно это началось?

- Вчера, наверное... Да не пугайся ты так, ничего страшного.

- Это уж мне решать, - отрезал Призрак, глядя как она неуклюже забирается обратно на лежанку. - Задирай рубашку.

- Что!? - девушка резко поднялась на локте, глядя на него, с удивлением, неприязнью и… да – страхом, - Зачем?

- Чтобы я мог тебя осмотреть, - времени разбираться в чувствах девушки у него не было: звериное чутье на опасность, выработанное за века его жизни, буквально заходилось в тоскливом вое: что-то сейчас случится. Что-то уже случается, что-то очень-очень гадкое…

- Ты же призрак, как ты меня...

Он не стал слушать дальше, а одним рывком оголил девушке живот. Слава богу, пленнице оставили ровно столько одежды, чтобы её появления на суде не нарушало норм приличия - выпутать Жанну из того вороха тряпок, который обычно носят на себе свободные люди было бы куда сложнее.

- Ты что... Как? Ты же был совершенно бесплотен!

- Был, а теперь стал реальнее, как видишь, - скороговоркой ответил Призрак, Он осторожно ощупывал живот девушки, одновременно стараясь подавить внутренний страх, что каждую секунду грозился перерасти в панический ужас.

Жанна удивлённо заметила, что кожа под призрачными пальцами ощутимо прогибается. Накрыла своей ладонью левую руку духа, которую он упёр в край лежанки. Пальцы всё-таки прошли призрачное тело насквозь, но не ощутить произошедших изменений было невозможно. Раньше прикосновения Призрака воспринимались как дуновение ветра: сейчас его тело словно состояло из быстротекущей воды - упругое и проницаемое, но безусловно материальное.

- Ты начал... воскресать? - с трепетом, в котором смешались ужас и безудержная радость спросила она.

Дух мотнул головой: он был полностью сконцентрирован на своём странном обследовании.

- Когда так нажимаю боль не усиливается? - спросил он.

- Нет, - помотала головой девушка, - Так тоже нет. А вот так... Ох.

Её внутренности как будто свернуло в тугой ком, а потом резко дёрнуло во все стороны. За резкой болью пришла слабость, потом дурнота. Мерзкий сгусток прокатился к горлу и наружу.

Это мгновение Призрак потом помнил очень долго. Не сказать, чтобы он никогда раньше не видел, как людей тошнит. Он смотрел на Жанну, тяжело дышащую, опершуюся на край кровати; на грязную лужу, растекающуюся по полу. Краем сознания отметил, что девочка видимо давно ничего не ела: остатков пищи почти не было. Но вместо них была нутряная желчь и кровь. Очень много крови.

Минутой позже замковые стены прорезал истошный крик:

- Лекаря!!

***

Епископ Кошон был даже благодарен нарочному, что ворвался в его дом посреди ночи, не имея на то ни права, ни дозволения. Этот запыхавшийся мальчишка выдернул его из глубин очередного кошмара, на этот раз поразительно невнятного, но всё равно мучительного.

- Что случилось? - спросил епископ, сидя на постели в одной ночной рубашке, - Кто тебя прислал? Что за спешка?

- Мессир, - следующее слово парнишка произнёс настолько неразборчиво, что Кошон даже не смог понять, кто именно отправил к нему этого олуха. - Велел сказать, чтобы вы... как можно скорее прибыли... в замок. Он говорит, что Дева... умирает!

- Как!? - Кошон подскочил в постели на добрых два фута, а снова осознал себя уже на ногах, вцепившимся в плече посланцу - Что случилось!? Кто сказал?

- Она говорит - её отравили! - пробормотал парень, трясясь туда-сюда в неожиданно крепкой хватке старика, - Больше ничего не знаю - меня почти сразу за вами послали.

- За врачом послано? - уточнил епископ, самостоятельно натягивая на себя исподнее.

- Ещё раньше, чем за вами...

- Отлично. А теперь пошёл вон отсюда и позови кого-нибудь, кто поможет мне с одеждой.

Когда Кошон с поспешностью совершенно неподобающей его возрасту и положению вбежал в камеру, там уже было яблоку некуда упасть. Мессир Тиффен, врач, к счастью действительно был уже здесь. Но кроме него в камеру набилось куча посторонних лиц: стража, Бопер, Леметр, Эстиве. Последний как раз жарко спорил с Тиффеном.

- Да она сама жрала всякую дрянь, - едва не верещал он. - Скажи им, сука, ты сама жрала алозу[5] и прочие, и поэтому теперь маешься животом!

Был здесь ещё один человек, то есть конечно не человек, но... Призрак сидел прямо на теле подсудимой, его руки лежали одна на лбу девушки, другая на животе. Он тоже заметил епископа.

- Всех посторонних - вон, - одними губами процедил дух.

- Все выйдите прочь! - крикнул Кошон, и заметив, что Эстиве не двинулся с места, явно не считая себя частью определения «все» ещё больше повысил голос, - Тебя, Жан, это тоже касается!

Посетители потянулись к выходу. Эстиве бросил на Кошона недоумённый взгляд, но подчинился.

- Что с ней? - взволнованно спросил Кошон, обращаясь вроде бы к врачу, но глядя при этом на Призрака. Тиффен забормотал что-то насчёт баланса желчей в теле человека и об их нарушениях, из-за которого проистекают болезни... Призрак сосредоточенно и очень недобро молчал: кончики его пальцев пульсировали, из-под ногтей как будто вытекал серебристый дым, впитываясь в кожу девушки.

- Я не травил её, - одними губами, стараясь, чтобы его услышал только Призрак, произнёс Кошон, - чем хочешь клянусь - не травил! Я бы это этого ничего не выиграл!

Ему было страшно. Не столько от того, что смерть Жанны могла стать провалом процесса - так легко объявить безвременно скончавшуюся мученицей, затравленной окружающими её врагами! Это была опасность далёкая, почти эфемерная. Он боялся существа сидящего перед ним. Месяц кошмаров наглядно показал епископу его могущество и собственную беспомощность. Кошон ни на единый ноготь больше не сомневался, что перед ним сидит демон, но выше ненависти к этому существу был страх. Что же с ним сделают, если эта девчонка тут сдохнет, а подозрения будут лежать на нём?!

- Это не яд, - наконец произнёс дух, - не то, что вы обычно считаете ядом.

Кошон умоляюще воззрился на него. Сколь бы ни трудно ему было общаться с этой призрачной тварью, сейчас он должен пойти на что угодно для сохранения жизни Жанны.

Призрак кажется испытывал похожие чувства. Он попеременно смотрел то на склонившегося к пациентке Тиффена, то на епископа, то на впавшую в болезненное беспамятство девушку. И если в те моменты, когда его взгляд падал на врача, в нём ничего не отражалось, а вид епископа, кажется вызывал у духа раздражение, то вот Жанна... Кошон с непонятной и неприятной для себя ревностью отметил, что он чувствует раздражение, да что там, самую настоящую ненависть, когда видит в глазах духа эту жалость пополам с нежностью.

- Уберите своего коновала, - выдернул его из плена собственных мыслей голос духа, - толку тут от него всё равно не будет. А нам нужно поговорить.

- Доктор, вы свободны, - тут же отчеканил Кошон.

Тиффен принялся протестовать, но Епископ буквально выпихал его за дверь, уверяя, что голос свыше велел ему наедине с пленницей молиться о её здоровье. Если ему кто-то потребуется, то он тут же этого кого-то позовет.

- Я значит теперь голос свыше? - хмыкнул дух, когда епископ снова закрыл за собой дверь камеры. - Впрочем, к делу, - тут же вернул он себе серьёзность, и глядя прямо Кошону в лицо, отчеканил: - Полный покой. Самый полный. Никаких больше допросов, до полного выздоровления. Замените это гнильё, которое по недосмотру называется её постелью. Обильное питьё, лучше всего горячее. Вы знаете, что она накануне ела?

- Нет, это надо спрашивать… не знаю, у кого-то из слуг.

- Теперь вы будете сами за этим следить. Это действительно не яд в прямом смысле слова. Но когда тело ослаблено до предела, а дух мятется, то даже самая обычная еда, особенно плохая или просто непривычная, может стать ядом. Видимо это случилось вчера или позавчера вечером - выясните что ей тогда давали, мне это поможет. Пока вообще ничем не кормить: приготовьте свежего мясного бульона, и на этом всё.

- Я знаю, что она ела позавчера вечером, - на Кошона опять накатил панический страх, но лучше признаться самому, чем дать этому привидению выяснить всё самостоятельно, - Тогда я прислал её карпа...

- Зачем? - в глазах Призрака вновь зажглось подозрение, рука дёрнулась снова, ложась на лоб девушки: кажется, так он пытался определить причину отравления.

- В... в знак извинения, - принялся торопливо оправдывать епископ, - я хотел чтобы она меня простила, я надеялся что тогда меня оставят кошмары!

- Кошмары вас оставят только когда я отдам такой приказ. - Несмотря на грозный тон, Призрак, кажется, успокоился. Он оставил неподвижно лежащую девушку, снова повернулся к епископу и повторил: - Полный покой. Если нам что-то понадобится, я вас извещу. А теперь, пойдите вон.

***

Сознание к ней возвращалось тяжело, урывками. Несколько раз она выныривала из забытья, только чтобы потом опять провалится в неясный смутный сон. Кажется, сквозь него она чувствовала прикосновение чьих-то ласковых рук, но поручиться за это не смогла бы.

Жанна не знала даже примерно, сколько времени так продолжалось. Но когда она пришла в себя, в небольшое окно под потолком светило солнце. Рядом с ней сидел Призрак, внимательно разглядывая её лицо:

- Вот теперь кажется очнулась, - кивнул он после пристального осмотра. - Пить хочешь?

Она кивнула - пить действительно хотелось, горло словно ободрали наждаком.

Призрак наклонился куда-то вниз, разогнулся уже с небольшой деревянной плошкой в руке. Помог ей сесть - девушка была ещё очень слаба, поить её пришлось буквально с рук.

- До сих пор не понимаю, как ты это делаешь, - девушка с облегчением откинулась на свежий соломенный тюфяк, лежащий в изголовье. - Ты стал настоящим?

- Чуть более настоящим чем был до этого. Вряд ли я смогу поднять что-то тяжелее этой миски. Ты как себя чувствуешь? Сможешь говорить? Если ты ещё слишком слаба, то обсудим всё завтра или ещё позже.

- Я могу говорить, - кивнула девушка, - может быть недолго, но могу. И уж точно я могу слушать.

- В таком случае отвечу сначала на твой вопрос о моём состоянии. Я не оживаю, я не стал особо могущественнее, и вообще почти не изменился. Но мне теперь проще воздействовать с материальным миром, это да. Среди твоих соратников нашёлся один человек, который очень неплохо, для обывателя конечно, разбирается в тайных науках. Кстати, он же наша самая большая надежда на освобождение. Никогда бы не подумал, что маршал Жиль де Ре окажется такой занятной персоной... В своих рассказах ты его не слишком выделяла.

- Он всегда казался мне странным, - неуверенно сказала Жанна, - непонятным, даже опасным. Он всегда относился ко мне с каким-то жутким любопытством, мне ещё думалось, что, наверное, мальчишки испытывают что-то такое, когда накалывают жуков на щепки, а потом рассматривают их. Так значит он тоже колдун?

- Не совсем колдун - он этим никогда не увлекался всерьез, но... У него нашлась парочка редких томов. Если бы у меня были такие книги в его возрасте, то я бы мог избежать стольких проблем... Ладно, не о том речь. Мы с ним действительно смоги провести ритуал закрепления, предав мне телесности. Но сейчас гораздо важнее другое - Жиль готовится к походу на Руан, и всерьез намерен тебя освободить.

- Странно, он никогда не был достаточно влиятелен, чтобы собрать такую большую армию...

- Зато он всегда был несметно богат, а парней, готовых продать свой меч тому, кто щедро за это заплатит сейчас во Франции хоть отбавляй. На данный момент Жиль располагает четырьмя тысячами наёмников, и, по его словам, сможет через месяц удвоить это число. Всего, вместе с его слугами и вассалами у него окажется десять тысяч человек. Этого должно хватить, ну, может и не на захват города, но точно на его штурм и твоё освобождение.

Он говорил с ней, говорил вроде бы о вещах серьезных и важных – смертельно важных, но какая-то часть его в разговоре не участвовала. Просто сидела рядом, с нежностью глядя на девушку, жалостливо отмечая, как сильно её измотал ещё один месяц заточения.

«Девочка моя, - думал он, пока рассказывал о своём визите к Жилю де Ре, - на сколько же тебя ещё хватит? Смотрю на тебя сейчас – в чём только душа держится? А ведь людей, которые проявляли бы такую стойкость, такое мужество перед лицом, казалось бы, неминуемой смерти… настолько сильных я, пожалуй, и вовсе не встречал. Я обязательно тебя вытащу отсюда. Жанна, девочка моя, любовь моя… Плевать на мои чувства, на твою глупую веру, на всю эту шелуху, в которую так любят одевать свою жизнь люди. Живи! Это ведь самое главное – жить. А я… мне будет достаточно увидеть твою улыбку по выходе отсюда».

- Что-то случилось? – внезапно перебила его рассказ девушка, - У тебя такое лицо сделалось... Как будто ты что-то страшное увидел.

- Ужасно выглядишь, - честно ответил Призрак. И, помолчав, добавил, - Давай-ка я снова тебя усыплю. В твоём положении сон – лучшее лекарство.

- Нет, - Жанна отстранилась, глядя на него почти с ужасом, - я не хочу спать.

- Что случилось? – его голос дрогнул.

Девушка не ответила.

Сидела, откинувшись на тюфяк и сжавшись в комочек. По щекам у неё медленно скатились несколько слезинок. Рот спастически дёрнулся, словно она хотела что-то сказать, но в последний момент заставила себе замолчать.

Призрак тяжело вздохнул. Что ж, этот разговор всё равно случился бы, от этого никуда не денешься. Плохо, конечно, что Жанна сейчас не в лучшей форме, но что поделать.

Он ласково взял девушку одной рукой за подбородок, поддерживая её голову, другой вытер с щек слезинки:

- Твои голоса сказали тебе, что принимать колдовскую помощь грешно? – предположил он самый, как ему казалось, безобидный вариант.

Девушка вздрогнула, сжалась ещё больше чем до этого, а потом, совершенно неожиданно как для него, так и для самой себя разрыдалась и бросилась Призраку на шею.

Тот охнул: удержать её оказалась адски сложно: несмотря на то, что Жанна сейчас почти ничего не весила, дух-то по-прежнему был скорее иллюзией, чем реальным существом.

- Они от меня отвернулись! – сумел разобрать Призрак между всхлипами единственную внятную фразу.

Он постарался предать себе максимальную плотность: хотя бы в верхней части туловища – нижняя чёрт с ней, пусть хоть вовсе исчезнет – но он не может позволить девочке упасть, пройдя через его тело. Очень аккуратно перехватил Жанну под лопатки, укладывая обратно на лежанку. Перед глазами всё плыло от напряжения, приходилось прилагать титанические усилия, чтобы хотя бы сохранять человекоподобный облик. Надо было как-то успокоить Жанну, лучше всего магически, но сил колдовать просто не осталось.

- Успокойся, прошу тебя, успокойся – гипнотически бормотал он, ритмичными круговыми движениями массируя виски вздрагивающей девушки – это не было магией в прямом смысле этого слова, скорее просто успокоительным массажем. – Почему ты так решила?

Она действительно немножко успокоилась, по крайней мере перестала плакать. Просто лежала с закрытыми глазами, изредка вздрагивая и мелко, часто дыша.

- Я потеряла свою невинность…

Очень хорошо, что в этот момент Жанна не видела лица Призрака. Потому что взвинченный до предела, чудовищно истощенный дух понял под этими словами вовсе не то, что имела ввиду девушка.

- КАК?!! – выдохнул он – Кто посмел?!

Он знал, что бывает с пережившими насилие. Особенно с теми, кто почитал свою независимость или девственность величайшими сокровищами. Или даже их обе вместе. Как Жанна.

Внутри духа умерли любые чувства. Полный эмоциональный штиль. И только где-то в самой глубине очень медленно, но неотвратимо разгорался пожар лютой, нечеловеческой ненависти. Призрак сам тогда не понял, но на самом деле он прошёл по невыразимо тонкой грани от того, чтобы стать одержимым – духом, что движим только одним единственным страстным желанием - в его случае – НАЙТИ и ПОКАРАТЬ тех, кто осмелился посягнуть на его возлюбленную.

- Я полюбила… - почти беззвучно выдохнула девушка.

Шторм умер, так и не начавшись. Призрак обессилено рухнул на стену, частично вовсе в неё погрузившись. Его трясло. Границы тела расплывались, хотелось сразу рыдать и дико хохотать одновременно.

- Жанна, - простонал он, - девочка моя, нельзя же так пугать мертвого больного человека!

Девушка удивленно приподнялась на локте, открыла глаза. Что с ним? Почему такая реакция?

И только тут до неё дошло, что, и, главное, как, она сейчас сказала…

- О Боже… - прошептала она, чувствуя подкатывающую слабость.

- Нет, - вздохнул Призрак, усилием воли в буквальном смысле собирая себя обратно в кучку, - он здесь совершенно не при чём…

Какое-то время после этого они сидели молча. Обоим требовалось время чтобы прийти в себя. А кроме этого…

Да, оба они уже всё поняли, но, каждый всё ещё боялся поставить окончательную точку. Открыть тот последний разговор, который больше не оставит тайн и недомолвок.

- Так, - наконец начал Призрак, - ты точно уверена в своих чувствах?

Это был глупый вопрос: одновременно трусливый и благородный, он как бы давал девушке шанс попросить отсрочки, разобраться ещё в себе.

- Ты говоришь прямо как Жан де ла Фонтен, - против воли усмехнулась девушка. – И я отвечу тебе так же, как и ему: да, я уверена. Я люблю тебя… Люблю, хотя даже не знаю до сих пор твоего имени.

- Жан де ла Фонтен? – перебил её Призрак, - Он говорил с тобой на эту тему? Он что, знает обо мне? Откуда?

- А ему, оказывается, монсеньер епископ уже давно сказал, - отвела взгляд девушка, выбрав самый безобидный из вопросов духа.

- В таком случае он или поразительно нелюбопытнен, либо ещё более поразительно тактичен, - пораженно пробормотал дух. – Но то такое… Как у вас вообще разговор об этом зашел?!

- Я… - Жанна запнулась, мучительно краснея. Рассказать о своей слабости, снова напугать его… Но ведь придется - не врать же ему? До такого она никогда не унизится, и никогда его так не обманет. – Он почти вынул меня из петли…

И вся сжалась, ожидая его ответа на эту новость.

Дух действительно молчал несколько ужасно долгих секунд, а потом свистяще выдохнул задержанный воздух:

- Спокойно, - словно бы ни к кому и не обращаясь пробормотал он, - спокойно. Всё в прошлом, она жива…

Он снова длинно свистяще выдохнул, а потом добавил почти мечтательно:

- Взять бы сейчас хворостину, перегнуть тебя через колено и!...

Он снова обернулся к девушке, и та с облегчением увидела, что глаза у него смеются от облегчения:

- Рассказывай, - потребовал дух, - каких безумств ты ещё натворила за время моего отсутствия?

Она рассказывала долго, а он слушал очень внимательно, ни разу не перебив. Только иногда, когда она замолкала на особо волнительном для неё моменте, дух нежно сжимал её руку, даря новый заряд силы и уверенности в себе.

- Я в большом долгу перед господином Жаном де ла Фонтеном. – проговорил он, когда Жанна закончила свой рассказ. Глаза его более на смеялись. – В неоплатном долгу. И всё же, когда я воскресну, первое что надо будет сделать – отблагодарить так, как только смогу. А личную признательность выскажу уже сегодня.

- Его нет в городе, - сокрушенно помотала головой девушка. – Он несколько раз ещё после того разговора заходил вместе с другими, а потом совсем пропал. Я спросила у монсеньера епископа, где его друг, а он только зыкнул на меня страшно, и ответил, что, мол нет его больше. А у самого вид был такой, как будто я о покойнике спросила.

- Нет, это вряд ли. Скорее всего просто о беглеце. У него желание драпать отсюда было написано на лице с тех пор, как он тебе аплодировать начал.

- Да я и сама так думаю. Он ещё во время того разговора сказал, что вернулся буквально с седла.

- А что… что ты думаешь о его словах про ипостаси, и обетах, которые относятся лишь к некоторым из них, - спросил дух, чувствуя, как в груди всё замирает от жуткого ожидания. Ответ девушки, по сути, был ответом на куда более важный, хоть так и не высказанный вопрос: «Будем ли мы вместе?»

- Я не знаю, - тихо произнесла Жанна – мне хочется в это верить, понимаешь, хочется! Сразу как он ушёл, я обратилась к моим покровителям. Это было почти месяц назад, но они за это время так и не ответили! Ни на этот вопрос, ни на какой другой, вообще не спускались ко мне! Поэтому я и боюсь, что они меня покинули…

- Хотел бы я сказать, что они просто поняли, что ты выросла и больше не нуждаешься в их советах, поскольку сама можешь выбирать свой путь, - медленно проговорил Призрак. - Но боюсь выдать желаемое за действительное.

- Ты же вообще в них не веришь! Почему ты сейчас говоришь так, как будто всерьез рассматриваешь их существование?

- Девочка моя, - протянул дух, и в его глазах Жанна увидела ту же смертную тоску, что стояла в них в её сне, - главное во что веришь ты…

«Будь только своей».

- А я уже не знаю, во что верю! – зло и упрямо выдохнула девушка, пряча взгляд, - Я хочу быть с тобой! Понимаешь? Хочу! Но я боюсь. Я никогда не боялась, а теперь боюсь. Сама не знаю чего.

- Потерять точку опоры, - твёрдо ответил он ей, - с самого раннего детства твоя вера вела тебя во всех твоих решениях. И сейчас ты просто не понимаешь, как быть, на что равняться, к чему стремиться. Ты потеряла картину мира, твой витраж рухнул, и ты понимаешь, что не сможешь восстановить его заново в том виде, в котором он был.

- Это что, такое уже случалось с тобой?

- Да. Как, наверное, и со всеми, кто начинает жить своим умом, – он помолчал, не будучи уверен, что ей надо это говорить, но потом всё же спросил, - Ты заметила, что говорила о своей богобоязненности как о чём-то неправильном, неприятном тебе?

- Да, - кивнула девушка. – Я перестала уповать на Господа. Я ещё не сказала тебе: мне снился сон. Мой собственный сон, без капли твоей магии. Господь хотел покарать меня, Он явился во всей своей славе, сонмы ангелов кружили над Ним. Но появился ты и забрал меня оттуда – оградил, спас, разметал всё небесное воинство. И я не хотела этому препятствовать. Я уже отступила от Господа, и знала, что ты – сильнее. И какая я после этого христианка?

- Сомневающаяся, - ответил дух, пораженный тем, какие сюжеты выкидывает подсознание Жанны.

Он в раздумье гладил волосы девушки, мучительно понимая, что сейчас ему придётся самому настраивать её… нет, не то что против себя, конечно. Но облегчать ей возможность разрыва, если необходимость выбора - остаться с ним или вернуться к богу - встанет перед девушкой.

Просто потому, что иначе она может и не оправиться от таких изменений в мировоззрении. На всё нужно время.

- Послушай, - начал он, подбирая слова так тщательно, как будто от них зависело всё его дальнейшее бытие, - Ничего страшного пока не произошло. Ты ни в чём не согрешила. Мысли – это только мысли. Насколько я помню, даже самые греховные из них искупаются исповедью и причащением. Подождём. Если твои небесные покровители явятся и даруют тебе свое разрешение – тем лучше. Если выскажут запрет… прикажут отвергнуть меня… Решай сама. Но я приму любой твой выбор, навсегда оставшись тебе по крайней мере другом. Если же они так и не ответят… Подождём. В конце концов, сейчас для нас самое важное – вытащить тебя из плена. Любые планы имеют смысл только в том случае, если будет время для их выполнения.

- Я знаю, - тихо ответила девушка, кладя голову ему на, а точнее даже в, колени. – Но ты не понял. Я боюсь не только и не столько наказания или кары от Бога. Я боюсь, что уже больше не смогу положиться на его решения. А если я умру…

- Нет, - гораздо резче чем следовало отрезал он, - ты не умрешь. Не позволю.

- Даже через сто лет? – она насмешливо подняла на него взгляд.

- Поэтому я и говорю: подождём. Жанна, девочка моя, - склонился к ней дух, - мне на то, чтобы пересмотреть своё религиозное мировоззрение, потребовалось больше жизни. А ты хочешь разобраться во всём меньше чем за несколько месяцев? Извини, но даже для твоей светлой головы это слишком.

- Может быть. Ну что, поговорим о делах?

- А у тебя хватит сил? – поднял брови дух.

- Да, конечно.

Призрак нахмурился. Жанна надеется, что это будет лёгкий и приятный разговор, о том, как скоро поля под Руаном запестреют флагами её друзей. Но на самом деле им предстоит очень непростое объяснение…

- Дела… - протянул дух, думая, как бы соскользнуть с неприятной темы. Хотя бы сегодня, пока девушка ещё не здорова. Нет, вряд ли получится. С кем-нибудь другим, не таким умным, может быть ещё и прокатило бы, но не с Жанной. Он не сможет её обмануть. Да и не хочет он этого. Особенно теперь, когда в их отношениях всё, путь не безоблачно, но хотя бы ясно… Он не позволит каким-то недомолвкам снова их смутить.

- Ла Фонтен, значит, сбежал – начал Призрак, - Кошона я навещу в ближайшее время, посмотрю, как он. А что это за толстяк с красной мордой, который был здесь с Эстиве и остальными? Не видел его раньше.

- Видел скорее всего. Он был на самом первом заседании. Или он ушёл ещё до твоего появления? Это Жан Леметр из ордена братьев проповедников. Он представляет здесь инквизицию.

- А почему его на прочих допросах не было?

- Не знаю. Но по обрывкам разговоров я поняла, что он очень не хотел участвовать в этом суде. Даже заставил Кошона писать самому главному инквизитору Франции, требовать каких-то подтверждений... И сам всегда ведет себя так тихо-тихо. Скажет только в начале слушанья: «Исполняйте что должно» - а потом почти всегда молчит.

- Умный, - удовлетворенно кивнул Призрак, - не хочет мараться. Ха. Какая прелесть - инквизитора в судейское кресло пихают едва не силой. Советник по допросу вообще сбегает посередине дела... как же мне это нравится: чем хуже идёт суд, тем лучше для нас. Хотя, конечно без поддержки всей судейской коллегии и свидетелей это, скорее, просто приятные, но несущественные мелочи. Я, конечно, посмотрю, что с этим можно сделать… Тебя вообще сильно дёргали пока меня не было?

- Меня ещё пять раз допросили. Потом зачитывали всё то, что они записали по результатам допросов, требовали подписать, если там всё верно. Я подписала, только просила исправить несколько слов, но ничего серьезного... Потом мне зачитывали предварительное обвинение - там было целых семь десятков пунктов! Большинство - страшная нелепица, часть я же сама опровергала ещё на допросах...

- Это нормально, - успокоил её Призрак, - предварительные обвинения всегда такие. Надеюсь, ты указала им на эти несоответствия? Если да, то их обязаны убрать.

- Конечно. Там было несколько моментов, которые я не поняла: что-то богословское. Но про это я так и говорила, что не понимаю, что здесь сказано, а потому не могу этого подтвердить.

Девушка помолчала, потом добавила:

- Меня постоянно спрашивали, готова ли я подчиниться Церкви воинствующей…

- Тебе объяснили разницу между ней и церковью Торжествующей? – уточнил Призрак.

- Да.

- Что ты ответила?

- Я сказала, что во всём полагаюсь на Господа. И поскольку пришла от Бога и ангелов его, то вот на них, на эту Церковь и полагаюсь. Я не допустила ошибки?

- Нет, - вздохнул Призрак, - скажи ты «да» - и от тебя сразу бы потребовали выполнять всё, что Кошон, или ещё кто, тебе скажут. Но момент всё равно очень тонкий. Знаешь, если будут ещё об этом спрашивать, отвечай в том смысле, что очень уважаешь церковь земную, но в оценке своих деяний и поступков полагаешься лишь на бога. Как бы ещё им изловчиться намекнуть, что церковь земная в их лице не вызывает у нас особого доверия?

- Я хотела сказать, что-то такое – улыбнулась девушка, довольная, что их мысли здесь совпали, - но побоялась, что это смогут вывернуть как нежелание слушаться церкви вообще.

- Ты была права. Тут всё зависит от таких полутонов...

- Но это здесь, - перебила его девушка, - а что во Франции? Ты рассказал про Жиля, но что остальные?

Призрак осекся. Неприятный момент объяснения был всё ближе.

Он опустил голову, пряча лицо, несколько раз сплел и расплел пальцы, успокаивая снова пошедшие вразнос чувства. Ему очень хочется сейчас ответить девочке теми же самыми словами, которые красавец маршал выкрикивал в равнодушное небо во время их разговора на крепостной стене. Но он сдержался.

- Дюнуа воюет в Нормандии, - начал Призрак с самого безобидного ответа. - Ла Гир вроде бы с ним, я точно не знаю - он наёмник, сама понимаешь. Хотя часть его ребят куплена Жилем. Де Ксентрай в плену. А король... Де Ре считает, что он не хочет тебя освобождать, и я склонен с ним согласиться.

Она не спрашивала ни о чём - просто смотрела. И, чтобы прервать этот взгляд, он начал говорить сам: короткими рубленными фразами, не скрывая своих чувств и не щадя её.

- Вспоминай. Его войска так и не появились под Парижем. Хотя ты в этом нуждалась как никогда. А он, на секунду, клялся тебе в этом. Это раз. Как часто ты вообще видела от него помощь? Никогда? Это два. Дальше – вспомни свой поход под Компьен. Вас было три сотни человек - против пяти тысяч англичан и бургундцев. Такие ли силы приличествуют Деве Франции? Три. Твоё пленение, как ты мне его описывала? Неудачная вылазка, отходили в город - враг на плечах, но не слишком сильный. Ваш отряд заходит в ворота - перед арьергардом их закрывают. В арьергарде - ты и двадцать человек; преследователей - в пять раз больше. Да не уж то в городе не нашлось бы людей отбросить эту сотню захватчиков? Закрытие ворот - что это - глупость? Или измена? Четыре.

Он помолчал, потом продолжил с возрастающим отчаяньем.

- И пять. Жиль говорит: армия Франции распущена. Воюют отдельные люди, но король сидит на заднице ровно и никуда не дрыгается. И не дрыгался вообще никогда. Ни сразу после твоего пленения, ни после - никогда. Его всё устраивает.

Он не стал добавлять те эпитеты, которые выплюнул после сходной тирады Де Ре, но молчание тоже получилось красноречивое.

Он боялся, что девушка будет плакать, что она откажется ему верить, что будет настаивать на честности короля, придумывая обстоятельства, которые мешают ему послать помощь. Но Жанна только спросила: «Почему?»

- Потому же, почему от мира таятся колдуны вроде меня. Потому же, почему я очень боюсь сейчас за маршала Франции Жиля де Ре. Ты, я, он - мы другие. Не такие как все. Не лучше их, нет. Но мы не вписываемся в привычные рамки, не подчиняемся общим законам. Не идём по течению жизни. Мы бываем полезны - я, ты, он. Пока мы полезны - нас используют, нам бьют поклоны, нас носят на руках, но! Мы как огромная бомбарда - можем сделать своё дело, пробить крепостную стену. А можем - взорваться, поубивав весь свой экипаж и ещё пару десятков солдат. Возьмём тебя: ты спасла Орлеан. Ты короновала Карла в Реймсе. Ты отбросила англичан за долину Луары. Но стоило королю понять, что его положение перестало висеть на волоске - и он тебя предал. Потому что ты не-пред-ска-зу-е-ма. Ты не подчинялась обычным правилам - ты слышала только свои голоса. Вчера они повелели короновать его, дофина - это прекрасно. Сегодня они велят идти на Париж - уже не очень здорово, королю этого не хочется. А что если завтра эти неведомые голоса скажут - этот король плохой, несите нового! А этого... ну заприте в чулан, чтоб под ногами не мешался. Ведь голоса - они совершенно непонятны, а значит - опасны. А люди - существа осторожные. Они боятся всего непонятного и неконтролируемого. Убивать тебя своими руками - а вдруг не выйдет? Тогда ты действительно можешь выкинуть что угодно. Поэтому поступили разумней. Безопасней. Решили убить тебя руками врагов. А сами потом поплачут над твоей могилой, веночек принесут, святой объявят. Посмертно, разумеется.

Жанна молчала.

- Посмотрим, - наконец сказала она, - что толку гадать, когда ничего ещё не определено. Меня могут убить в любой момент. Пусть так – я всегда это знала. Я сама выбрала путь воина. Но сейчас я слишком устала. Будут проблемы – будем их решать. А сейчас, я прошу, усыпи меня. Я действительно переоценила свои силы.

- Конечно, - улыбнулся ей Призрак, - сейчас.

Он положил руку на лоб девушке, но прежде, чем успел начать заклинание, она шепнула:

- И сам раздели этот сон со мной.

Его улыбка стала совсем светлой, почти мальчишеской.

- Конечно.

***

Кошон со присными навестил их ещё только раз, восемнадцатого числа. С льстивой любезностью и плохо скрываемой враждебностью он сообщил, что сии добрые мужи пришли к ней как друзья и желают утешить и укрепить её в постигшем её недуге.

Судя по лицам пришедших, некоторые из них действительно жалели девушку, на лицах других же светилось злорадство пополам с озабоченностью – смерть подсудимой могла повлечь для них большие проблемы. Но большинство не излучали ничего, кроме равнодушной покорности воле епископа: им было абсолютно наплевать и на Жанну, и на её состояние, и на правдивость процесса. Они просто играли взятую на себя роль.

Кошон же пел соловьем, предлагая Жанне выбрать себе из присутствующих духовных наставников, кои бы просветили её по вопросам веры, а если она откажется от этого – то подвергнет себя страшной опасности.

Это был тонкий ход, призванный, по сути, снова заставить девушку подчиниться Церкви - только уже несколько другим способом. Но он не увенчался успехом.

Жанна, которая чувствовала себя уже значительно лучше, но которой совершенно не хотелось сейчас общаться с кем-то из этих святош, слабым голосом сказала, что её болезнь – вот единственная опасность, которой она подвергается. И что буде Бог заберет её душу, то она просит лишь об одном: исповеди, таинстве евхаристии и погребении в освященной земле.

Напугать Кошона этим заявлением не удалось: он всё же был слишком проницателен, чтобы поверить в скорую смерть девушки. Несколько минут он ещё вёл с Жанной перепалку, пытаясь заставить ту положиться на Церковь и клир.

- Так полагаешься ли ты на Церковь воинствующую? – напрямую воскликнул наконец Кошон.

- Я не скажу вам ничего иного, кроме того, что уже сказала, - откинулась на тюфяк Жанна.

- Si autem peccaverit in te frater tuus. – пробормотал присутствующий здесь Никола Миди, - Si autem et ecclesiam noluerit audire, sit tibi sicut ethnicus et publicanus[6].

- Боже, какой идиот – закатил глаза Призрак, - епископ, передайте ему: он – идиот. А то мне лень.

- Что он сказал? – поинтересовалась Жанна.

- Я сказал, - надуваясь от гордости начал Миди, - Если брат твой согрешил против тебя, то призови к тому свидетелей: двух, трех и более. А если он не послушает тебя – то поведи его на суд Церкви, а если и Церкви не послушает, то будет он тебе хуже язычника и мытаря! Если ты не покоришься Церкви, то мы будем вынуждены покинуть тебя как сарацинку!

Призрак закрыл лицо руками.

- Я христианка, - равнодушно ответила Жанна, - я крестилась. Я буду христианкой и умру ей. Не обратите же вы меня силой в иную веру?

По толпе богословов послышались смешки. Миди взял подходящую, верную цитату, но Жанне в который раз удалось всё вывернуть так, как будто не её обвиняют в ереси– а все вокруг уже почти состоявшиеся еретики.

Кошон оттер Миди к себе за спину, чтоб тот не ляпнул ещё чего-нибудь. Немного поплевался ядом для порядка, но с тем и ушел.

И весь конец апреля принадлежал только им двоим. В следующий раз их потревожили только второго мая.

[1] Большинство наёмников Средневековья получали разное жалование: меньшее – во время походов и перемирий, и большее – непосредственно во время боев.

[2] Арс Нотория - пятая часть так называемого «Малого ключа Соломона» - одного из известнейших магических гримуаров Средневековья. Содержит воззвания к богу, которые, одновременно, считаются могучими заклинаниями.

[3] Нутряная энергия - сейчас мы назвали бы это кинетической энергией.

[4] Совпадение с Марксом абсолютно случайно.

[5] Алоза - вид сельдевой рыбы.

[6] Латынь. Евангелее от Матфея, глава 18, стих 15 и 18.

Глава VII. Шах!

Глава VII. Шах!

Май вступал в свои права. Принято говорить, что весна – время лёгкости, любви и обновления. Но для обитателей руанского замка май 1431 года от Рождества Христова стал тяжким испытанием собственной силы духа и стойкости.

- Вам должно быть это интересно, - сухо произнёс Ричард де Бошан, граф Уорик и комендант города.

- Что это? – мрачно осведомился Кошон. Визит высокого гостя заставил епископа проснуться на час раньше привычного, и пусть в окутанных кошмарами снах нечего было и говорить об отдыхе души, но теперь к эмоциональному и умственному истощению прибавилось телесное.

- Донесение из западной Нормандии. С самых границ боевых действий. К силам под командованием Орлеанского Ублюдка[1] подошло большое подкрепление. Почти девять тысяч человек, во многом – сброд, но сброд крайне сплоченный. Их ведет маршал граф де Бриен, более известный как Жиль де Ре.

- И какое мне до этого дело? – устало спросил епископ. – Война – ваша забота, граф. Я же не впутываю вас в процесс, который поручен моим силам.

- Вот именно потому, что процесс на арманьякской колдуньей поручен вам, я и ставлю вас в известность, – отрезал де Бошан, - Маршал де Ре прямо заявил, что целью его похода является освобождение этой девицы!

- У него, - голос Кошона дрогнул, - есть реальные шансы взять город?

- Были ли шансы у французов два года назад отстоять Орлеан? – вопросом на вопрос ответил Уорик, - Все считали, что нет. Вам следует поторопиться с вашим судом, епископ. Если де Ре подойдет к городу, то девушка будет вывезена в Кале, а оттуда – в Англию. А вы будите самостоятельно расхлёбывать тот ворох проблем, что сами же и создали.

- Она виртуозно выходит из всех ловушек, - скривился Кошон, - мне так и не удалось ни поймать её на явно еретических высказываниях, ни заставить покаяться в своих делах и словах.

Он помолчал, а потом спросил с надеждой:

- Может быть мне стоит передать её вам? Светское правосудие быстро расправится с ней.

- И какой тогда смысл был во всём вашем балагане? – навис над ним де Бошан, - Вы сидите здесь полгода, вы всем кагалом прожрали десять тысяч ливров – огромные деньги! – и вы так и не добились от одной-единственной девки покаяния!? Какой смысл мне судить её светским судом, как пленного полководца? Даже если я признаю её виновной и повешу на воротах города – это же ничего не изменит! Нам нужно добиться от неё признания в связи с дьяволом! Это хоть как-то поможет нам вернуть то, что она у нас отняла и умалить влияние Карла Валуа, которого половина Христианского мира уже считает законным королём Франции.

Он склонился к самому лицу Кошона и проронил:

- Я могу обещать вам месяц, епископ. Но на большее меня может и не хватить. Пусть она покается в своих заблуждениях, или мы будем вынуждены просто увезти её из Франции и поселить где-нибудь за Ла-Маншем. Ваша участь в этом случае перестанет меня волновать.

Это была неприкрытая угроза: если ты не сумеешь осудить эту девчонку, то потеряешь место советника короля и не получишь нормального диоцеза – вот что значили эти слова в переводе с придворного на человеческий.

Уже на следующие сутки в палате замка Жанне были зачитаны спешно приведенные в порядок статьи основных обвинений, что выдвигались против неё.

Их было шесть. Шесть основных пунктов, обобщивших все её ответы. Ей вменялось в вину: гордыня, неготовность положиться на Церковь, ношение мужской одежды и отсутствие раскаянья в этом, выдумки о знамениях пришедших королю Карлу, и приписывание себе сверхъестественных способностей и знаний будущего.

- Что же ты можешь ответить об этом? – спросил её архидиакон Эврё, которому Кошон поручил зачитать обращение.

- По первому и второму пункту я не скажу вам ничего, помимо того, что я уже сказала, - ответила заспанная девушка, которую притащили на собрание ни свет ни заря.

- Тебе уже объясняли догмат о Единой святой Церкви, - возвысил голос Кошон, - верь ему и положись на Церковь воинствующую!

Жанна подняла на Кошона спокойные, чуть усталые глаза.

- Я очень верю в Церковь на земле, - сказала девушка - но в моих поступках и речах, как я сказала недавно, я полагаюсь и уповаю на Господа Бога. Я очень верю, что Церковь воинствующая не может ни заблуждаться, ни согрешить. Но я подчиняюсь Богу, своему создателю, каковой велел мне совершить сие, и я уповаю на Него… и на самою себя.

- То есть у тебя нет судьи на земле, - продолжал с упорством, достойным лучшего применения, добиваться у неё ответа Кошон. – И ты не подчинишься даже самому папе?

- Я не скажу вам иного.

- Если ты будешь упорствовать, - прошипел епископ, - то мы будем вынуждены признать тебя еретичкою и казнить на костре.

Жанна повернула голову на висящего рядом с ней Призрака. Тот состроил гримасу отвращения и отрицательно покачал головой.

- Я не скажу ничего иного, - уверенно повторила девушка, вздернув подбородок и глядя прямо на епископа, - И если увижу огонь, то я скажу вам все то, что говорила прежде, и другого не сделаю.

- А если бы святейший вселенский Собор и сам сеньор наш папа были бы здесь, то ты не доверилась бы и им?

Впервые в глазах пленницы мелькнуло раздражение: сколько можно спрашивать одно и то же?

- Ну так отведите меня к папе! И я отвечу.

Прочие попытки Кошона обратиться к пунктам обвинения она тоже отметала. Обо всём этом её уже спрашивали, и она не собирается отказываться от своих слов.

Лишь ещё единожды она обратилась за помощью к Призраку. Кошон предложил ей позвать свидетелей из числа её бывших сторонников, и девушка заколебалась.

- Не делай этого, - после напряженного раздумья сказал ей Призрак, - не все там тебе друзья. А Кошон не предложил бы тебе того, что гарантированно не будет полезно ему, и вредно тебе.

- Я последний раз увещеваю тебя принять Церковь Воинствующую и подчиниться ей, - подавил в себе закипающие отчаяние епископ. – Если Церковь покинет тебя, то ты окажешься в великой опасности. Ты вполне можешь подвергнутся каре вечного огня – для души и каре мирской – для тела.

Это было почти равносильно признанию собственного поражения. Он не может казнить эту девушку, не вырвав у неё покаяния в её делах. Это бессмысленно – он лишь создаст новую мученицу. И епископ понимал это, чувствуя себя совершенно разбитым. И Жанна понимала это, облегченно и даже сочувственно улыбаясь усталому старику в митре. И уж конечно это понимал стоящий за хрупкой девичьей фигуркой Призрак.

- Епископ, - нарушила затягивающуюся паузу девушка, - а вы уверены, что вашему телу и душе не будет дурного от того, что вы говорите против меня?

Кошон в бессильной ненависти стиснул древко епископского посоха. Да он уже претерпел великие муки! Его каждую ночь мучают кошмары! Он до сих пор не получил от Господа знака… И не желая, чтобы последнее слово осталось за девушкой, епископ вскочил с кресла, и нависнув над головами сидящих ниже клириков возопил:

- Почему ты не хочешь положиться на Церковь? Назови мне хоть одну причину, кроме своей гордыни!

- Хоть одну причину? – тихо спросила Жанна, и Призрак не успел её остановить.

- Вы хотите знать причину, епископ, - обратила она к Кошону раскрасневшееся лицо, - вы донимаете меня эти вопросом уже который раз, и так и не поняли смысла моих ответов? Вы что, всерьез думаете, что сможете заманить меня в эту ловушку, просто бесконечно повторяя своё требование!? Я готова положиться на Церковь. На всю христианскую Церковь. Но не на вас! Вы – не церковь. Вы кучка святош, которые держат меня в этой темнице, морят голодом, мотают на допросах с одной только целью – заставить меня отречься от своих слов и тем самым получить ещё чуть-чуть власти, денег или влияния. Я говорила, что готова положиться на суд, состоящий из богословов как держащих руку Короля Франции, так и короля Англии. На суд, который будут заинтересован в установлении истины, и на который я смогу прийти как свидетель, а не обвиняемая. Я вполне полагаюсь также на мудрость и честность синьора нашего папы. Но не на вас, потому что вы – пристрастны. Вы не выясняете правду, вы ищите поводы к моей смерти.

- Ну вот вы и доигрались, епископ, - проворчал в наступившей тишине Призрак, - любопытно, как вы станете фиксировать такой ответ?

- Ну и как мы будем это записывать? – спросил Кошона уже после заседания Гильом Коль, - Подобная, гм.. формулировка ставит жирный крест на всех ваших требованиях о подчинении Церкви.

- Мы, - мрачно, но твёрдо сказал Кошон, - никак не будем этого записывать.

- То есть?

- Сейчас, - тем же мертвым голосом продолжил епископ, - ты запишешь, что названная Жанной никак не ответила на мой вопрос. Напишешь, что она не пожелала давать ответа. И занесёшь это исправление во все копии протокола.

- Побойтесь Бога, епископ, - подал голос, обычно молчащий Леметр, - всё же этот суд мы ведем перед его очами…

- И я готов ответить перед Ним хоть сегодня! – закричал на инквизитора Кошон, - А тот, кто слишком труслив даже для того, чтобы выполнять возложенные на него обязанности, может просто выйти вон и не мешать мне делать дело!

- Пожалуй, я так и поступлю, - кивнул Леметр, - не желаю иметь с этим ничего общего. И так грехи этого процесса придётся года два отмаливать.

И он с достоинством удалился.

- Кто ещё хочет выйти? – обвел бешенными глазами собравшихся Кошон. – Нет таких? Тогда за работу, дармоеды, у нас её много. А если кто боится за чистоту своих душ – то можете так и передать потом на Суде, что епископ Кошон принудил вас к такому решению. Всю ответственность я беру на себя!

***

Тем же вечером, вернувшись к себе домой, Кошон застал там Призрака. Древний дух сидел в любимом кресле епископа, глядя через окно на заходящие солнце. Он не навещал епископа вот так, лично, с ночи, когда наслал на Кошона первый кошмар.

- Ну вот вы и до присваивания себе компетенции Бога докатились, - словно бы даже с сочувствием сказал он вошедшему епископу. – Решили окончательно стать мне врагом?

- Я решил? – воскликнул Кошон, которого настолько возмутили эти слова, что он отбросил даже страх, который внушал ему дух, - Да это ты не оставил мне выбора! Это ты мучаешь меня кошмарами уже полтора месяца!

- Мучаю, - кивнул Призрак. – А что ещё мне прикажите делать? Я просил вас не изводить девочку идиотскими вопросами – вы не вняли. Я предупреждал вас о последствиях – вы мне не поверили. Хотите избавиться от кошмаров? Переведите Жанну из тюрьмы в хороший, светлый и чистый дом, где-нибудь за городом – и я их сразу уберу.

Это было что-то новое.

- Почему ты раньше этого не предложил? – с подозрением осведомился Кошон.

- Раньше, это когда? Меня месяц не было в городе. Потом я лечил её, и мне было абсолютно не до вас. Вот свободная минутка выпала – и я сразу же здесь.

- Ты знаешь о Жиле де Ре, - с отвращение процедил Кошон, падая в соседнее кресло, - хочешь создать условия для её побега?

- Хочу, – не стал лукавить дух, - Епископ, ну вот подумайте – оно вам надо? Ничего из процесса у вас не вышло. Тот список обвинений, который вы сегодня зачитали – это же полная нелепица. Единственный пункт, который там действительно к месту – про ношение мужской одежды. Про остальное вы так ничего толком и не выяснили: слышит она голоса, не слышит, от кого они исходят – тайна покрытая мраком. Вы уже сами не заметили, как перешли на риторику: «Если не желаешь нам подчиниться, мы тебя казним». И чем это будет отличаться от закрытия дела о вере и передачи девушки исключительно светским властям?

- Ты какой-то подозрительно благостный сегодня, - сощурился Кошон, - что так?

- А почему мне не быть благостным? Вы проигрываете дело, которое мне не нравится; судя по вашим словам, Жиль де Ре уже в пути; со мной рядом любимая девушка, которая скоро выйдет на свободу тем, или иным путем.

- На свободу? – поднял брови епископ, - Ну уж нет. Ты, кажется совсем выпал из реальности, демон. Даже если мы не сможем добиться от неё покаяния, никто её не отпустит. Даже если французы подступят к Руану, никто её не отдаст. Де Бошан уже сказал мне, что в таком случае её просто перевезут в Англию.

- Поэтому я и пришел к вам. Вы понимаете, что для вас вариант с её вывозом неприемлем? Что это ваше поражение? Конечно понимаете. Может быть граф Уорик всё же поступит благоразумно и отдаст её Жилю, пусть даже и за выкуп. Может вывезет в Англию. Для вас это ничего не изменит – вы лишитесь всего.

- Пришёл позлорадствовать?! Ну да, ты же ненавидишь меня всем сердцем. Ни один мужчина не простит того, кто покусился на его женщину.

- Я всегда говорил, что у христиан максимально извращенные представления о любви, - скривился от отвращения Призрак, - «Моя женщина»! Она что – имущество? Любовь, епископ – это союз равных, высшая степень дружбы. Что же до ненависти… Мне трудно кого-то ненавидеть. Я, знаете ли, очень долго живу на свете. Время либо ожесточает сердца людей, разрушая их веру в добро, либо дарует снисходительность к чужим слабостям. За что мне вас ненавидеть? За вашу враждебность к Жанне? Я и так Вам противостою. И когда наше противостояние закончится я просто уйду из вашей жизни. Если только… если только вы не пожелаете помочь мне с её освобождением.

Он лукаво улыбнулся Кошону и протянул ему прозрачную руку.

- Боитесь потерять власть и богатство из-за проигранного суда? Я дам вам полной горстью! Боитесь божьего гнева из-за неправедного суда? Избегите его! Присоединяйтесь ко мне, епископ, и вместе мы придём к триумфу!

- Решил купить меня? Почему же не действовал так с самого начала? – с подозрением осведомился епископ. – Обычно люди, особенно из тех, что прикидываются добряками, сначала сулят блага, а только потом переходят к угрозам. Ты же всё сделал наоборот – почему я должен теперь верить тебе?

- А вы бы поверили мне, если бы я предложил вам все земные сокровища в первый день нашего знакомства? – поднял брови дух. – Вы даже в то, что я хоть чем-то могу вам навредить, не верили до самого последнего момента. К тому же, тогда вы могли ещё надеяться на успех процесса. Поэтому я действовал с максимальной отдачей: сначала разваливал процесс изнутри. Когда вы переиграли меня, отменив публичные слушанья я начал искать способ освободить Жанну силой извне и одновременно начал давить на вас, вселяя в ваше сердце отчаяние. А теперь, когда вам не на что надеяться, мне проще всего вас купить. Как видите, я вполне откровенен.

«Сделка с дьяволом, - думал в это время епископ, - вот что он мне предлагает. Но как соблазнительно! Избавиться от кошмаров, сбросить неподъемное ярмо суда, получить… а постойте-ка: что получить?»

- И что ты мне предлагаешь? – настороженно спросил епископ, - Какие блага? Если я оправдаю девушку за отсутствием улик, то меня лишат всех постов и постараются дать худший и беднейший из возможных диоцезов. Что ты предлагаешь мне взамен?

- Чистый рассудок, - улыбнулся дух. – Я избавлю вас от кошмаров. А прочее… Власти я вам дать, скорее всего не смогу – у меня нет выхода на сильных мира сего. Но вы можете попросить о том Жанну. Она девочка добрая, пригреет вас. Деньги… я знаю местонахождение нескольких крупных кладов: вам до конца жизни хватит. Что-то ещё?

«А ведь он тоже должен волноваться, - размышлял Кошон, - пусть процесс даже и провалится, но судьба этой девицы всё равно останется в полной зависимости от англичан…»

- А ты не врешь? – вслух спросил он.

- Было ли такое, что я давал невыполнимые обещания? - поднял брови дух, - Если вам нужно убедиться в моей доброй воли, что же, извольте. Переведите девушку в лучшую тюрьму, допустите её до мессы в той одежде, которая у неё есть: и я сниму с вас проклятие кошмарных снов. Если же вы хотите увериться, что я не обманываю вас насчёт кладов… Один из них - весьма небольшой, но всё же, вмурован в стену церкви деревеньки Грё, что в пяти часах езды на юг от города. В северном пределе, у самого пола.

- Откуда ты это знаешь?

- Мне подвластны многие чары епископ. В том числе так называемые стихийные печати. Одна из них, печать земли, открывает местонахождение кладов.

- Что же, я проверю. Но где гарантии, что ты не обманешь меня?

- Гарантии? – воззрился на него дух, - Епископ, вы не в том положении, чтобы требовать от меня гарантий.

«Врёт, - с каким-то странным облегчением подумал Кошон, - врет. Ничего он мне не даст. Это бесовское искушение. Вот он, вот он знак Божий, что я так давно ждал. Я должен идти до конца, и Господь не оставит меня!»

- Ну хорошо же, - вслух сказал он, - ты прав. Я переведу называющую себя Жанной в лучшую тюрьму. Допустить до мессы… не уверен, что это получится: если я буду помогать вам с побегом, то мне, наверное, не нужно резко менять своё отношение к пленнице? Перевод в лучшую камеру, или даже в охраняемый дом в городе, я ещё могу объяснить её плохим самочувствием, но как мне обосновать допущение её к божественным службам?

- Хорошо, не надо служб. Только новое место заключения.

- И прошу, - взмолился Кошон, - мне потребуется время, чтобы всё подготовить: согласовать с де Бошаном, выбрать дом, расставить стражу. Я вряд ли успею за сегодня. Но можешь ты отозвать свои ужасные видения прямо сейчас, прошу тебя!

Кажется, он перестарался с лицедейством. Призрак посмотрел на него с испытующим недоверием и ответил.

- Могу. Но не прямо сейчас, а вечером. Когда смогу убедиться, что вы действительно хлопочите о переводе девочки в другое место.

- Тогда убирайся отсюда к дьяволу! – закричал Кошон, крайне раздосадованный невозможностью хотя бы на пару дней избавиться от мучавших его кошмаров. – Я не куплюсь на такую сладкую ложь! Ты демон, и ты искушаешь меня! Но я тверд в вере, и Господь защитит меня.

- Вы глупы, - с раздражением сказал Призрак, - но я понимаю, как трудно дуракам даётся признание собственной глупости. Я не отвергаю своего предложения. Если передумаете – вы знаете что делать.

- Он не поверил, - вздохнул дух, возвращаясь в камеру. – Решил, что я блефую. Ничего, подождем. Деваться монсеньору епископу некуда. Своё богатство и влияние он ставит куда выше дела английской стороны. Согласится. Тем более, что мой визит всё равно не был напрасным: теперь я точно знаю, что Жиль уже выступил в поход. И судя по тому, как это пугает нашего общего знакомого, силы с ним идут немалые.

- А ты не знаешь точно, где он сейчас? – поинтересовалась девушка.

- Нет, этого Кошон не сказал.

- Найди его, - попросила Жанна, - скажи поторопиться.

- Уверена? - обеспокоенно переспросил Призрак, - мне потребуется около недели чтобы достичь Нормандии, найти там Жиля и вернуться сюда. Ты не боишься остаться здесь одна?

- Не боюсь, - тряхнула головой девушка, - ты сам говорил: до тех пор, пока у них не будет хотя бы формального покаяния, мне бояться нечего. Но я устала. Ты даже не представляешь, как устала: от этой сырости, запаха, скверной еды… Но хуже всего – от неопределённости. Для меня сейчас очень важно знать: когда всё это кончиться. И разница в неделю кажется мне огромной.

- Хорошо, - медленно ответил он, - хорошо. Я сделаю как ты скажешь.

- Тогда отправляйся сейчас, - подошла и обняла его девушка, - чем раньше уйдёшь, тем раньше вернёшься, правильно?

- Только обещай, что не будешь делать глупостей, - наклонился он к самому её лицу, - как… как в прошлый раз. Жана де ла Фонтена здесь больше нет.

- Обещаю.

- Тогда я пошёл. Держись девочка. Я постараюсь вернуться до следующего заседания суда.

Но он не успел. Несмотря на то, что прошла целая неделя, он не успел вернуться вовремя.

Её снова вытащили на заседание, но какое-то странное: присутствовали далеко ни все судьи. Епископ Кошон, на прошлом собрании выглядевший усталым и подавленным, сейчас словно излучал какую-то особую, гнетущую ауру. Он выглядел почти умалишённым: глаза заволокла мутная плёнка, голос походил на птичий клёкот. Время от времени епископ замирал на полуслове, словно был тряпичной куклой балаганщика, которую перестали дёргать за ниточки.

Речь его, странно несвязная и спутанная, снова сводилась к единственному пункту: покайся грешница, и подчинись матери нашей Церкви! Жанна терялась в догадках, а дело было вот в чём.

Вчера, к коменданту города прибыл очередной гонец, который сообщил, что де Ре уже прошёл Кан. Это была примерно половина пути от театра основных боевых действий в Нормандии, до Руана.

- Как это возможно?! – вскричал епископ, когда де Бошан изложил ему эту новость, - там ведь всё кишит нашими людьми! Как он может идти с такой скоростью? Если так продолжится и дальше, то он будет под стенами города дней через десять!

- Маршал не жалеет золота, - мрачно ответил граф Уорик. – Он просто покупает отряды, стоящие у него на пути. Сейчас его продвижение должно замедлиться – всё же казна у него не бездонна, да и не всех людей в принципе можно купить. Но вам следует ускориться.

Вслед за этим пришла другая новость. Особо доверенный слуга, посланный в Грё, вернулся не с пустыми руками. Несмотря на то, что епископ не поверил в посулы Призрака, он всё же послал осмотреть ту церковь, где по словам духа скрывался клад.

И вот сейчас он тупо разглядывал небольшой глиняный кувшинчик, наполненный мелким серебром. Здесь были в основном денье[2] и лиарды[3], общей суммой вряд ли хотя бы на два-три франка[4]. Но они были! Призрак не соврал. Так может он не соврал и в остальном?

Так что же, пойти к нему на поклон? Каяться и просить о прощении? А как же божий знак? Или он опять ошибся, и не было никакого знака?!

Кошон сам не помнил, как оказался в часовне. Было уже очень поздно, за окном как раз разыгралась гроза, поэтому маленькое помещение освещалось только немногочисленными свечами. Никого уже не было, а даже если и нет… епископ был не в том состоянии, чтобы обращать на кого-то внимание.

- Господи! – возопил старик, почти бегом пересекая часовню и припадая на колени пред Распятием. Епископский посох слабо звякнул, падая на пол рядом с ним. – Господи, по что искушаешь меня таким тяжким способом?! Неужели я настолько провинился перед очами твоими? Неужели даже еженощные терзания не искупают грехи мои? Ответь мне! Ответь мне Господи!!

Он уткнулся головой в пол, а потом в каком-то страшном исступлении вскочил на ноги со страшным криком:

- Да ответь же!!

Но распятие молчало, не исторглось из уст его ни совета, ни увещевания столь недостойному христианина и священника поведению, ни даже просто несвязного звука.

- Дай мне знак! – продолжал бесноваться Кошон. – Дай сейчас! Или я отвернусь от тебя, потому что недостоин пастырь молчащий вести своё стадо! Отвечай же мне!

Но ответа по-прежнему не было.

- Ты молчишь! – взвыл епископ, ударяя посохом в резной пол, - Молчишь!? Потому что тебя нет! НЕТ ТЕБЯ! Небо пусто, Бог умер! Каждый может творить что хочет! Бога нет!

Это было умоисступление в самом страшном, чудовищном, неприглядном его варианте. Разуверившийся епископ буквально плясал какой-то адский танец перед ликом своего идола. Тяжелый резной посох раз за разом ударялся об пол, разбрасывая при каждом ударе мелкую мраморную крошку. Она секла худые ноги старика, рвала край епископского облачения, градом билась об стены и с шорохом раскатывалась по полу.

Наконец обессиленный епископ рухнул ниц. Всё его тело сотрясали рыдания. Он лежал у подножия распятия точно так же, как в самом первом насланном Призраком кошмаре. Но если тогда изображение Христа рухнуло в соответствии с волей колдуна, то теперь Пьер Кошон сам низверг своего бога.

Он больше не служил никому. Только самому себе: своим амбициям, своей гордыне и своей алчности. Бог был тем, кто хоть немного сковывал его, заставлял задуматься о вечном – о своей душе. Теперь эти рамки рухнули.

И сейчас, вызвав девушку на новое заседания Кошон раздумывал только над одной мыслью: принять ли предложение Призрака, или идти до самого конца. Первый вариант был безопасней, стабильней – но он требовал признать своё поражение. Пойти на поклон. Унизиться.

Кошон мучительно раздумывал над этим, когда Жанну ввели в центральное помещение руанского донжона, где в этот раз собрались немногочисленные избранные судьи.

Она была одна. Призрак не кружил рядом с ней. И в душу епископа начало закрадываться липкое, смешанное со страхом, но такое сладостное искушение. Одна! Совершенно беззащитная. Наверняка тоже издерганная полугодовым процессом: если уж он так извелся, то она и тем более. Измученная годом плена: это и вовсе не вызывает сомнений – достаточно посмотреть, как осунулось её лицо, насколько тяжело ей даже просто стоять в тяжелых железных оковах. Да, она храбрится, да, старается держать спину ровно, да, пытается выглядеть гордо и независимо.

Пытается. Есть способ сломать любого.

Конечно Призрак будет в ярости. Но… Кошон уже почти два месяца терпит его кошмары. Не станут же они реальностью? В конце концов, сны – это всего лишь сны. Он потерпит.

Он едва удержался, чтобы довести путанную речь увещевания до конца. Совершенно не слушал, что ему отвечает пленница. Просто отметил, что Жанна перестала говорить, а значит можно приступать.

- Ведите её за мной! – крикнул он страже, направляясь к лестнице.

Винтовая лестница, ведущая в подвал донжона, была настолько узка, что удерживающие пленницу солдаты буквально сдавили её с обеих сторон. Кошон шёл впереди, на его лице застыло выражение мрачной, глумливой решимости.

Лестница кончилась. Они очутились в довольно просторном помещении со сводчатым потолком, чем-то напоминающие камеру Жанны, но гораздо суше. У единственной колонны пылала жаровня, в углу притулился пыточный горн. Возле него, раздувая угли, суетился один палач, другой орудовал рядом с дыбой, проверяя плети.

- Как видишь, в некоторых случаях недостаточно ограничится увещеваниями, - проскрежетал Кошон, - иногда, чтобы направить заблудших на путь истинный, их надо подвергнуть мучениям и через то постараться спасти тело и душу. Ибо своими лживыми выдумками они подвергают их тяжкой опасности.

- В моих словах не было лжи, - выкрикнула девушка. Её лицо побелело, щеки раскраснелись, но это были проявления гнева, а не страха. – Даже если вы выверните мне все члены и исторгните из тела саму душу я не скажу вам иного! А если и скажу, то после снова откажусь, потому что это было вырвано у меня силой!

- Ах ты мерзавка, - прошипел Кошон, хватая её за руку, и пытаясь подтащить к жаровне. Но худенькая, изможденная годом плена девушка оказалась неожиданно сильной. Она вырвалась из хватки Кошона, и теперь глядела на него с вызовом и превосходством.

Епископ не хотел в действительности пытать Жанну, понимая, что это может повлечь страшные последствия как со стороны Призрака, так и от мирских властей Руана, в чьём ведение, вообще-то, находилась пыточная. Ему надо было лишь увидеть страх на её лице, почувствовать компенсацию, за все те кошмары, что он пережил по её с Призраком вине.

Ну, и да, он действительно надеялся, что Жанна, устрашась вида ножей и клещей, согласится покаяться. И сейчас, поняв, насколько глупой была эта надежда, насколько эта девушка сильнее него, он обезумел от ненависти. Ему хотелось только одного – сломать, уничтожить, унизить её за то, что она своей стойкостью так унизила его.

- Да помогите же вы мне! – рявкнул он на держащих пленницу солдат.

- Чем, мессир? – осторожно спросил один из них.

- Руки ей крепче держите, - прошипел Кошон, вырывая из стенной скобы горящую головню.

Стража послушно заломила локти девушке за спину. Кошон медленно развернулся, держа в руках факел. По губам его змеилась почти сладострастная усмешка.

- Говоришь, исторгнуть душу? – процедил он, приближаясь к Жанне и ища на её лице признаки страха. Тщетно. Жанна была бледна, на лбу серебрилась испарина, но огромные чёрные глаза смотрели прямо на епископа, и отводить взгляд девушка не собиралась.

- Да ты понятия не имеешь о муках, еретичка! – заорал Кошон прямо в это ненавистное личико.

- Вытяни ей руку! – приказал он солдату, и когда тот выполнил команду, сунул горящий факел прямо под девичью ладонь.

Жанна выгнулась всем телом, рот её приоткрылся. Кошон почти уже слышал её надрывный, полный страдания крик, губы епископа уже разошлись в торжествующей победной улыбке.

Но крика не было. Жанна дрожала всем телом, но её взгляд всё также был направлен ему в глаза, а зубы – крепко сжаты.

Ты не услышишь моих стонов.

Он бы убил её. Запытал насмерть, не обращая внимания ни на протесты других членов суда, ни на прямой запрет графа Уорика, успей тот примчаться сюда, ни даже на Божье знамение, изволь Он послать такое. Рвал бы ненавистную девушку на куски, не понимая только одного: почему, почему, почему она не кричит!?

- Что здесь вообще происходит?!! – прогремел под сводами поражённый голос.

Кошон отдернул факел. Призрак, видимо только что вошедший в подземелье, перевёл ошалелый взгляд с Кошона на Жанну, потом снова на Кошона, на факел в его руке… И его лицо исказилось такой всепоглощающей ненавистью, что епископ не бросился к выходу, лишь из-за того, что от ужаса у него парализовало ноги.

Левая рука Призрака взлетела вверх, и сведенные судорогой губы выплюнули одно-единственное слово:

- Аке!..

- Нет! – Жанна дёрнулась в хватке стражей, пытаясь помешать Призраку расправиться с епископом. Её оттащили назад, но дух действительно осекся, так и не произнеся убийственного заклятия.

- Что бы вы знали, епископ, - прерывисто дыша выпалила девушка, - в минувший праздник Святого Креста мне являлся архангел Гавриил, и я верю, что это он. И я спросила, покориться ли мне Церкви, чьи служители столько принуждали меня к этому. И он ответил, что я во всём должна положиться на Бога. И я спросила, буду ли сожжена, и он снова ответил, чтобы я уповала на Бога.

- А корона твоего короля, которая якобы являлась епископу Реймсскому, - крикнул кто-то из судей, - готова ли ты положиться на него в этом вопросе?

- Велите ему прийти, и я отвечу вам, - обернулась к толпе девушка, - и он не посмеет мне возражать!

- Увидите её, - простонал Кошон. – Она слишком ожесточилась в своём упорстве.

Жанну поволокли обратно наверх, дух последовал за ней. Лицо у него было совершенно мёртвое.

- Сильно болит? – осторожно прикоснулся Призрак к обожженной руке девушки.

- Да, - тихо всхлипнула Жанна.

- Ч-ч-ч, не плачь, сейчас перестанет. Я помогу, - он буквально обволакивал обожженные места своим изменчивым телом. Голубоватый дым впитывался в кожу, снимая боль, восстанавливая ткани, - не останется ни шрамов, ни рубцов. Всё пройдет.

Он снова, как тогда, после первого возвращения вытирал ей слёзы, шептал какую-то успокоительную, ласковую чушь. А внутри всё замирало от ледяной, щемящей ненависти, непреодолимого желания мести.

- Я даже не поняла, как всё произошло, - говорила Жанна, всё ещё морщась от боли в кисти, - он с самого начала был какой-то странный, как будто его бешеный пес укусил, но он ещё сдерживается. Что с ним произошло? Мы даже не разговаривали с того раза, вообще не виделись.

- Он слетел с резьбы, - мрачно ответил Призрак, - такое бывает. Сильное напряжение выливается в абсолютно нелогичные, самого себя разрушающие действия… Не думай о том – это моя забота.

- Ты нашёл Жиля?

- Да. Два дня назад он уже подходил к Кану. Но не радуйся раньше времени. Дорога дальше на Руан перекрыта англичанами вдоль и поперек. Пройти по ней будет нелегко. То есть, Жиль, конечно пробьется, но это займет чуть больше времени.

- Я тут думала, - тихо сказала девушка, - вы оба с Жилем уверены, что меня предали. Что я никому не нужна, более того, многим мешаю. Что мне делать, освободившись? Я никому не нужна живой. Мне нет места в мире.

- Ты не хотела говорить на эту тему, помнишь? – мрачно сказал дух, - Даже думать не хотела, совершенно справедливо рассудив, что нет смысла гадать и строить планы, не зная реальной обстановки. Но раз уж речь снова об этом зашла… Ты говоришь, к тебе явился Гавриил? Ты спрашивала его о…

- Да никто мне не являлся! – с отчаянием выкрикнула Жанна, - Я соврала, понимаешь, соврала! Как они мне надоели с этим вопросом! Я же ещё тогда все им сказала! Максимально доходчиво! Что им ещё от меня надо?

- Много чего, - потрясенный известием, что она может соврать о посещении святого, ответил Призрак, - но это не суть важно. Если мы говорим о твоей судьбе, то всё… нет, не просто, конечно, но считаемо.

Он сплёл и расплёл пальцы – жест, как успела понять Жанна, говоривший о сильном внутреннем волнении и продолжил:

- Вариант один: твоё освобождение проваливается. Тебя успевают вывезти из Руана до прихода Жиля, штурм проваливается – что-то в таком роде. Маловероятен. В любом случае, при его выполнении все наши с тобой усилия будут направлены на побег. Сейчас предлагаю подробно не рассматривать, потому что, как я уже сказал, вероятность этого события не велика, а вот душевных сил он у нас заберет много.

Вариант два: тебя освобождают. Вариант два-один: это делает епископ. Не смотри на меня такими глазами: мозги я ему на место вправлю. Так вот, тогда нам, как ни странно, сразу нужно самим найти Жиля: это единственный человек, под охраной которого ты будешь в полной безопасности. Собственно, это и вариант два-два: тебя спасает Жиль.

Он снова помолчал, кисти рук у него жили какой-то своей жизнью.

- Отсюда начинается новая ветка. Вариант один: в ближайшее время я обретаю тело. В таком случае, я предлагаю тебе путешествие по миру, вечную жизнь и свою любовь. Вариант один-один: ты соглашаешься. Конец этой истории и начало новой, надеюсь, что более счастливой. Вариант один-два: ты отказываешься. Заинтересованные лица вешаются на ближайшем дереве, ты же вольна выбирать любой из других вариантов. Вариант два – я не обретаю тело, или ты посылаешь меня лесом. Тогда тебе тут же поступает второе предложение руки и сердца: от графа де Бриен, барона де Ре и… какие там ещё Жиль носит титулы? Варианты два-один и два-два идентичны один-один и один-два, только меня не касаются. Вариант три: тебе являются твои голоса. Строго говоря, с него надо было начать, но ладно. Вариант три-один: тебе говорят покаяться в недостойных Девы Франции мыслях, и дальше выполнять их наставления. Вариант три-два: тебя отпускают на вольную жизнь – переход к варианту один. Как-то так.

- Почему ты считаешь, что я обязательно поступлю так, как скажут мои голоса? – спросила его девушка.

- А ты не поступишь?

- Я не знаю, - тихо произнесла девушка, - пусть хотя бы явятся. Но… с Жилем я точно не останусь.

- Почему? Он богат, знатен, красив и умен. И он действительно любит тебя. Жанна... я ведь не имею тела. Я, строго говоря, вообще не совсем есть. И я очень боюсь, что на замену твоей бесплодной преданности голосам, придёт не менее слепая верность мне.

- Почему ты так говоришь? – с горечью спросила девушка, - Такое впечатление, что ты пытаешься меня оттолкнуть!

- Нет. Я бы не смог. Но я очень хочу, чтобы ты была счастлива, и твои представления о должном не затмили это счастье. Я хочу, чтобы тебя вёл не долг, но чувства.

«Будь только своей»

- Спасибо, - прошептала она, прислоняя свою голову к стене рядом с головой духа. – И за заботу, и за честность… Но я не останусь с Жилем. Потому что я его не люблю. Я люблю тебя.

- И я, - из голоса духа наконец ушли тревожные нотки, уступив место светлому счастью, - я тоже тебя люблю.

[1] Орлеанский Ублюдок - имеется ввиду Жан Дюнуа. До получения титула графа де Дюнуа он был известен под именем бастарда Орлеанского.

[2] Денье - мелкая серебряная монета с сильной примесью меди. Использовалась как основная разменная единица для мелких денежных покупок.

[3] Лиард - серебряная монета номиналом в три денье.

[4] Франк - крупная золотая монета. Равнялась одному ливру, или двадцати су, или двести сорока денье.

Интерлюдия. …Боль!

Интерлюдия. …Боль!

Этот кошмар был не похож на предыдущие. Хотя бы потому, что он явственно осознавал себя. Никаких помутнений памяти, ложных воспоминаний, спутанности мыслей. Нет, он твердо помнил: я епископ Кошон, веду процесс над Жанной, что именует себя Девой, сегодня ночь с девятого на десятое мая. Я сплю, и, по идее, должен видеть очередной кошмар.

Кошон оглянулся вокруг. Он находил в помещении с низким каменным потолком и неровным полом. Оценить его размеры не представлялось возможным – стен не было видно: буквально в нескольких шагах от епископа начиналась непроглядная тьма. Сам он сидел в каменном кресле, ничем не связанный, хотя двинуться всё равно почему-то не получалось.

Какое-то очень спокойное начало для кошмара… Нет, в них и раньше случалось такое, что сначала ничего не происходило, не происходило, а потом как начиналось! Но он никогда так чётко не воспринимал происходящее – известно же, что страх – дитя неведомого.

В окружающей тьме наметилось какое-то шевеление. Кошон внутренне уже приготовился к появлению очередного кошмарного чудовища, на коих были так щедры насланные проклятым демоном ужасы. Но из-за границы тьмы вышла не тварь о семи хоботах и ста пастях, не ужасный дракон, не гротескный урод – а лишь их создатель. Сам Призрак.

Он остановился в паре шагов от епископа, покачиваясь с пятки на носок, и глядя на Кошона каким-то странным, испытующим взглядом.

- Знаете, епископ, - наконец нарушил он звенящую тишину, - вам удалось заставить меня напомнить себе, что жизнь – непредсказуемая штука, и что я тоже могу ошибаться. Эта ваша сегодняшняя выходка…

Он снова качнулся вперед-назад, а затем продолжил:

- Недавно я сказал вам, что уже с трудом могу кого-то ненавидеть, и что готов быть вам добрым другом.

Он замер, а потом неожиданно метнулся вперед быстрее атакующей змеи. Прозрачные, но страшно сильные руки тисками сдавили Кошону голову, исказившееся злобой лицо прижалось почти вплотную.

- Вы заставили её плакать, епископ, - ненавидяще прошептал Призрак, - вы причинили ей страдание, и за это...

- Да что ты метешь! – выдавил, борясь с болью и желанием заорать, Кошон, - Она не плакала! И не заплакала бы, кажется, даже если бы я и в самом деле подвесил её на дыбе!

- Не при тебе, идиот! – наотмашь ударил его по лицу Призрак – Потом! В камере! Тебе она своих слез не покажет даже на самом костре! Но их! Видел! Я!

Он отстранился, тяжело дыша, с трудом возвращая себе спокойный вид.

- Я вижу, что кошмары перестали оказывать на вас должное воздействие, - процедил он, разгоняя тьму, скрывавшую стены, и отлетая к ближайшей из них.

У Кошона перехватило дыхание. Вдоль стен - на полу и на приставленных столах, а также на самих стенах и каких-то выносных стеллажах ровным рядами лежали, висели и стояли пыточные инструменты.

- Если вас перестал учить страх, - проговорил Призрак, доставая из жаровни добела раскаленные щипцы, - то пусть вас учит БОЛЬ!

Глава VIII. Цугцванг

Глава VIII. Цугцванг

Суд собрался вновь только двадцать третьего мая. Снова гулкое помещение королевской капеллы наполнилось голосами, звяканьем оружия, торопливым звуком шагов. Три месяца прошло с тех пор, как сюда впервые ввели хрупкую девушку, которой предстояло держать ответ перед двумя сотнями священников и теологов по вопросам веры. Как всё изменилось с тех пор!

Не теснились более по галереям многочисленные свидетели – о том, чтобы допускать их до слушаний теперь и речи не шло. Среди членов суда тоже прошла некоторая убыль. В первую очередь она касалась, конечно, Жана де ла Фонтена, но кроме него были и другие выбывшие, ушедшие как по собственной воле, так и под давлением со стороны Кошона.

Сам епископ, похожий на ожившую мумию, уступил кресло судьи Жану Леметру, ютясь где-то с краю. Последние две недели кошмары больше не навещали Кошона, но каждую ночь, едва пройдя границу между явью и сном, он оказывался на всё том же каменном кресле.

Нет, никто его больше не мучил. Но Кошон прекрасно понимал намёк, и помнил, что сказал ему дух в ту ужасную ночь. «Запомните, епископ, - проговорил он тогда, в последний раз собирая воедино истерзанное тело священника, - ещё одна подобная выходка, один шаг к её казни, и следующего рассвета вы уже не увидите».

Кошон вздрогнул, вырываясь из плена воспоминаний. Все в сборе. Пора начинать. Он слабо кивнул Леметру, тот махнул рукой прокурору. «Так нелепо, - отстранённо подумал епископ, - два судьи, и не один не готов вести заседание. Леметр не хочет, а я… а я уже просто не могу».

Зато Жан Эстиве и хотел, и мог. Гулкий голос прокурора, полный хорошо разыгрываемого негодования и осуждения уверенно гремел под сводами, оглашая двенадцать пунктов итоговых обвинений. Сформулированные теологами Парижского университета, а потом подкреплённые комментариями членов суда, они содержали указания на грехи и заблуждения именующей себя Жанной.

Она, конечно, тоже присутствовала в зале. И не одна: Призрак стоял рядом с ней, и по мере того, как Эстиве зачитывал обвинение, его лицо, сначала напряженное, становилось всё более и более расслабленным.

- Идиоты, - прошептал он на ухо девушке, - я догадывался, что у них не выйдет внятного обвинения, но это - просто убожество. Теперь Кошон уж точно никуда не денется, примет наши условия как миленький. Если это - итоговое обвинение, то можно вообще ничего не боятся.

- Все настолько плохо? - уточнила девушка, - если честно я не понимаю, откуда там взялась часть пунктов.

- Нечего там понимать - отмахнулся Призрак, - словоблудие и крючкотворство. Объем всякой чушью добирают, чтоб звучало посолидней. Из этих двенадцати пунктов, там только один что-то из себя представляет - тот, что про ношение мужской одежды. Ну, как мы и думали. Теперь нам остается ждать только одного: публичного оглашения, на котором мы и исполним наш план.

Приговор был зачитан, пленницу увели. Судьи тоже начали расходится. Епископ Кошон, медленно поднимался к себе, в замковый кабинет. Дойдя до двери, он замер, не в силах войти внутрь. Он знал, что там его ждёт Призрак. До сего дня он так больше и не навещал епископа, но теперь он просто не мог не прийти. Он ждёт, ухмыляясь, зная, что победил, что Кошону больше нечего ему противопоставить.

Это знание собственного будущего сводило с ума лучше любых ужасов из сновидений. Кошон шагнул в комнату так, как будто за дверью его ждал не ровный камень пола, а обрыв в бездонную пропасть.

Призрак, конечно же, был здесь. Он сидел, развалившись, в кресле и делал вид, что читает какие-то бумаги. Хотя нет, не делая. Призрак действительно перебирал лежащие на столе листы: черновики только что оглашенного обвинения. До сих пор Кошон не был осведомлён о новом состоянии духа, и сейчас, накануне развязки, Призрак решил продемонстрировать епископу свою власть над материальным миром. Как бы невзначай, между делом, как совершенно обыденную вещь – так лучше доходит.

- Ну что, - сказал он, поднимая глаза от листов, и видя, что произвел должное впечатление, - что же вы так лицом-то посерели, друг мой. Нет нужды меня столь сильно пугаться.

Он выплыл из-за стола, повиснув в нескольких шагах перед Кошоном.

- Давайте разберемся лучше, к чему мы в итоге пришли, - он сделал приглашающий жест, и Кошон не смог противиться. – Что же вы включили в итоговое обвинение? Опустим словесную шелуху, оставим суть.

Пункт первый: “Слова подсудимой о явлениях ей ангелов и святых — либо выдумки, либо исходят от дьявольских духов”. Епископ, это же не пункт итогового обвинения, это пункт, по которому стоит проводить дознание. Где хоть что-то кроме вашего голословного утверждения? Где доказательства? Вы говорите, что не было ангелов, а мы говорим, что были. Кому верить? В топку этот пункт.

Второе: “Явление ангела, принёсшего корону королю Карлу — вымысел и посягательство на ангельский чин”. Епископ, свидетелями явления сего божественного духа была толпа народа, включая архиепископа Реймса. Вы понимаете, что подобное заявление подталкивает к расколу внутри самой церкви? Или просто вы давно перестали служить господу, а вера сделалась для вас лишь элементом политики? В топку.

“Жанна легковерна, если считает, что по благому совету можно распознать святых”. А это ещё что за бред? По каким же тогда признакам их ещё надо распознавать? И да, даже если это наивность, то наивность не является грехом, в худшем случае она губительна для самой легковерной, но в документе по обвинению в ереси ему делать нечего. Вы что просто хотели добрать количество пунктов этой писульки до дюжины?

“Жанна суеверна и самонадеянна, считая, что может предсказывать будущее и узнавать людей, которых раньше не видела”. Епи-ископ... Во-первых, это, опять же, пункт начального обвинения, а не итогового заключения. Это надо доказывать! И, в отличие от святых, которых видит только Жанна, доказать или опровергнуть это обвинение очень просто: пригнали полсотни горожан попросили назвать их имена - что может быть проще? Или боитесь, что назовёт? Правильно боитесь: если даже сама не справиться, я в стороне не останусь.

“Жанна нарушает божественный закон, нося мужскую одежду...” Да, нарушает. Здесь вы правы. Единственный пункт этого убожества, который нельзя оспорить.

“Она побуждает перебить врагов, причём утверждает, что делает это по воле Божьей”. Вы рехнулись? Девушка, которая лично на поле боя никого не убила, которая писала врагам письма с просьбой отступиться и сложить оружие обвиняется в кровожадности? Блеск, епископ, просто блеск! Я уж не говорю, что в числе тех, кто действительно призывал перебить врагов своих самым мучительным образом были и прославленные католические военачальники всех эпох, в том числе позже объявленные святыми, и даже Папы Римские! Походы в святую землю, а? Катары! Славяне! Нет, вы положительно нарываетесь на раскол, вас самих жечь пора. Что там дальше?

“Покинув родной дом, она нарушила завет о почитании родителей”. Да, но божественные повеления стоят выше наказов отца.

Восьмое: “Её попытка бежать, спрыгнув с башни Боревуар, была проявлением отчаяния, ведущим к самоубийству...” Начнём с того, что это было проявлением стремления к свободе, свойственного каждому человеку. Продолжим, традиционным вопросом, что сей пункт делает в обвинении дела по впадению в ересь? В самом худшем случае этот эпизод свидетельствует о духовном упадке Жанны в момент прыжка. Последствия для благого душеспасения - исповедь. А не ваши абсурдные обвинения.

“Ссылка Жанны на заверение святых, что она неминуемо попадёт в рай, если сохранит девственность, безрассудна и противоречит основам веры”. Эээ, в каком месте? Девство, насколько я помню - безусловная добродетель. Почему оно противоречит попаданию в рай?

“Утверждение, что святые говорят по-французски, ибо они не на стороне англичан, кощунственно по отношению к святым и нарушает заповедь любви к ближнему”. Вы идиот? Вернее, не вы, конечно, у вас там целый парижский университет идиотов. По-каковски говорят святые никто не в курсе, но с девочкой они могли говорить только по-французски - других языков она не знает. А насчёт заповеди любви к ближнему... вы обвиняете в её нарушении не Жанну, вы обвиняете её голоса. Ангельские, прошу заметить, голоса.

“Она — идолопоклонница, вызывающая демонов”. Докажите. Где хоть один, хоть самый завалящий демон. Или идол. Вы опять выдвигаете беспочвенное обвинение, под которое не в силах подвести доказательную базу.

“Она не желает положиться на суд Церкви, особенно в вопросах об откровениях”. Она не готова положиться на вас, епископ, конкретно на ваш суд. И напрямую сказала вам об этом, о чём вы лицемерно умолчали. Да-да, я знаю про это фарс с вымарыванием её слов из протоколов. А вот её предложение обратиться к Папе там осталось – как и ваш отказ в этом. Поэтому понятно, почему она не готова положиться на Церковь конкретно в ваших лицах: вы бессовестно пристрастны. Вы неприкрыто желаете девушке смерти, преследуя за этим свои личные, шкурные интересы.

Дух обошёл вокруг кресла, в котором полулежал епископ Бове и, встав по другую сторону стола, жёстко проговорил:

- Вы проиграли процесс. Вы не смогли, как я неоднократно говорил, определить принадлежность голосов Жанны к святым или к нечистым, собственно, вы даже не смогли ответить на вопрос: а слышала ли она хоть какие-то голоса. Вы не смогли доказать ни одного из пунктов этого своего обвинения, кроме того единственного, что и так был очевиден. Я про ношение мужской одежды. В ближайшие дни вас предстоит публичное оглашение – и что вы будете делать, когда Жанна откажется его признать и подписать?

«Я сожгу её без всяких признаний!» – хотелось выкрикнуть епископу в призрачное лицо. Но он слишком хорошо понимал, что последует за этим.

«Тогда ты умрешь», - спокойно отвечал серебристый взгляд духа.

Епископ отвёл глаза – эту схватку Призрак выиграл, даже не дав ей начаться.

- Я не знаю, - проскрежетал Кошон.

- Тогда я в последний раз предлагаю вам, - сел прямо на стол дух, - примите моё предложение. Что бы вы не сделали, ваша карьера теперь окончена. Вы не смогли опровергнуть её притязания на святость – за это вас уничтожат. Если не хотите довольствоваться до конца жизни ролью заштатного епископа – помогите мне, и я вас озолочу. Вы ведь уже убедились в моей правдивости, разве нет?

- Да, - глухо ответил Кошон, - я убедился. Но я не понимаю, как ты можешь до сих пор быть готов помогать мне. Я же помню, я видел – в том сне. То, что ты делал со мной… до сих пор будешь говорить, что не ненавидишь меня?

- Епископ, - сплёл и расплёл пальцы Призрак, - я… сорвался. Я действительно ненавидел вас тогда. Когда я понял, что происходило в том подземелье… Если бы не Жанна, я бы убил вас на месте. Но мой визит в ваш сон… это было максимально недостойно с моей стороны: желание отыграться, ничего более.

Он повернул к Кошону злое лицо.

- Если бы речь шла не о Жанне… даже не так… Если бы Жанна уже была в безопасности, я бы просил у вас за это прощение. Переступил бы через свою гордость и просил, потому что за свои ошибки нужно платить – иначе будешь совершать их снова и снова. Но сейчас я хочу только одного – чтобы вы исчезли из нашей жизни, и мне плевать, что потом будет с вами. Золото не имеет для меня ценности – так почему бы не одарить им вас, если это поможет спасению Жанны.

- Она же всё равно не останется с тобой, - посмотрел на него епископ, - и ты это прекрасно знаешь. Она Верит. И не отступит от своей веры.

- Посмотрим. Мне недавно дали неплохую надежду… Но в любом случае «не моя девушка» звучит гораздо лучше, чем «мёртвая девушка»… Что-то я с вами разоткровенничался. Вы помогаете нам? Да или нет?

- Я бы и рад, - опустил голову Кошон, - но что я могу сделать? В городе распоряжается де Бошан, а он ждёт от меня вырванного покаяния. Если я закрою дело, то меня не то что слушать не будут, но как бы и вовсе голову не сняли.

- Прям скажем - невелика потеря, - заметил Призрак, - Ваша голова всегда стоила недорого, потому что в ней никогда не было мозгов. Но тут Вам повезло. Мы с Жанной понимали это, а потому придумали план, как помочь вам, ну и ей, конечно.

- Что ты придумал? - безразлично поинтересовался епископ.

- Суд окончен, - пожал плечами Призрак, - ваша роль тоже. Но для девочки всё ещё только начинается. Пока подойдет Жиль, пока её освободят… Она устала епископ, очень сильно устала. Я не устаю поражаться силе её воли, но дальше держать её в этой камере – бессмысленное мучительство. Вы приготовите дом в городе. Отдельно стоящий, с хорошими стенами и отдельным двором. Чем больше он будет похож на крепость – тем лучше. В доме должен находится минимально необходимый штат прислуги и охрана. Много охраны – лично преданной вам. Такой, что не подчиняется ни де Бошану, ни кому-либо ещё. Люди, что будут готовы сражаться против английской армии.

- Ты боишься, - медленно произнёс Кошон, - что её могут попробовать убить при штурме.

- Да, - не стал кривить душой Призрак. – И я боюсь, что моих сил не хватит на её защиту. Поэтому и прошу вас позаботится о её безопасности. А после того, как её переселят, вы начнете дуть в уши всем высокопоставленным лицам, начиная с графа Уорика, о том, как страшен в гневе Жиль де Ре, как он любит Жанну, и какой мучительной смерти он подвергнет всех жителей Руана, если с ней что-нибудь случится. Даже не слишком соврете, кстати.

- Как мило с твоей стороны говорить «прошу», когда ты мне по сути приказываешь, - покачал головой епископ, - кстати, как такое принуждение сочетается с твоей идеей «не переделывать витражи чужих жизней без согласия их создателя»? Или сначала надо вырвать у него это согласие под пыткой?

- Ну вы скажите тоже! – всплеснул руками дух. – Хотя в чём-то вы правы, моё мировоззрение довольно плохо сочетается с активным вмешательством в чужие дела. Собственно, именно поэтому я и не вершу судьбы мира, хотя могущество мне это, пожалуй, позволило бы. Сейчас же я просто защищаю попавшего в беду. И, заметьте – мучаю я вас только в следствие вашего упрямства. Кто вас просил тянуть эту девочку в пыточную?!

На последней фразе в его голосе снова прорезались тяжёлые, злые интонации, и Кошон поспешил свернуть тему.

- Хорошо, хорошо, - торопливо начал он, - я согласен выполнить всё, что ты скажешь! Но как мне это сделать? Люди у меня, пожалуй, найдутся – в крайнем случае можно добрать наёмниками: если заплатить им получше, то их преданность будет велика. Но городом распоряжается Уорик – как мне перевести куда-то пленницу? Я уже объяснял тебе, что без её покаяния меня никто и слушать не будет.

- Поэтому мы вам его предоставим, - сообщил Призрак. – Я начинал объяснять, да вы меня перебили. Когда состоится публичное оглашение приговора? Завтра? Отлично. Значит завтра, перед всем честным народом, графом Уориком, членами суда и прочими Жанна публично признает истинность пункта пятого вашего обвинения, того, где говорится про мужскую одежду. И покается. В нём, и только в нём. А вы в ответ, снимите все прочие обвинения и огласите приговор – нести вечное покаяние в одиночном заключении. В отдельном домике, да. Что вы скажите на это?

- Де Бошан этого не одобрит, - пожевал губами Кошон, - но публично возражать не станет. Потом, наедине, он мне конечно такое устроит… Но, это, как я понимаю, уже мои проблемы.

- Да нет, как раз наши общие. Епископ, как раньше я был вам противником, так сейчас стану помогать во всех начинаниях. Скажите Уорику, что вам накануне явился ангел Господень, выразил свою обеспокоенность состоянием Жанны, и велел всеми силами ей помогать. Даже обещал явиться ещё раз - ангела я перед Уориком сыграю запросто.

- Что же ты сразу этого не сделал? – мрачно спросил Кошон. – Когда впервые явился передо мной?

- Не хотел тратить силы, - скривился Призрак, - был уверен, что вы и так желаете помочь девочке, и мы с вами разберемся начистоту. Я, знаете ли, не очень люблю кого-то обманывать.

- Но когда сильно припекает, можешь?

- Да. Мы договорились?

- Хорошо, - вздохнул епископ, - лети к своей Жанне. Я займусь поисками дома и прочей подготовкой.

Призрак внимательно посмотрел на него. Бледен, крайне истощен, но деловит. Взгляд несколько потерянный, но осмысленный. Удручен своим положением, но готов сотрудничать. Не соврет. В глубине души, конечно, хочет расправиться с девочкой – слишком болит уязвлённая гордость, но желание выйти из этой истории с прибытком и страх мести с его стороны перевешивают. Не обманет.

- Удачи, епископ, - улыбнулся дух, выскальзывая из кабинета.

Кошон обхватил голову руками и глухо застонал. Какое унижение! Какое чудовищное, невообразимое унижение! Он проиграл! Хуже того – он вынужден довольствоваться милостью тех, кого сам считал своими злейшими врагами. Будь он на их месте – и он бы сотворил с собой такое… Он бы никогда не простил другого за то, что сделал сам. А его не просто простили – его ещё и по холке не забыли потрепать, утешительный леденец сунули, и кучу сластей впереди наобещали… Какое унижение.

Внутри снова разгоралась ненависть. Да если бы он только мог уничтожить эту девчонку и выйти из всей этой истории живым! Плевать на потерю власти и богатства! Он же и так не сможет потом нормально жить, ежечасно осознавая, что есть в мире те, кто настолько выше него. И что они вдвоём – счастливы, а он – нет.

- Завтра Жанна подпишет покаяние, - с отчаянием пробормотал епископ, - завтра Жанна подпишет покаяние... Подпишет покаяние... покаяние подпишет... Ха!

Совсем было потухший взгляд епископа снова ожил. Он вскочил, прошёлся по комнате из одного угла в другой, вернулся к столу, нервно теребя край сутаны. Если сделать так… Кошмары Призрак вернёт сразу, это понятно. Может даже и не только кошмары: при мысли о каменном кресле епископа непроизвольно бросило в дрожь, но он заставил её уняться. В конце концов, это же всё не по-настоящему. Страх любой пытки меркнет, если ты осознаешь её временность и проходимость.

А вот убить его Призрак не посмеет: до последнего будет стараться заполучить от него помощь – слишком уж дорожит безопасностью Жанны.

Да, это вариант. Вот так… а потом ещё сказать это и это. И после важно только одно – сбежать из города до того, как подойдёт Жиль. Его не будут искать: Призрак будет слишком занят своей ненаглядной Жанной. Её спасением из плена. И после только уповать на то, что французы снова начнут проигрывать. Тогда можно надеяться и на место архиепископа Руана, и на прочие блага. А если даже и нет… Плевать. На всё плевать – но эту парочку он уничтожит.

Времени у Кошона почти не оставалось, но это только удесятеряло его силы. Прыгая через две ступеньки на крутой лестнице, епископ цедил себе под нос:

- Самый умный, да!? Самый хитрый! Думаешь я так просто прогнусь!? Думаешь меня можно вот так унизить и уйти безнаказанным?! Нет, погоди, последнее слово всё равно будет за мной!

***

Утро следующего дня выдалось холодным и ветреным. Несмотря на это площадь перед аббатством Сент-Уэн и его обширное кладбище были густо заполнены народом. Везде стояла стража. Судьи копошились на высоком, специально сколоченном для них помосте. Там вместо снова верховодил Пьер Кошон, весь изжелта-серый после бессонной ночи, с ходящими желваками и трясущимися руками. Его непривычно сиплый, каркающий, голос, сгорбленная спина и запавшие, горящие фанатичным блеском глаза предавали ему сходство с птицей-стервятником.

- Где подсудимая? - раздался над площадью его не то крик, не то клёкот, - почему её ещё не доставили? Почему заставляют нас ждать?

- Она скоро пребудет, - склонился в полупоклоне Эстиве, - не извольте беспокоиться, я отдал необходимые распоряжения.

Действительно, повозка с закованной в цепи девушкой появилась на площади буквально через несколько минут. Рядом с хрупкой девичьей фигуркой Кошон разглядел и прозрачный силуэт ненавистного духа. Тот что-то говорил Жанне, она улыбалась, время от времени бросая на собеседника пронзительные взгляды.

По губам епископа змеей поползла кривая усмешка: воркуют голубки, ишь девка чуть смехом не заливается... Думают, что всё, что победили, что теперь и посмеяться можно. Ну ничего, сейчас он сотрёт эту улыбку с лица ведьмы, и эту спокойную уверенность из взгляда духа он тоже сотрёт.

Жанна тяжело ступила с повозки на землю: рассчитанные на крупного мужчину кандалы тянули ей руки: но она стояла ровно, с гордо поднятой головой, глядя прямо в глаза Кошону.

Епископу не терпелось сразу перейти к делу, сразу выложить на стол свой козырь, чтобы раздавить, растоптать эту ненавистную парочку. Но, к сожалению, они были здесь не одни. К сожалению, ему приходилось играть на публику, на всю эту низкородную чернь, что таращится сейчас на них во все глаза, и на своих так называемых соратников, век бы не видеть их лиц.

А потому сначала Кошон вызвал вперёд доктора священной теологии Гийома Эрара, чтобы тот прочел подобающую событию проповедь. И тот читал её: долго, обстоятельно, избрав темой слова Иоана: «Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе». Он отождествлял Церковь с лозой, а добродетель - с плодом, и на основании этого обосновывал идею, что никто не может совершить добродетельных деяний, если пойдёт против Церкви. Всё это была ужасная чушь, и Кошон понимал, что это чушь, и Жанна понимала это, слушая доктора с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. А витавший рядом с ней дух и вовсе скалился во все тридцать два, едко комментируя особо одиозные моменты.

Наконец Эрар закончил болтать, обратив последние слова к Жанне:

- Вот – монсеньеры судьи, кои много раз просили у вас и требовали препоручить все ваши речи и поступки нашей святой матери Церкви, объясняя вам и указывая, что в ваших речах и поступках имеется многое, что, по мнению судей, дурно и лживо.

- Я не раз говорила судьям, что думаю о препоручении церкви, - дёрнула плечом Жанна. Она была почти на голову ниже Эрара, но почему-то Кошону подумалось, как неудобно сейчас смотреть ей в глаза: как ему приходиться для этого задирать голову... - Пусть всё сказанное отошлют в Рим, нашему суверенному Понтифику, на коего я вполне полагаюсь. Что же касается прочего, я всё совершила от Бога.

Тут Кошон не выдержал, оттеснив Эрара он навис над девушкой, перехватывая нить разговора.

- Желаешь ли ты отречься от своих убеждений? Тебе даётся последний шанс!

- Я всё сказала ранее. В этом нет нужды.

- Папа слишком далеко, чтобы за ним идти - снова влез мимо епископа Эрар, - вам надлежит положиться на святую матерь нашу, Церковь, чьи наместники являются полновластными судьями в своих диоцезах. Нет основания сомневаться в их словах!

- Епископ, уберите этого шута, - буркнул Призрак, в глазах которого затаилось подозрение - Я всё понимаю, протокол, соблюдение приличий, но не тяните кота за хвост, заканчивайте.

- Как скажешь, - растянул губы Кошон.

Он выпрямился, развернулся к толпе, набрал в грудь воздуха и заговорил. Голос его, привыкший к пустоте огромных соборов легко покрыл небольшую кладбищенскую площадь:

- Слушайте же братия во Христе! Вот приговор, который мы готовы дать подписать Жанне, именуемой также Девой! Слушайте!

«Всякий, кто впал в заблуждение и ошибку по вопросам христианской веры, а затем, милостью Божьей, вернулся к свету истины и воссоединился с нашей святой матерью Церковью, должен величайте остерегаться, как бы враг адский снова не увлёк его к заблуждению и не обрёк на проклятье.

По сей причине я, Жанна, прозванная в народе Девой, ничтожная грешница, познав глубину заблуждений, в коих пребывала, и, милостью Божьей, вновь обратившись к нашей святой матери Церкви, дабы видели, что не из притворства, но от чистого сердца и добровольно я к ней обратилась, признаю, что тяжко согрешила, ибо лживо притворялась, будто имею откровения и явления от Бога, ангелов, святой Екатерины и святой Маргариты. Я также соблазняла других, выказывая безрассудное легковерие, и творила суеверные прорицания, кощунствуя в отношении Бога и его святых, преступая божественный закон, Священное Писание и каноническое право, вопреки естественной скромности нося распутное, постыдное и непристойное платье и волосы, остриженные в кружок на мужской лад, а также, по великой надменности и вопреки всякому женскому приличию, носила оружие, жестоко алча пролития крови людской. Я говорила, что совершила все сие по велению Бога, вышеназванных ангелов и святых и что совершив сие, я поступила хорошо и вовсе не оступилась, отвергаясь Бога и его таинств, разжигая соблазны, предаваясь идолопоклонству, поклоняясь злым духам и их вызывая.

Признаюсь также, что я была схизматичкой и всячески заблуждалась в вопросах веры. От чистого сердца и без притворства, по милости Господа Нашего, вернувшись на путь истины, благодаря святому поучению и доброму совету как от вас, так и от посланных мне вами докторов и магистров, я проклинаю и отвергаю сии преступления и заблуждения, полностью от них отрекаюсь, отказываюсь и отступаюсь.

И в отношении всего вышесказанного, я всецело вверяю себя исправлению, распоряжению, наставлению и решению нашей святой матери Церкви и вашего доброго правосудия. Я также даю обет, клянусь и обещаю монсеньёру святому Петру, князю апостолов, святому отцу нашему Римскому папе, его викарию, и его преемникам, а также вам, монсеньёры, – преподобный отец во Боге, монсеньёр епископ Бовеский, и святой отец, брат Жан Леметр, викарий монсеньёра инквизитора по делам веры, – мои судьи, – что ни по чьему-либо побуждению, ни как-либо иначе я не вернусь более к оным заблуждениям, от коих Господу Нашему угодно было меня освободить и избавить; но я всегда пребуду в единении с нашей святой матерью Церковью и в покорности нашему святому отцу Римскому папе. И сие я говорю, утверждаю и в сем клянусь Богом всемогущим и сим святым Евангелием.

И в ознаменование сего я собственноручно подпишу сию грамоту».

Он говорил всё быстрее и громче, с радостью отмечая, как меняется выражение их лиц. Как со смазливого личика Жанны сбегает спокойная уверенность. Как сходятся домиком эти бровки, как она бормочет себе под нос непривычные слова формального языка протокола. Как коситься на своего призрачного защитника: «Я правильно поняла? Это те же статьи, которые зачитывал нам недавно Эстиве? Все двенадцать? Но почему?»

Как Призрак, понявший всё гораздо раньше, чем она, кладёт прозрачные руки ей на плечи, как тихо шепчет что-то успокаивающее, а сам в это время неотрывно смотрит на него, на епископа Пьера Кошона. О, какой прекрасный у него взгляд! Яростный и одновременно растерянный, пытающийся понять: где, в какой момент всё пошло не так?! И как лихорадочно этот взгляд дёргается туда-сюда: кипит, кипит за ним работа мысли - что ещё можно успеть сделать? Чем защититься? А ничем, милый мой, ничем. Всё кончено. И ты это уже тоже понимаешь, и затягивает, затягивает твои глазки пеленой отчаяния, и рот кривиться уже не торжествующе, а жалко, позорно. О какое сладостное зрелище! О прекрасный миг победы... И пусть ему она добра не принесёт, но видеть их страдания ещё лучше, чем радоваться за себя!

- Прекрасная шутка, епископ, - медленно проговорил дух, когда он закончил читать, - хотя я и не понимаю, как вы теперь будете выкручиваться. Не подписывай эту чушь, - отрывисто бросил он Жанне, - у господина епископа с головкой не в порядке, он бумаги, видимо перепутал. Надо бы ему внеочередную серию сладких снов показать, для освежения разума. Давайте епископ, не тяните - доставайте нормальный протокол, о котором мы с вами условились.

- Ну нет, это ты давай, - издевательски обратился к девушке Кошон, и, спохватившись, что его слышит не только она с духом, изменил тон на грозный и обвиняющий: - Если ты не покоришься Матери нашей Церкви, то я предам тебя огню как еретичку и вероотступницу!

Он сделал знак солдатам, плотно занявшим один из углов площади, являя на всеобщее обозрение то, над чем по его приказанию трудились всю ночь: приземистый дощатый помост, обложенный хворостом.

- Это против закона! - голос Призрака, загипнотизировано глядящего на открывшееся место казни, позорно вздрагивал, - церковь не может казнить людей. Ты должен собрать суд, передать её светской власти и только тогда... Ты просто пугаешь!

Кошон ничего не ответил. Только театральным жестом протянул Жанне пергамент с отречением. Та молчала, инстинктивно пытаясь прижаться к духу, хватая его за рукав. Со стороны это казалось странным и нелепым. Призрак слепыми движениями гладил её по волосам, взгляд его был прикован к листу в руках Кошона.

- Ты не посмеешь, - наконец процедил он, - ты вообще помнишь, что тебя ждёт за ослушание!?

- А мне плевать, - свистящим шёпотом ответил епископ, - я обречён на смерть и забвение, какой бы выбор не сделал. Передо мной две дороги: послушать тебя – спасти её, получить деньги, но жить потом с осознанием собственного ничтожества и вечно помнить, что вы, так унизившие меня где-то там вместе и счастливы. А так я по крайней мере отомщу вам обоим. Ты обещал мне смерть, демон? Ты не посмеешь. Снова нашлёшь кошмары, или даже сам вернёшься в мой сон? Давай, я готов. Но и она познает вечные муки, пусть и не в том виде, что я. Познает отчаяние вечного заточения, или сгорит здесь и сейчас. - Он вновь возвысил голос, чтобы его слышали все на площади: - Я жду твоего ответа, ведьма! Покорись суду Матери нашей, Церкви, или я ввергну тебя в огонь Господень!

Жанна подняла на духа умоляющие глаза: «Сделай что-нибудь! Защити меня!»

Призрак колебался, Кошон прекрасно видел это. Как же духу хочется сейчас сказать: «Не подписывай! Он слишком боится меня и не посмеет тебя сжечь!» И он, наверное, даже прав. Не готов епископ, отдать свою жизнь за жизнь Жанны: в конце концов – всё временно. Если даже такое половинчатое отречение надломит французов, даст англичанам отбросить их, то к Кошону вернутся и власть, и деньги – едва ли не больше чем раньше.

«Ты всё это понимаешь, демон, - думал Кошон, - ты очень умён. Ты ошибся только в одном – ты думал, что моя любовь к золоту и власти больше гордости, а это не так. Ты догадываешься, что я побоюсь её сжечь, но ты не знаешь этого наверняка. И ты слишком боишься, что ещё одна твоя ошибка будет стоить ей жизни. Поэтому сейчас ты скажешь – «Подписывай!».

- Подписывай, - одними губами, прошелестел Призрак, невидяще глядя на помост и сложенный под ним костёр, - подписывай, потянем время. Если ты этого не сделаешь, он действительно может нас сжечь.

Дрожащей рукой девушка приняла сунутый ей листок, обмакнула перо в чернила. Попробовала вывести свою подпись, но потом просто поставила крест.

Кошон выдернул у неё пергамент.

- Да будет по сему! - возвестил он, - Мы окончательно приговариваем тебя нести спасительное покаяние в вечном заточении, на хлебе страдания и воде скорби, дабы ты оплакала совершенное тобой и впредь не совершала ничего, что следовало бы оплакать; при сем мы оставляем за собой нашу милость и смягчение. Уведите её обратно в темницу!

***

Им очень нужно было побыть наедине, но никто не собирался оставлять их одних. Камеру, куда вернули заключённую, тут же наполнили люди: епископ, часть судейского капитула, рыцари стражи... Ещё одна формальная процедура - увещевание осуждённой. Жанна, чьи мысли сейчас были заняты сейчас другим, отвечала невпопад, рассеяно. Наконец Кошон понял, что визит затягивается, а вытянуть из девушки ничего не получиться.

- И раз ты отказалась от своих заблуждений, то изволь надеть платье подобающие твоему полу, - закончил он, давая знак одному из тюремщиков, держащему в руках ворох тряпья, - и помни, если ты опять впадёшь в ересь и осушаешься нашего приговора, то Церковь навсегда исторгнет тебя из своего лона!

Суд удалился, в камере остались только девушка, тюремщики и дух. Жан Бруа с полупоклоном протянул ей одежду.

- Вот платье более подобающее твоему положению, шлюха.

Наверное, если бы стража просто оставила вещи в камере, и удалилась вместе со всеми остальными, то Жанна не выдержала бы и разрыдалась. Слишком резким оказался переход от надежды на почти что освобождение, к осознанию собственного бессилия. Дух тоже чувствовал, что находится на грани истерики: его всё ещё трясло от запоздалого страха за Жанну и осознания того, что он обманул её надежды, подвёл, обещал освобождение из камеры и не смог это обещание выполнить…

Но нападки стражи как будто предали обоим сил. Куда легче противостоять врагу, когда он стоит прямо перед тобой, да ещё и использует такие жалкие методы.

- Это даже почти смешно, - протянул дух, переглядываясь с девушкой.

- Вы только что пугали меня смертью, а сейчас пытаетесь уязвить грязным словом? – расправила плечи Жанна. - Я помню о своём положении и согласилась принять его, но я не собираюсь терпеть ваши нападки. Прошу вас – выйдите.

Рыцари переглянулись. Они не ожидали от неё такой твёрдости, но, вместе с тем, во взгляде каждого явственно читалось: «А если не выйдем, то что тогда? Что ты нам можешь сделать?».

Жан Грей слегка поклонился и сказал:

- Прости, о Дева! Но монсеньёр граф-епископ дал чёткий наказ - следить за тобой денно и нощно. Мы не можем ослушаться его приказа.

В его голосе прозвучала неприкрытая издёвка. Своеобразный вызов: попробуй – возрази! Джон Тальбот и Жан Бруа молчали, но косые ухмылки на их лицах были красноречивей любых слов.

Повисла пауза. Жанна молчала, комкая в руках выданное платье. На самом деле, если бы здесь не было духа, то она просто бы переоделась при них. Ещё один поток грязных шуточек и пошлых намёков она бы вытерпела. Сделать они ей всё равно ничего не смогут. Но… позволить им разглядывать её наготу на глазах у Призрака? Внутри девушки всё переворачивалось, когда она представляла такое.

- Ну чего же ты, - подбодрил её Тальбот, - говорят со своими французскими друзьями ты не была такой недотрогой.

Лицо Призрака исказилось - и это была не просто гримаса злобы: лицо духа стремительно менялось - изо лба вытянулись вверх три загнутых рога, пасть ощерилась чудовищными клыками. Метаморфоза не заняла и двух секунд, а потом призрак резко проявился перед Тальботом и рявкнул:

- Пшёл вон, католический выкормыш! Пока я тебя к рукам не прибрал!

Рыцарь с неясным вскриком шатнулся назад, но потом остановился, осклабился:

- И правда здесь есть демон! Но господин епископ предупредил нас, что ты всего лишь бесплотный дух, неспособный навредить честным христианам!

Призрак угрожающе нагнул голову, кошмарная маска снова перетекла в обычное лицо.

- Переодевайся, - бросил он Жанне, а сам вдруг раздался ввысь и вширь, утратил человеческие очертания, стал чем-то вроде огромной ширмы. И засверкал тысячей маленьких огоньков: рыцари прикрыли глаза руками, но всё равно вынужденно щурились и кривились - смотреть на это было совершенно невозможно.

- А, что б тебя, - Тальбот попытался просунуть сквозь это полотно руку, но тут же с возгласом её отдёрнул: ладонь обожгло страшным холодом.

- Я не настолько бессилен, как внушил вам епископ. Убирайтесь, никакой поживы тут не будет.

Разумеется, они его не послушали. Тюремщики ещё дважды пытались прорваться через преграду, но у них ничего не вышло: каждый раз их отбрасывала неведомая, но неумолимая сила. А потом из-за призрачного полога раздался девичий голос:

- Я всё.

Преграда растаяла, дух снова принял человеческий облик. Жанна стояла неловко поправляя на плечах простое платье из некрашеного холста. Было видно, что она отвыкла носить такую одежду. Прежний её наряд лежал на краю постели.

- Кажется теперь вы можете удалиться, - холодно сказала девушка, - или епископ решил, что мне необходима стража в камере?

Дух многозначительно хрустнул пальцами. Рыцари переглянулись.

- В этом нет нужды, - наконец процедил Жан Грей. - Забери, - кивнул он на старый наряд Жанны, обращаясь к Тальботу, - и идём отсюда.

Когда за тройкой рыцарей захлопнулась дверь в камере повисло напряжённое молчание.

- Нам нужен Жиль де Ре, - наконец нарушил его Призрак. - Срочно.

- Он единственная оставшаяся надежда на мое освобождение, – кивнула Жанна. Она обессиленно откинулась на стену. – А я так надеялась наконец-то выбраться из этого подземелья!

- Кошон переиграл меня как слепого котенка, - мрачно подтвердил Призрак.

- Нас, - твёрдо возразила ему девушка, - это я жаловалась тебе на свою усталость, хотела выйти отсюда, пусть даже это и будет сопряжено с риском. Это была моя идея.

- И это была правильная идея, - дернул Призрак уголком рта. – А вот исполнение, в моём лице – подкачало. Я неверно оценил мотивы Кошона: до сих пор не могу поверить, что у него настолько больная гордость. Предпочесть месть нам и призрачные перспективы на реванш со стороны англичан гарантированному избавлению от кошмаров и обогащению? В уме не укладывается.

- А они действительно настолько призрачные? – с надеждой спросила Жанна, - Я очень боюсь, что это отречение подорвёт боевой дух моих соратников. Получится что я предала их.

- Было бы кого предавать, - аж скривился дух. – Хотели бы тебя спасти – давно бы сделали это. Предательство предателей… Насколько же в тебе сильно чувство долга!

- Если кто-то оказался не так хорош, как ты о нём думал, это не повод самому становиться хуже, - пожала плечами Жанна. – Но ты не ответил на мой вопрос.

- Нечего твоё отречение не подорвёт, - уверенно сказал Призрак. – Люди, знаешь ли, верят не в то, что им говорят, а в то, во что хотят верить. Ты думаешь, что за тобой шли, потому что все, вот абсолютно все увидели тебя и поверили в твою святость? Черта с два. Просто нужен был всем этим несчастным арманьякам кто-то, в кого в принципе можно верить. Им очень хотелось думать, что уже, казалось бы, проигранное дело ещё можно спасти. И они поверили. Очень уж красиво всё получилось: страна на грани поражения, военачальники разбегаются, король нерешительная мямля, денег нет, армия отступает. И тут берется откуда-то девочка, которая ведома Богом, которая знает в какую сторону нужно воевать, которая всех спасет и уже сняла осаду с Орлеана. Я, когда сначала это услышал, будучи ещё живым и находясь в Руане, подумал – какая красивая байка, сам бы что-то подобное придумал. И честно, поверил в твоё существование, только когда в город вернулись остатки армии, разбитой тобой при Пате. А окончательно уверился в том, что ты - не живое знамя, которое само ничего не решает, а только впереди войска скачет, лишь когда познакомился с тобой лично.

Но то я, у меня доверия к жизни не слишком много. Но остальные-то уверовали в тебя очень быстро. Потому что хотели. Так будет и сейчас. Поскачут по городам и сёлам гонцы с громкими воплями: «Дева Жанна отреклась от своих голосов! Суд инквизиции подтверждает!» А у людей в голове только и мыслей: «Год прошёл, а отреклась только сегодня? А не заставили ли её? Не вырвали это признание силой?» И пойдут слухи, шепотки. А они куда сильнее крика глашатаев. Что в голову толпы взбредет – то уже никак оттуда не выбьешь.

Он насмешливо усмехнулся.

- Поэтому не переживай. Это отречение – как бы оно ещё тебе на руку не сыграло. Впрочем, это сейчас не так важно. Выйдешь на свободу – сможешь опровергнуть любые измышления англичан. И, как ни странно, сейчас наше положение, даже несмотря на то, что мы этот раунд проиграли, лучше, чем вчера.

- Почему?

- Потому что я наконец-то избавился от страха за твою жизнь. Теперь Кошон будет защищать тебя всеми силами.

- С чего ты так решил? - нахмурилась девушка, - По-моему, ему как раз хочется, чтобы я умерла, причём как можно мучительней.

- Хочется конечно, - процедил Призрак, - но он прекрасно понимает, что стоит тебе умереть, как его тут же убью я. Теперь Все его рассуждения стали для меня прозрачны, как вода в горном ручье. Он надеется, что Жиль либо не пробьется к Руану, либо, что даже лучше, пробьется, но тебя успеют вывезти в Англию. Лучше – потому что с тобой уеду я. Идеальный вариант для него: ты будешь сидеть где-нибудь в Тауэре и страдать от своего заточения, французов разгромят, а он за это получит много денег и место архиепископа. Мои кошмары же он видимо считает за это не слишком высокой ценой. Что же, посмотрим. Твои смерть и спасение для него равнозначны и абсолютно неприемлемы, поскольку снимают с меня необходимость бороться за твою жизнь и развязывают руки для мести. Такая вот дурацкая ситуация получается: он готов убить тебя, но боится, а я хочу убить его, но не могу, потому что потеряю человека, защищающего тебя.

- Не мсти ему, - вдруг попросила Жанна, - не надо.

Призрак недоуменно воззрился на неё.

- Он и так очень старый и несчастный. Если я спасусь или погибну, он будет бояться тебя. Если не спасусь – то моей возможности сбежать. Не надо, не мучай его больше. Он и сам прекрасно с этим справится.

- Хорошо, - нехотя кивнул Призрак, - раз уж его прощаешь ты… Я выполню твою просьбу, хотя внутри меня всё восстает против такого исхода.

Он ещё немного помолчал, свыкаясь с этим решением, потом продолжил.

- Мы ждём подхода Жиль де Ре. Хуже всего, если он вообще не сможет подойти к городу. В таком случае нам остается надеяться только на одно: я обрету тело. Это решит все наши проблемы разом, но боюсь, что это случится нескоро. Я всё же не очень давно умер.

Если же Жиль подходит и осаждает Руан, то у нас два варианта – первый, тебя успевают увезти из города. Тут нужно постараться устроить побег на марше, и, думаю, что у нас это получится. Снять с тебя веревки, заморочить глаза стражникам – это я смогу. Останется лишь добраться до ближайшего перелеска, а там ищи ветра в поле. Второй, соответственно, штурм и взятие замка.

- Меня постараются убить, - убежденно проронила девушка, - они не допустят моего побега.

- Видела ту сияющую стену, которой я остановил этих трех мерзавцев? – усмехнулся дух, - Ты даже не представляешь, с какой лёгкостью мне удалось её установить. Тот ритуал, что провели мы с де Ре меня хорошо усилил. Не убьют. Не дам.

- Хорошо, если так, - облегчённо улыбнулась Жанна, - но я прошу тебя, найди Жиля. Я хочу знать где он сейчас.

- Я не хотел бы оставлять тебя одну, - нахмурился Призрак, - про Жиля я могу и в городе повынюхивать.

- Нет, мне нужно знать точно.

- Ладно, - медленно произнес он, - если ты настаиваешь, я сделаю.

Призрак неуверенно застыл перед девушкой.

- Три дня. Если за три дня я Жиля не найду – то сразу вернусь. И не спорь со мной. Да, ещё кое-что.

Он приблизился, положив прозрачные ладони на виски девушки, закрыл глаза, пробормотал:

- Тихие травы, ветра поклоны,

Даруйте мне слово, неслышнее стона.

Пребудет оно в моем сердце извечно,

Хоть может лететь до меня бесконечно.

Отстранился, пояснил:

- Установка ментального канала. Если захочешь меня позвать раньше срока, или это вдруг срочно понадобиться, то просто произнеси: «вечное слово, прозрачнее эха, лети: расстоянье не будет помехой». Я услышу и вернусь тот же час. Запомнила?

- Запомнила, - она обняла его, прильнув всем телом к призрачному силуэту, - возвращайся быстрее.

- Постараюсь, - Призрак нежно поцеловал девушку в лоб и скользнул к стене, но вдруг решил задержаться.

- Я действительно так и не назвал тебе своего имени, - чуть виновато сказал он, - просто потому, что его у меня нет. Каждую новую жизнь я начинаю с того, что подхожу к случайному прохожему и прошу угадать моё имя. Какое назовёт – таким и пользуюсь. Поэтому… каково моё имя?

- Я… я подумаю, - выдохнула девушка, - я так привыкла называть тебя просто Духом или Призраком, что даже не знаю, какое назвать… но я придумаю.

- Что ж, буду ждать. Держись тут без меня.

Глава IX. Эндшпиль

Глава IX. Эндшпиль

Жанне казалось, что, расставаясь с Призраком, она была вполне спокойна. Тем не менее, заснуть этой ночью девушке почему-то не удалось. Ей владело странное беспокойство, которому даже она сама не могла дать определения. Что-то гнело Жанну, как тогда, во время самого первого ухода Призрака, в мучительный момент осознания своих чувств.

Её отречение. Жанна раз за разом в мыслях возвращалась к нему, вспоминая произошедшее. Резкий голос Кошона, собственный страх, тяжёлые горячие руки духа, гладящие её по волосам. Отчаяние в его взгляде и мертвый голос, которым он сказал ей подписать приговор. Желтоватый лист, прыгающее в пальцах перо…

Она смалодушничала. Или может это Призрак убедил её поставить подпись? Да нет, нельзя перекладывать на других ответственность за свои поступки. Это было её решение и её страх. Позорный страх смерти.

Девушка ходила по камере, комкая в руках подол платья. Ей было неудобно и непривычно в нём. Отвыкла - она уже больше двух лет не носила женской одежды. Переоделась в мужское сразу же как приехала в Шинон, к её королю, тогда ещё дофину. Призрак несколько раз осторожно пытался потом у неё выяснить, почему она так упорствует в ношении мужского костюма, даже сам выдвинул идею, что это тоже был приказ голосов. Но правда заключалась в том, что ей просто было так комфортней. Да, она не всегда сразу понимала, что говорят ей небесные покровители: бывало, что осознание их слов, или даже самого факта появления запаздывало на несколько дней. Но говорили ли они что-то об её наряде… не препятствовали точно, но вот советовали ли?

И что хуже всего, они молчат уже больше двух месяцев. Сколько бы ла Фонтен и Призрак не уверяли её, что Бог не может отвернуться от человека столь внезапно, этот страх всё ещё владел ей.

Так и не сумев заснуть, Жанна опустилась на колени, собираясь в молитве найти утешение. Правда, в этот раз молиться с той же искренностью, что и раньше почему-то не получалось. Привычные слова застревали на губах, мысли путались, перепрыгивая с одной на другую.

- Боже, - прошептала девушка, понимая, что нормального обращения у неё сегодня не получится, - прошу, ответь мне. Что мне делать? Святые, что говорят от Твоего имени советовали мне уповать на Тебя, обещая мне скорое избавление от заточения. Я жду его с нетерпением, Боже, но я готова потерпеть ещё. В другом прошу поддержки: я полюбила, и знаю, что любят меня. Можно ли нам быть вместе? Жан де ла Фонтен говорил мне, что мои клятвы тебе касаются меня лишь как полководца Франции, и коль скоро я перестану им быть, то и эти обеты можно считать выполненными. Скажи, можно ли верить его словам? Нужна ли я тебе в таком качестве, или моя миссия исполнена? Прошу, ответь мне.

Но, разумеется, ответа не пришло. Тяжело вздохнув, Жанна забралась обратно на лежанку, устроилась там, подогнув ноги, и постаралась заснуть. Но сон не шёл: уже прокричали петухи, в забранное частой решеткой окно светило солнце, а она всё ещё бодрствовала.

Девушка промаялась до полудня, если не дольше, и только тогда её наконец сморило. Но блаженное забытье продлилось недолго: сквозь сон Жанна отчётливо услышала, как её кто-то зовет. Девушка открыла глаза и приглушенно ахнула.

Перед ней, в золотистом сиянии стояли её покровители – святые Екатерина и Маргарита. Рядом, у центральной колонны сидел архангел Михаил. Он устроился в любимой позе Призрака, привалившись спиной к каменному столбу, поджав колени к груди и скрестив ступни. Сильные руки лежали на коленях, рядом небрежно валялся меч.

- Жанна, - тихо произнесла святая Екатерина, - Господь внял твоим молитвам, но он пребывает в великом сожалении от твоего неслыханного предательства, кое ты совершила, когда отреклась от своих слов.

- Ты можешь подвернуться страшному проклятию ради сохранения своей жизни, - добавила святая Маргарита.

- Разве ты не помнишь, - укоризненно продолжила Екатерина, - как тогда, на помосте мы велели тебе отвечать смело тому проповеднику? Сие был лжепроповедник, потому что он говорил неправду.

- Нет… - пробормотала девушка, - да… Мне кажется… Я сейчас не уверена. Я была слишком напугана тогда.

- Не годится такой смелой девочке отказываться от своих слов, - хлопнул себя по колену архангел, - тем более, если она понимает, что в её словах не было лжи.

- Что же мне делать? – с надеждой повернулась к нему Жанна, - Если я отрекусь от сказанного, то меня тут же сожгут, как повторно впавшую в ересь. И мужскую одежду у меня тоже забрали…

Михаил неопределенно дернул плечами: это движение снова отчётливо напомнило ей Призрака, но осмыслить это сходство она не успела.

- Уповай на Господа, - покровительственно улыбнулась ей святая Маргарита, - он не оставит тебя без своего знака.

Видение начало колебаться и таять, святые явно собирались уходить.

- Подождите! – отчаянно крикнула Жанна, - Мой вопрос! Как мне быть с ним? Что я могу ему сказать?

Святой Михаил что-то ответил, но звук пропадал, и она скорее прочла по губам, чем расслышала: «Жди знака».

Жанна очнулась на своей лежанке, за окном светила луна. Это был сон? Или всё же нет? В раздумье девушка несколько раз обошла своё узилище по кругу. Всё ещё очень хотелось спать, и Жанна решила не отказывать себе в этом. Святые сказали: «Жди знака». Если он будет – значит их приход был правдой. Если же никакого знака ей не даруют – что же, значит она просто видела пустой сон.

Следующий день не принёс ничего нового, и девушка ложилась спать с почти твёрдой уверенностью в том, что приход небесных покровителей ей примерещился.

Где-то под утро, когда дрема ещё владела девушкой, но уже думала потихоньку отпускать её из своих объятий, Жанне почудились чьи-то очень осторожные прикосновения. Сквозь сон она сначала подумала, что это вернулся Призрак. Но потом что-то холодное и острое царапнуло её по предплечью, и она расслышала чужой испуганной голос:

- Осторожнее, дурень, разбудишь же!

Жанна резко открыла глаза. Над ней в серых предрассветных сумерках нависли лица всех трех её тюремщиков. Выражение лиц у них было как у вороватых соседей, застигнутых в огороде суровым хозяином.

Они и девушка одновременно шарахнулись друг от друга, но если для стражников это закончилось лишь одним на троих ушибом – Жан Грей с размаху врезался в колонну, то Жанна, вскочив с лежанки, внезапно обнаружила, что платье на ней больше не держится.

По всей его длине шли неаккуратные разрезы, сделанные видимо ножом, что держал в руке Тальбот. Целая материя осталась только на плечах, но она лопнула от резкого движения Жанны. И сейчас она стояла перед тремя мужчинами в одной тонкой нижней рубашке.

Стража, впрочем, казалась напуганной больше самой пленницы: все трое с подозрением оглядывались вокруг, явно ожидая какого-то подвоха. До Жанны с запозданием дошло, кого они бояться – Призрака.

- Не надо, - отрывисто бросила она в пустоту, - они сейчас уйдут.

Тальбот и Бруа сразу же по стеночке попробовали ускользнуть в коридор, и Жанна с удивлением и отвращением почувствовала сильный запах алкоголя, шедший от обоих. Жан Грей тоже сначала последовал за напарниками, но потом вдруг остановился. То ли он пил меньше остальных, то ли просто от рождения отличался более светлой головой, но ему хватило смекалки сопоставить несколько простейших фактов:

- Ребята, - хрипло бросил он, - а ведь она здесь одна.

Тальбот и Бруа замешкались. Жанна почти услышала, как в их пьяных головах скрипят шестеренки мыслей. Призрак не только не покарал их, но и вовсе не появился на глаза. Причем он не сделал этого даже до пробуждения девушки, хотя явно не был подчинённым ей духом. Поверить в спящие приведение было гораздо сложнее, чем в отсутствующее.

Жанну как будто нагнали её прошлые кошмары. Ночь, красноватый отблеск – пусть и не костра, а факела, который эти трое принесли с собой и оставили у дверей. Трое пьяных мужчин и собственное одиночество.

Только теперь это была реальность.

Первой панической мыслью было – «Бежать!» Но Жанна как-то сумела с ней справиться. Камера закрыта, тут не побегаешь. Они поймают её, приложив минимальные усилия.

Взглянуть в глаза Жану Грею оказалось едва ли не сложнее, чем не закричать, когда Кошон жёг ей руку. Но она справилась: выпрямившись, расправив плечи, посмотрела прямо в глаза тюремщика: он явный главарь в этой троице, остальные поступят так, как поступит он.

- По какому праву и чьему приказу вы вторглись ко мне ночью и отобрали мою одежду?

Она справилась и здесь: голос так и не дрогнул. И под её гневным взглядом Жан Грей медленно склонил голову, пряча глаза в пол.

- Одежда есть, - пробормотал он, - вон, на краю…

Жанна перевела взгляд в изножье лежанки. Действительно, там лежал какой-то свёрток. Но зачем тогда этот фарс?

- Мужское? – удивленно спросила она, развернув первую же вещь, - но вы же знаете, что мне нельзя надевать такое. Верните мне женское платье!

- Не велено, - всё также глядя в пол промямлил Грей, - сказано было прийти, забрать то что есть и выдать это.

- Кем велено? – Жанна не могла поверить, что Кошон решился на такое. Он же не знает, что она просила Призрака не мстить ему. Их даже подслушать не могли! Такие важные вещи они никогда не обсуждали вслух, только мысленно.

- Графом Уориком, - последовал виноватый ответ.

Жанна вздрогнула. Вот оно что – в игру вмешалась третья сила. Видимо граф не удовлетворился даже её полным отречением. А может наоборот, решил, что теперь нет никакого смысла содержать пленницу, отказавшуюся от своих притязаний. Кошон же скорее всего даже не в курсе происходящего.

- Пойдите прочь, - произнесла девушка.

Они удалились. Жанна вернулась на лежанку, но сон оставил её безвозвратно. Да, она может не одевать этого платья. Когда-нибудь ей, конечно, придётся выйти в замок, хотя бы по естественной надобности, но кормили её скудно, терпеть можно будет долго, по крайней мере до возвращения Призрака она точно продержится. Но девушку больше терзала другая мысль:

«Одно к другому, - думала она, - сначала мне явились мои голоса, и я сказала, что мне не во что снова переодеться. Теперь мне приносят мужское. Что это как ни знак, которого мне велено было ждать? Бог ясно говорит – мой земной путь окончен».

Она провела в раздумьях всё утро и первую половину дня. Потом глубоко вздохнула, и принялась одеваться. Закончив, постучала в дверь камеры. И когда та осторожно приоткрылась, равнодушно молвила:

- Можете сообщить куда следует. Я снова в мужском.

А вечером явился Призрак. Он вошёл в камеру почти как обычный человек, через дверь, радостный и сосредоточенный одновременно.

И как будто налетел с разгона на стену. У Жанны всё сжалось внутри, когда она увидела панический ужас в его глазах.

- Я всё объясню, - торопливо вскочила навстречу девушка.

Пока она рассказывала, украдкой глядя на него, лицо Духа всё больше превращалось в маску. Живыми на нём остались только глаза, но лучше бы и они тоже сделались двумя пустыми пятнами, как в начале их знакомства. Это было невыносимо: он ничего не говорил, но его взгляд, полный смертной тоски и боли, будто бы прожигал девушку насквозь. Жанна чувствовала, как у неё у самой на глазах навертываются слезы.

- Прости, прости меня, - шептала девушка, пытаясь целовать ему руки, - но я не могу иначе. Это знак, ничего иного… Ты был прав! Я действительно не могу им противиться…

Он вдруг схватил её голову, почти силой развернул к себе, какую-то секунду всё ещё смотрел в глаза, словно пытаясь оценить степень её решимости, а потом притянул к себе, накрывая её губы своими.

Поцелуй вышел долгим, страстным и каким-то ужасно нежным. Они оба знали, что он первый и последний. Жанна закрыла глаза, по её щекам беззвучно текли слёзы. Дух отпустил её, тяжело дышащую, с мокрыми дорожками, идущими от глаз.

- Не отпущу! – выдохнул Призрак, снова прижимая её к себе. Жанна так и не поняла, как ему, бестелесному, это удалось. – Не дам!

- Прости, - снова прошептала она, - но я должна.

- Ты хоть понимаешь – насколько это больно? – он больше не удерживал её, сил не хватало даже на самостабилизацию, и прозрачный силуэт расплывался, словно готовясь исчезнуть.

- Я догадываюсь, - Жанна перевела взгляд на свою руку. Как и говорил Призрак, после его лечения на ней не осталось и следа ожогов, но девушка прекрасно помнила все ощущения.

Её снова охватил страх, и не до конца понимая, что она сейчас говорит, борясь только со своим внутренним трепетом, Жанна произнесла:

- Ты говорил, что можешь убить Кошона… прошу, окажи эту услугу мне. Там, на костре…

Со стороны Призрака донёсся тихий стон. Но голос, минутой позже зазвеневший под сводом темницы был уже не слабым, а яростным:

- Жанна! – она повернула к нему голову, и увидела, что от его былой потерянности не осталось и следа. Призрак снова был собран, даже как будто участлив, только в глубине глаз маленьким костром полыхало скрываемое бешенство.

- Я не верю! – его голос прервался, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы восстановиться, - Я не верю, что такая девушка как ты могла просто взять, и отправиться на заклание! Подумай ещё раз, прошу тебя!

- Я всё решила. – Эта фраза далась её едва ли не тяжелее, чем все предыдущие. По щекам снова покатились слезы. – Прости…

- Будь он проклят, - в ярости прошептал Призрак, - будь проклят твой Бог, его паскудные святые, их явления и прочие, - он почти выплюнул последние слова, - благие чудеса!

Потом рухнул на лежку рядом с ней, обессилено свесив руки. Закрыл ими лицо.

- Не могу плакать, - вдруг прошептал он, - хочу! И не могу… Нечем.

Они сидели рядом, молча, пока не загрохотала, распахиваясь, дверь.

Внутрь ввалилась разномастная компания, и впереди всех – Пьер Кошон. Глаза епископа были дико вытаращены, митра сидела косо, посох в руке явственно дрожал.

- А, это вы, - безучастно поднял на него глаза дух, - пожалуйста, вот ваша подсудимая.

Внятной речи у епископа не получилось, поэтому почти весь разговор с Жанной вел Эстиве, чуть не повизгивающий от удовлетворения. Девушка отвечала коротко и твердо: да она переоделась добровольно, нет она не откажется от этого решения. Её прошлое покаяние было вызвано лишь страхом перед огнём, и она до конца не понимала, в чём состоит её отречение.

Когда суд удалился, Призрак невидяще посмотрел им вслед и прошептал:

- Всё. Это конец.

- Оставь, - тяжело, но также твердо произнесла Жанна, - смерть не конец. Странно, что ты, бессмертный так этого и не понимаешь.

- Вот как раз я это понимаю прекрасно! – вскинулся дух. – Или ты будешь мне рассказывать о граде Божием?

- Нет. Я скажу другое: ты как-то говорил, что неважно во что мы верим, наши дела не становятся от этого менее реальными, помнишь? Даже если я умру, это уже ничего не изменит: дофин коронован, англичане бегут. Не пройдет ещё и нескольких лет, и эта война закончится. Не так уж мало, если подумать.

- Да при чём здесь это! – простонал Призрак, - Живи! Жанна, девочка моя, любовь моя!..

Он снова обнял её, но на то, чтобы прижать к себе у него уже не хватило сил. Тогда он перехватил Жанну за плечи, и, глядя ей в глаза, горячо зашептал:

- Ты выбрала, хорошо, я не смею противиться. Но дай выбрать и мне! Позволь мне попробовать защитить тебя прямо там, на помосте. Если это получится, будешь ли ты считать это знаком своего Бога?

- А ты и это сумеешь?

«Какие же красивые у неё глаза, - отстранённо подумал он, - огромные, черные и глубокие… Я не смогу жить без них».

- Я попробую.

- Хорошо, - Жанна закусила нижнюю губу, - если ты сможешь… Он же всегда сможет обратиться ко мне ещё раз?

- Спасибо, - он осторожно, словно боясь её сломать, обнял Жанну, нежно поцеловал её в кончик носа, - Тогда мне нужно подготовиться.

- Да, конечно...

***

Когда Призрак покинул камеру, звенящая нежность, накатывающая на него, когда он смотрел на Жанну, ушла без остатка. На смену ей снова пришло всепоглощающие отчаяние, выпивающие силы, отнимающие волю и разум. Он сбросил его почти физическим усилием, а потом буквально выстрелил собой вверх, через полы и потолки, через крышу в холодное ночное небо. Камнем упал вниз, обратно в чудовищный кишечник замковых коридоров. Промчался по ним рукотворным вихрем, в бешенстве и горе колотясь о стены. Вылетел кубарем сквозь ворота в ненавистный ему город только для того, чтобы снова зайтись безумным воем смертельно раненного зверя.

Как ни странно, это помогло ему успокоиться. Снова стать собранным, заставить мысль работать с точностью часового механизма.

Во-первых – время: у него в запасе больше суток, но меньше двух. Казнь будет послезавтра, но время пока неизвестно. Значит надо действовать быстро, и даже очень.

Во-вторых, место. Где это будет происходить? На той же площади кладбища аббатства Сент-Уэн, где в прошлый раз Кошон пугал их костром? Маловата площадь, солдат много не поставишь, толпу большую не нагонишь. А господам судьям, нужна массовость. И площадь Собора тоже не подойдет. И от замка далеко и форма у нее неподходящая - слишком вытянутая. Остается площадь старого рынка. Торговцев выгнать, костер сложить — вот и вся недолга. Значит вперед - на старый рынок.

Дух пронесся над городом и замер над площадью. Повисел, слегка раскачиваясь вверх-вниз, а потом снова пришел в движение. На первый взгляд его метания казались хаотичными, но это было не так. Он работал весь остаток дня и почти всю ночь. Небо только-только окрасил первый рассветный луч, когда работа была закончена. Сам Призрак слегка поблек: он не только страшно устал, но и в буквальном смысле лишился части себя. Магия знаков, жестов и слов, в которой он разбирался лучше всего, и которая единственная, пожалуй, могла сработать в его нынешнем состоянии требовала начертания специальных символов, которые и становились основой заклинания. Но чем может чертить дух? Только самим собой, благо призрачное тело совершенно нетребовательно к форме.

Он с гордостью осмотрел свое творение - сложную, витиеватую печать Великого Противодействия Пламени. Она раскинулась почти на всю площадь слабо мерцая линиями основы.

- Последнее слово все равно будет за мной, - процедил он сквозь зубы, глядя в равнодушное небо.

Потом он поднялся выше, почти к самым облакам, и взял курс на запад. Он нёсся с бешенной скоростью, так, как не летал ещё никогда. Под прозрачным силуэтом мелькали поля и перелески, тонкие нитки рек, и темные пятна деревень. Он летел в Нормандию, в предместья города Кан, где завяз в боях с английской армией маршал Жиль де Ре, которого он покинул не далее как позавчера.

Он нашёл Жиля почти на том же месте, и - хвала всем, кому за это причитается хоть какая-то хвала! – маршал не был занят. В смысле, не настолько занят, чтобы его нельзя было отвлечь.

Когда в землю перед ним ударила голубая молния, мигом позже обернувшаяся призрачным силуэтом, Жиль одним движением отослал какого-то человека, до этого что-то докладывающего командиру.

- Ещё сутки и мы сомнем этот заслон, - начал маршал, в душе понимая – это уже не на что не влияет.

- Плевать на заслон! Жиль, её завтра сожгут!

Де Ре тихо охнул, его лицо залила смертельная бледность.

- Я попробую им помешать, - торопливо продолжил дух, - у меня есть способ. Но я не уверен, что мне хватит сил. Жиль, мне срочно нужен воплощенный призрак оружия. Как крайнее средство.

На короткое мгновение в глазах маршала мелькнуло подозрение: не уловка ли это, не хочет ли дух насильно обратить Жанну в себе подобную. Но ему вспомнилась ночь в замке, тяжелый прощальный диалог, и светлая улыбка Призрака – ответ на его яростное обещание убить это приведение за недостойные подозрения.

- Идём со мной, - отрывисто бросил маршал.

- Нам потребуется воск, киноварь... – начал было Призрак, но де Ре прервал его одним движением руки.

В молчании дошли они до палатки маршала, где тот достал из походного сундука запаянную плошку с остатками колдовского воска.

- Столько хватит?

- Хватит, хватит, - радостно забормотал Призрак.

Маршал хлопнул на стол свой кинжал, торопливо растопил воск, нанёс его на лезвие, рукоять… Едва дождавшийся этого дух рванул призрак предмета из его вместилища.

- Жди вестей, - бросил он Жилю, подвешивая оружие на пояс, и взвился в небо прямо через купол палатки.

В город он вернулся ближе к полуночи.Проверил и усилил печать, оставив в ней ещё одну часть себя. С отчаянием глянул на разгорающийся восток: третьего сеанса он устроить не успеет – между ними должно оставлять время. Облетел город, пытаясь понять: что ещё можно сделать. Да нет, вроде бы теперь всё. Сегодня казнь.

Только бы он не ошибся с местом!

В камеру он вернулся лишь к полудню, и проклял себя за то, что не явился раньше. Жанна снова сидела на лежанке, так же, как и в момент их расставания, но волос у неё на голове больше не было. На щеках девушки подсыхали дорожки от слёз.

- Не смотри на меня, - прошептала она, - прошу, не смотри.

Он не стал говорить ей, что для человека, что решился пойти на смерть довольно глупо переживать из-за собственной внешности. Просто опустился на лежанку рядом с ней, вложил её руку в свою, и замер. Так они и просидели неподвижно до самого прихода стражи.

Пришедших солдат возглавлял Эстиве, на лице которого радость и нетерпение мешалось с ожиданием какой-то гнусной неожиданности. Каноник аж трясся от возбуждения, настолько сильные чувства его обуревали. Он принес с собой длинную дерюжную хламиду и бумажную митру - обычную одежду для еретиков, подлежащих сожжению.

Камеру покинули в полном составе: впереди Эстиве и трое солдат, за ними заключенная, и еще двое стражей замыкающими. Призрак старался держаться поближе к девушке.

Дыхание у Жанны было прерывистым, сбивчивым. Она нервно покусывала губы, но взгляд темных глаз оставался твёрдым. Только когда они дошли до ворот замка, и девушка впервые за последние полгода вышла на свежий воздух, то обилие света и свежего воздуха на мгновение заставили её замешкаться.

Тут везде толпились солдаты: на небольшую площадь перед замковыми воротами их нагнали столько, что казалось яблоку негде упасть. Для перевозки казнимой подали повозку с низкими бортами, управляемую стареньким возницей. Жанна сама поднялась туда, отказавшись от помощи кого-то из своей многочисленной стражи. Наверное, только витавший рядом с ней Призрак понял, каких усилий ей это стоило – всё же год в темнице не прошёл для девушки бесследно.

- Пора? – спокойно спросила она у держащего вожжи старичка. Тот ответил ей испуганным взглядом – самообладание девушки вызывало у него пораженный трепет. Жанна сидела с выпрямленной спиной, расправив плечи и всем своим видом показывая: Дева Франции не боится смерти. Если ей сегодня суждено умереть, она сделает это с гордо поднятой головой.

Конвой двинулся. Толпа солдат, окружающая повозку с одинокой девичьей фигуркой, медленно тянулась через город, а над ними плыл, замирая и тая вдалеке, тяжелый звук колокола.

- Странно, - обращаясь только к Призраку, прошептала Жанна, - я всегда любила этот звон. Ещё девчонкой я иногда журила нашего звонаря, когда он пропускал службы или заканчивал раньше срока. И потом, уже во Франции, порой приказывала звонить в колокола, просто желая снова их услышать.

- А теперь он тебя пугает? – с пониманием спросил дух.

- Нет. Но и былой радости не приносит. Мне… всё равно.

- Ты просто слишком устала. Да и момент не располагающий. Не бойся, скоро всё кончится.

- Ты сможешь сделать так, что я не сгорю?

Внутри Призрака всё сжалось в тугой комок боли и нежности. Ему очень хотелось уверить девочку, что всё будет именно так, но уверенности в собственных силах не было. Всё же он только дух – его могущество несоразмерно меньше, чем при жизни.

- Избавить тебя от боли я уж точно смогу, - тихо ответил он, нащупывая висящий на бедре кинжал.

- Спасибо, - шепнула девушка, ближе придвигаясь к своему призрачному защитнику.

Так, обнявшись, они и просидели до самого прибытия на площадь Старого рынка.

Вся она была заполнена огромным скопищем народа. Многочисленная стража едва удерживала напор толпы, оттесняя её от дощатых помостов для судий и громады будущего костра. Узкий коридор меж двумя рядами солдат давал телеге подъехать прямо к нему.

На эшафот Жанне пришлось взбираться по приставной лестнице - такой он был высокий. Впрочем, для подобных костров, это норма - чтобы сжечь человека требуется очень много дров. Стоявший на вершине Призрак с грустной улыбкой подал ей руку. Она символически опёрлась о бесплотную ладонь.

К столбу они встали вместе.

Когда палач приковывал ей руки, они молчали: все уже было сказано, осталось только ждать пока прогорит костёр. Приговор слушали даже с какой-то скукой: ничего нового. Оба, не сговариваясь, нашли взглядом Кошона: тот сидел в судейском кресле с отсутствующим выражением лица, прямой, как древко епископского посоха, который сжимал в руке. Он не дрогнул даже когда Жанна, повинуясь какому-то наитию, а может, стремясь его хоть как-то уязвить, крикнула с вершины помоста: “Епископ, я умираю из-за вас. Я вызываю вас на Божий суд!” Только крепче сжались тонкие губы, да пальцы побелели, стиснув резной посох.

Палач зажёг хворост.

Дева закрыла глаза.

Призрак сделал шаг вперёд.

Медленно поднялась в приветственном жесте левая рука. Поднялась, и сжалась в кулак. Печать Великого Противодействия Пламени сомкнулась: раньше она занимала всю огромную площадь, теперь - только маленький круг возле костра. Призрак поднял вторую руку и печать на миг вспыхнула ослепительным светом. По толпе прошёл ропот, епископ подался вперёд, вперив безумный взгляд в разгорающиеся пламя. Призрак проявился на краю помоста дав Кошону, и только ему, увидеть себя. И торжествующе улыбнулся: “Я победил!”

Костёр разгорался. Чёрный дым валил столбом, закрывая от взглядов людей хрупкую фигурку Жанны. Призрак стоял неподвижно, воздев руки к небу, с улыбкой на губах. Он победил! Огонь уже пробивался сквозь толстые бревна, помоста, уже лизал центральный столб, но стоило ему коснуться ног девушки, как он опадал бессильный.

Так прошло полчаса.

Так прошёл час.

Кошон в своём кресле окончательно превратился в безмолвную статую. Народ начинал роптать - они не слышали криков. Почти никто из присутствующих не желал Деве смерти: слишком жалостливо выглядела одинокая девичья фигурка среди здоровенных английских солдат. Почти никому не было дела до теологических тонкостей процесса. Но люди есть люди: они боятся странного, непонятного, неправильного. А когда кто-то не кричит, сгорая заживо — это в высшей степени неправильно.

А Призрак слабел. То, что без труда удалось бы ему живому, для мёртвого стало неподъемной задачей. Печать отъедала слишком много сил, и он понимал, что не сможет удержать её до того момента, когда костёр прогорит окончательно. Он стоял застывший на краю объятого пламенем помоста, с улыбкой, уже не торжествующей, но прилипшей к лицу черепным оскалом. Рука судорожно сжимала призрачный кинжал на поясе. На сколько-то минут его ещё, конечно, хватит, но это – совершенно недостаточно. Огонь будет гореть ещё не один час. И в нём будет сгорать его Жанна.

Призрак исчез, стал невидимым для посторонних глаз. На помосте осталась только его тень, видимость, которую он создал, боясь лишить Жанну надежды на спасение. Девочка должна быть уверена в нём до самого конца. Он не вправе дать ей испугаться.

Печать уже трескалась, но пока стояла.

Призрак, невидимый для всех замер перед прикованной девушкой. По её лицу медленно стекали капли пота: не то от жара, не то от волнения. Он медлил. Рука с кинжалом пошла вверх и замерла на полдороги: ему не хватало решимости завершить начатое движение.

Силы оставили его. Печать рухнула.

Глаза девушки широко распахнулись, она увидела, как оставленный Призраком силуэт рассыпается мириадами сверкающих искорок, подумала: “Он умирает!”, ощутила жар бушующего вокруг пламени: “Я тоже сейчас умру...” И тут призрачный кинжал вошёл ей в висок. Глаза Жанны закатились, тело обмякло.

Призрак отступил от столба на шаг, потом на ещё один, и ещё. Его трясло, клинок выпал из руки, он смотрел на повисшее в цепях тело. Оно было живо. Призрачное оружие неспособно убить, оно лишь выпивает разум жертвы. Когда тишину над площадью прорезал первый, отчаянный крик, Призрак скорчился, упал на колени, рядом с лежащим тут же кинжалом, и тихонечко завыл.

Площадь облегчённо выдохнула: чуда не произошло.

***

Костёр догорел. Народ разошёлся. Палач с помощниками ходил по пепелищу, разбивая железным ломом несгоревшие кости. Призрак поднялся на ноги.

Дрожащими руками нащупал валяющийся рядом кинжал, огляделся вокруг пустым взглядом. Тихо промолвил: “Не здесь”. И поковылял сначала через площадь, потом по бесконечному лабиринту городских улиц - вниз, к реке. Вышел на берег, встал под растущим здесь невысоким узловатым деревцем, достал кинжал. Медленно поднял его на уровень груди, взялся одной рукой за рукоять, другой за основание лезвия, и резко дёрнул, ломая.

Призрак крепко-крепко зажмурился. Его буквально колотило от волнения. Да, всё сделано правильно, качество оружия уже даже было проверено на недобровольном подопытном из подвалов замка де Ре. Но всё же… бывает, что трижды, четырежды перепроверенный ритуал идет наперекосяк из-за проблем, которые даже постфактум не всегда удается определить. Это ничтожный шанс, доли процента. Но сейчас они почему-то казались такими большими…

Он так и стоял в этом безумном, сомнамбулическом трансе, пока его не выдернул оттуда едва слышный полувздох-полустон:

- Ты жив!

Он распахнул глаза: перед ним стояла Жанна, такая же, какой была при жизни - в той же дурацкой мантии осуждённой и позорной тиаре еретички. Только призрачная. Какое же неимоверное облегчение он тогда испытал! Все кончилось. Пусть даже и не так, как он изначально надеялся.

- Да нет, - усмехнулся он, обнимая девушку, и крепко – теперь это было возможно – прижимая её к себе, - вполне себе мертв.

- Я теперь такая же как ты? – несколько неуверенно спросила Жанна, - Призрак? Это… навсегда?

- Ну уж нет! Пока придётся как-то притерпеться, конечно. Но как только я обрету тело, воплотить тебя мне будет нетрудно. – Он на миг сбился, но потом всё же спросил, несмотря на внутренний трепет, - Ты же не думаешь, что я, превратив тебя в приведение, помешал тебе исполнить волю Бога?

Она молчала долго. Так долго, что он уже успел испугаться.

- Знаешь, наверное, нет. Если моя история закончилась так, значит Ему это было угодно. Я ещё подумаю, но, – тут она подняла на него смеющиеся глаза, - бежать на плаху сразу по возвращении тела я точно не собираюсь!

- Хорошо. Тогда… приведи себя в порядок. Выглядишь – краше в гроб кладут.

Она засмеялась легким серебристым смехом. Наряд казнимой сменялся привычным дублетом, волосы отросли прямо на глазах. Жанна удивительно легко осваивалась в нынешнем призрачном состоянии.

- Ну что, - спросила она, когда преображение было закончено, - мы свободны?

- Да. - Он взял её руки в свои, подмигнул.

Два голоса одновременно произнесли:

- Вверх!

***

Епископ Кошон медленно поднимался к себе в комнату. «Наверное, - подумалось старику, - наверное именно так чувствуют себя приговорённые, идя на эшафот». Эта мысль неприятно резанула виски, наложившись на сегодняшнюю казнь. Кошон догадался, что Призрак пытался помешать сожжению, но у него ничего не получилось. В какой же ярости он должен быть сейчас.

Да, не он отдал этот проклятый приказ переодеть Жанну – это сделал де Бошан, епископ даже не знал о нём. А знал бы – костьми лёг, но не позволил выполнить. Что это меняет? Кошон помнил и безумный гнев Призрака, когда тот застал их с девушкой в пыточной, и куда более хорошо сдерживаемое, но от того даже более страшное, бешенство, владевшее духом во сне епископа. Интересно: насколько долго его сейчас будут убивать?

Лестница кончилась. Кошон несколько секунд постоял у двери, всё еще думая - «А может сбежать?» Да нет - везде найдёт. Лучше уж сразу.

Медленно открыл дверь.

Медленно зашел внутрь.

Также медленно, повернувшись спиной прикрыл дверь.

Развернулся.

Призрак действительно был здесь, но, к удивлению епископа, выглядел не яростным, даже не убитым горем. Скорее - смирившимся. Лицо было расслабленным и меланхоличным, взгляд - задумчивым.

- Боитесь, да? - тихо проговорил Призрак, поигрывая маленьким, чисто декоративным кинжалом - тоже призрачным, разумеется. - Вы, старик, вам шестьдесят лет, и вы боитесь смерти. Каково же было ей, а? Двадцатилетней девочке, вы не думали?

- Я не боюсь, - гордо поднял голову Кошон, - если ты пришёл убить меня, то я готов.

- Боитесь, - оборвал его Призрак, - ваши слова храбрятся, но голос дрожит, и кадык дергается.

Он встал из-за стола, за которым раньше сидел, подошёл к епископу. Тот против воли отступил на шаг, потом ещё на один.

- Боитесь, - кивнул дух. - Зря боитесь. Она ведь вас простила, епископ.

- Что? - до Кошона даже не сразу дошёл смысл этих слов.

- Простила. Просила меня вам не мстить. И я поклялся. Поклялся, что не убью вас, не причиню вреда вашему здоровью - ни телесному, ни душеному. Кошмары вас больше мучать не будут - ну разве что по естественным причинам. Я сегодня же покину и замок, и город. Больше мы с вами не увидимся.

- Так это... просто прощание? - выдохнул Кошон.

- Нет. Я не умею прощать так, как умеет она. И пусть клятву я не нарушу, но и дать вам восторжествовать я не могу. Поэтому вот вам мое проклятие: не принесет этот процесс вам ни желаемой славы, ни почестей, ни богатств, ни власти, ни влияния. Друзья ваши от вас отвернутся, люди будут презирать, а дела идти всё хуже и хуже. Вы будете катится вниз, по наклонной, пока не умрете один, той смертью, которой страшитесь. Но и после смерти не будет вам покоя: добрые дела ваши канут в безвестность, хорошие начинания завершатся ничем, а помнить вас будут только как убийцу Орлеанской Девы. Да будут мои слова выжжены на скрижалях судеб. А теперь прощайте.

Не говоря больше ни слова Призрак развернулся, скользнул в стену и навсегда покинул Пьера Кошона. Оба они знали - сказанное исполнится в точности.

Эпилог

Эпилог

Здесь нам следовало бы закончить нашу историю, но мы не можем не сказать несколько слов о судьбе основных поименованных нами героев.

Епископ Пьер Кошон в полной мере испытал на себе тяжесть проклятия. Англичане уже не смогли оправиться от ударов, нанесенных им хрупкой девушкой, верящий в святость своей миссии. Епископ ещё успел поучаствовать в запоздалой коронации юного Генриха VI на французский престол – именно он возложил на голову мальчика корону. Но после этого карьера его пошла под откос. Место архиепископа Руана ему так и не дали, вместо этого предоставив епископство Лизье, пусть и богатое, но очень второстепенное.

Он прожил ещё чуть больше десяти лет, всё ещё выполняя поручения английской короны, не имея больше былой власти и видя, как кончается английское владычество во Франции. Если верить ходившим слухам, то он очень раскаивался в сожжении Жанны д`Арк и на свои деньги построил в Лизье богатейшую капеллу Святой Девы, что должна была служить ему покаянием. Умер епископ Кошон без исповеди – у него внезапно остановилось сердце.

Жиль, граф де Бриен, барон де Ре, сеньор д`Ингран и де Шанту прожил и того меньше, встретив свою смерть через девять с половиной лет после казни Жанны. Неизвестно, навещали ли его Призрак и дух возлюбленной, но своё увлечение магией де Ре продолжил явно без чьего-либо руководства. Окончательно разругавшийся с предавшим Жанну королём он в своих владениях проводил странные и нелогичные опыты по поискам философского камня и эликсира вечной жизни. Его окружал штат колдунов и чародеев, не разглядеть в которых шарлатанов умный маршал, кажется просто не мог. Видимо, он утратил цель в жизни и развлекался любыми доступными способами.

Но эти развлечения, вкупе с пренебрежительным отношением к сильным мира сего, оказались опасным делом. В 1440 году он был обвинен в сношениях с дьяволом и многочисленных изнасилованиях детей обоего пола. Суд, ведомый людьми, что позже разделили земли и деньги опального барона, был скорым. В конце того же года маршал Франции Жиль де Ре был сожжен в Нанте. Впрочем, в отличие от Жанны, он был милостиво задушен перед казнью.

Жан де ла Фонтен, покинув город двадцать седьмого марта 1431 года пропал без вести. Его след затерялся не только для нас, но и для современников, хотя некоторые из них утверждали, что видели очень похожего на него старика на площади Старого рынка в день казни Жанны. Он плакал от жалости и шептал себе под нос что-то невнятное. Скорее всего он закончил свою жизнь в каком-нибудь монастыре, приняв обет молчания.

Жан Эстиве, прокурор, один из самых рьяных врагов обвиняемой, почти сразу после окончания процесса утонул в болоте. О чём мы нисколько не сожалеем.

Что же касается самой Жанны и Призрака, которому она так и не успела придумать новое имя, то их дальнейшая жизнь скрыта от наших глаз. Может быть они до сих пор вместе, а может расстались почти сразу. Может быть по сей день бродят по Земле, а может их путь всё же пресёкся, оборванный собственным желанием или чьими-нибудь происками. Нам ничего об этом неизвестно.

Хотя… одно свидетельство, примерно 1432 или 1433 года всё же дошло через века до наших ушей. Верить ему правда, или нет, пусть каждый решает для себя сам.

***

Жаркое солнце клонилось к закату. Длинные тени пролегли по пескам, но ночной холод ещё не опустился - земля пока дышала накопленным за день зноем. Рибат[1] готовился к ночи. Путников сегодня было не мало, но и не сказать, чтобы слишком много. Как раз в меру: есть где всех разложить, и комнаты пустыми стоять не будут.

Увы, порой возникали осложнения.

- Я заплачу вдвое, - негромко, но твердо говорил юноша в странном, нездешнем наряде, - я заплачу вдвое, но найдите мне ещё одну кровать. Неужели это настолько сложно?

Старый смотритель устало тряс седой бородой, объясняя, что денег ему не надо, а сделать то, что молодой господин просит невозможно, разве что он сам пойдёт улаживать конфликт с другими постояльцами: все отдельные комнаты уже взяты. Но поножовщины здесь не потерпят, пусть молодой господин это сразу уяснит. Или ещё можно пойти в общий зал - там каждому дадут отдельный тюфяк.

Про себя смотритель недоумевал: зачем этому странному чужестранцу вторая отдельная кровать? Нет, опытный глаз старика сразу дал ему знать, что худой невысокий спутник юноши на самом деле - спутница. Но тем более странно: кровати в комнатах широкие, удобные. Можно спать вдвоём... и не только спать. - Ладно, - процедил сквозь зубы чужеземец, - выдай мне твой тюфяк. В комнату, ясно?

- Не надо, - вдруг вмешалась в разговор переодетая девушка, - это лишнее.

- Ты решился взять отдельную комнату, - в голосе юноши прорезалась тревога, - уверен? Кошмары прошли? Больше не боишься?

- Нет. То есть, не надо отдельной комнаты. Обойдёмся чем есть. Спасибо, - обратилась она к смотрителю, - не сердитесь на моего брата, он иногда бывает слишком напорист.

Старик только плечами пожал. Какое ему дело? Сказала – брат, будет брат, и плевать, что у ней волосы чёрные, глаза чёрные, кожа бледная, но всё же не сильно. А у него - глаза холодные, синие, волосы белые, как выгоревшие, и кожа что алебастр. Сказала - брат, будет брат.

Он принял скудную плату и удалился, ещё заметив, как беловолосый придерживает тяжёлую дверь, пропуская свою спутницу... своего спутника, да - младшего брата, внутрь комнаты. Ему, старому смотрителю старого рибата, действительно нет никакого дела.

- Если ты думаешь, что я буду спать на голом каменном полу, то ты заблуждаешься. Меня не сильно тянет что-то себе отморозить и вновь стать призраком.

- Не говори глупостей. Я придумала кое-что получше.

Холодная луна серебрила песок пустыни. Мир спал: спали верблюды, ослы и лошади на конюшне рибата; спали их хозяева внутри его стен. В немногочисленных отдельных комнатёнках спали путники слишком богатые и брезгливые, чтобы вповалку храпеть в общем зале.

В одной из таких комнат, на кровати, на общей подушке, покоились две головы. Светло-светло русая, почти платиновая - мужская, и тёмная, коротко стриженная - женская. Путники спали спокойным, глубоким сном. Лунный свет серебрил их волосы, лица, и яркие блики играли на лезвии лежащего между ними обнажённого меча.

[1] Рибат - укрепленное здание, которое строилось на границах расширяющийся сферы мусульманского влияния. Позже, когда последователи Магомета завоевывали новые территории, бывшая крепость становилась основой для торгового поселения, монастыря суфиев или караван-сарая. Описываемый рибат был именно им.