Призрак Двенадцатой ночи

Глава 1

Призрак Двенадцатой ночи или Магические действа

– Скажи, что это значит, Мефистофель?

– Да ничего; развлечь тебя хотел я

И показать магические действа.

Кристофер Марло, «Трагическая история доктора Фауста»

КОЛЕСНИЦА МЭБ

Ибо многое здесь от лукавого, иное причуда поэзии. Одно возможно, другое нет. Иное назначено быть развлечением глупцам.

«Похищение быка из Куальнге»

Все это плутни королевы Мэб…

«Ромео и Джульетта»

Ни одной ночью она не знает отдыха. Как только человеческие глаза начинают смежаться – от усталости ли, от выпивки, от безделья – ее колесница отправляется в путь, невидимая очами бодрствующих, ведь она так мала: карета из полого орешка, запряженная цугом вихрем пылинок, с мошкой-форейтором.

От заката до рассвета эта колесница будет кататься по лицам и головам спящих – впрочем, из-за того, кто она так мала, колесница легко проникает внутрь этих голов и свободно объезжает закоулки их мозга. Как правило, ничего нового для себя она там не видит: сутяги мечтают о выгодных делах, придворные – о титулах, священники – о доходных приходах, юные девицы – о женихах, а старые тетки даже во сне перебирают слухи и сплетни да жуют сласти. И она должна играть с их снами, дразнить, издеваться. Таков ее нынешний удел. Мелкие грешки, мелкие наказания, колесница из полого ореха. Это не единственное ее занятие – еще она служит повитухой у фейри. Нынешние фейри столь измельчали, что легко помещаются в чашечке цветка – кто бы мог представить! И только такая малютка, как она нынешняя, может помочь этим Душистым Горошкам и как их там нынче зовут, разродиться, любое другое прикосновение было бы слишком грубо.

Гораздо больше ей нравится заплетать в колтуны гривы коней – и это тоже ее обязанность, но на нее остается так мало времени после путешествий по чужим снам. Лишь иногда, когда она попадает в сны воинов – странное оружие, грохот барабанов, и такое знакомое сверкание клинков, ржание боевых коней, кровь, хлюпающая под копытами… - что-то прежне дает знать о себе. Иначе почему они тогда с криком просыпаются, зовут нынешнюю Великую Богиню и осеняют себя охранным знаком?

Иногда ей попадаются девицы, чьи сны и мечты отличаются от грез иных юных дев. С этими она играет дольше прочих, с наслаждением слыша их стоны, и не дает им просыпаться, пока не захочет того сама. Но все равно, в царстве ночи она лишь малютка Мэб, ростом с камушек в перстне, повитуха фей, проказница и шалунья. Лишь когда солнечный диск взбирается на небо, и она прячется в гнездышке за пологом из паутины, наступает время ее собственных снов, о которых она не помнит ночью.

В этих снах она поначалу тоже всегда едет на колеснице, да. Это дивная колесница, прекрасно сработанная, великолепная. На колесные оси насажены лезвия, подобные бритвам, и там, где проезжают ее колесница, враги падают на землю, словно колосья под серпом, и путь ее усеян их головами – желудями Махи.

Она стоит рядом с возничим, на ней доспехи из светлой бронзы, в руке – копье, и грива огненных волос развевается за ней как плащ. А сам плащ на ее плечах украшен зелеными разводами и сколот золотыми застежками. Голову ее венчает золотой обруч. Два коня влекут колесницу, светло-серые, узкоголовые, узкомордые, достойны друг друга те кони и равно выносливы. Гривы и хвосты коней красны и заплетены в косы, и копыта их окованы бронзой. Позади на своих колесницах – ее воины, и первые среди них – семеро ее сыновей.

Это ее мир, мир пяти королевств, где знание на западе, битва на севере, изобилие на востоке, музыка на юге, а власть в центре. Омываются они холодным неприветливым морем, куда стремятся полноводные реки. На зеленых лугах между рек пасутся стада тучных коров, и свирепые быки сшибаются рогами в схватке. Богатство правителя измеряется в том, сколько у него скота, а доблесть в умении угнать скот у другого. Здесь, сняв голову павшего противника, добывают из черепа его мозг, и смешивают потом с известью, и делают из этой смеси крепкий шар, дабы похваляться потом таким шаром на попойках в спорах о том, кто больше свершил подвигов. Здесь арфистам ведома музыка сна, музыка смеха и музыка плача, здесь мудрость изъясняется загадками, а песни поношения свергают королей.

Здесь долгими зимними ночами играют в фидхелл и брандуб, пьют хмельной мед и нарингуал.

Да, это ее мир, и копыта ее коней уверенно ступают по зеленым лугам, залитым кровью. Она по праву завоевала свое место - по праву рождения, по праву меча, по праву богатства, по праву красоты телесной, по праву тайных знаний. Она, Медб из Круахана, королева Запада, именующая себя также верховной королевой.

А после этого сна, полного торжества, красоты и силы, она видит другой. Никто из смертных не узнал бы зала, где она находится, никто из смертных его бы просто не увидел.

Этот остров называют страной пяти королевств, но королевств здесь всего четыре: Коннахт на западе, Улад на севере, Лейнстер на востоке, Мунстер на юге.

Видимых королевств.

Но есть и пятое. И это не область Миде, поделенная между прочими четырьмя, как полагают простецы.

После великой битвы, когда племена Богини Дану уступили гойделам, сыновьям Миля, остров поделен надвое. Наземная часть, с ее лугами и пастбищами, досталась гойделам, человеческому племени. Дети Богини получили подземную часть, и в сидах – подземных залах под холмами обиталище их. Священное царство и есть та страна, что невидима, и только боги, а также сиды – жители полых холмов, что стоят между богами и смертными, да высшие друиды – вот кто имеет сюда доступ. В Медовом Покое в Таре вершатся дела людей, но в сидах – дело иное.

Она стоит посреди зала и знает, что вызвана сюда на суд, ибо по иному случаю не собрались бы вместе дети Богини.

Они и сейчас не все здесь. Есть могучий Дагда, славный владелец котла изобилия, и Мананнан, сын моря – море, как и реки, все еще не владения смертных. Есть Дайре, хозяин скота. Есть Немайн, одна из хозяек поля битвы. И узкогубый филид, всегда сопровождающий ее, сидит рядом. Прочие сестры битвы – Морриган и Бадб, не явились, и Бриг – рукодельница тоже. Нету здесь Луга Всех Ремесел, которого чужаки из-за дальних морей зовут Меркурием – но это как раз понятно. Хоть Луг и называет себя нынче верховным богом, не любит он бывать в подземных залах, ведь он воплощает солнце.

Но Мидир здесь. Ибо еще до того, как был произведен раздел, владел он подземным царством.

– По какому праву вы судите меня, дети Богини? – слышит она собственный голос. – Вы отправили меня в царство смертных, хоть рождена я была быть богиней битвы. Нет у вас надо мной никакой власти.

– Не могла ты стать вровень с нами, воплощениями Кровавой Махи, – усмехается Немайн, – ибо отец твой породил тебя от смертной женщины, когда сам был в облике смертного.

– Это так, – соглашается Мидир. – Был я тогда на земле, чтоб сойтись с возлюбленной своей Этайн, и звался Эохо Фейдлех. И лучшей из своих дочерей отдал я королевство, и постановил, что никто из героев не сможет владеть страной, если не будет мужем Медб.

– Верно, но вы, дети Богини, не ответили на мой вопрос: почему вы судите меня?

– Потому что Конхобар, король Улада, призвал тебя к суду, – отвечает Дагда. – Он не может сделать этого в мире смертных, ибо там заключен между вами мирный договор. Но он воззвал к силам, которые больше нас, и мы обязаны судить тебя.

– Конхобар, сын двух червей, – голос королевы полон яда. – Он никогда не мог удержать при себе ни одну женщину, тем более меня. Не за то ли призвал он меня к суду?

– Ошибаешься. Не настолько король Улада ценит твои объятья. Он требует осудить тебя за смерть Кухулина, величайшего из героев.

– Кухулин! Герой чумы, поражающий псов – так сам называл он себя. И Лугайд, Сын Трех Псов, сразил его, разве не так?

– Рука Лугайда поразила Кухулина, но силы в бою лишили героя колдовским искусством дети Галатина, а они действовали по твоему наущению.

– По-моему? Разве не Кухулин убил Галатина, двадцать семь его сыновей и одного внука? После того нужно ли было кого-то наущать? Собственные глупость и буйство погубили Кухулина, ярость и самонадеянность. Да и кто он такой? Сын Конхобара, прижитый от родной сестры, и для сокрытия греха названный сыном Луга.

– А кто ты, чтоб хулить его? – провозглашает Дагда. – Ярость и глупость, говоришь? Разве не назвала ты всех своих сыновей именем Мане, было предсказано «Мане убьет Конхобара», не потрудившись узнать, о каком Конхобаре идет речь?

– Ты делила ложе со многими мужами, – встревает Немайн. –Ты призывала их и оставляла по собственной воле, против законного поведения и королевского достоинства.

– Уж кто бы говорил… – осклабляется Медб. – Против королевского достоинства? Гейс королевы в том, чтоб брать себе в мужья того, кто не знает зависти, жадности, страха. Искала я такого мужчину, и признаюсь, многих познала, но клянусь тем, чем клянутся дети Богини, не нашла ни одного, кто подходил бы под это условие.

– Не тебе судить о том, ибо ты всего лишь женщина, – говорит Дайре.

– Знакомые речи, бог свинопасов и коровниц. Скажите мне, дети Богини, как называется столица Улада?

– Эмайн Маха зовется она, – отвечают они хором.

– И названа она так не в честь Матери Войн, но по имени королевы Махи Огненноволосой. Семь лет воевали против нее все короли острова, утверждая, что женщине не пристало править, и ни один из королей и героев не смог победить ее. Такова же и я. Не нашлось равных мне в щедрости и доброте, лучшей была я в сражении, бою, поединке. И разве не у женщин учился Кухулин боевым приемам? Хитростью да подлостью добился он этого, и как поступил он потом со Скатах, Уаллах, Айойфе? Вы же зовете его героем.

– Правда в том, дочь моя, – говорит Мидир, – что уходит время таких, как Маха Огненноволосая и Скатах. Смирись и присоединись к стадам коровосхожих женщин Эрина.

– Клянусь всеми богами, что лучше не стану я ночевать под кровлей, не выпью пива красного или светлого, не наемся мясом досыта, но не отступлюсь и не смирюсь!

И солнечный луч падает в сумрак сида, отблеском сияет на копьях, шлемах и ожерельях воинов, охраняющих вход.

– Луг провозгласил: Медб из Круахана должна быть осуждена! – вещает Дагда.

Неужто Луг и в самом деле был отцом Кухулина? – хмурится королева. – Или он послушен тем силам, к которым воззвал Конхобар?

– Пусть виновна она, но все же она – моя дочь, – говорит Мидир. – Не позволю убить ее, пусть покинет земное царство и уйдет в сид.

– Ты сказал! Но уйти в сид и закрыться в нем - не наказанием то будет для нее, а благом, – отвечает Дагда.

– И не всякое наказание сводится к смерти, – роняет Немайн, и человек, сидящий у ее ног, подхватывает:

– Что верно, то верно. Научу я бардов песням поношения на Медб, и не тем, что вызывают язвы на теле и тяжкие хвори, – так заявляет Фер Кайле Узкие Губы, филид Немайн, имя которого не помнят обычно за множеством прозвищ. Злоязычием с ним мог сравниться лишь Брикриу, сын Гатала – тот, кого быки Дайре до смерти втоптали в землю. – Страшной была ты для ирландцев, станешь смешной. Научу я бардов песне, что проиграла ты битву уладам, и оттого случилось у тебя недержанье мочи, и оставила та моча три борозды в земле, в каждую из которых можно вместить дом. И еще научу, что погибла Медб не от меча или копья, а от удара куском сыра по голове. И сила твоя растает, и мощь пропадет.

– А я разнесу эту песню на своей морской колеснице по иным краям, от Альбы до Лохланна, обещает молчавший доселе Мананнан. – Ибо, по правде, судят тебя не за то, о чем толковали. Разве не ты говорила «пусть иные уйдут, а иным суждено оставаться, всех мне дороже сама я». Ты заслужила свою участь.

И сон развеивается.

Но стало, как сказано. Россказни долетели за море, и верили люди в такую королеву, и такой она стала. Даже имя ее исказилось. Но та же участь не миновала и прочих. Королева видит малюток эльфов со стрекозиными крылышками – и это могучие воины сидов? Дети Богини либо превратись в мелкую нечисть, охраняющую горшки с золотом, либо, подобно отцу королевы, окончательно ушли под землю и не выйдут никогда. Колесница Мананнана растворилась в морской пене, а кровь ее сыновей – в крови бесчисленных поколений. О дочери ее Финдабайр, что в Альбе звалась Гвенуйфар или Гвиневер, рассказывают столь странное, что трудно поверить. То же говорят и о Морриган, но она, вернее всего ушла на остров Яблок.

Никто ничего не помнит о Немайн.

Из всех детей Богини, похоже, лишь Бриг-рукодельница примирилась с новой верой и зовется теперь святой Бригиттой.

Был ли тот юноша, что подозрительно много знал о ней, нынешним воплощением Луга –Меркурия, или лишь имя было сходно? Неважно. Она дала ему быструю смерть, если страдал от раны, то недолго.

И злейшая участь постигла тех, кто пел о ней песни поношения. Ибо нынче в прежних землях гойделов правит чужеземный наместник, и издает указы о том, чтоб всех бардов и сочинителей историй лишили состояния и всякого добра, и заковали в колодки до тех пор, пока не оставят они прежних занятий и не надут себе достойного и приличного ремесла.

Но кто виноват в этом? Почему причуды поэзии стали развлечением глупцам? Не следует винить в этом завоевателей, сколько бы бед они не причинили. Пять великих завоеваний пережил Изумрудный остров до того, как пришли сассенахи, но олламы, филиды и барды почитались всегда. Как провидцы и толкователи закона. Но проходили века, и забылось, что поэту пристала чистота рук, чистота тела, и чистота уст. И если филид произнесет заведомую ложь, как Фер Кайле, она обратится против него. И стало так, и сбылось предсказание «Выродятся филиды, и не станет филидов, но только лишь барды». Да, барды остались, но смысл слова также забывается. И на смену всем бардам приходит Бард, никогда не ступавший на землю Эрина, не видавший в храме Килдара огненного столпа мудрости, сиявшего над головой Бригиты, богини филидов, что одаряла поэтов сокровенными знаниями.

Все, что знает он – сновиденья, плоды бездельницы-мечты и спящего досужего сужденья. Их вещество – как воздух, а скачки – как взрывы ветра, рыщущие слепо. И он рассказывает свои сны, и дар его таков, что становится по слову его.

А прежние барды становятся сапожниками и плотниками, или ковыряются в земле, и скелы их превращаются в пьяные песни, ибо страсть к попойками – единственное, что некогда гордые сыны Миля, теперь угнетенные и униженные, сохранили от прежних славных времен.

Но когда-нибудь они вспомнят свою королеву такой, какой она была и должна быть – великой.

И тогда, - думает она в миг между сном и пробуждением, - тогда все будет иначе.

Глава 2

На одной строке

Брат Джованни:

Когда я был у брата, нашу дверь

Замкнули сторожа из карантина,

Решив, что мы из дома, где чума,

И не пускали, наложив печати.

Я в Мантую никак не мог попасть.

В. Шекспир «Ромео и Джульетта»

Сливы урок не впрок

Знати столичной.

Может, вишню запомнят?

Датэ Масамунэ

Гонец от фра Лоренцо обошел карантинную заставу и успел вовремя. Ромео Монтекки, уже купивший яд у мантуанского аптекаря, поспешил в Верону и вывез оттуда свою юную супругу.

Это обстоятельство оказалось весьма на руку герцогу, который искал возможность примирить враждующие семьи Монтекки и Капулетти. Он надавил на глав семейств, вынудив признать этот брак. После продолжительных переговоров молодая семья вернулась в Верону - к тому времени Бог уже благословил их первенцем – Массимо. Однако возвращение не было радужным. Роковая зараза, несмотря на карантины, вспыхнула и Вероне, и младенец Массимо сразу же заболел. Нянька, увидев язвы на теле младенца, в страхе обронила его, из-за чего повредила ему правый глаз. Вопреки ожиданиям, Массимо выжил, но на один глаз навсегда остался слеп. После того мона Джульетта возненавидела старшего сына, лицо которого напоминало о пережитых ужасах. Утешением ей стал второй сын – Клариндо, пригожий видом и послушный нравом.

От чумы скончался старый Монтекки, и синьор Ромео стал главой дома. Заботясь о судьбе и здоровье наследника, он передал его на попечение Балтазара, начинавшего службу еще пажом, и доказавшего свою верность, и сестры его Катарины, которая и выходила мальчика во время болезни, а позже – своего кузена Бенволио.

Но впереди старшего Монтекки ждали более серьезные заботы. Верона утратила самостоятельность. Находясь на границе севера и юга Италии, она оказалась в центре борьбы двух сильных государств – герцогства Миланского и Венецианской республики. Верона склонилась перед Светлейшей республикой. Ромео Монтекки также не выступил против Serenissima, но принял меры для усиления своего клана и укрепления родового замка. Годы укротили в нем буйство крови, и научили мудрости. Выказав себя отменным дипломатом, он сумел завязать добрые отношения с миланскими Сфорца, а в поисках других союзников сосватал наследнику девицу из побочной ветви Медичи - Маргариту (в галерее Уффици есть ее портрет работы Лоренцо ди Креди). Все это вызывало сугубое недовольство у старого Капулетти, и он всячески настраивал дочь против мужа и старшего сына. Хотя юная страсть давно иссякла, мона Джульетта все же не решилась открыто выступить против супруга, но вот выпады против первенца находили у нее живейший отклик.

Одной дипломатией, однако, синьор Монтекки не мог обходиться в те бурные времена. Но Господь дал семейству защитника. С малолетства обучаясь у Балтазара и своего дяди Бенволио военному делу, юный Массимо также изучал науки под руководством семейного духовника фра Лоренцо. И в обеих сферах он выказал блестящие способности. Он также был литературно одарен. В отличие от большинства современников, Массимо Монтекки избегал в стихах любовной тематики, но его философские сонеты и острые эпиграммы и поныне включаются в антологии поэзии Возрождения.

Совсем юным вступив в брак с моной Маргаритой, он столь же проявил на полях сражений как доблесть, так и искусность. Со временем синьор Монтекки передал под его командование все военные силы клана. Массимо неизменно заботился, чтоб его солдаты имели отличное вооружение. Из-за того, что он облачил их в доспехи из вороненой стали, позже его прозвали Массимо делле Банде Нере. Но странное дело - чем больше Массимо одерживал побед, тем усугублял неприязнь матери. Она постоянно твердила, что Массимо может быть лишь кондотьером, торгующим своим мечом, а вот Клариндо рожден править.

Неизвестно, как повернулось бы дело, проживи Ромео Монтекки еще несколько лет, но вмешалась насмешница судьба. Очевидно, Венецианская республика явила недовольство связью Монтекки с Миланом. Иначе чем мы можем объяснить последующий поступок графа Париса, не старым любовным соперничеством же? Означенный граф, бывший к тому времени представителем Светлейшей в Вероне, посетил замок Монтекки в отсутствие Массимо, и, воспользовавшись тем, что его приняли как гостя, вместе со своими людьми, захватил старого синьора Ромео, дабы вывезти его в Венецию. Вернувшийся Массимо настиг похитителей у границы владений Монтекки. Там, на берегу реки, произошла жестокая схватка, в которой погиб Ромео Монтекки. («Битва у Адиджа» послужила сюжетом для фрески Леонардо да Винчи, но работа не была закончена, до нашего времени не дошла и сохранились лишь наброски).

Массимо был назван врагом Венецианской республики и виновником смерти отца (заметим, что мона Джульетта, при своей известной ненависти к сыну, никогда последнего обвинения не повторяла). После чего ряд знатных веронских семейств и несколько вольных отрядов составили коалицию, надеясь раздавить «зарвавшегося юнца». Они просчитались, в последующей войне победа осталась за Массимо.

Но впереди его ждало более суровое испытание. В Италию вступила самая большая и могущественная армия Европы – французская, и в союзе с королем Франции выступили германский император. Венеция сдалась, Милан готовился сражаться. Ввиду этого, Лодовико Моро, герцог Миланский, предложил Массимо Монтекки действовать совместно, полагая, что вражда Монтекки с венецианцами естественным образом делает его союзником Сфорца. Большинство родичей Монтекки во главе с синьором Бенволио, были за то, чтобы принять протянутую руку. Но Массимо медлил. Он отчетливо представлял ситуацию, и понимал, что Милану не выстоять, а когда к союзу короля и императора присоединился папа Римский, стало ясно, что Моро обречен. И Массимо не желал, чтоб тот утянул за собою клан Монтекки. Он объявил, что собирается принести присягу Людовику ХII. Это и подтолкнуло мону Джульетту к решительным действиям. Три года назад, перед погребением супруга, она сняла с его шеи флакон ядом, приготовленным для несостоявшегося самоубийства. Во время прощального пира она, с помощью старой верной кормилицы и Клариндо, отправила содержимое флакона в кубок Массимо.

Но она не учла, что тот не зря был прилежным учеником фра Лоренцо, и хорошо разбирался в ядах и противоядиях. А может быть, яд от долгого хранения потерял силу… короче, Массимо снова выжил. И, восстав с одра болезни, учинил суд.

Главная виновница отделалась домашним арестом под надзором моны Маргариты. Кормилицу не спас возраст, а Клариндо – кровное родство. Старуху повесили на замковой стене. Как умер Клариндо, доселе неизвестно. Одни утверждают, что Массимо зарезал брата собственной рукой, другие – что Клариндо, подражая древним римлянам, убил себя сам, дабы избежать казни. Так или иначе, наутро из его покоев вынесли труп.

Но время было утеряно.

Почти без возврата. Почти.

Массимо не мог уповать на великодушие завоевателя, но знал, что Людовика можно впечатлить эффектным поступком. Ради этого стоило рискнуть жизнью.

Он завещал власть в семье – в случае своей гибели, синьору Бенволио, запретил соратникам, даже верному Балтазару, следовать за ним, и, облачившись в покаянную рубаху, с петлей на шее выехал во вражеский лагерь.

Примечание: в название вынесена цитата из «Ромео и Джульетты»- «Мы в книге бедствий на одной строке».

Глава 3

Призрак Двенадцатой ночи

Виола

Отец мой - Себастьян из Мессалина, И брата звали тоже Себастьян, - Увы, он смерть нашел в могиле водной. Коль призраки в людской одежде ходят, - Вы - дух и нас пугать пришли.

Себастьян

Я дух, Но в том обличье низменном, в котором На этот свет из чрева был рожден. Ах, если бы вы женщиною были, Я зарыдал бы и воскликнул: "Здравствуй, Виола, погребенная в волнах!"

«Двенадцатая ночь или Что угодно»

Его разбудил удар колокола на церкви святого Бенедикта. Тот призывал людей к мессе раскатисто и лениво, как всегда в это время суток. Судя по теням, протянувшимся по каменным плиткам пола, день давно перевалил на вторую половину.

Когда он сюда приехал, то не имел привычки спать днем. Но полуденная жара в Иллирике была слишком сильна, а лето здесь длилось с апреля до ноября. И все, от патрициев до нищих, старались в это время заползти в тень и сладко вздремнуть.

Однако тени указывали, что пора возвращаться к работе.

Сами тени ложились от башен крепости, господствующей над бухтой. Всего башен было тринадцать. По давней традиций, каждый консул строил новую башню – до тех пор, пока консул, выбранный из одной из боковых ветвей славного рода Орсини, не провозгласил себя герцогом Иллирийским, отделив таким образом колонию от республики святого Георгия.

Сам по себе Иллирик был всего лишь клочком земли, зажатым между Далмацией и имперскими владениями. Однако он имел чрезвычайно выгодное для торговых путей местоположение, и удобный порт, особенно ценный с тех пор, как Тана была утеряна, а Кафа, Солдайя и Чембало подвергались постоянным угрозам от турок и татар, и падение их было лишь вопросом времени. При других обстоятельствах Генуя сделала бы все, чтобы вернуть мятежную колонию, но она была слишком занята войной со своей вечной соперницей за торговую гегемонию в регионе – Венецией, и обороной от тех же турок. Вести войну на три фронта даже у богатой республики не было сил. Первый герцог удачно рассчитал момент, чтобы захватить власть. И новые консульские башни в цитадели более не появлялись. В те времена в городе болтали, что тринадцать – число несчастливое, и если не построить новую башню, следует ждать бед. Но ничего ужасного не случилось ни при первом герцоге Иллирийском, ни при нынешнем. Жизнь в Иллирике, за исключением порта, текла мирно, тихо и расслабленно. Это было очевидно для того, кто повидал охваченную войнами и ересями Европу. Сам он был вынужден спешно покинуть захваченный арманьяками Париж, ибо по молодости лет поддерживал бургиньонов, теперь уж и не вспомнить – почему. Тогда, как и подобает студенту Сорбонны, не успевшему закончить обучение, он решил продолжить образование в одном из университетов на континенте – в Оксфорд его, по понятным причинам, не тянуло. Но после Парижа Краков показался ему слишком провинциальным, и вдобавок в Польше было зверски холодно. Он решил перебраться в какой-нибудь из итальянских университетов. Однако по пути застрял на этом осколке Италии посреди славянского и германского миров. Вначале понадобились деньги, и он решил подзаработать, прибегнув к ремеслу, которого не чурались студенты на вакациях в богатых и титулованных домах. А потом оказалось, что здешняя жизнь его вполне устраивает.

Не то, чтоб жизнь в Иллирике была полной идиллией. Местному умиротворению приходил конец, стоило лишь покинуть уютную, защищенную от ветров бухту. Пираты в окрестных водах кишели, точно рыбы в садке, и купеческие корабли, как направлявшиеся в порт Иллирика, так и покидавшие его, подвергались опасности. Поскольку благосостояние герцогства зависело главным образом от коммерции, торговый совет Иллирика не жалел средств на борьбу с пиратами, а нынешний герцог, Орсино Орсини, с юных лет лично выходил в море во главе эскадры. Сложность состояла в том, что многие морские разбойники по совместительству также являлись мирными и благочестивыми гражданами Иллирика. Спрятав свои корабли в укромных бухтах, они возвращались в город, и там продавали награбленное, зачастую тем же членам торгового совета. Поэтому узнать, когда герцогская эскадра отправится на перехват, для них не оставляло труда.

Устав гоняться за пиратами впустую, герцог прибег к иным мерам. Он был не дурак, но прекрасно знал, кто из его подданных обогащается незаконными способами. Но если б он попросту их перевешал, это вызвало бы всеобщее возмущение. Пиратство, как и торговля, было давней и почтенной традицией Иллирика, покушение на нее привело бы к мятежу. Поэтому герцог просто обложил пиратствующих граждан особым налогом. Заплати в казну и грабь спокойно. Тем же, кто отказывался делиться с властями, грозило вечное изгнание под страхом смертной казни. Разумеется, большинство уличенных в пиратстве предпочло откупиться. Но были и такие, что оценили вольность превыше безопасности, и оставили Иллирик. Так что пиратов в окрестных водах в последнее время стало меньше, но само пиратство сделалось более жестоким. Даже племянник герцога, неизменный соратник его в морских сражениях, жестоко пострадал в бою. Он получил такую рану, что пришлось отнять ногу. Но с тех пор он жил отшельником в одной из башен цитадели.

Казалось бы, все эти дела – и пиратские, и герцогские – не должны были касаться приезжего. В море он не ходил, торговлей, законной или нет – не занимался, а служил вовсе не правящей семье. Но вот касались, представьте себе, хотя и не прямо.

Он встал с постели, плеснул в лицо водой, оделся, взял со стола жезл с петушиной головой и погремушку – атрибуты его ремесла, и вышел из дому.

Здесь представители знати предпочитали жить в удобных городских особняках, а не в замках. В такой особняк он и направлялся.

Еще в Кракове он свел знакомство с молодым Дитрихом фон Форау. Тот был сыном имперского графа, прочившего сыну дипломатическую карьеру. Поэтому Дитрих подвизался при королевском дворе, вникая в тонкости политических интриг, а заодно посещал университет на правах вольнослушателя. Дитриха особенно интересовало положение дел во Франции, и узнав, что его сосед по студенческой скамье прибыл оттуда, принялся его расспрашивать. Дружбой это нельзя было назвать, но все-таки отношения сложить вполне добрые. Сам Дитрих рассказал, что его отец, чьи владения располагались на южной границе Штирии, приобрел себе поместье в Иллирике, а последующие годы и вовсе туда переселился, считая это благоприятным для здоровья и благополучия семьи. Жил он на широкую ногу, и не позволял забыть окружающим, что принадлежит к родовой знати, и во всем Иллирике только герцогский дом стоит выше него.

Поэтому, когда недоучившийся студент решил заработать денег в качестве домашнего шута, он первым делом подумал о графе фон Форау. Здесь он мог сослаться на знакомство с Форау-младшим.

Его приезд оказался весьма кстати. Супруга графа, урожденная фон Белхе, начала прихварывать – сказались то ли частые роды (впрочем, из десятка детей выжили только старший сын и младшая дочь), то ли жаркий климат, непривычный уроженке Тироля. И граф считал, что немного увеселений развеет меланхолию жены. Разумеется, приезжий назвался не настоящим именем, ибо в то время не оставил еще намерения получить когда-нибудь ученую степень и кафедру. Он использовал прозвище, которое носил в студенческой корпорации, дававшей представления по праздникам. Праздничным, Фесте, тогда его и стали именовать. В корпорации он освоил игру на лютне, и мог аккомпанировать собственным песням, благо голос у него был приятен. Поэтому граф принял Фесте радушно, и положил ему недурное жалованье. Забавляло его и то, что на родном языке графа прозвище шута означало «крепость», «твердыня».

Было это… да, уже двенадцать лет прошло. С тех пор успели сойти к летейским водам и графиня, и сам граф. Молодой Дитрих вернулся из своих вояжей и занял место отца. К этому времени Фесте уже не думал о переезде. Он и сам не понимал, на каком этапе его постигла мысль – а на кой ему сдалась университетская кафедра и все связанные с ней беспокойства? С некоторыми однокашниками он поддерживал переписку – и знал, что иным пришлось пережить такое, что они откровенно ему завидовали. Шутовство приносило больше дохода, чем профессорская должность, если признаться, не так уж от нее отличалось. Среди слуг Фесте с самого начала был на привилегированном положении, а когда графом стал Дитрих, состояние дел даже улучшилось. Если поначалу Фесте жил при поместье, то теперь позволил себе купить собственный дом в приходе св. Бенедикта. В поместье Форау он являлся, когда хотел, и никто не запрещал ему иметь посторонние приработки. Он был зван на праздники в другие богатые дома Иллирика, и даже в герцогскую резиденцию. От него также не требовали, как это порой бывало, брить голову, носить колпак с бубенцами и одежду из пестрых лоскутьев – достаточно было жезла и погремушки, чтоб обозначить его профессию, в остальном он выглядел как достойный горожанин.

Кто по собственной воле отринет подобную благодать? Только дурак. А для него «дурак» — это работа, а не состояние ума.

К сожалению, в прошлом году это благоденствие слегка пошатнулось. Дитрих фон Форау, как и его матушка, не отличался крепким здоровьем, и был подвержен приступам лихорадки. После очередного он уже не встал. Женат он не был, единственной наследницей его была сестра Оливия. По местным законам Орсини могли взять опеку над незамужней девицей, а то, что Оливия была подданной не герцога, а императора, вряд ли бы помешало. Предвидя скорую кончину, граф Форау принял меры, чтобы сберечь состояние семьи. Родным в Штирии он не слишком доверял – Фесте всегда подозревал, что Форау перебрались в Иллирик не только ради благодатного климата. Поэтому Дитрих списался с братом матери, рыцарем Тобиасом фон дер Белхе, пригласив его стать опекуном племянницы. После чего мирно испустил дух на руках рыдающей сестры. Увы, а может к счастью, он не успел узнать, что его действия, казавшиеся столь разумными, оказались ошибочны.

Сьер Тобиас, человек, в целом неплохой, оказался никуда не годным опекуном. Из-за страсти к вину и игре он утратил собственные владения, а тут в его распоряжении оказался источник, казавшийся неисчерпаемым. Рассчитывая наложить лапу на состояние Оливии, он наводнил дом своими собутыльниками. При этом Фесте даже не мог на него сердиться – племянницу сэр Тобиас не обижал, к самому Фесте относился прекрасно, свои попойки считал единственно достойным для дворянина времяпрепровождением, а грубые выходки – остроумными шутками. Германец, что с него взять.

Молодая графиня, привыкшая жить под крылом брата, очень по нему горевала. Однако она унаследовала не только фамильный титул, но и фамильный нрав, и если соглашалась терпеть дядюшкины выходки, то ли в той степени, покуда это не касалось ее самой. Стоило ему лишь намекнуть, что не худо бы скорбящей деве выйти за одного из дядиных приятелей (никто не сомневался, что в этом случае сьер Тобиас стал бы в доме полновластным хозяином), она заявила, что выставит дядю с прихлебателями за дверь, а не захочет уйти добром – защитники у нее найдутся. Более сьер Тобиас на подобные демарши не решался.

В денежные же дела графиня предпочитала не вникать, во всем доверяя управляющему, который, как и большинство слуг, достался ей от батюшки.

В этом и состояла одна из проблем, тревоживших домашнего шута поместья Форау. В качестве управляющего он предпочел бы видеть совсем другого человека. О нет, не себя, совсем не себя – это было бы слишком хлопотно. В любом случае, нынешнего управителя надлежало сместить. И в этом сьер Тобиас, у которого с главой слуг была неприкрытая вражда, мог послужить союзником.

Чтобы обсудить дальнейшие действия, следовало наведаться в порт, куда Фесте по пути в поместье и направился.

На порт Иллирика здешняя всеобщая лень и расслабленность не распространялись. Это было самое шумное и бурлящее место в городе, а то и во всем герцогстве. Даже в дни, когда все жители Иллирика имели законное право на отдых – или, если угодно, на благочестивые размышления, порт продолжал работать. Пора навигации не знала церковных праздников и воскресений. Сейчас был июнь, навигация в самом разгаре, и Фесте знал, что застанет нужного ему человека на месте. Он прошелся по набережной, привычным взглядом окинув бухту – боевые галеры герцогской эскадры у Большого Пирса, пузатые купеческие когги, где сейчас были спущены паруса, и каракки, охранявшие торговые караваны. И, конечно же, бесчисленное множество рыбацких фелюг. Корабли из Венеции и Марселя, Рагузы и Кафы, стран Леванта и греческих островов – все они были здесь. Наиболее рисковые фламандские, германские и английские купцы тоже сюда добирались.

Сам Фесте моря не любил, и по возможности избегал морских путешествий. Отчасти поэтому, а не только из неприязни к годдэмам, он не отправился в Оксфорд. Города, где ему приходилось жить дальше, были всяко больше Иллирика, и порты там имелись, но это были речные порты, и они не производили такого оглушительного впечатления. Быть может, успей Фесте побывать в Венеции или той же Генуе, он был бы к этому готов – но он не успел.

Однако за дюжину лет он все же свыкся с этим грохотам, красными и черными парусами на режущей глаз синеве, запахами гниющих водорослей и рыбы – свежепойманной, жареной и соленой. Привыкнуть к близости моря можно было и потому, что пускаться в плавание самому не было необходимости. Что более важно, он стал своим человеком в порту, и обзавелся там нужными знакомствами. Ведь его приглашали и в дома знати, и в купеческие, и в чиновничьи, а там все так или иначе были связаны с портом.

Во времена господства республики Генуя присылала сюда не только консулов, но и всех представителей администрации, якобы для того, чтобы пресечь коррупцию на местах (кто из нас тут шут, а?). Сейчас все зависело от герцога и Торгового совета. На посты могли назначать как граждан Иллирика, так и приезжих, сумевших представить солидные рекомендации. А у Фесте имелись нужные связи, чтоб эти рекомендации обеспечить. Разумеется, он не мог продвинуть своего протеже на место казначея совета или подесты. Пока не мог. Но пост со стабильным доходом способен обеспечить.

Он, не стуча, открыл дверь таможни, кивнул клеркам, препиравшимся с арматорами, и прошел в каморку инспектора.

Человек средних лет, полный, прикрывавший раннюю плешь суконным беретом, уныло щелкал на абаке. Завидев Фесте, он оторвался от своего занятия.

– Мыло, – пожаловался он. – Опять мыло. Представь себе, под видом балласта они везут из Леванта какую-то особую золу. А потом продают ее здесь с большой прибылью, потому что эта зола, видите ли, совершенно необходима для производства мыла. А таможенный сбор поди из них выбей, потому как балласт!

Фесте пожал плечами. Ничего нового для себя он не услышал. Эта история с сирийским поташем могла озадачить лишь тех, кто сравнительно недавно приехал из северных стран.

На лице толстяка выступил пот, он взял со стола какие-то бумаги и принялся обмахиваться.

– А еще эти отчеты. Я совсем свихнусь при сверке. Будь прокляты эти генуэзцы за то, что изобрели двойную бухгалтерию! Мы в Сорбонне как-то без нее обходились.

– Если тебя утешит, – ответил Фесте, – венецианцы нынче приписывают изобретение двойной бухгалтерии себе, да еще и усложнили ее в сравнении с генуэзской. Но это не наше дело, мастер Фабиан.

Толстяк посмотрел на него искоса.

– А о нашем деле что-нибудь слышно?

Фесте усмехнулся. Когда-то Фабиан был его тутором в университете. В отличие от младшего товарища, курс он закончил, и даже стал бакалавром права. Однако война, политические дрязги, голод и болезни, терзавшие Францию, никак не способствовали карьере и процветанию.

Когда Фесте, осев в Иллирике, в письме описал ему свои обстоятельства, Фабиан взмолился, чтоб ему подыскали хлебное местечко в этом благословенном герцогстве. И поначалу был только рад должности таможенного инспектора. А теперь отъелся, обленился, и стало ему в порту слишком хлопотно.

Что ж, у Фесте на него были свои планы.

Во Франции Фесте сумел был избавиться от враждебного ему управителя без всякого труда. Да что там, тот бы сам вырыл себе могилу. Какой добрый католик назовет себя Мальволио? Это имя сразу выдает сектанта – вальденса, брата свободного духа, а то и дольчинианина – хотя их вроде бы еще в прошлом веке повывели. Инквизиция с ног посбивалась выявлять подобных типов, а еретики и ведьмы появляются вновь и вновь, как грибы после дождя.

Беда в том, что в Иллирике на подобное смотрели сквозь пальцы. Что делать, если большая часть населения – славяне, среди которых полно схизматиков? Разумеется, среди чиновников, патрициев и цеховых старшин таковых не было – все они были выходцами из италийских городов и их потомками. Но ремесленники, мелкие торговцы, землепашцы, пастухи, виноградари – все были коренными жителями Иллирика. Не говоря уж о рыбаках и контрабандистах. То же относилось и к пиратам, по-здешнему – ускокам и морлакам. Ускоками называли тех, кто бежал от власти турок, а морлаками - их подельников из местных жителей. Из-за того, что ускоки изначально сражались с турками, они считали себя героями, и драли носы перед итальянскими переселенцами, считая их своей законной добычей. Потому ускоков преследовали за грабежи, а вовсе не за иноверчество. И уж тем более никто бы не стал вменять в вину Мальволио принадлежность к вальденсам или кому-то в этом роде. Графиня Оливия вообще не обращала внимания на подобные мелочи.

Так что Фесте решил прибегнуть к другому способу. Уж если нельзя отправить злокозненного сектанта в церковную тюрьму, как еретика, то следует ославить его в глазах графини. В этом сьер Тобиас и его компания стали бы ему помощниками. А потом Фабиан, сумевший задружиться с дядюшкой графини, занял бы место управителя, и всем было бы хорошо.

Поначалу все шло по плану, и Фесте не сразу понял, когда его замысел дал сбой. В сущности, во всем виновато было море, проклятое море.

Да, зимой из-за сильных штормов навигация прекращалась. Купеческие суда пускались в путь в апреле, а самые отчаянные выходили в море в конце марта. Они могли сорвать самый большой куш, однако же и рисковали. Ибо об эту пору на Адриатике случались жестокие бури, не щадившие ни честных купцов, ни ускоков с морлаками, ни католиков, ни турок, ни еретиков.

Такой вот весенней бурей на берег Иллирика, вместе с водорослями, рыбой и обломками разбитых кораблей вынесло человека, существование которого грозило навредить планам Фесте. Он тогда не обратил на это внимания. Не так уж редко в Иллирике находили приют потерпевшие кораблекрушение. А стоило бы задуматься – не так уж часто такие приблуды в считанные дни оказываются на герцогской службе. На памяти Фесте – вообще никогда.

Фесте – и не ему одному – было известно, что советники его светлости говаривали о том, что неплохо бы ему не только взять под опеку графиню Форау, но и жениться на ней, так, мол, вернее будет. И он к ним прислушивался. Молодая графиня, однако, не желала слышать о подобном замужестве. Не то, чтобы она вовсе не хотела замуж – отчего же нет, и не потому чтоб герцог был собою был так уж противен – напротив, он был по-своему привлекателен, если кому по нраву мужчины брутального вида и громогласные. Но Оливия, при всей своей девичьей неопытности понимала, что тут она безоговорочно потеряет контроль над состоянием и землями Форау, и титул герцогини не искупит этой потери. Поэтому она и объявила, что соблюдает глубокий траур по усопшему брату, и замужество во время траура неуместно. Фесте в глубине души был согласен с решением графини. В отличие от сьера Тобиаса он вовсе не зарился на состояние графини – просто хотел, чтоб это состояние контролировал удобный ему человек.

А потом рядом с его светлостью появился юнец, едва вышедший из отроческого возраста. Из тех, кого любят изображать на фресках итальянские художники: черные кудри до плеч, темные миндалевидные глаза, которые так и тянет назвать очами, нежное, чуть тронутое загаром лицо без намека на бороду. И герцог не расставался с ним, и доверял ему во всем. Придворные, живо смекнувшие, куда ветер дует, вовсю стремились задружиться с этим Чезаре-без-роду-без-племени, ибо он мог замолвить слово перед его светлостью, и к нему бы прислушались.

Фесте был не так, чтоб сильно удивлен. Да, герцог, хоть и не был женат, до сих пор никак не выказывал склонности к смазливым мальчишкам. Но на родине Фесте среди знатных, и даже коронованных персон было принято иметь миньонов. А у знатных дам обычно имелась наперсница-миньона из числа фрейлин. Эти отношения считались нежной дружбой, у мужчин сочетавшейся с боевым товариществом, и увидеть в них нечто порочное мог лишь тот, кто сам порочен. Но то Франция. Когда злосчастный английский король, еще до великой войны, попытался перенять цивилизованные французские обычаи, грубые тамошние бароны и науськанная ими чернь взбунтовались, король сгинул в темнице, а его любимцы нашли смерть на плахе. В Италии же наоборот, чистые пристрастия стали именно дурными, и чуть ли не вошли в обычай. А герцог Орсино, пусть и родился в Иллирике, по крови все же итальянец, и вполне мог унаследовать итальянские пороки. Впрочем, возможно, ничего противоестественного там не было. Его светлость, как многие люди, стремившиеся демонстрировать на публику суровость и даже жестокость, был при том весьма сентиментален – Фесте ли не знать, он видел, как герцог проливал слезы, слушая чувствительные баллады. И пресловутая нежная дружба приняла у него преувеличенные формы. Тем более, что Чезаре был не только красив, но исключительно обаятелен.

Фесте встречал его и в замке, и в поместье Форау, куда герцог отправлял своего миньона с поручениями. И вынужден был признать – юнец, вынырнувший из пучины морских, был совсем не глуп, а по части остроумия мог обойти шута. Проклятье, было в нем что-то неизъяснимо притягательное! Фесте никогда бы не признался в том, но в глубине души он понимал герцога. Сложность состояла в том, что очарование Чезаре действовало не только на мужчин. Графиня Оливия тоже оказалась под властью этих чар и забыла о своем обычном благоразумии. Однако же Фесте надеялся на то, что благоразумие проявит сам Чезаре. Оно, конечно, благосклонность герцога преходяща, а состояние фон Форау если не вечно, то хватит его надолго. Но коль герцог узнает, что его обманывают… в гневе его светлость бывал страшен. Если не убьет Чезаре, то прикажет сделать его евнухом и продаст туркам. Чезаре должен был это понимать. Поэтому Фесте, полагая, что у миньона хватит ума отвергнуть авансы графини, занялся своим планом по избавлению от Мальволио.

Он ошибся, ошибся так, как редко с ним бывало. Оказалось, что графиня не только заполучила красавчика-приблуду в свою постель, они и обвенчались тайно. В Иллирике нетрудно было найти священника, готового за небольшую плату провести обряд.

Его светлость, разумеется, был в ярости, рвал и метал, но до смертоубийства и членовредительства дело дойти не успело.

Стало известно, что никакого Чезаре в природе не существует. Под этим именем скрывалась некая благородная девица, которая в путешествии, безопасности ради, переоделась в мужское платье. А затем, после кораблекрушения, ища средств к существованию, поступила на герцогскую службу. А графиня тайно обвенчалась с братом-близнецом той девицы. Он понятия не имел, что сестра его находится в Иллирике, и вообще числил ее погибшей в том приснопамятном кораблекрушении, потому и не пытался с ней свидеться.

Итак, герцог и графиня получили по близнецу того пола, что им предписывала природа, и на том можно было успокоиться. Но оказалось, что все не так просто.

Хоть герцог и заявил о своем намерении обвенчаться с мнимым Чезаре, ныне называемым Виолантой, свадьба была отложена, равно как и официальное признание брака графини фон Форау. Ибо вскрылись некоторые неприятные подробности. Брат герцогской невесты оказался подельником известного ускока Антона Зарича, который был настолько нагл, что объявился в Иллирике, где его заочно приговорили к смертной казни. Будущего герцогского свояка, впрочем, не тронули, а вот дерзкого ускока препроводили в Тюремную башню цитадели. Это, в общем, было вполне понятно, но почему-то туда же отправили и Мальволио, который к тому времени, стараниями Фесте, сьера Тобиаса и Фабиана, находился под домашним арестом. Что происходило в застенке, Фесте сам узнать не мог, в Тюремную башню свободного хода ему не было. А вот Фабиан, будучи чиновником на службе герцогства, мог вызнать обстоятельства. И Фесте пошел к нему в контору именно для того, чтоб их узнать.

И на вопрос Фабиана заметил:

– Это зависит от того, что тебе удалось выяснить.

– Для начала – о нашем друге управляющем. – Фабиан извлек из-под конторки флягу местного вина. – Будешь?

– По жаре нет желания.

– А я вот глотку промочу перед рассказом. Так вот, Мальволио вовсе не арестован, как мы вначале предполагали. Он понадобился его светлости как свидетель.

– Были у меня подозрения и раньше, что он осведомитель. Иначе как бы вальденс жил здесь вольготно? Но я думал, он доносит о связи дома Форау с империей.

– Да имперские дела тут вроде бы не при чем, тут что-то морское и пиратское. Началось все с ареста этого Антона. Вообще-то он, пусть и приговорен заочно, вполне мог бы откупиться, благо золотишко у него прикопано, как у всей этой братии. И герцог был согласен на сделку. Но у сьера Тито на этого негодяя огромный зуб.

Фесте не сразу припомнил, о ком речь, потом сообразил.

– Тито? Ах да, Племянник герцога. Одноногий.

– Ну да, и калекой он стал из-за того самого Антона. Представь себе, молодой человек в расцвете сил – изувечен, лишен видов на наследование титула и вынужден вести жизнь затворника. Естественно, он потребовал – о нет, не немедленной казни пирата, - но следствия по всей форме. И герцог вынужден был согласиться. Провели допрос с пристрастием… - Фабиан вновь приложился к фляге.

– И что?

– Сам-то я там не был, но дознаватели, которых я немного напоил, интересные вещи рассказывают. Будто бы Антон утверждает, что ни за что не отправился бы в Иллирик, поскольку знал про свой приговор. Но он был завлечен сюда колдовством.

– И кто у нас колдун? – Фесте приподнял бровь.

– Не кто иной, как твой новый господин, дон Родриго, или как он нынче называет себя, Себастьян из Мессалина. Пират говорит, что был настолько очарован этим Родриго, что полностью ему подчинялся. И не мог с ним расстаться даже под угрозой смертной казни. А тот направился в Иллирик.

– Мессалин? – задумался Фесте. – Он сейчас вроде под испанцами. Да и Родриго – имя испанское…

– Это ты, братец, с Мессиной перепутал. Я тоже про этот Мессалин прежде не слышал, пришлось у местных поспрашивать, они знают. Это островок между Архипелагом и Кипром. К развратной римской императрице название отношения не имеет. Хотя город там и впрямь римляне обустроили, и наместником сидел, некий Месалла, то ли Квинт, то ли Гай, по нему и назвали. После римлян там разные были правители, после крестовых походов сначала под Ла Рошами остров был, после них никак не могли разобраться – то ли Наваррской компании он принадлежит, то ли Лузиньянам.

– Ну, Лузиньяны и их вассалы – те еще владетели.

– Короче, народ при такой неразберихе совсем распустился. А народ был там разный. Греки, славяне, французы, да еще беглые из разных италийский городов. И все роднились между собой. А уж ремеслом каким промышляли, помимо того, что рыбу ловили и коз пасли, нетрудно догадаться. Короче, жили-не тужили, пиратствовали, контрабанду возили, шпионов всех мастей привечали… и тут островок отжали венецианцы.

Фесте хмыкнул.

– Понятно.

– Да уж, под Светлейшей республикой не забалуешь. Прежнего наместника для острастки – на плаху, мол, с турками, врагами веры, дела вел. Понасажали своих чиновников. Местных жителей – к ногтю. Ну, рыбаки и козопасы – это ладно. Но венецианцы и дворян тамошних за дворян не считают. Слышал небось, какие у них нравы – в колониях чистоту крови блюдут, женятся только на своих. Подумать только, сами-то дворяне от мошны и скамьи банкирской, а нос дерут повыше благородного пэрства. Мол, потомки римских консулов, старые семьи и все такое. А местные бароны, а паче того нетитулованные дворяне за века нестроения переженились на гречанках, славянках, а то и вовсе мавританках. А стало быть, потомки их, сообразно порядкам Серениссимы, никакие не дворяне, а грязнокровки, хуже мужичья. Кто-то от такой радости за оружие схватился, и жизнь свою скончал, кто-то пустился в бега…

– Стало быть, наши близнецы из Мессалина – такие вот, островные дворяне, бежавшие от венецианцев.

– Других вариантов не вижу. Не понял только, для чего это надо было скрывать. Иллирик – не венецианская колония, нравы здесь попроще, и если они и впрямь благородного происхождения, никто сомнению это не подвергнет.

– Ладно. Оставим это пока. Скажи мне лучше, при чем здесь Мальволио?

– А он вовсе не по делу Антона Зарича свидетель. В башне есть еще арестант, которого наш управитель и сдал.

– Припоминаю. Это капитан, который представил Чезаре ко двору. Кстати, не помню, как его зовут, все «капитан» да «капитан».

– А черт знает, как его зовут, все прозвищем кличут – Меченый, Маркато, у него на морде шрам, ну так подобных меченых в каждом порту как бродячих собак… Но этот – не каждый, фигура, скажу я тебе, довольно мутная. Я в таможне сам знаешь, не так давно служу, но не первый месяц, и не припомню, чтоб кораблик его «Скопа», таможенный досмотр проходил.

– Значит. Есть у него высокие покровители.

– Наверняка есть, раз ко двору вхож был, и рекомендации раздавал. Только куда эти покровители делись, стоило Мальволио стукнуть куда следует?

– Вернее сказать, что он такого совершил? – задумчиво произнес Фесте. – Уж всяко не за пиратство или контрабанду его арестовали, при здешних-то обычаях. С уверенностью можно сказать лишь одно – если он привез сюда донну Виоланту, то недавно посещал Мессалин.

– Виоланту и Родриго, в смысле Себастьяна.

– Да. Как он рассказывал, неподалеку от здешних берегов, корабль, на котором они плыли с сестрой, попал в бурю, и его смыло за борт. Пару часов его носило по волнам, после чего его подобрал корабль Антонио. А эта… как ее «Скопа», хоть и сильно побитая, как-то добралась до побережья. Заметим, не до городского порта, а до какой-то из малых бухт.

– Точно, точно, «Скопа» в порт не заходила.

– После этого Меченый, ничуть не скрываясь, добирается до города, чтобы представить герцогу юного Чезаре. Вскоре его арестовывают по доносу Мальволио. А синьора Виоланта, она же Чезаре, не предпринимает ничего, чтоб выручить своего спасителя. Я не буду говорить, что это явная неблагодарность. Но если она желала скрыть свой пол, то должна была подумать, что капитан единственный в городе знает, кто она. И на допросе может проговориться.

– Но не проговорился же!

– Да, это примечательно.

– В любом случае, – продолжал Фабиан, – тут я ничего не сумел разузнать. Если про ускока дознаватели еще что-то болтали, то про Маркато им самим неведомо. Или они так говорят.

– Но вся эта история полна прорех. Я бы вообще не поверил в нее… но показания ускока кое-что мне напомнили. Он, говоришь, был очарован? Я видел, как графиня и герцог были очарованы Чезаре.

– Близнецы же. Говорят, схожи, как две половинки яблока. Сам-то я их вместе не видел. Все прояснилось в поместье Форау, но мне не до того тогда было.

– А знаешь, я тоже не припомню, чтоб видел. Вроде бы да, один раз, но мы сейчас не об этом.... Донна Виоланта у нас сейчас не показывается. И вот что странно – за те месяцы, что прошли после бури, они не разыскивали друг друга. Виоланта попала сюда случайно, потом Родриго-Себастьян – тоже случайно…

– Ну, бывают в жизни совпаденья. Мне другое кажется странным. Ты сказал: после того, как дона Себастьяна смыло в море, его носило там пару часов. Было это где-то в конце марта. Ты в это время в море купаться пробовал?

– Я и сейчас туда не суюсь.

– Я к тому, что по весне в Иллирике солнце уже вовсю пригревает. Но это на суше, а вода в море еще совсем холодная. Даже хороший пловец два часа не продержится.

– Он говорит, что привязал себя к обломку мачты.

– Возможно. Но вода от этого теплей не стала. Замерз бы до смерти.

– Но, может, ему от страха померещилось, что носило его два часа, а на деле его подобрали гораздо раньше.

Собеседники поглядели друг на друга. Потом Фабиан промямлил:

– Отчего же, бывает, что два корабля в бурю могут пройти рядом и не заметить друг друга, слыхал я такое от моряков…

– Ты сам обратил мое внимание на эту несообразность. Я-то ладно, я человек сухопутный, но даже ты, немного поработав в порту, это заметил. А его светлость в море ходит с малолетства.

– Думаешь, Антон и Маркато были в сговоре, и герцог это понял?

– Про то может знать лишь сам Орсино. В прежние времена я часто бывал во дворце и мог бы вызнать подробности если не у его светлости, то у придворных. Но в последний месяц я не был зван в резиденцию герцога. И сам он графиню не посещает. Занят, очевидно.

Последнее Фесте произнес без всякой насмешки.

– Но ведь в поместье Форау ты каждый день бываешь.

– Только новоявленный супруг графини со мной откровенничать не станет. И сама графиня… в прежние то времена не стала бы скрывать, а сейчас… совсем он ей голову задурил. Хотя… почему самые здравые мысли приходят последними? Камеристка графини! Я же тебе рассказывал, что она помогала нам со сьером Тобиасом. Графинин дядюшка обещал на ней жениться, если нам удастся убрать с дороги Мальволио. Она не такая дура, чтоб в это поверить, но, возможно, ей надоело быть камеристкой, и она хочет стать ключницей. Она постоянно рядом с графиней, девушка неглупая и наблюдательная, может, что полезное и знает – на слуг никогда не обращают внимания.

– Это дело.

– Но и ты начинай копать.

– Только не требуй от меня, чтоб я проник к Маркато, или добыл для тебя пропуск. Его охраняют лучше, чем Зарича.

– Хм. Это тоже полезное сведение. Короче, мне пора отправляться по месту службы, да и тебе приниматься за работу.

– Ну, как скажешь. Тут с сейчас полное безумие, у местных праздники, все хотят и попить-поплясать, и выгоду не упустить…

– Праздники, верно. Летний поворот года…

Глава 4

По пути в поместье Форау Фесте думал именно о праздниках. Последние недели июня знаменовались в Иллирике бурным весельем. Жгли костры, водили хороводы, наедались-напивались… такие праздники в простонародья об это время Фесте видел во всех странах, где побывал, даже в Польше. Только там считалось, что в эти дни заканчивается весна и приходит настоящее лето. В Иллирике, где было не в пример теплее, верили, что лето в сию пору достигает пика и обретает истинную силу. И чем шире будет разгул, чем больше выпито, съедено и перелюблено, тем лучше будет урожай на полях и виноградниках, тем тучней домашний скот.

Разумеется, графиня Оливия, будучи особой благородных кровей и приличного воспитания, тем паче, родом из другой страны, никогда не участвовала в этих грубых увеселениях. Но слугам ходить на праздник не запрещала. Поэтому Мару Фесте застал, когда она прихорашивалась, собираясь на праздник. Графиня как раз подарила ей одно из своих старых платьев. Правда, Оливия была изящного сложения, а Мара весьма плотной, и вдобавок на полголовы ниже. Поэтому платье пришлось расставлять по швам, и подшивать по подолу. И сейчас Мара вертелась у прудика в саду, окружавшем внутренний двор, дабы разглядеть свое отражение. С точки зрения Фесте это платье из синего дамаста Маре совсем не шло. Ведь наряд изначально должен был подчеркивать белую кожу и золотые (строго говоря, рыжеватые) волосы графини, а Мара, как большинство местных девушек, был смугла и темноволоса. И платье смотрелось на ней чуть ли не траурно. Но Мара ни за что бы от него не отказалась. Сразу видно, что оно господское, мало кто из городских девиц мог похвастаться таким, и будь дело не в Иллирике, а в другом каком государстве, могли бы и арестовать за ношение нарядов, не положенных простолюдинкам. А что смотрится мрачновато, это легко исправить, оживив его цветным поясом с вышитыми узорами, да разнообразными ожерельями и браслетами. Этих цацек Мара на себя нацепила во множестве - что-то, наверное, сьер Тобиас подарил, что-то – госпожа.

– Не боишься на гулянье ночью идти? – спросил Фесте.

Говорили они на местном диалекте итальянского, на котором изъяснялась большая часть горожан, независимо от национальности.

– Так ведь не одна иду, – бойко отвечала Мара. – Кавалер мой еще дрыхнет, но к ночи глаза протрет, и его тоже веселиться потянет. А если ты о другой угрозе, так я и от нее защитилась.

Разумеется, под кавалером она имела в виду сьера Тобиаса, и шут не стал переспрашивать. О другом спросил.

– А ну как графиня тебя покличет, а тебя не будет?

Мара хохотнула.

– Вот уж чего не стоит опасаться. Госпожа моя замуж вышла, ей ночью не служанка нужна, ей другое потребно.

– А сейчас что госпожа делает?

– Так спит же. За ночь утомится, а днем отсыпается.

– А муж госпожи чем занят?

Почему-то Фесте не хотелось называть Родриго-Себастьяна господином.

– А нету его. Сказал, в цитадель пошел, сестрицу проведать.

Фесте задумался. Вообще-то так и завелось после замужества графини. Себастьян уходил днем, и Фесте редко его видел, но и тогда графиня не звала шута, чтобы послушать его побасенки. В поместье Форау стояла тишина, прочнее, чем во времена, когда распоряжался Мальволио. Поскольку о замужестве графини формально не было объявлено, это было объяснимо, все праздники и приемы пока были отложены. Не мудрено, что дядюшку Оливии потянуло на улицу, где гуляло простонародье. И все же…

Мара меж тем продолжала язвить.

– Что призадумался, забавник? Не нужен ты нынче господам, у них другие забавы на уме!

Это замечание некоторым образом совпало с мыслями Фесте, поэтому он ответил несколько резко.

– А и ты напрасно веселишься. За графиню теперь муж решает. Подумает, да и выставит за дверь сьера Тобиаса и всех дружков его, которые пропивают добро госпожи Оливии. Да и тебе ключами у пояса вряд ли звенеть. Погоди еще, мы Мальволио с любовью вспоминать будем.

– Неправда твоя, язва, шутовской колпак!

– Что шут, это верно, а потому и стал шутом, чтоб правду говорить. Припомни-ка, когда графиня перестала в дела вникать?

– Да они и раньше такими мелочами не занималась! На то Мальволио был.

– Так, а все ж распоряжения она ему отдавала. Ну и пошутить-посмеяться тоже не забывала. А теперь что? Все дон Себастьян решает.

– А что за нужда ему нас выгонять?

– Вот смотри. Приберет он к рукам все состояние Форау, а сестрица его может, матерью наследника герцогства станет. А герцог человек рисковый, сам с пиратами сражается, не дай Бог с ним что случится? И вся власть в Иллирике, да и деньги превеликие – в руках этих близнецов. А кто их подослал к герцогу и графине? Может, про то Антон Зарич и меченый капитан знают, только они в башне сидят.

– Вот уж верно дурак! Если они под следствием, его светлость всяко из них правду вытрясет.

– Может, вытрясет, а может, и нет. Зарич говорят, очарован доном Себастьяном, точно так же, как графиня.

– Очарован, говоришь? – Мара внезапно нахмурилась. –То-то я замечаю, что госпожа бледнеет, и еда ей не впрок. И спит она так много, будто кто силы из нее тянет…

Фесте хотел было поправить, что она поняла его неправильно, он под чарами другое разумел. Но местное население было очень суеверно. Фесте в их темные поверья не вникал, но слышал про упырей и разнообразных призраков. И каждая вторая здешняя сказка или песня была о воздушных девах, которых в цивилизованных странах назвали бы сильфидами, а на здешнем диком наречии – виллисами или что-то вроде этого. Песни были о то, как храбрые мужчины стремились заполучить этих дев в жены, отобрав или спрятав их крылья. Заканчивалась это по-разному, но всегда плохо. В патрицианских домах эти песни исполнять было не принято, и Фесте ни одной не заучил. Но сейчас подумал – если Мара столь же суеверна, как ее соотечественники, это можно использовать. Для верности уточнил.

– Когда ты сказала, что от другой опасности защитилась, то об этом речь вела?

– Ну да. Кто ж в эти ночи из дому без оберегов выходит? – Мара провела рукой по вышитому поясу с кистями, коснулась ожерелий. – Вот – от аветов, духов, что одежду крадут, чтобы людской облик принять и чужую жизнь прожить. Вот от здухача, который с гор спускается и жилы из ног вытягивает… А графиня ничего такого не носит. Но я думала, если она из дому не выходит, то ей беда и не грозит. А нечисть-то в дом пробралась. Сразу мне этот Чезаре не понравился – уж больно хорош!

– Но доказать, что близнецы наши колдуют, мы не можем пока. Разве что ты прислушаешься, о чем Себастьян с твоей госпожой толкует. Или с сестрицей, если она вдруг объявится.

– Сестрицей…-озадачилась Мара. – Нет, не бывает она теперь. Пока господин Себастьян не объявился, так чуть не каждый день, ты и сам помнишь. Так оно вроде как по приказу его светлости приходила, а теперь-то зачем?

– Хорошо. А все ж таки запомни, что я сказал. И если графиня до твоего ухода все же проснется – ей пить-есть надо? – немедля зови. Есть у меня одно соображение…

–

– Вот ты сказал – копай! Так я в документы аж по уши зарылся. Но не таможенное это дело, уж ты поверь мне. Мы с тобой чужестранцы, а чтоб в здешних делах приморских разобраться, нужно годами здесь жить. Этим тебе бы заняться, ты и к подесте, и к казначею, и другим советникам вхож.

Они обедали в «Слоне» - самом приличном заведении в южном предместье. Обычно Фабиан предпочитал «Ноев ковчег», который был ближе к порту, да и дешевле. Но на сей раз настоял, чтоб пойти сюда. Должно быть, не хотел, чтоб его видели сослуживцы. Хотя вряд ли кто обратил бы на них внимание. Праздник был в разгаре, и хотя шут и таможенник встретились, когда лишь начинало темнеть, горожане явно были настроены основательно веселиться.

Заказывал Фабиан, он же и налегал на местные блюда, жареные и залитые острыми приправами из разнообразных трав. Фесте успел подкрепиться на кухне Форау и не был голоден.

– Что касается Маркато, у него на сей раз перед таможней железное оправдание. Его корабль сел на скалы, до берега команда добиралась в шлюпке, а «Скопу» в эти месяцы сняли с камней и препроводили в сухой док для починки. Если бы это была одна из галер военного флота, вроде «Тигра» или «Феникса», капитана вполне могли бы привлечь к суду, есть на этот счет немало статей. Но «Скопа» - обычный торговый корабль. В принципе, и в этом случае можно отправить капитана под следствие – за утерю груза, например. Но в суд должен подавать владелец судна или пайщики торговой компании. Однако у нас явно не та история. Я не нашел записей о том, кому принадлежит «Скопа». Это возможно в том случае, если владельцем является сам Маркато. Но даже так он должен предоставлять таможенные декларации. А их нет. Ни в этом году, ни в предыдущих. Как мы уже говорили, такое может иметь место только при наличии высоких покровителей. И…

Фабиан сделал красноречивую паузу, но Фесте прервал его.

– И если речь идет о контрабанде на государственном уровне.

Фабиан, несколько обиженный тем, что у него отобрали драматический эффект, снова уткнулся в еду. Затем, заглотав миску баранины, тушеной с баклажанами, вытер жирные губы и продолжил.

– Из того, что нам удалось выяснить о крушении «Скопы», никаких ценностей на корабле перед транспортировкой в док, не было. Поэтому либо команда все вывезла на шлюпке, либо там ничего такого изначально не было – донна Виоланта не в счет. Теперь ответьте мне, лиценциат, – Фабиан поднял палец, блестящий от жира. – Какой товар могут тайно ввозить в Иллирик – или вывозить из него? Это богатое герцогство, но здесь не добывается ни золото, ни серебро, ни драгоценные камни, это вам не Богемия. Богатство Иллирика зиждется на торговле и земледелии. Здесь развиты ремесла и действуют цехи, но нет таких, что хранят свои умения в строгом секрете, как венецианские стекольщики, например. Если б дело происходило в другом государстве, я бы сделал ставку на работорговлю, в конце концов, и для венецианцев, и для основавших колонию генуэзцев это прибыльная статья дохода. Но Иллирик невелик, такой промысел не может оставаться здесь незамеченным. Что еще? Предметы роскоши, пряности?

Точно таким же тоном Фабиан вел диспуты в Сорбонне, и Фесте ответил так же.

– Я бы, тутор, разграничил этот вопрос, вернее, разделил его на два. Что сюда ввозят? Я вполне согласен, что это могут быть пряности. Пресловутый Мессалин мог служить перевалочным пунктом для подобного рода торговли. Разумеется, венецианцы не допустили бы, чтоб товар шел мимо них, и потому Меченому пришлось спешно отплывать, несмотря на то, что сезон штормов еще не закончился. И вывезти такой товар с корабля, а затем доставить из бухты в город было бы нетрудно. Но на мой взгляд гораздо важнее другое – что Маркато вывозил из Иллирика? Как справедливо замечено, в Иллирике нет таких ценностей, которые стоило бы вывозить под высоким покровительством. И в этом кроется ответ. Существует только одна ценность, равная всем остальным, вместе взятым.

Фабиан едва не поперхнулся.

– Полагаешь, из Иллирика выводятся капиталы?

– Ты сказал, не я! Мы оба прекрасно знаем, что в Иллирике и близлежащих странах нет банков, в основном они сосредоточены в Италии. И туда же отправит свои капиталы тот, кто желает их сохранить либо преумножить. Разумеется, тайно – ибо это залог безопасности. Так могли бы действовать торговые компании, которые в Иллирике имеются. Но тогда «Скопа» не избегла бы таможенного досмотра. Нет, полагаю, это деньги из казны. Весь вопрос, занят ли выводом капитала кто-то из советников, скрывая свои махинации от его светлости…

– …или его светлость к этому причастен, – почти шепотом договорил Фабиан.

Оба молча выпили.

– В любом случае, картина выстраивается, – продолжал Фесте. – Предположим, Маркато использовал проценты от доверенного ему капитала, твоя версия о торговле пряностями прекрасно сюда укладывается. Мальволио, сообразно своей должности, ведает закупкой продуктов для поместья Форау – тех, что не поступают из владений графини. И обнаруживает, что на рынок поступила партия пряностей сверх ожидаемых. Он отслеживает источник, и доносит о Маркато, как о контрабандисте. Но кому-то важно, чтобы подробности о деле не просочились… продолжать?

Фабиан уронил голову на руки.

– Господи боже, во что мы вляпались?

– Не паникуй. Мы же не собираемся вникать дальше в эти финансовые махинации, верно? Мы люди простые, наша задача – поставить тебя на место управителя, и чтоб никто нам в этом не помешал. – Он аккуратно отрезал кусок пирога с зайчатиной. – Во всем этом мне неясна роль Зарича.

– Он-то здесь при чем? – простонал Фабиан.

– Может, и не при чем. Плыл себе мимо, просто так, случайно, в жестокую бурю, подобрал человека, пережившего кораблекрушение, и три месяца не просто возил его с собой, но выполнял все его распоряжения. Возможно? Да, но как-то слабо верится. А вот если близнецы из Мессалина были связными между Маркато и ускоком, это встраивается в общую картину. Заодно понятно, почему брат с сестрой друг друга не искали.

– А как же быть с показаниями Зарича насчет того, что его зачаровали?

– А при здешних порядках проще прикинуться жертвой чародейства, чем подтвердить участие в мошенничестве такого масштаба.

– Но это все твои домыслы.

– Да. Но если бы нам удалось переговорить с этим пиратом, возможно, мы смогли бы извлечь из этого пользу.

– Но как?

– А вот смотри. Какие бы чувства Зарич не питал ранее к дону Себастьяну, сейчас он явно жаждет отомстить. И я его понимаю. Наш красавчик купается в роскоши и нежится в объятиях молодой жены, а пират томится в башне. Но он выбрал неверную тактику. Подозреваю, что герцогу безразлично, был Зарич зачарован или нет.

– Но как нам получить нужные показания?

– Не так уж сложно. Ты сам говорил, что Зарича охраняют не так строго, как Меченого. И не делай большие глаза – на сей раз я собираюсь это сделать совершенно законно. Никаких подменных писем и переодеваний. Я вчера получил разрешение от подесты на посещение узника. Как было справедливо подмечено, я вхож к нему в дом.

– И у него не возникло никаких подозрений?

– С чего бы? Всем в Иллирике известно, что я много лет преданно служу семье Форау. Совершенно естественно, что именно я по просьбе графини навещаю человека, оказавшего услугу ее мужу.

– А ну как графиня узнает?

– Ты меня удивляешь. Я не стал бы проворачивать этот маневр без ведома графини. Это вам не с Мальволио шутки шутить. Да и тогда мы, строго говоря, не прибегали к подлогу. Я убедил госпожу подписать письмо к подесте и скрепить его личной печатью. Письмо, так и быть, под мою диктовку написала Мара.

– А графине ты что наплел?

– Поскольку ей ничего не известно о показаниях Зарича, она по-прежнему считает его благородным спасителем дона Себастьяна. А сам Себастьян просить за него не может. Чтоб не скомпрометировать свою сестру, будущую герцогиню. Нужно навестить Антона и спросить у него, чем можно помочь. Как видишь, я ни словом не солгал госпоже. Прежде с поручением такого рода она отправила бы Мальволио, но сейчас он отсутствует. Так что отправлюсь я.

Фесте умолчал о том, что беседа с графиней произвела на него не лучшее впечатление. Молодая женщина, недавно вышедшая замуж по страстной любви, должна была цвести здоровьем, однако она казалась бледной и вялой. Нет, она не противоречила доводам Фесте, но оживлялась, только когда слышала имя Себастьяна, все остальное время вид имела какой-то квелый. Что ж, она чужестранка. И местный обычай спать днем дурно на ней сказывается.

Фабиан зааплодировал пухлыми ладонями.

– Погоди, – прервал его шут. – Я получил законную возможность встретиться с Заричем, но, если он действительно скажет нечто полезное для нас, лучше, чтоб при этом присутствовал чиновник. Иначе мои показания могут не иметь силы. Привлекать посторонних я не могу…

– Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– А ради кого я, по-твоему, стараюсь? Это ведь не я хотел занять почетную и непыльную должность в поместье Форау, меня и шутом быть устраивает.

– Ну хорошо, – Фабиан пожевал губами, – если ты даешь слово, что это безопасно…

– Не бойтесь, illustrissime. Разрешение, гарантирующее свободный проход в Тюремную башню, при мне. А если ты другого опасаешься – здесь не Париж, и что бы там не плел Антон про чародейство, обвинения в сообщничестве нам не предъявят.