Погоня за Фортуной

Глава 1

Буря колотила по кораблю ледяными кулаками. Тот шатался под этими ударами почище пьянчужки, столкнувшегося со сварливой женой на пороге кабака. Джеймс Гори, изо всех сил стараясь удержать равновесие, чтобы не врезаться в переборки, дошел до двери в каюту сэра Джайлза Фитц-Герберта. - Боюсь, на обед у нас снова жаркое с забортной водой, сэр Джайлз, - сказал он и осторожно поставил котелок на стол - узкую дощечку, приколоченную к стене. Сэр Джайлз - из изрядно отсыревшей меховой накидки торчал только острый нос, - передернул плечами и закашлялся. - Мое отвращение к этой пище пока сильнее голода, - объявил он. - Сил еще хватает, а если мы потерпим крушение, то эта порция не поможет мне продержаться дольше. Какие новости, Джеймс? - Капитан просит сохранять спокойствие, - о том, какие именно выражения при этом использовал капитан, Джеймс предпочел умолчать. - Он утверждает, что скоро будет нужная нам guba, - так называют здешние бухты, - и мы спокойно переждем там непогоду. - Хорошее слово “непогода”. Очень емкое. Легкий дождь в Кале - непогода, и это безобразие - она же. Как бы я сейчас обрадовался, мой мальчик, кубку горячего вина с пряностями! - Как только войдем в спокойные воды, вы его получите, сэр Джайлз. Фитц-Герберт печально закивал и крепче прижал к боку свинцовый ларец. Там, как знал Джеймс, хранились документы и шифры Московской компании. Важность этих бумаг была такова, что сэр Джайлз даже спал в обнимку с ларцом. Что, впрочем, не помешало Джеймсу ознакомиться с его содержимым в первую же неделю на корабле. “Магия не цель, магия - средство”, - сказал ему как-то сам Френсис Уолсингем, гроза католиков, бунтовщиков, испанцев, и верный слуга Ее Величества Елизаветы Тюдор, да продлит Господь ее годы на троне.

В Лондоне в тот день шел дождь. О, теперь Джеймс вспоминал его с радостью! Обычный серый осенний дождь, неприятный, что ни говори, но кругом полно трактиров, где можно укрыться от ветра, и очагов, рядом с которыми можно обогреть озябшие ляжки. (Здесь же, впадая в поэтическую меланхолию, подумал он, вместо поссета - соленая морская вода, причем она норовит обрушиться на тебя со всех сторон, вместо лондонской толпы - стада тюленей, а он, Джеймс, любой прекрасной и увешанной жемчугами морской деве предпочел бы задорную служанку из “Кабаньей головы”.) Впрочем, насладиться теплом ему не пришлось: встреча была назначена в три пополудни, и королевский министр опаздывающих не любил. Джеймс робел перед Уолсингемом. Этот человек в мягкой черной шапочке и скромной одежде был вторым пройдохой после дьявола, ведь столько людей плясало под его дудку, даже не подозревая об этом. Несколько утешало, что Уолсингем все-таки тоже защищал протестантскую веру и торговые привилегии Англии, а также Ее Величество Елизавету, да продлит Господь - и так далее... “Государству нужны способные молодые люди, - размеренно говорил Уолсингем. - Как здесь, так и за его пределами. Я хорошо помню вашего отца. Сэр Саймон поддерживал меня в моем изгнании. Как он?” “Батюшка редко покидает пределы графства, он исполняет все возложенные на него обязанности“. “Да, в отсутствие милорда Лестера… - тут Уолсингем оборвал себя и взглянул на Джеймса. - Сколько вам лет?” “Двадцать, милорд”. “Сколькими языками владеете?” “Латынь, древнегреческий, французский. Итальянский знаю хуже, но смогу объясниться”. “Неплохо. Вы дворянин, а значит, фехтуете и скачете на лошадях. Что вам больше по душе - охота или чтение?” “Я бы желал послужить ее величеству делом”, - опустил глаза Джеймс. К тому же, так больше шансов поправить семейную фортуну и заняться, наконец, ремонтом Гори-холла. Уолсингем мучал его вопросами географии, дипломатии и религии еще какое-то время, потом удовлетворенно (вроде бы) хмыкнул. “И последнее, - сказал он, - в письме ваш отец сообщил, что вы три года провели в этой школе… как ее?” “Хогвартс”, - подсказал Джеймс, хотя был уверен, что название прекрасно известно министру. И если Френсису Уолсингему придет прихоть получше узнать, что это за место, то ему тут же доставят бумаги в нужной папке с нужной полки. Тем не менее, Уолсингем начал расспрашивать об устройстве школы именно Джеймса. “И кого же вы чтите? Львов, орлов, змей или барсуков?” - спросил он, поджав губы. “Я верен розе Тюдоров, сударь.” “Разумный ответ, - кивнул Уолсингем. - Короне нужны маги, но ее величество недавно задала мне вопрос. “Сэр Френсис, - сказала она, - можем ли мы в нынешние времена доверять школе, находящейся в Шотландии?”. “Отец всегда был за домашнее обучение”, - торопливо вставил Джеймс. Когда сэр Саймон Гори узнал, что его сын владеет магией, особой радости он не проявил (к тому же, совы, доставляющие письма, просто выводили его из себя). Занятия, достойные дворянина и джентльмена - это охота, пригляд за поместьем, и служба монарху. Возможно, чтение и сочинение каких-нибудь виршей в свободное время, если только не уподобляться соседу Уайтхорну, спустившему все состояние на фолианты. Все же Джеймса отправили в Хогвартс, однако после трех лет обучения сэр Саймон отметил, что на пользу сыну это не пошло. Он начал говорить с северным произношением, разучился приличному поведению за столом и манерам в целом. К тому же, сложившиеся в школе землячества никак не желали жить в мире. После очередной стычки с объединенными силами валлийцев и ирландцев сэр Саймон сказал: довольно. Одно дело - заработать раны на войне, другое - лишиться глаза в школьной драке, причем даже рассказать об этой школе никому нельзя. Сэр Саймон не доверял заведениям, которые нельзя призвать к ответу. С тех пор Джеймс действительно занимался с домашними учителями. И в Гори-холле, под строгим присмотром самого сэра Саймона, дело пошло на лад. Джеймс не особо загружал себе голову волшебством: он не собирался ни составлять зелья, ни писать ученые трактаты. Он думал о магии как о еще одном умении, которым необходимо овладеть, раз уж у него к нему наследственный талант. Особенно его интересовал дуэльный раздел, да, пожалуй, нравилось изучать бестиарии - большинство зверей, описываемых там, в Англии давно перестало водиться. “В Италии при папском дворе проживает сейчас достаточно беглецов, не желающих приносить присягу Ее Величеству. Говорят, там охотно принимают юношей, желающих послужить истинной вере. Напишете пару сонетов в честь Марии Шотландской, сходите к мессе, покаетесь. Основной вашей задачей будет наблюдать и передавать сведения другим нашим агентам”. Джеймс приуныл. Он всей душой желал служить стране и государыне, но именно эта страна, а также ныне покойные родственники королевы и довели его родовое поместье до жалкого состояния. Денег всегда не хватало, еще при Генрихе, который ради женитьбы на девице Болейн рассорился с папой. Потом, при Эдуарде, лорды начали тянуть деньги на восстановление страны и поддержание двора. Нельзя же отказать Его Величеству в почти личной просьбе о займе. Невозвратном, разумеется. Потом за дело взялась Мария, и тут все их с отцом молитвы были только о том, чтобы о них не вспоминали, особенно после восстания Уайетта. А ведь были старые друзья, которым приходилось еще хуже, и для них сэр Саймон не жалел денег, справедливо полагая, что даже если часть и забудет потом о его помощи, кто-то все же вспомнит. Как Уолсингем. Джеймс искренне надеялся, что Ее Величество Елизавета Тюдор процарствует достаточно долго, чтобы споры о вере утихли, и каждый мог жить и процветать. Но процветать хотелось уже сейчас, а если годами толпиться в Риме вместе с кучей других агентов вряд ли быстро разбогатеешь. “Или, - продолжал Уолсингем, - вы можете поступить на службу в Московскую компанию. Там тоже постоянно нужны новые секретари и подмастерья. Путь в Московию труден, я слышал, даже ваши прославленные маги не смогли туда пробиться”. “Да, аппарация на этих территориях крайне затруднена, - подтвердил Джеймс. - На лекциях в Хогвартсе нам говорили, что тамошние колдуны очень скрытны, но невероятно могущественны и не любят чужаков”. “Вот вам случай проверить. Однако помните, юный Гори, вы в первую очередь - честный англичанин и слуга Ее Величества, а уж потом - маг. Ваша магия - не цель, она инструмент”. Слово “магия” было Уолсингему не по вкусу, но он старался произносить его так же ровно, как и остальные. Там страшные холода стоят по полгода, вспоминал Джеймс лекции, плевок замерзает на лету. Остальные полгода снег слегка подтаивает от слабых солнечных лучей и превращается в лед, так что все раскатывают на коньках, даже приближенные тамошнего властителя. Все ходят в шубах из соболей, меха дешевы, как и речной жемчуг. Некоторые богатели всего за одну поездку. “Я выбираю Московию, милорд”, - сказал он.

Сейчас Московия была совсем рядом, но ее отгораживала стена бури. Как глупо будет пройти рядом с этой занавесью и не заглянуть за нее. Ледяная страна хранила свои секреты и не желала пропускать их. Рядом вздохнул сэр Джайлз. - Пожалуй, пришла пора помолиться. Кажется, здесь до сих пор витают духи Хью Уиллоби и его команды. Вы со мной, Джеймс? Сэр Хью Уиллоби отплыл на север на трех кораблях еще при юном короле Эдуарде. Он должен был найти путь в Китай, чтобы утереть нос католикам, освоившим теплые моря. “Эдуард Бонавентура”, “Бона Эсперанца” и “Бона Конфиденца” ушли в плавание. Почти через два года, уже при королеве Марии, в Англию вернулся только “Эдуард Бонавентура”. Капитан Ченслер привез добрые вести - принц Иоанн дал английским купцам позволение на беспошлинную торговлю в Московии. Мария Тюдор, хоть и католичка, эти новости тоже оценила высоко. Однако для закрепления договора северные воды забрали два корабля из трех. Экипажи “Бона Эсперанца” и “Бона Конфиденца” погибли в полном составе, и слухи об их смерти ходили самые разные. Говорили и об обычном голоде, и о мести местных колдунов. - Я хочу еще раз подняться наверх, если не возражаете. Сэр Джайлз посчитал это дурацкой причудой, юношеской бравадой, что ясно читалось на его лице, но все же отпустил Джеймса. Джеймс не имел почти никакого представления о погодной магии, кроме самых основ управления стихиями. Практикум по управлению погодой он пересдавал дважды, но все-таки смог укротить собиравшийся ветер и даже слегка разогнал тучи, что жители тамошнего глена восприняли как благое знамение и долго еще благодарили какого-то местного святого. Солнечного света в Шотландии всегда не хватало, но только в этих северных водах Джеймс почувствовал себя слепой глубоководной рыбой. Будь им суждено плыть еще несколько месяцев, пожалуй, начал бы отрицать и само существование теплых стран. Италия? Выдумка латинских философов. Африка? Да кто ее видел! Есть только тьма, щедро плюющая тебе в лицо ледяным крошевом. Джеймс пересек палубу, стараясь не попадаться на пути матросам - спихнут за борт как балласт, и будут правы, - добрался до мачты и крепко ухватился за нее. Поднял взгляд туда, где вроде как должны были быть небеса и степенно вращались созвездия. Ни черта не видно. Джеймс потянулся к волшебной палочке (пять дюймов, ясень, сердечник - волос из гривы единорога), которую носил в рукаве. - Кларум дием! Палочка загудела и рванулась в сторону так, что он едва ее удержал. Рука онемела, словно по ней ударили. Второй рукой Джеймс крепче вцепился в мачту. Он слышал о линиях силы, но чтобы натолкнуться на них вот так, как на веревки для сушки белья… Профессор Магнуссен всё бы отдал за возможность вблизи увидеть этот феномен. Но Фортуна, как известно, милостиво ниспосылает нам совсем не то, о чем просим. И вместо профессора Магнуссена феноменом любовался Джеймс Гори, которому это было вовсе не по душе. Над ухом кто-то неодобрительно зацокал языком. Джеймс поднял голову и смог сохранить невозмутимое выражение только благодаря тому, что лицо его уже порядком закоченело от холодного ветра. Прямо над ним парил в воздухе какой-то человечек. Выглядел он как взрослый мужчина, но был довольно мал ростом. Одет в шкуры, лицо сморщенное и темное, узкие глаза. Человечек парил не сам по себе: он сидел, скрестив ноги, на каком-то круглом кожаном подносе. Джеймс с усилием выпрямился и попытался поприветствовать колдуна, но губы отказывались открываться. А ведь команда Хью Уиллоби погибла где-то совсем рядом, и говорили, что никаких ранений на их телах не обнаружили. Колдун покачал головой и положил руку Джеймсу на плечо. Стало теплее. Не говоря ни слова, колдун указал на силовую линию, опутавшую корабль. Джеймс снова почувствовал себя первокурсником: размахиваешь палочкой, сверлишь взглядом несчастное перо, а оно безразлично ко всем твоим усилиям. Однако колдун терпеливо очерчивал в воздухе одну и ту же фигуру, пока до Джеймса не дошло. Вместе (он не смог бы потом объяснить, как это - ведь они не двигались) они потянулись к искривленной силовой линии, зацепились осторожно, потянули - и корабль дернулся вперед как норовистая лошадь, но выровнялся, освободился, и пошел вперед уже спокойней. Колдун одобрительно хлопнул Джеймса по плечу, что-то прокричал на своем варварском языке и скрылся вместе с бурей. По палубе забегали матросы, послышался рык капитана. Джеймс спешно запихнул волшебную палочку в рукав и побрел обратно. Вот, значит, каковы здешние колдуны. Смахивают на пиктов, и ума наверняка не больше. Эти точно классиков не изучали.

Глава 2

Федьку Семенова снова затеяли жечь. Вытащили на деревенские задворки, к старой трухлявой баньке, уже обложенной сеном и дровами, швырнули рядом. - Будешь каяться, вражья сила? - спросил молодой опричник. Федька отвернулся. Люди неразумные, что с них взять. Поодаль собирались местные, стояли угрюмо. Кто-то, может, и пожалел, да только виду не показывал - себе дороже выйдет. Сосед дьяк стоял довольный, тут и без гаданий понятно было, кто навел на Федьку государевых людей. - Веревку жалко, - сказали рядом, - новая совсем. Может, так его кинем? - Ты пошто в такую службу заявился, губошлеп, коли никаких порядков не знаешь? - ответил кто-то. - Сказано: чародеев вязать крепко, чтобы пальцем шевельнуть не могли. И рот заткнуть. Вот проклянет тебя из костра, ни одна бабка не отшепчет. - Меня-то за что? - Дурак, - второй опричник сплюнул, и разговор на этом закончился.

Лето выдалось сырым, баня разгоралась долго. С веревкой Федька управился сразу: закон о преобразовании материи действовал во всех состояниях. Под полатями он уже давно соорудил тайник, туда и залез. Создал воздушный пузырь вокруг головы, чтобы дымом не задохнуться, и терпеливо ждал, декламируя про себя древнюю еллинскую поэму о том, как воевали могучий город, под стать Царьграду. На списке кораблей пришлось прерваться: баня стала рушиться. Федька извернулся в тайнике и пополз по узкому лазу прочь. За спиной тоненько завыл банник. Федька пошарил рукой, нащупал мохнатый комок, подсадил себе за пазуху и полез дальше. Вылезать до той поры, как стемнеет, не хотел: вдруг люди заметят. Банька-то стояла на высоком берегу. Поэтому, хоть и рвалось все тело на свободу, принудил себя ждать и снова забубнил под нос: - Так лишь на битву построились оба народа с вождями, Трои сыны устремляются, с говором, с криком, как птицы: Крик таков журавлей раздается под небом высоким, Если, избегнув и зимних бурь, и дождей бесконечных, С криком стадами летят через быстрый поток Океана, Бранью грозя и убийством мужам малорослым, пигмеям, С яростью страшной на коих с воздушных высот нападают. Но подходили в безмолвии, боем дыша, аргивяне, Духом единым пылая - стоять одному за другого...*

Еллины с троянами Федьку огорчали. Ну как, такие герои с обеих сторон, нет бы сесть и договориться. Глядишь, живы бы остались. Старый учитель его за такие мысли ругал дурнем и давал крепкие подзатыльники. Аристид Кавафис приехал в Московию в свите царицы Софьи, тоже грекини. И жил неплохо, не считая того раза, когда гневный государь Иван Васильевич - дедушка нынешнего, - велел отправить его на дыбу за подозрение в попытке отравить наследника. Царица Софья отмолила, потом сама впала в немилость. С тех пор лечить людей Аристид зарекся, жил себе долгую жизнь книжником при монастыре, пока не наткнулся на Федьку. Федька был сиротой, родителей не помнил, те рано померли от какой-то лихоманки. Деревня его вроде как наладила в подпаски, но с коровами стало твориться неладное. То соберутся вокруг спящего Федьки и ждут, терпеливо щиплют травку, а лужок-то после них совсем лысый. Или как-то раз, когда выбежала из леса пара волков, так коровы на них кинулись и затоптали. Глаза Федьке открыла Акинфична - сухая строгая бабка, мать деревенского кузнеца. “Шел бы ты отсюда, пока не поздно, - сказала она как-то, придя на поле с узелком еды - на этой седмице была очередь их двора кормить пастуха с подпаском. - У Еремки уж терпения нет на твои дела”. Федька вспомнил что пастух - дядька Еремей, - и правда начал нехорошо поглядывать. “За что, бабушка?” - только спросил, на языке удержав “ни одна корова при мне не пропала, все гладкие, сытые”, понимая уже - а пожалуй, как раз и за это. “Вам двум не ужиться, - подтвердила Акинфична. - Потом, Еремка - он с хозяином лесным ладит, знает, какую корову тот когда хочет, а ты норовишь всех спасти. Зачем Зорьку из болота вытащил?” “Так ведь жалко, бабушка”. “Голубь ты мой, так весь мир на том стоит. Ты Зорьку у леса отобрал, а мы теперь ждем, у кого внуки захворают, или на кого медведь в лесу накинется. Я всю жизнь возле кузнецов, у них огненное дело, не лесное, но и то понимаю - надо отдавать, и чем сильнее не хочешь, тем больше отдашь. А ты всех тащишь к себе от смерти, дурак дураком. И дар твой - не наш, тебя здесь уму выучить некому”. Федька еще пару дней подумал, сходил на могилы к родителям, поклонился, да и ушел. Сделался, значит, беглым, потому как деревня их принадлежала боярину Олсуфьеву. Беглым быть было сначала страшно, потом стало как-то легко, точно деревня отпустила, точно все корешки, которыми, мнилось Федьке, она его держала, разом отпали и высохли. В лесу, конечно, заплутал, может, и хозяин под руку сплюнул да и завернул его не туда. Сам не помнил, на который день и как вышел к ручью, где его и нашел Аристид. Худой, с хищным носом, старец пошевелил посохом свернувшегося в траве и Федьку и громко удивился, какие это нынче зайцы пошли мелкие да костлявые. “Чего молчишь, заяц, - спросил он у подозрительно смотрящего Федьки, - язык мураши съели?” Федька мотнул головой. Старик был вроде монахом, но очень уж напоминал святого Илию, а тот, по рассказам, самого беса дубинкой отходил. Мелочь же вроде Федьки и вовсе ему должна быть на один укус. “Куда идешь? Зачем?” - продолжал допрос старик. Говорил он очень четко, из-за этого выходило непонятно. “В мир, - Федька откашлялся и повторил: - В мир, к людям, дяденька”. Теперь уже старик качал головой и пытался понять. “Пошли со мной”, - наконец сказал он. Пришли в монастырь, где старик завел Федьку в поварню. “Вот, нашел дурака в лесу, накормите. Потом пусть идет, куда шел”. Федька и правда собирался уходить. Может, в Москву, может, к югу. Там, правда, водились дикие псоглавцы, но с животными-то он всегда ладил. Однако судилось иначе.

Как стемнело, Федька выбрался тайным лазом на свободу. Народ уже спал, избы стояли огромными копнами - что там внутри, не дознаешься. Дьяк дверь запирал, но сейчас Федька этих замков и не заметил. А ведь как хорошо начиналось всё! Поверил, что коль человек ученый, то должен быть навроде дядьки Аристида, а он изнутри хуже болотной гнилушки оказался. Дьяк уже успел поживиться в Федькиной избе, сейчас сидел над переплетенной книжицей, бормотал что-то. - Тебе на что? - устало спросил Федька. - Все равно не разберешь. Дьяк тонко взвизгнул, отскочил в угол. Оттуда смотрел, мелко крестился и не переставая тянул свой визг. Федька взял книжицу, бережно отряхнул, сложил в суму. Ноги тянули прочь, но в голове ворочалась мысль, что коли дьяка так оставить, то погони не миновать. Федька вздохнул и шагнул вперед. Дьяка он запер в погребе. Запасов там хватало, а на службе его скоро хватятся. На улице достал пригревшегося банника, аккуратно положил у сруба. - Дедушка, - позвал дворового, - ты уж присмотри за ним, не в службу, а в дружбу. А как новую баню затеют - пусть туда идет. Дворовой согласно ухнул из темноты, и Федька пошел, не оглядываясь. У ворот он пристроился к какому-то обозу, скоро его там сочли за своего, так что дали место на телеге и кусок хлеба. На первой зорьке обоз выпустили за ворота, и телеги поехали прочь от Москвы. Федька размышлял, куда податься дальше. Обозники мужики хорошие, вот и не надо им лишней головной боли, это они сейчас верят, что земляка подобрали. Уйду на первом же привале, решил он, а там - как пойдет.

*отрывок из поэмы «Илиада» приведен в переводе Н.И. Гнедича

Глава 3

- ...и казнил всех, кто притеснял его в отрочестве. Здешний государь скор на расправу. Полагаю, нам следует… Сэр Джайлз Фитц-Герберт внимательно слушал, кивал, иногда вставлял замечания. Мастер Роберт Фаррингем пробыл здесь уже несколько лет, разбирался в хитросплетениях московитской политики. Джеймс держался рядом, сохраняя невозмутимое выражение лица. Расставлял факты по полочкам. Хотя, честно говоря, голову кружило - то ли от влажной наползающей жары, то ли от того варева, которым их накормили на очередной стоянке. Весеннюю распутицу они переждали в Архангельске - большом, по здешним меркам, торговом городе, где, слава Богу, хватало купцов из других стран. Джеймс даже пару раз натыкался на магов из континентальных школ, но предпочел себя не выдавать. Батюшкина наука - не выделяйся. Магия - опора, но лучше обходиться без нее. А чужих магов распознать было довольно легко - один, баварец, везде разгуливал в черной мантии и мрачно зыркал на непосвященных. Второй же, итальянец, любил ходить по архангельским рынкам и дурить голову торговцам. Вот из-за таких профанаторов и начинаются потом вопли “сжечь колдунов”, а местные начинают разгуливать с вилами. Интересно, почему нельзя организовать какой-то совет, чтобы он следил за соблюдением правил конспирации? Потому что валлийцы не будут слушать англичан, а французы – немцев, и так далее. Но идея была хороша, надо поговорить с нужными людьми, когда он вернется. В конце концов, Джеймс не единственный маг, который хотел бы большего порядка в жизни. И возможности зарабатывать, а не сидеть в закопченной башне и ставить эксперименты с жабьей желчью и копытами единорога. К тому же, единороги ему нравились живыми. Потом, наконец, пришло позволение от царя Иоанна прибыть в столицу, и сэр Джайлз с Джеймсом неспешно двинулись на юг. Дорога пыталась засосать в грязь сначала коней, а потом и их, но вскоре распогодилось, и путешествие стало чуть приятнее. Совсем чуть-чуть. Ехавшие с ними московиты держались осторожно, да и язык их, лающий и грубый, Джеймс вовсе не разбирал. Здешние izbas были невысокими, строили их из дерева, внутри потолочные балки были закопчены дымом из местных очагов. Если везло, давали свежей соломы для сна. Местные дети стояли в стороне, пока представители Московской торговой компании ели, и неотрывно смотрели светлыми неяркими глазами. Джеймс решил, что ему было бы проще отправиться к Великому Моголу - там точно понимаешь, что ты - путешественник в далекой стране, окруженный враждебными племенами, а здесь… Обманная зазеркальная страна, конца которой нет, и раздражает это ужасно. Зачем им столько земли, если на ней толком ничего не происходит, и если не следить за днями, кажется, что едешь по кругу? Рядом с Гори-холлом то и дело находили старые монеты - римские и саксонских королей. Джеймс знал историю каждой тропинки - проложенной во времена его прадеда, а то и раньше. Англия была местом, где на каждом клочке земли что-то да случалось - в прошлом ли, в настоящем. А вот этот пригорок посреди Московии - он для чего? Джеймс всмотрелся в пригорок получше и увидел, как навстречу им движется одинокая человеческая фигура. Пешеход - паломник или местный крестьянин, значит. Джеймс сразу выкинул его из головы. - Первая жена царя Иоанна оказывала на него благотворное влияние, но она, увы, скончалась. - Я слышал, - проявил осведомленность сэр Джайлз, - что к ее смерти причастны ближайшие родственники государя? - О таком открыто не говорят, - Роберт Фаррингем понизил голос. - Поверьте, дражайший сэр Джайлз - только слух о том, что кто-то интересовался, например, здоровьем государя, может здесь привести на плаху. Сэр Джайлз снова закивал. Добавить особо было нечего, подумал Джеймс, как будто у них каких-то десять лет назад было по-другому. Древние мудрецы любили писать о странах, где все живут в мире, а получается - куда ни приедешь - везде одно и то же. Пеший путник поравнялся с ними, отступил на край дороги, чтобы не затолкали. Правда, головы не опускал, смотрел с интересом. Вдруг ступил вперед и негромко сказал что-то главному московиту, охранявшему иноземных гостей. Тот - имя похоже на Мэтью, кажется, - что-то лениво ответил сквозь зубы и даже замахиваться плеткой не стал. - Что там? - заинтересовался сэр Джайлз. - Попрошайка, - отозвался Джеймс. - Люди впереди недобрые, - уже громче повторил “попрошайка”, и Джеймс сначала мотнул головой на это предупреждение, потом резко потянул за поводья. Конь недовольно встал, а Джеймс повторил сказанное, шевеля губами. - Откуда ты знаешь латынь? Пешеход усмехнулся необидно и кивнул на старшего московита. Джеймс решил придержать свои открытия при себе. - Сэр Джайлз, - позвал он, - боюсь, я ошибся. Этот молодец сообщает, что впереди нас ждут неприятности. - Джеймс, - восхитился сэр Джайлз, - как хорошо вам дается этот варварский язык! - О, только самые начала, - скромно ответил Джеймс. - Я разберусь, - пообещал сэр Роберт и неторопливо направился вперед. - Держись рядом - негромко приказал Джеймс. Упускать подобного человека было глупо. Пока он не поймет, с чего это он здесь ходит и внезапно им помогает. - Как тебя звать? - А Федькой, - пешеход подошел ближе и конь Джеймса вдруг потянулся к нему точно жеребенок к матери, - справный конек. Джеймс почувствовал некоторую обиду. Его конь, конечно, слушался, но без особого рвения.

Федьке повезло, что встретились немцы. Отстав от обозников, он пошел один, набрел на ватагу скоморохов. Сначала обрадовался: мужики там были сильные, медведь справный. И то - скоморох должен уметь быстро бегать, если дела не заладятся. Но вскоре понял, что ленивы они были на потеху, а вот приметить с какого двора петуха уволочь - очень даже проворны. К тому же - сам виноват - на виду начал перекладывать книжицы, после того, как попали под ливень. Больно уж забоялся, что промокнут, нетщательно обернул. Грамотных нигде не любят. Косые взгляды Федька давно научился чуять. Так что на очередной стоянке, когда все задремали, собрался и дал деру, дело привычное. Немцы той дорогой не поехали, свернули. Федька так и шел рядом с конем их молодшего. Молодший был чуть старше его самого, держался гордо, правда, иногда забывался и вздыхал или что-то бормотал себе под нос. Ругался, небось. На вечернем постое Федька первым делом занялся лошадьми. Устроил их, обтер, одной кобыле сделал припарку на ногу (в припарке особого толка не было, но он уже понял, что если просто постоять рядом, да погладить скотину, а она потом выздоровеет - разговоров будет не пересчесть). - Да ты коновал! - то ли похвалил то ли остерег один из служилых. - Я так, - ответил Федька, - вот как пастух наш коровам… - Корооовам! - передразнил служилый. - Откуда ты вылез такой! - Так я от монастыря шел, а тут вы. Дяденька, а кого вы везете? Подобревший от “дяденьки” еще недавно безусый служилый ответил: - Посольство к государю. Поклониться товарами хотят, чтобы им и дальше тут торговать. - Вона как… - протянул Федька. Значит, поедут в Александрову слободу, не в Москву, и то хлеб.

Джеймс Гори оглядывал о чем-то беседовавшего с их охраной пешехода. Теодор, он сказал, так его зовут. Больше времени переговорить у них не было. Молодой, соломенные волосы дыбом, смахивает на крестьянина. - Эй! - решившись, махнул он рукой. Теодор подошел, поклонился, но с поклоном особо не усердствовал. - Так кто ты такой? - убедившись, что все заняты своими делами, перешел на латынь Джеймс. - Странник, господине. - Не бывает так, чтобы человек никому не принадлежал. Ты - слуга знатного человека? Кто владеет твоей деревней? По тому, как Теодор поморщился, Джеймс понял, что угадал. - Из монастыря я. Спасо-Замятниковский. Джеймс проклял здешние слова и шипящие буквы. За что ему это все? Хочется просто оказать услугу Ее Величеству и Англии, или спасти какого-нибудь местного нобиля от разбойников, разбогатеть и вернуться домой. Но название монастыря он постарался запомнить. - Ты хочешь идти с нами? - Хочу. На какую ступеньку его поставить? Джеймс задумался. Встреть он здесь мага со своего факультета - да что мелочиться, просто из Хогвартса (на таком расстоянии от дома факультетские различия не казались непреодолимыми, хотя ирландцев Джеймс все равно недолюбливал), неужели прошел бы мимо? А если бы ему довелось учиться в Оксфорде, давать клятву в одном из тамошних братств? Вот перед ним очевидно ученый человек, которого для удобства можно считать тем же студентом. Мало ли таких шатается по всем дорогам, от Саламанки до Сорбонны? - Хорошо, - решил он, - я поговорю с сэром Джайлзом, поедешь как мой слуга, но неприятностей от тебя быть не должно. Теодор только вздохнул.

Глава 4

Сэр Фрэнсис, Продолжаю вести эти записи в надежде передать вам их лично или с оказией. Не заезжая в столицу, мы поехали в небольшой город, где сейчас обитает царь Иоанн с теми, кого он считает самыми верными слугами. Вам, конечно, известно, о ссоре принца со своими нобилями, о том, как он набрал opritchniks, которые подчиняются только ему, и каким темным ужасом объяты здешние обитатели. Нам, впрочем, был оказан самый радушный прием. Преодолев все заставы по пути в Aleksandrova Sloboda - а дороги охраняются очень строго, - мы разместились рядом с дворцом, и на следующий день получили приглашение на пир. Роскошное действо, длящееся много часов, хотя, по моему скромному мнению, московитам не помешали бы театральные представления, которые здесь почитаются грехом. Сэр Джайлз был особо отмечен принцем - ему поднесли серебряное блюдо с запеченным поросенком. Мы разошлись спать довольно поздно, однако через несколько часов были разбужены громким колокольным звоном. Как объяснил мастер Роберт, это призыв к церковной службе, на которой обязательно присутствует и царь, и его приближенные…” Джеймс отложил перо. Отчет выходил верным, но у него не было таланта передать то, что он видел. Он и сам это прекрасно понимал, трезво оценивая свои способности. Думосбор, разве что, чтобы сэр Фрэнсис, а то и Ее Величество своими глазами смогли увидеть палату с рядами столов, услышать эту странную музыку, и, может быть, ощутить на себе взгляд принца Иоанна - вовсе не безумный, но тяжелый и безразличный. Точно лев в королевском зверинце, перед которым равны все прочие - потому что равного ему самому не существует. Мысли нагнали уныние, и Джеймс занялся финансовыми отчетами Московской компании. В конце концов, это была его главная миссия. В Лондоне подозревали утечку средств. Еще через час он отложил листы со столбцами расходов. Надо будет добраться до книги с шифрами мастера Роберта. А пока можно и прогуляться. Выбрал лучший камзол, запутался в завязках плаща, так что пришлось выпутываться обратно и перевязывать узлы. Напевая “Королева Дидона красоткой была”, он спустился по лестнице. - Теодор! - окликнул он так и оставшегося у них московита. - Мы идем на прогулку!

Федька шел за чуженином между торговых рядов и привычным уже жестом ловил его за полу кафтана или за рукав. - Плохой мёд, - пояснял на латыни, - ножи тоже не лучшие. Они же видят, что ты не здешний - одурачат сразу. - Я хотел кинжал с рукояткой из зуба морского единорога! - Так чего в Архангельске не взял? Здесь он всяко дороже. Чуженин Горей задумался. Независимо пожал плечами и направился к лавке с оружием. Федька решил подождать снаружи. - Зайдём, что ли, Федор Алексеевич? - Чего мы там не видели? - Хозяин хвастал, должны были новые сабли привезти, дамасские. - Ну пошли, глянем. Опричники. Вроде где им и быть, как не здесь, а тревожно. Его-то чуженин здесь словно младенец. Федька мотнул головой и вошел следом.

Джеймс повертел в руках очередной кинжал и разочарованно отложил в сторону. Пока что позволить себе такой он не мог. В лавку зашли еще какие-то люди, и хозяин внезапно согнулся, кинулся к ним, что-то радостно восклицая. Джеймс обернулся: несколько мужчин в темной одежде - опричники (еще одно ужасное московитское слово). Двое слушали хозяина, третий смотрел на Джеймса и ухмылялся. Красив он был той наглой красотой, от которой владельцу обычно одни неприятности, но, похоже, не в этой стране. Незнакомец, не отводя взгляда, что-то сказал, и двое других залились хохотом, тоже поглядывая на Джеймса. Кровь в голову ему не бросилась. Нет, Джеймс очень отчетливо понимал, что делает. Он развернулся и направился к выходу, незнакомец стоял прямо на дороге, но Джеймс его словно не заметил. Он еще успел увидеть обреченный взгляд Теодора, заскочившего в лавку, но не остановился. Толчок вышел довольно сильный, Джеймс прошел еще пару шагов и обернулся. - Теодор, - потребовал он, - переведи - я прошу прощения. Не заметил. - Ох, - сказал тот, - да ведь он же… Дальнейшее потонуло в криках и разбирательствах. Четверть часа спустя они все вышли из лавки и дальше пошли тоже вместе, со стороны должно быть представляя довольно забавное зрелище. Пустырь за торговыми рядами был небольшим, но зал для занятий фехтованием в Гори-холле был еще меньше. - Vasya, sablyu emu dai, - потребовал наглый красавец. – - Svoei, chto li, net, - заканючил один из его спутников, но снял перевязь и передал Джеймсу. Тот коротко кивнул. - Fyodor Alekseevitch, ne do smerti by, - попросил о чем-то третий опричник. - Da ya tak, popugayu slegka, - красавец улыбнулся, крутанул саблю и шагнул вперед. Поединок не был похож ни на занятия с синьором Фаррези в отчем доме, ни на те несколько торопливых дуэлей в темный час, которые успели случиться в жизни Джеймса. Если честно, он никого еще не убивал. Красавец напротив весело ухмылялся, слышались одобрительные крики его товарищей. Саблей он владел хорошо. Джеймс понял, что рискованные трюки здесь не пройдут, и стоял, отбивая удары, точно на рисунке в учебнике по фехтованию, сам себе напоминая тот деревянный болван, на котором его сначала заставляли отрабатывать удары. Мгновения то весело проскакивали между ударами, то тянулись вокруг них, замедляя движения. Кажется, у него была задета рука. Кажется, противник тоже поморщился в какой-то момент. Джеймс уже не чувствовал к нему неприязни. Красавец остановился первым. - Hvatit. A zdorovo ty sablei mashesh, - он улыбнулся и хлопнул Джеймса по плечу. Второй опричник забрал у Джеймса саблю и тоже хлопнул по плечу - гораздо сильнее. Красавец остановил Теодора, уже державшего в руках какую-то тряпку для перевязки: - Tebya kak zvat’? - Fed’ka, boyarin - Tyozka, znachit. Ty hozyainu svoemu ob’yasni, chtoby hodil ostorozhnee. Na menya popast’ - eto polbedy, zhal’ budet, esli pomryot.

- Ты его узнал? - спросил Теодор. - Нет, - пожимать плечом было больно, Джеймс надеялся, что рана неглубокая. - Очень знатный? - Да лучше бы знатный. Пошли, чуженин, домой.

- Итак, юный Джеймс, мы здесь всего третий день, а вы уже ввязались в драку с фаворитом самого царя? - сэра Джайлза, ситуация забавляла, чего нельзя было сказать о мастере Роберте. - Я бы посоветовал господину Гори съездить куда-нибудь с поручением, пока здесь не случится что-нибудь поинтереснее. - Обязательно! - заверил сэр Джайлз. - Джеймс, идемте со мной.

В покоях сэра Джайлза было жарко натоплено. - Здешнее лето обманчиво, - пояснил он, хотя Джеймс ничего не спрашивал. - Итак, поручение. Вы же давно не видели свою кузину, я полагаю? - Кузину? - единственная известная Джеймсу кузина никогда не покидала Саффолк, и было ей за пятьдесят. - Та самая, что обитает сейчас на севере в Горицах*, в монастыре, - угадать, шутит сэр Джайлз, или нет, не представлялось возможным. - Конечно, - осторожно подобрал слова Джеймс, - думаю, она будет рада увидеть соотечественника. - Вот и прекрасно. Поедете завтра утром. Наша мастерица нитяных дел расскажет вам, как там обстоят дела. Сэр Джайлз еще раз покачал головой. - Везунчик вы, - искренне сказал он. - Люди добиваются аудиенции у этого Федора Басманова, готовы деньги заплатить, чтобы привлечь его внимание, а вы и подрались в свое удовольствие, и вроде бы даже не рассердили его.

*Горицкий Воскресенский монастырь был основан княгиней Ефросиньей Старицкой, там же она провела после насильного пострига последние годы жизни.

Глава 5

“В Горицком монастыре, - составлял мысленный отчет для Уолсингема Джеймс, - проживает опальная родственница царя - Эфросиния Старицкая. Ее единственный сын Владимир и царь Иоанн - внуки одного деда, только родитель Иоанна был старшим сыном и правил в свой черед. Говорят, однако, что принцесса Эфросиния не желала с этим смириться и постоянно пыталась вредить царю и его семье…” - Теодор, - позвал Джеймс, - ты знаешь, кто еще обитает в этом монастыре? - Так у княгини там своя мастерская. Ткут, вышивают. Немки из вашей Англии тоже есть. Они возвращались на север, но тут уже вовсю развернулось лето с удивительными светлыми ночами, и Джеймс впервые почувствовал какую-то симпатию к этой земле. Несмотря на обилие мошкары и комаров. Впрочем, Теодор позаботился: постоянно обкуривал лошадей и людей какими-то травами, так что насекомые особо не досаждали.

На ночлег остановились в очередной деревне. Староста выделил избу, Федька, как обычно, обустроил там все и пошел к лошадям. Те стояли, не притронувшись ни к сену, ни к воде. Пришлось зайти к каждой, гладить по холке, уговаривать тихим голосом, пока не послушались. - Что у вас творится? - спросил он у старосты. Тот завел глаза в сторону, но Федька не сробел. - Тебе за моего чуженина знаешь, сколько шкур спустят? Его сам государь на пиру жаловал. Не его, конечно, подробности пира Федька знал и от Горея и от других слуг, но кто тут проверять будет. Имя государя - имя железное, говорил Аристид, любая шея склонится. -Завелся кто-то, а кто - не знаем, - шепнул наконец староста. - Кузнеца звали? - Не нашел ничего. - А началось когда? - А как Анисья-шептуха померла. Мы крышу ей разобрали, сама ушла. Только потом… - староста поманил Федьку подальше от избы. - Видишь, парень? - Вроде светится что-то. - Изба там. Вдова Еремеева с дочкой живет… жила… Матерь пресвятая Богородица, спаси и сохрани. - Рассказывай, - потребовал Федька.

Ночью не спалось. Виной тому были не комары - ограждающее заклятье Джеймс поправлял постоянно и усердно, профессора бы им гордились. Звенела непонятная струна на самой границе слуха, между сном и явью. В конце концов он проснулся и вышел на улицу. Вдоль всей улицы протянулись веревки, толстые, с осевшими на них хлопьями пыли. Джеймс вытащил палочку и осторожно пошел по улице, стараясь ничего не задеть. Веревки время от времени колыхались, точно задетые чьей-то гигантской рукой. Дурной сон или явь? Посреди главной улицы стоял Теодор, вязал руками невидимые узлы. Джеймс начал осторожно обходить его, решая, какое заклинание использовать. О колдунах Московии и Тартарии известно было очень мало, стоило бить наверняка. Также обидно было, что один из самых приличных людей, встреченных им здесь, оказался преданным злу и замышлял погубить целую деревню. - Чуженин? - позвал Теодор. - А я всё думал - кто у вас там ворожит? Чего встал, помогай. Джеймс подошел ближе. - Ты знаешь раскладку Ямвлиха? - поразился он. Она напротив была направлена на разрушение враждебных чар, так что Теодора можно было не убивать, это радовало. - Что тут знать, берешь да вяжешь. Меня учитель знаешь как по пальцам колотил, пока не научился. Поможешь? Они вместе двинулись вперед. Туда, куда сходились веревки. Те начали неприятно подрагивать, увеличивая амплитуду раскачивания, но усилиями Джеймса и Теодора пока никого не задели. - Что здесь случилось? - запоздало спросил Джеймс. - Ведьма умерла, - ответил Теодор. - Думала, что все знания свои передаст Парашке, девке здешней, привечала ее. Ты ведь знаешь, как такое делается? - Смутно, - Джеймс пожал плечами. - В школе собирались потомственные волшебники, а про деревенские обряды я знаю мало. - Шкооола, - Теодор покатал это слово на языке и усмехнулся. - Ну а у нас ведьма помереть не может, пока силу свою не передаст. Да только кому охота такое на себя взваливать, редко кто своей волей идет. Вот они ищут детей несмышленных, тех поманил пряником, они подошли поближе, а ведьма ухватит, да всю силу и перевалит с себя на девку. Сама помрет, а той теперь жить да гореть. Джеймс поморщился, так обыденно звучало это “гореть”. - И что же, удалось ей..? - Нет. Мать узнала, заперла Парашку дома. Ведьма несколько дней умирала, а под конец, видно, прокляла их. Жители говорят, мать и дочь теперь не живы и не мертвы. Они подошли к очередному приземистому деревянному дому. Впрочем, он отличался от прочих. В окне, несмотря на поздний час, горел свет. Джеймс пригляделся и увидел две женские головы, склоненные над рукодельем. - Ну, с Богом, - сказал Теодор. Они прошли через двор (собаки не лаяли, головы в окне не шевельнулись), поднялись на крыльцо. Джеймс протянул руку, чтобы постучать в дверь… И снова оказался за оградой. Рядом обиженно сопел Теодор. - Хитра старуха, - пояснил он, - видно вся на заклятье изошла. Они попробовали еще пару раз, но результат был все тот же. Заходили во двор, поднимались на крыльцо - и возвращались туда, откуда начали. - По-другому нужно, - сказал Теодор. - Это как? - спросил сердитый Джеймс. Он сам попробовал пару заклинаний, убедился, что они не работают, и проклинал сквозь зубы здешнюю дремучую магию. - Ты по-моему не умеешь, я по-твоему. А надо вместе, а то тут все уйдет, как вода через сито, а потом вернется, когда не ждали. Я начну, ты подхватывай просто, как сможешь. Теодор, вопреки ожиданиям, не делал больше никаких пассов. Он начал бормотать что-то себе под нос, Джеймс против воли снова подметил эти отличия - он никогда не учил столь длинного заклинания, это непрактично. - ...vstanu ya, rab bozhii, blagoslovyas’, poidu ot vorot k solntsu yasnomu, k mesyatsu svetlomu, k vetru bystromu. Vy, solntse yasnoe, mesyats svetlyi, veter bystryi, vstan’te po moyu storonu, chtoby ni zlomu delu, ni chyornomu glazu… Бормотание усыпляло, Джеймс моргнул раз, другой, а в третий - увидел вокруг себя только туман да светящееся окно. Рядом стоял Теодор, он продолжал говорить, но теперь Джеймс понимал его лучше. Скорее, видел то, о чем тот говорит. И вот под ноги легла дорога, идущая от самого моря удивительного синего цвета. Посреди моря лежал остров, Джеймс сделал шаг, чтобы догнать Теодора - и мигом очутился там. Каркал ворон на дубе, ронял золотые слезы. - Не оглядывайся, - посоветовал Теодор. Джеймс, конечно, оглянулся, чтобы увидеть, как медленно ползет по той же дороге по их следам черное облако. Чувствовалось, что если оно их найдет, то последствия будут страшными. Теодор тем временем пытался поднять белый сияющий камень в два своих роста. Поняв, что его помощь нужна именно здесь, Джеймс вытащил палочку и принялся осторожно вплетать свои заклинания в речь Теодора. Странно, но их он теперь тоже мог видеть. Золотые строчки, точно сделанные из тонкой проволоки. Они оплетали слова Теодора, скрепляя их. Последнее слово - камень пошатнулся, Джеймс поспешил подставить свое плечо в помощь. Его едва не смело прозрачным потоком, вырвавшимся из-под камня. Поток пронесся мимо них и рванул прямо на черное облако. Через пару мгновений от него не осталось и следа. - Готово дело, - выдохнул Теодор. Они снова стояли возле заколдованного дома, только оттуда слышались крики и плач. - Старосту надо будить, - сказал Теодор. - А нам теперь силу искать. Джеймс прислушался - и правда. Те колдовские всполохи, которые обычно горели ровно и тепло, пусть и не слишком ярко, тлели в нем сейчас как последние горячие угли в утреннем очаге. - Много мы отдали. Плакун-трава нужна. Скоро Иванов день, мы поищем. - Найдем старосту и спать для начала, - мрачно отозвался Джеймс, даже не возразив против этого “мы”.

Глава 6

Открыв, что Горей тоже из знающих, Федор повеселел. Это только на каждом постоялом дворе вечерами заводят рассказы, как кто встретил колдуна, да как тот посмотрел, да что сделал. На деле же найти собрата по ремеслу очень трудно. Все прячутся. Горей как раз закончил рассказ о своем обучении в школе, куда колдунов и ведьм детьми привозят. - И целый сад с травами есть? - Да, я там проходил практику. Библиотека, чтобы готовиться к испытаниям. Довольно скучно. Теодор, как же ты научился? Без всякой системы, без книг? - в голосе Горея послышалось некоторое смятение. - У меня учитель знаешь какой был? Может, ваши наставники ногтя его не стоили. Федька в свой черед принялся рассказывать об Аристиде Кавафисе - мрачном греке, видевшем насквозь не только небеса и землю, но и людей, что его характеру доброты не прибавляло. Как Аристид углядел в нем, Федьке, колдовской дар, оставил при себе. Учил, и не только колдовству, но и языкам, и про мир рассказывал. Говорил, что у древних греков, которые еще еллины, тоже всякие школы бывали, а то и академии. - А потом? Федька махнул рукой. - Увезли. Государь Иван Васильевич тогда еще добрый был, однако Казань воевать как-то надо. А татары со стен чары на ветер начали пускать. Ну про Аристида и вспомнили. Он чары-то отворотил, а потом пропал. - Как - пропал? - А как люди пропадают, - Федька начал заводиться. - Ты вот про школу свою говоришь - вот бы вам такую, чтобы все разумно обучались. А ты государя нашего видел? Что не по его - так, считай, там завтра трава расти не будет. Может, когда соберемся все, чтобы без злобы, без зависти. Чтобы вивлиофика* своя, экспри… пре… - Эксперименты, - пришел на помощь Горей, - я понял, Теодор. Прошу прощения. Впрочем, я бы не хотел, чтобы ты считал наш Хогвартс подобием Града Небесного на земле. Меня там два раза едва не убило во время занятий, и друзей найти трудно: одни кричат, что Шотландия свободная страна, другие выясняют, чем твоя семья занималась во время секуляризации монастырей. Магия не объединяет людей. - Должна объединять, - упрямо мотнул головой Федька, - не для того у нас такой дар, чтобы на глупости его тратить. На войны и на потраву соседских коров. Счастье людям можно принести. - Да у большинства людей счастье и состоит в порче соседской коровы, - Горей усмехнулся. - Давай сейчас кого первого встретим, того и спросим, зачем ему счастье.

Девушка была рыжая и несла в руках такого же отчаянно рыжего петуха. Завидев всадников она остановилась и завертела головой, но рядом больше никого не было. - Не боись, дева, - сказал Федька, - ты в Горицах живешь? - Ага, ага, - часто закивала та. - Нам бы повидать там кое-кого. У вас же немки работают в мастерской. - Есть, - обрела наконец голос девушка и сразу затараторила, - есть, покровы вышивают, княгиня Ефросинья Андреевна их сильно жалует, шелка, золота не жалеет, а работа у них хорошая, говорят, княгиня самому государю покровы дарила, тот хвалил, а вам кто нужен-то? - Спрашивает, кто нам нужен? - перевел Федька. - Джулиана Смит, - ответил Горей. - Ульяна Петровна? - переспросила девушка. - Так я ее позову сейчас, она все равно в вертограде** гуляет, а она говорила, что братца ждет, этот, что ли? Ой, обрадуется, наверное, побегу я. - Теодор, спроси ее, - напомнил чуженин, и Федька вздохнул. - Погоди, дева, - остановил он ее. - Звать тебя как? - А Марфицей. - Скажи, Марфица, вот гость заморский узнать хочет, счастье - это что? Марфица захлопала рыжими ресницами. - Я не смеюсь, - поспешил успокоить Федька, - разговор зашел в дороге, вот мы и решили еще у кого спросить, чтобы нас рассудил. - Нашли, кого спрашивать. Вот Ульяна Петровна придет, она-то уж такая разумница! - Впрочем, Марфица посерьезнела и затеребила косу. - Счастье - это чтобы семья, и здоровые все, и в семье лад… Тут голос у нее задрожал, видно, вспомнила что. Федька отвернулся к Горею, стал переводить. В монастырь не все от хорошей жизни идут. - Вот как, - сказал Горей, - уточни, потраву соседских коров она точно не рассматривает? - Да он скаженный у тебя, что ли? - Марфица мигом рассердилась, петух, уловив ее настроение, тоже начал топорщить перья. - Тише, Петенька, тише. Ты бы сводил немца своего к матушке Анне, чтобы та помолилась. Или у сестер четверговой соли попроси, тоже помогает, я в гайтан зашью, если надо.

Рыжая послушница убежала вперед, только босые пятки засверкали. Вокруг все было так тихо и светло, что Джеймс подумал, не в той ли он северной Аркадии, о которой принято писать пастушеские элегии. Вон, и первая нимфа уже встретилась. Кони шли шагом, пели какие-то птицы, на душе было спокойно, хотя и предстояла встреча с нежданной “кузиной”. В общем-то, это было неудивительно. Информация и люди - вот главное в разведке. Должно быть, почтенная швея приехала сюда очень давно, заморские мастера всегда ценятся больше своих. Состарилась, одевается на местный лад, но иногда может сообщить что-то полезное… В монастырских воротах показалась стройная женская фигура. Замерла на мгновение и неторопливо двинулась к ним. - Дорогой кузен! - издалека окликнули Джеймса, и он дернулся, будто ужаленный. “Кузине” на вид было около тридцати лет. Ровная кожа, не тронутая оспой, серые насмешливые глаза. Одета она была на здешний манер - в темную просторную одежду, волосы спрятаны под повязку, но манеру двигаться, держаться, менять не сочла нужным. Джеймсу показалось, будто он вернулся к дверям Гори-холла, и его встречают там как гостя. - Вы быстро приехали, - Джулиана Смит одобрительно кивнула. - Давайте-ка прогуляемся. Я так соскучилась по вестям из дома!

*вивлиофика – устарелое название библиотеки **вертоград – устарелое название сада

Глава 7

“Таким образом, в Горицком монастыре сейчас нашли приют трое англичанок. Помимо мистресс Смит, я был представлен также мистресс Бриттон и мистресс Северн. Принцесса Эфросиния, насильно постриженная в монахини, обитает здесь же, надзирая за своей златошвейной мастерской. Мистресс Смит утверждает, что в последнее время принцесса Эфросиния пребывает в мрачном настроении, много молится. Джулиана уверена, что крайняя религиозность принцессы позволяет ей верить в то, что ее поступки угодны Господу, а значит, решения царя…”

Джеймс задумался над написанным и понял, что упоминаний мистресс Смит для одного донесения что-то многовато. Плюс надо вымарать в тексте “Джулиана”. Этот лист придется сжечь. Было так поразительно встретить посреди московитской глуши образованную и умную женщину. Конечно, Смит - не ее настоящее имя. Конечно, настоящее она вряд ли ему скажет. По Англии за последние несколько десятков лет пронеслось столько заговоров и казней, немудрено, что их жертв расшвыряло так далеко. Они остановились рядом с Кириллово-Белозерским монастырем, по совету той же мистресс Смит. - В такой глуши всем до всего есть дело. А вы невольно привлекаете внимание, любезный кузен, - говорила Джулиана. Они прогуливались возле стен монастыря, а ему казалось, что, самое меньшее - по садам Хэмптон-корта. За полчаса из рассказов “кузины” политический расклад в Московии стал ему ясен, как никогда. Он даже рассказал о своей встрече с фаворитом великого принца. Джулиану эта история и рассмешила и встревожила. - Он не показался мне опасным, - Джеймс сам не понял, как начал оправдываться. - Точнее, он опасен, да. Хорошо сражается. Но он не держал на меня зла, когда поединок закончился, и вел себя, как повел бы любой джентльмен. - Здесь вам не Англия, дорогой мальчик. Быть выделенным царем, который в любой момент может вознести тебя или скинуть в бездну - испытание, который не каждый вынесет. Впрочем, это уже позади. Если встретитесь еще, постарайтесь не привлекать его внимания. От монастыря к ним бежала рыжая послушница, что-то тоненько кричала, размахивая руками. - Мне пора. Марта беспокоится. - Вы ее опекаете? - В некотором роде. Она способная девочка, но бесприданница. Учу ее вышивать, с таким умением она будет цениться в любом монастыре. Приезжайте еще, кузен.

И Джеймс приезжал. В Кириллове они остались, так как он решил, что лучше сидеть на месте и ждать распоряжений от сэра Джайлза, чем разминуться с посланцем. Ездили в Горицы, где даже рыжая Марта стала радоваться его приезду. Впрочем, ее радовало всё, если “Ульяна Петровна” была довольна. Джеймса самого стали называть “Яковом Семеновичем”, и он все чаще откликался на это имя. Теодор стал заниматься с ним русским, а сам перенимал что-то из английского. Джеймс знал, что учитель он никудышный, тем больше удивляли успехи ученика, который внимательно слушал истории на английском и даже что-то понимал. - Говорят, сказитель новый пришел, - подал голос Теодор, - смутное рассказывает. Джеймс уже встречал здешних бродячих бардов. Чаще всего это были люди уже пожилые, с поводырями. Они не пели, а скорее говорили нараспев, время от времени подыгрывая себе на каком-то струнном инструменте. В Лондоне все новости и баллады, сложенные по поводу этих новостей, можно было прочитать в печатных листках, с иллюстрациями и без. В Московии грамотных было меньше, так что такие рассказчики высоко ценились. - Что же, пойдем, послушаем.

Народ на улице уже собирался, Федька снова ощутил недоброе предчувствие. Давно такого не было, чтобы все седмицу передавали слух о том, что “идет старый человек, несет нужное слово”. Кому это надо-то, чтобы слово все услышали? Терпеть не мог Федька такие вещи. Вот Горей, да его Ульяна Петровна в них как рыба в воде, а ему не понять никогда. Ну, может вместе послушают сейчас, да разберутся. Сказитель был стариком, одет чисто, гусли хранил бережно обернутыми. Сначала спел про Илью Муромца, которого князь Владимир посадил в холодный погреб. Потом начал новый сказ:

- Как задули ветры злые, принесли тучи темные, Как княгиня Ефросиньюшка во своём высоком терему заплакала: "Ой, вы, ветры злые, тучи тёмные, Вы пойдите прочь от меня, моих малых детушек. Как пришли мне вести безутешные, слова недобрые. Что скончался князь Андрей Иванович. Не бывать двум соколам в одном гнезде, Не светить двум солнцам на небе. Как сгубила Андрея Ивановича Что злая ведьма Ленка Глинская”.

Как шли мимо семь старцев-калик* Как услышали - призадумались. Возговорил старший калика громким голосом: “Ой, княгиня, Ефросинья свет Андреевна, Ты не лей слезы горькие, не мути очи ясные. Ты вставай-собирайся в церковь ехати. Помолись там Пресвятой Богородице Попроси у нее заступы для детушек”. Тут княгиня Ефросинья она времени не тратила, Она встала, стала девок кликати, Собираться на поклон к Божьей Матери…

Тут Федька похолодел. Люди вокруг стояли как завороженные, в ухо шипел Горей, требуя подробного перевода. Федька вроде и рассказывал, только теперь еще все время озирался: не бегут ли стрельцы брать всех в железо за такие песни.

- А как Божья матерь слово молвила: “Не печалься, не круши сердца, Ефросиньюшка, Ты ступай во светелку, бери жемчуг скатный, Бери шелка разноцветные да бархаты, Шей-вышивай покровы узорчатые. Заслоню тем покровом тебя, твоих детушек Да от любой грозы, от напасти…“

Послышался конский топот, в начале улицы показались всадники в черном. Федька дернул Горея за руку и припустил бегом.

- Я не понимаю, - после второго подробного пересказа песни сказал Джеймс, - конечно, это крамольно обзывать мать государя ведьмой и намекать, что принцесса опасается за свою жизнь, но вышивка? Теодор покачал головой. - Ты про покровы княгини Старицкой не слышал, что ли? Ох, Яков Семеныч, пропадем. - Расскажи, - попросил Джеймс. - У Ефросиньи Андреевны мастерская всегда славная была, она, и верно, часто государю дары несла. Только вот как что подарит - скоро кто-то у государя и помрет. - Доказательства? - Ну смотри, - Теодор принялся загибать пальцы. - Первую плащаницу “Положение во гроб” подарили - в том же году царевна Евдокия померла, двух годков ей не было, упокой Господь. На следующий год новую плащаницу сотворили - царица Анастасия заболела, а потом у брата государя намоленный сын умер. - Дальше, - во рту пересохло. - Царица Мария тоже сына родила, крестили Василием. В тот же год здесь соткали покров на раку Василия Кесарийского в Соловцы. Царевич умер. - Откуда ты все это знаешь? - А от других швей, - Теодор мотнул головой. - Ты ж там только Ульяну Петровну слушаешь, а я - что другие говорят. - Что они говорят? - Что княгиня Ефросинья возгордилась сильно. Говорит - Бог с нею, против промыслов нечестивых. И что ничего государь ей не сделает, потому как за ней и правда, и сила. А некоторые швеи так уже рыдают день и ночь - идти-то некуда.

Джеймс задумался. Заговор против государя - почти всегда смерть. А уж если его связать с колдовством… Прежде всего - предупредить Джулиану, надо ехать, немедленно! Он подумал, не сказал ли это вслух, когда Теодор вдруг встал и начал собираться. - Я сам поеду, - буркнул тот в ответ на вопросительный взгляд Джеймса. - Опричники приехали, тебе лучше здесь побыть. А я и пешком дойду, не сломаюсь, и отбрехаюсь, если что. Пиши записку Ульяне Петровне, или на словах что передать? - Я напишу! - решился Джеймс.

*Ка́ли́ка - старинное название странников, поющих духовные стихи и былины

Глава 8

В Горицах Федька удачно первым делом увидел Марфицу. Точнее, она кинулась к нему, схватила за руку и потащила куда-то за клети. - Зачем пришел? У нас неладно! - Записку для Ульяны Петровны принес, братец беспокоится. Ты, дева, вот что скажи - сможешь передать? Или я на словах обскажу? - Да передам уж, давай, - Марфица укрывала послание от Горея в складках платка, попутно восхищаясь вслух тем, какой у Ульяны Петровны братец добрый, хоть и смешной донельзя. Федька несколько раз предлагал Горею одеться по-человечески, но тот только фыркал и поправлял свой кургузый плащ. - А ты здесь не стой, - спохватилась она, - пойдем, я тебя пока в подклет посажу, а то неспокойно у нас. - Знаю, опричников в Кириллове видел. - Охти нам! - Марфица закрестилась, и принялась еще быстрее толкать Федьку к подклету. - Я замок для вида навешу, а ты сиди пока, скоро обернусь! Место было не из худших. Федька вспомнил лаз из баньки - тут хотя бы ноги вытянуть можно, а в окошечко над дверью и вовсе был виден весь двор, куда въезжали сейчас всадники в черном. На шее у лошадей болтались оскаленные собачьи морды. Федька, как зачарованный, стоял у окошка, хотя надо было бы забиться подальше и ждать, не дышать. Предводитель оглядывал двор и каждый раз, когда он поворачивал коня в сторону подклета, Федьке хотелось зажмуриться. Опять Басманов, что ты будешь делать. Басманов тем временем о Федькиных переживаниях не подозревал. На крыльцо вышла одна из монахинь, спросила неслышно, ей ответил кто-то из опричников. Монахиня скрылась, все продолжили стоять. Дверь на крыльцо распахнулась, вышло несколько женщин в черном, встали по сторонам. “Княгиня идет!” - понял Федька. Лица Ефросиньи Старицкой он не видел - мешал навес крыльца. Только монашеское одеяние, да светлый резной посох, на который княгиня опиралась. Ефросинья стояла молча, точно вечность была у нее в запасе. Басманов также молча смотрел на нее, поигрывая заплетенными косицами в конской гриве. - Государь Иван Васильевич, - заговорил он наконец, - Царь и Великий Князь всея Руси шлет тебе, княгиня, привет свой. Спрашивает - здорова ли? - Слава Богу, здорова, - ответила княгиня, - молюсь за государя, благодарю за милости. Здоров ли ты, слуга царский? Жара на дворе, а ты в бархате да в соболях разъезжаешь. - Отчего же не разъезжать, коли есть, что показать, - лениво отозвался Басманов. - Ты вон на серьги еще мои посмотри, княгиня - нравятся? Ефросинья ударила посохом по настилу с такой силой, что некоторые из сопровождающих женщин вздрогнули и качнулись словно деревца под ветром. - Ты, холоп, смеяться надо мной вздумал? Я из рода Гедимина, тебе не чета! - Где мне, - так же спокойно звучал ответ, - только одно попомни, княгиня - холопом меня лишь государь назвать смеет, и судить - тоже он будет. Прими подарки царские, не побрезгуй. Старицкая круто развернулась и ушла. Хлопнула дверь. Царские подарки принимали долго, Федька уже замаялся сидеть и ждать. Но Марфица все же прибежала, выпустила. - Княгиня, говорят, довольна, - шепнула она, выводя его за стены. - Ульяна Петровна еще как-то мудрено сказала, я не запомнила. Ну да братцу расскажет, они-то друг друга понимают. Держи ответ, да не потеряй. - Что, новый покров вышивать собрались? - спросил Федька, но Марфица замахала на него рукой так, что он не стал дальше про это говорить. - Шла бы ты отсюда, дева, - сказал он, - или некуда? - И некуда, и Ульяну Петровну не брошу, - посерьезнела девушка. - Совсем никого из родни? - Да все живы вроде, только я им - отрезанный ломоть. Я же когда родилась - ну, рыжей-конопатой дразнили, это понятно. А как заневестилась, на смотрины пришла баушка наша деревенская и говорит: “Нету ей здесь места, ей на роду горе написано”. Кто такую возьмет, а я старшая, сестер вперед меня не выдашь. Ну посадили в телегу, отвезли сюда, даже на вклад собрали. Сама, мол, свое горе и будешь отмаливать. Я так плакала поначалу, - протянула Марфица, - а тут Ульяна Петровна. Вместо матери она мне теперь, никуда от нее не денусь. - Ох ты ж… Марфицу Федька видел насквозь. Есть люди - как мутное стекло, как слюда закопченная, что у них на душе и в мыслях никогда не поймешь. У Марфицы же вся душа была на виду, как огонек в лампадке. Таких первыми и гасят, если чудо какое не случится. Марфица, не подозревая о его мыслях, продолжала нахваливать Ульяну Петровну: - ...на Иванов день* сказала, что отпускает погулять, только на что мне? - А он когда? - Федька собрался с мыслями. - Так через день же. - Так, - протянул он. Опричники ли, Басманов, а за плакун-травой идти придется. Без силы тяжко, поди, жди, когда вернется. - Ты что задумал? - неугомонная Марфица уже не грустила, дергала его за рукав. - Никак в лес собрался? - Да есть дело, - туманно ответил Федька. - И скаженный твой пойдет? - Наверное… - Жди здесь, - приказала Марфица и унеслась куда-то. Вернулась она быстро, пихнула Федьке какой-то сверток. Тот взял и едва не выронил - сверток оказался тяжелым, да к тому же там кто-то шевелился. - Да держи крепче! - Что у тебя там? - А Петька! Ты что, не знаешь, что против нечистой силы лучше петуха ничего нет? Он у нас умница, все понимает. Только назад его верни, я скучать буду! Всё, иди уже!

*Иванов день, он же Иван Купала – 7 июля (24 июня по старому стилю)

Глава 9

“Дорогой кузен! Благодарю за беспокойство, но ваши опасения оказались напрасными. Государь, по-видимому, пребывает в милостивом расположении духа и прислал принцессе съестные припасы, а также ткани и нитки для ее златошвейной мастерской. Спасибо за новости о бродячем сказителе, это действительно опасная песня, но я что-нибудь придумаю. Думаю, вам не стоит появляться здесь в ближайшее время, но я жду вас, когда суматоха уляжется, если только у Московской компании не будет на вас других планов. NB Не забудьте уничтожить это письмо!”

Джеймс сжег его сразу же, но даже сейчас “жду вас”, написанное ее почерком, вставало перед глазами. - Яков Семенович, осторожнее, - предупредил Теодор, но Джеймс все равно запнулся о выступающий из земли корень. Они уехали в лес еще с вечера, подождали какое-то время и отправились на поиски plakun-trava. Теодор говорил, она растет по берегам рек. Обязательно срезать ее железным ножом и проговорить особые слова. Теодор распространялся о свойствах этой волшебной травы, выходило, что это едва ли не вторая мандрагора. Хорошо, если так. Несмотря на то, что лето шло к середине, ночи были холодны. Вокруг ног вился туман, их щедро окатывало ночной росой, чем ближе к реке, тем больше мошки вилось вокруг. Заклинания от комаров почему-то сейчас стали действовать с обратным эффектом, так что Джеймс вообще перестал их использовать. - Сегодня много кто в ночь пойдет, - объяснял Теодор, - самое время травы да коренья собирать. Ивановский борщ от болезней, одолень-трава - в дальнюю дорогу, иван-да-марья - от воров… - У нас девицы собирают цветы и гадают на женихов. - Это само собой. Марфица вон собиралась, да передумала, - Теодор прижимал к боку сумку с тем самым огненным петухом, с которым они впервые встретили Марту. Джеймс не спрашивал - мало ли какие здесь в ходу обычаи. - Почему? - А чего душу бередить? Она теперь не деревенская, и не монастырская пока выходит. А в такие ночи одной ходить не стоит, если не по серьезному делу. - Призраки? - Ночь особая… - Теодор помолчал, - я сам не знаю, только говорят, в такие ночи Птица со Змеем борются. - Какая Птица? Что за Змей? - Не знаю, Яков Семенович. От стариков идет, а они, я думаю, не глупее нас были, это мы их толком не слушали, вот и не понимаем. Вроде как Змей солнце сожрать хочет, Птица не дает… - Аллегория? - вспомнил Джеймс. - Это точно, горе одно с такими историями.

На труп они наткнулись в лесной ложбинке. Джеймс снова споткнулся, обругал проклятое бревно, потом присмотрелся и понял, что бревно больше напоминает человеческую ногу. Вдвоем они перевернули труп на спину. - Весь в черном. Теодор, это опричник? - Точно. Больше скажу - он с Басмановым в монастырь приезжал. Может, и он где-то рядом. Подожди-ка, - Теодор снова наклонился к трупу, пощупал тому шею. - Вроде живой, только дышит очень медленно. Никогда такого не видел. Что делать будем, Яков Семенович? - Ты можешь его сейчас вылечить? - Нет. Он как будто спит, и не добудиться. Либо к людям везти и пробовать, либо.. . Либо идти дальше в лес, возвращать себе колдовские способности. Джеймс не часто в них нуждался, но не собирался отказываться от положенного при рождении. - Значит, - решил он, - идем дальше. Давай его здесь устроим поудобнее. Теодор молча кивнул.

Они шли в молчании, пока впереди не засверкали между стволов огненные всполохи. - Пожар? - удивился Теодор. - Подожди, - остановил его Джеймс. Он прошел вперед, стараясь не шуметь. Не пахло дымом, не слышался треск веток. Немой огонь? Колдовской. Он постоял, присматриваясь к ярким краскам впереди, и увидел пляшущие между всполохов тени. Веяло от них настолько нечеловеческим, что Джеймсу, впервые за все время в Московии, стало страшно. Так, как было до этого только в детстве после рассказов нянюшки о зеленом человеке и проказах демонов. Потом пришли иные страхи - смерть друзей и близких из-за не той веры или невовремя сказанных слов, или неудачно выбранной стороне в споре. Они были понятны, хоть и вызывали порой гнев на судьбу. Здесь же, в нескольких шагах, сражались сейчас такие силы, которые должны были бы остаться лишь в сказках. Он смотрел на бесконечный вьющийся хвост в черной чешуе, на которую налипли кости вперемешку с драгоценными камнями. На горящие перья, словно отлитые из металла. Ни в одном учебнике он не видел ничего подобного. Змей и Птица кружили по поляне, готовясь к первому удару. - Теодор? - позвал Джеймс, вернувшись назад. - Надо уходить отсюда. Захватим раненого и… - Ne chasti, nemets, - голос был незнакомым, - i za kinzhal hvatat’sya ne nado. Pogovorim? Теодор показался на свет. Ступал неуверенно и все косился глазами вбок, туда, где к его шее был приставлен кинжал Басманова. - Prosil zhe, chtoby vy mne bol’she ne popadalis’, - Басманов был зол и растрепан, один глаз заплывал от удара. - Vashikh ruk delo, nu?!

Глава 10

В Горицах опричники не остались, вернулись в Кириллов. Решили ехать в Александрову Слободу по вечерней зорьке, все люди бывалые. Остановились в перелеске, разложили костер. - Выполз на нас, - Басманов почти плевался словами, Федька еле успевал переводить, - мы во все стороны. Сабли от него отскакивают, Гринька вперед выскочил, так тот зыркнул на него - и Гринька камнем повалился. Не знаю, жив или нет, мы за этой змеюкой кинулись, я всех в лесу растерял. - Гринька ваш живой пока, боярин, мы его в сторону отнесли, даст Бог, отлежится. - Славно, - Басманов криво усмехнулся. - А теперь, тезка, говори ты: зачем здесь ходите в такое время и не вы ли это все на мою голову свалили? Вскинулся Горей, угадав вопрос и задетый его тоном. Федька успокаивающе поднял руки. - Хозяин мой тоже в Слободу едет, а я травник, боярин, подбил его в ночь отправиться. Сам знаешь - сегодня у травы большая сила. Федька ходил по краю и знал это. Сам признал, что травы собирает. От трав целебных до ядовитых - один шаг, не отвертишься. - Сила, говоришь? А там что за сила - знаешь? - Не ведаю. - Теодор, - Горей тронул его за плечо, - переведи этому господину. Я же ходил вперед. Переводить было трудно, так как нужные слова Горей с трудом мог подобрать не только на латыни, но и на своем родном языке. Басманов все сильнее хмурился, слушая рассказ. - Скажи ему - мы с ним оба дворяне, и я даю свое честное слово, что все так и есть. Я видел Птицу и Змея. Нам стоит забыть сейчас разногласия, но постараться спасти всех, кого можно, и покинуть это место. Позже, если он пожелает, я согласен на новый поединок. - Разумно, - согласился Басманов, вскакивая на ноги. Решения он, похоже, привык принимать быстро. - Скажи немцу своему - саблями с ним помахаюсь еще, но не со зла и не до крови. Дерется хорошо, люблю таких. Только где теперь искать остолопов моих, не кричать же? - Кричи - не услышат, - сказал Федька и сам удивился. - Ты что сказал?! - Долго собирались, - ответил он и сразу же перевел свои слова для Горея. В голове у него словно обосновался кто-то чужой, диктующий, что говорить. Самому Федьке для размышлений и испуга осталась лишь маленькая комнатушка на задворках. - Драться будете сейчас. Они давно ждали, чтобы кто-нибудь пришел. Хорошая ночь - до вас прибежали еще четверо, и они тоже сражались. Раньше люди собирались, за честь почитали ради них кровь пролить, вы тоже сойдете. - Это за вот этих аспидов? Небось, моих драться заставили и всех положили? - возмутился Басманов, но тут над ними раздалось шипение, выморозившее кровь, а следом - птичий клекот, точно воронье над полем боя. - Кто за кого? - еле шевеля губами спросил Горей. - Вам знать неважно, - ровно ответил Федька, - начинайте.

Джеймс Гори не знал, где он. Мир снова двоился, как в той деревне, перед заколдованным домом. Они были на обычной лесной поляне, где пахло сыростью и неясного света едва хватало увидеть противника. И в то же время они стояли на широком деревянном помосте, вокруг горели костры, и слитный людской рев приветствовал каждое их движение. Джеймс кивнул Басманову, тот повторил за ним. Саблю он вытаскивал неохотно, значит, как и Джеймс, не был околдован до конца. Была еще надежда на Теодора или - самая несбыточная - дотянуть драку до рассвета. Джеймс напряг память. - Do utra? - спросил он, надеясь, что уроки Теодора запомнил верно. Басманов расхохотался. - Verno govorish, nemets, - согласился он. - Potyanem vremya. Это оказалось необычайно трудно. Джеймса одолел небывалый азарт. Все время приходилось напоминать себе, как он здесь оказался и чего хочет на самом деле. Хочет выжить. Хочет увидеть Джулиану и Марту. Хочет вернуться домой и обнять отца. Не хочет умирать по прихоти древних языческих сил. Он чувствовал воздушные потоки и движения подземных вод. Видел сверкание драгоценностей в заваленных пещерах и землю с высоты птичьего полета. Слышал шелест сброшенной чешуи и свист ветра в перьях. Он стал частью мирового порядка, вечной битвы, повторяющейся из года в год, и принял ее законы. Джеймс Гори забыл, чего он хочет.

Федька смотрел на поединщиков, застыв на месте. Руки-ноги не слушались, это понятно. Ему оставили голос, и тот говорил не то, что Федька собирался. Он слышал, как Яков Семенович предложил драться до утра, похвалил его про себя. Но этого мало было, мало. Аристид-учитель рассказывал про языческие празднества, как сила богов держалась на крови. Вот и эти сейчас пытались вспомнить каково это - быть сильными, слышать, как народ славит твое имя. Птица и Змей сидели в его голове, Федька чувствовал их жажду. Не надо торопиться, вот что. Места нет - значит, смотри, где его можно взять. Больше всего, после чужеродных гостей, в голове у Федьки было страха, от него он и принялся избавляться. Избавившись, медленно потянулся правой рукой к завязкам сумки.

Петушиный крик резко ударил по ушам. Джеймс очнулся, выронил саблю, провел окровавленной рукой по лбу. Напротив упал на колени Басманов. Теодор бежал к нему, держа под мышкой петуха, который все повторял свою заливистую трель. Все оказалось не так страшно. Они оба нанесли друг другу немало порезов, но, к счастью, неглубоких. Теодор развел там же костер, перевязал их обоих, и убежал, пообещав скоро вернуться. Сил хватало только на неподвижное лежание и попытки разглядеть звезды сквозь ветви деревьев. - Rasskazat’ komu - ne poveryat, a? - сказал Басманов. - Поразительно, - согласился Джеймс, - я никогда не думал, что подобные существа еще живы! - Yeh, a ved’ ne bylo u menya tain ot gosudarya-to. Ty boltat’ ne stanesh? - Мне особо и рассказать-то некому. Отца волновать не буду. Он простит мне сражение с пиратами или разбойниками, но вот битву с драконом обзовет легкомыслием. - Eto horosho, esli ne rasskazhete. Ubivat’ vas ne hochetsya, nemets. - Вы тоже славно сражались, сэр.

Прибежавший Теодор начал нажевывать какую-то травяную кашицу, сообщая попутно, как она должна помочь. Встретив взгляд Джеймса, он похлопал по своей сумке и подмигнул. Значит, и нужную траву успел найти, молодец. Рассветало. Они побрели назад, туда, где оставили непутевого Гриньку. Кажется, это случилось несколько эпох назад. - Zdes’ razoidemsya, - сказал Басманов, - idite, kuda shli, ya vas ne videl. Avos’ tret’ei vstrechi ne budet, a to ne pomiluyu, ponyal, tyozka?

Глава 11

Вернувшись в Кириллов, Джеймс неделю пролежал. Джулиане написал, что болеет, та прислала ободряющую записку, где просила беречь себя. Рассеченная мышца заживала быстро, обошлось без воспаления и загноения. Пришла очередная депеша от сэра Джайлза, которую снова пришлось сжечь. Дни тянулись очень медленно. Джеймс потребовал себе право лежать у окна, но оно выходило на птичий двор и хозяйственные постройки. Теодор перевязывал его утром, как обычно. Несколько недель назад Джеймс попытался бы вывести его на разговор окольными путями, но рана саднила, не располагая к долгим разговорам, а после той ночи в лесу хитрить казалось вовсе недостойным. - Я просил узнать, как дела в твоём монастыре, - просто сказал он. - Спасо-Замятниковский, так? Теодор кивнул, не поднимая глаз. - Они ищут беглого послушника. Пишут, он "нанёс им великую обиду". Теодор, что у тебя случилось? - С настоятелем не поладил, - буркнул он, - он, как Аристид не вернулся, начал всех гнуть, я и не стерпел. Давно знаешь? - Догадывался давно, а вот сегодня подтвердили. Послушай, тебя ведь можно выкупить? Теодор с несчастным видом принялся лохматить свои и без того взъерошенные волосы. - Не просто там все, Яков Семёнович, - ответил он наконец, - я бы рассказал, да тут, считай, дело государственное. Джеймс со стоном повалился обратно на подушку. Что за страна! - Все равно рассказывай, - велел он. - Не, - мотнул головой Теодор, - если расскажу, а тебя потом на допрос потащат - лучше уж так, поклянешься, что не знаешь. - Я бы сказал, Теодор, что ты довольно ложно понимаешь дворянскую честь. Я отвечаю за свои действия и хотел бы тебе помочь, а вот ты… Голова начала тяжелеть - это действовал ежедневный отвар, от него тянуло в сон, но силы потом возвращались быстрее. - Поспи уже, Яков Семенович, после договорим, - донесся голос Теодора, и Джеймс, досадуя на себя, заснул.

Он проснулся от того, что снова открылась дверь. Солнечные пятна на полу сместились в сторону - прошло больше двух часов. Теодор возился у стола. - Сказитель помер, - говорил он спокойно, но как-то очень медленно. - Какой? - Джеймс потряс тяжелой головой. Потом вспомнил - Тот, который пел про принцессу Эфросинию? Почему умер? - Говорят, старый был. Шел и упал посреди улицы, - Теодор очень медленно переставлял какие-то плошки, шуршал травами. - И добро при нем все целое было: сколько денег за сказы набросали, еды с запасом… И вот… Он повернулся к Джеймсу, держа на вытянутой ладони какой-то кусок ткани. - Руками не трогай, Яков Семенович, - предупредил он, - я на мешковину кинул. Узкое полотенце, каким жалуют на пирах. Годится на то, чтобы вытирать лицо и руки и хвалиться серебряным или золотым шитьем. Это было белым - льняным, скорее всего, расшито черными и красными узорами. “Это действительно опасная песня, но я что-нибудь придумаю” - всплыли в памяти слова Джулианы. Из него точно вышибли воздух одним ударом. - Заверни обратно и спрячь, - велел он, - я еду в Горицы. - Ага, сейчас, - хмыкнул Теодор, наблюдая, как Джеймс пытается выпутаться из одеял. - Ждали тебя там седмицу и еще подождут. Никуда она оттуда не денется.

Действительно, прошла еще одна неделя, прежде чем Теодор решил, что Джеймсу хватит сил доехать до монастыря. Они поехали вдвоем. Теодор тактично остался побеседовать с Мартой, а Джеймс отправился к берегу реки. Он знал: у Джулианы там любимое место для прогулок. Она и правда стояла над самой водой. - Дорогой кузен! Срочные новости? - Нет, я приехал повидать вас. - Стоит ли рисковать своим здоровьем. Я никуда отсюда не денусь. Сама того не зная, она повторяла слова Теодора. - Вы распустили платок. - Не беда, - она беспечно махнула рукой. - Принцессе сейчас не до меня, она сочиняет послания сыну. - А остальные? - Вышивают, молятся. Как будто вы не знаете наших порядков. - Принцесса правда верит, что способна повлиять на решения царя? Или верит вам? - Надо же, - после недолгого молчания отозвалась она, - как вы изменились после болезни. - Тот бродячий бард, о котором я вам писал - он умер. Теодор успел забрать платок, которым он утирал лицо. - Вы его трогали?! - Нет, только через другую ткань. Скажите, Джулиана, если его сжечь… - В огне он для вас безвреден. Жгите. Что вы так смотрите, я превратилась для вас в Горгону? - Нет, - искренне ответил Джеймс, - вы - по-прежнему вы, и я не собираюсь вас судить. Вам нужна помощь? Я могу написать Уолсингему и попросить, чтобы вы вернулись в Англию, или в любую другую страну, если Англия вам не мила. - Мой дорогой мальчик, - она мимолетно коснулась его щеки, - по чьей воле, я, по вашему мнению, здесь оказалась? Сэру Фрэнсису это выгодно. - Но ведь не на всю же жизнь! - Время покажет. Я думаю, мы близимся к развязке этой трагедии. Найдется ли у нас автор, чтобы описать ее? - Сколько лет вы уже здесь? Джулиана не ответила. Они продолжали молча идти вдоль берега, когда она заговорила снова: - На мой четырнадцатый день рождения отец устроил праздник, которого до этого в графстве не бывало. С фейерверками и разбрасыванием серебряных монет в толпу. Над моим платьем трудилось шесть портних и столько же кружевниц. Я надела его всего раз. Когда мне исполнилось пятнадцать, я лазила по лондонским помойкам в поисках куска хлеба. Не для себя - для младших братьев и сестер, они оказались не такими крепкими как я. - Ваш отец был на стороне..? - Да какая разница. Еще чуть-чуть - и очередной мятеж стал бы успешным переворотом. На нашей благословенной родине их столько произошло, что я не решусь судить, был ли хоть один из них устроен ради справедливого замысла. Мой отец попытался оседлать колесо Фортуны - не удержался и утащил нас всех за собой. Политика - грязное дело, Джеймс. Они повернули обратно к монастырю. Отравленные нити, говорила Джулиана. Расшитые покровы, к которым принято прикладываться губами на праздники. Нет, конечно у Уолсингема здесь нет четких целей, но Московия - очень богатая земля, и неспокойствие на ней ему выгодно. Если бы он мог превратить ее в колонию под управлением Московской торговой компании - так бы и поступил. - Я не знаю, чего он хочет, Джеймс. Вероятно, первыми падут все-таки Старицкие. Царь Иоанн пока благосклонно относится к Англии, даже просил прислать оттуда врачей, так что он - не жертва. Пока что. - Уезжайте, - попросил Джеймс, понимая, что это безнадежно. - Я - такой же солдат, как и вы, хотя цели у нас разные. Скоро, остался последний покров. Возможно, я и правда попрошу перевод в Голландию. Как вам, приедете меня навестить? - Вы же знаете, что да. - Думаю, вам пора возвращаться в Слободу. И подумайте над моими словами, Джеймс: политические игры не для вас, вы их принимаете слишком близко к сердцу. Когда они уезжали, Джеймс оглянулся, но увидел только Марту, которая махала им на прощание от ворот.

Глава 12

В Александровой Слободе ничего особо не изменилось. Все те же пиры и службы. Басманова Джеймс не встречал, он куда-то уезжал по поручению царя. Джеймс не знал, хотел ли он новой встречи, после лесного поединка. Фавориты правителей себе не принадлежат. Взять хоть милорда Лестера, об их размолвках с королевой в курсе все, до последней кухарки. Да и о чем говорить с Басмановым после колдовского леса - о ценах на ворвань? Раны - телесные и душевные - затягивались, и Джеймс снова уселся за счета. - Колдовство бессильно против арифметики! - пожаловался он Теодору. - Силы ко мне вернулись - и что? Я не могу найти ошибку по мановению руки, только сидеть и сверять все эти столбцы. - Значит, планида такая. - бессердечно отозвался Теодор. Джеймс раздраженно бросил перо. - Ты обещал продолжить свою историю, - напомнил он. - Смотри, Теодор, я уже почти здоров, не убежишь. Теодор пробормотал что-то нелестное по-русски, но продолжил все-таки на латыни: - Аристид свитки с собой привез. Старые совсем. Понятно, что колдовские, только здесь таких знаний еще не было. Он и сам мне говорил: понимаю, Федька, что не будет от них добра, а рука уничтожить не поднимается. А когда он под Казанью пропал, в монастырь приехали от государя с приказом все его пожитки привезти. - И свитки? - Их там уже не было. - И ты знаешь, где они сейчас? - Знаю, Яков Семенович. - Где - лучше не говори, - сказал Джеймс, - а я все же попробую что-то сделать с твоим выкупом.

Федька давно научился быть неприметным на людях. Накидывал на себя прозрачную сеть из слов и шел, повторяя их все время. Уже так привык, что забывал порой скидывать и дома, так что Горей вздрагивал, обнаружив, что тот уже битый час сидит в палате. Горей был хорошим человеком, хотя и довольно ленивым волшебником. Но судя по его рассказам, в жизни преуспевать это не мешало. Много кто рождается с даром, единицы его растят, говорил Аристид. Федька, послушав его, иногда крамольно думал: может, достаточно просто хотеть добра? Горей пошел с ним спасать деревенских, и в лесу не заробел, хотя без петуха от Марфицы они бы все пропали. Почему нельзя жить вот так - рассказывая истории, ставя опыты, выгоняя нечисть из болот? Потому что век железный, вот почему, ответил он сам себе, и, огорчившись этой мудростью. побрел дальше по базарным рядам. Солнце катилось к осени, отпраздновали второй Спас, утопая в яблочном запахе, впереди поджидали Успение и Новый год. Государь уехал с царицей Марией в Вологду, так что все двигались и разговаривали свободнее. Все одно, разговоры Федьке не нравились. - А старая княгиня Старицкая оборачивалась сорокой да летела на Москву, пожары зажигать. Не долетела - потому как еще святой митрополит Алексий сорокам туда летать запретил. - А князь Владимир ходил к государю, да его не пустили. - Бояре дерутся - у нас чубы трещат. - Быть беде!

В сентябре скончалась царица Мария. Тело ее повезли в Москву, чтобы похоронить в тамошней царской усыпальнице. Джеймс рассказал Теодору об отце Ее Величества Елизаветы, женившемся шесть раз, и судьбе его жен. Теодор расстроился. В октябре приехал Роберт Фаррингем и с порога сообщил: - Царь начал дело против князя Старицкого! Как стало известно, арестовали сначала царского повара. Обвинили в том, что подавал на царский стол какую-то не ту стерлядь. Надо было ту, что из Горицкого Успенского монастыря, мужского, а он приготовил рыбу, присланную принцессой Старицкой из ее Горицкого Воскресенского. А рыба та считается вызывающей отраву и известна под прозванием “бешенка”. Царский повар и рыболовы уже мертвы. Джулиана и ее смешная рыжая девочка тоже были под угрозой. - А как же наши мастерицы, сэр Джайлз? - осторожно спросил Джеймс. - Не стоит ли их вывезти? - До златошвеек ли, когда мы тут тоже подвешены на волоске! - махнул рукой мастер Роберт, и они с сэром Джайлзом ушли совещаться в его покои, время от времени громко требуя мальвазии. Но Джеймс ставил на сэра Джайлза и не прогадал. Тому была свойственна еще старомодная рыцарственность. Или практичность. - Поезжайте, мальчик мой, - сказал он вечером. - Прямо в монастырь не стоит, но разведайте, что там и как.

В Кириллов они домчались так, что Джеймс не мог потом вспомнить дороги. И все равно опоздали. - Опричники три дня как приезжали, - сообщил хозяин у которого они останавливались в прошлый раз. - Утопили княгиню и с ней иных семерых монахинь. Боимся мы тут. “Монахинь, - стучало у Джеймса в висках, пока они подъезжали к Горицам, - Джулиана не монахиня, она всего лишь швея, да еще не здешняя. Всё будет хорошо”. Много позже сэр Джейм Гори увидит латинский девиз, гласящий “Без надежды, без страха”, и горько усмехнется.

В Горицах было холодно, пахло дымом, как в любом месте, лишившемся жизни. Оставшиеся монахини ходили неслышно, не поднимая головы. Федька высматривал знакомых, не находил, на сердце становилось все тяжелее. Навстречу Горею с воплем метнулась толстая женщина, повисла у него на шее. Это была одна из трех немок английской земли, Юстина. Она заговорила, то срываясь на визг, то шепча, Горей осторожно ее поддерживал, и лицо его будто заливало водой - не дозовешься, не вернешь. Опричники приехали с утра, ворвались в монастырь, как в осажденную крепость. Приехали за Старицкой, но вместе с ней во двор вывели еще семерых женщин. Среди них были Ульяна Петровна и вторая немка, Анна. Всех связали, вывели на берег Шексны да побросали в воду. Федьке в который раз стало муторно от того, как легко заканчивается человеческая жизнь, как глупо. Жаль было Ульяну Петровну, Анну, всех прочих безымянных, которые, может, приветливо кивали ему при встрече. - Против воды поплыла матушка, - прошамкала какая-то старая монахиня, остановившись рядом с ним. - В святости воссияет. - А остальные - нет? - спросил Федька. - Остальные - слуги, - монахиня пожала плечами и пошла прочь.

Успокаивать Джастину Бриттон не было смысла, здесь помогла бы только хорошая встряска. Она вцепилась в Джеймса так, точно боялась, что он исчезнет, и приговаривала только “Заберите меня отсюда, Бога ради!”. Джулиана умерла. Он переспросил несколько раз, надеясь на любой другой ответ. Сбежала, не нашли тела, не утонула, но прячется. Однако Джастина в подробностях рассказала, как готовила Джулиану с Анной к погребению. Похоронили их за монастырской оградой - вера не допустила ближе. Хотелось убивать. И выть. Но обстоятельства не допускали ни того, ни другого. Он один сейчас на вражеских территориях и должен спасти тех, кто выжил. Джулиана бы одобрила. Солдаты выживают. С мыслей о Джулиане он перескочил на Марту. - Мистресс Бриттон, а что с той девушкой, что служила Джулиане? - Сидит под арестом, - Джастина снова залилась слезами, - такая милая девчушка, и вся ее вина в том, что помогала нам. Потребовали выдать всех слуг принцессы, Марту тоже к ним добавили. Я передаю ей еду, но скоро за ними приедут. - Теодор! - позвал Джеймс. - Нам надо посоветоваться.

Немка Юстина, хоть и рыдала все время, оказалась не робкого десятка. Федька такое в людях уважал. Когда не ждешь от человека ничего, а он раз - и распускается цветком. - Она говорит, что это не по-божески, чтобы Марта страдала еще больше, - перевел Горей, - покажет нам, где ее держат. Темниц в монастыре отродясь не было, а вот холодных подклетов хватало. Марфица сидела в одном из них. Света там было - маленькое окошечко, в которое сердобольная Юстина передавала ей еду. Сторожа не приставили, точнее, он один обходил все подклеты, это облегчало их труд. Горей с важным видом пошел к настоятельнице - размахивать грамотой от своего ста́ршого и объяснять, что он увозит Юстину. Та, забрав давно приготовленный узелок, вышла во двор и принялась с плачем кланяться монахиням. Монахини прониклись, подошли попрощаться. Под шумок Федька дошел до подклета. Заговор от оков на замок с трудом, но подействовал. Замок был старый, ржавый, плохо поддавался уговорам, и Федька взмок, пока заставил его внутренности развернуться, как надо. Чужое мастерство, особенно кузнечное, пересиливать всегда трудно - мастер ведь тоже себя вкладывает. Марфица сидела в дальнем углу подклета. Коса растрепалась, щеки запали, под глазами круги. Федька не стал рассусоливать, рывком поднял ее на ноги: - Готовься, сейчас пойдем. Она что-то пискнула, но он уже доставал из сумки маленькую травяную куколку, перевязанную пестрой тесьмой, пристраивал ее в угол на место Марфицы. - Она что, колдовская? - спросила Марфица. - Нет, просто кукла, - сказал Федька, - но когда найдут - могут испугаться и решить, что ты и правда ведьма. Или что ты в куклу обернулась. Забоятся, не поедут сразу нас искать. - И пусть! - она хотела выкрикнуть что-то еще, но Федька показал, что надо молчать, и Марфица зашмыгала носом, то и дело утирая его рукавом рубахи. По двору они пошли медленно, глядя под ноги. Федька держал Марфицу за руку. Та продолжала молчать, пока Федька под нос творил словами очередной невидимый кокон вокруг них. Они прошли вплотную к толпе, окружившей Юстину, едва не задев кого-то, но на них никто даже не оглянулся. Также медленно добрались до лесной опушки. - Здесь будем ждать, - решил Федька, - Горей с Юстиной скоро мимо поедут. Петьку твоего не захватили, жаль. - На него опричники саблей махнули. Дальше как? - голос у Марфицы был тусклым, волос точно проржавел вместо прежнего яркого золота. - Придумаем что-нибудь с Яковом Семеновичем. Ты же вышиваешь, дева? Может еще в какой монастырь устроим, или в богатый дом. - Говорила же - мне только горе суждено. Не хочу, чтобы из-за меня и дальше люди гибли. - Это ты загордилась, - определил Федька, - скажешь, ты одна виновата, что в Горицах такое случилось? Не Ефросинья Старицкая, которая с государем спорила? Казань тоже из-за тебя взяли? Марфица, не найдя ответа, снова шмыгнула носом и тихо, безутешно заплакала. Когда Горей с Юстиной подъехали, Марфица наплакалась и заснула. Пришлось ее будить, чтобы посадить на лошадь. Хорошо, что взяли с собой еще одну сменную. На ней теперь степенно восседала Юстина. Марфицу закутали в огромный платок, который выдала немка, она сидела за Федькой, крепко вцепившись тому в пояс. Юстина ворковала над Марфицей. Она, видно, была из тех людей, которые не могут защитить сами себя, но смелеют, опекая других. Горей ехал впереди, молчал, и нарушать это молчание не хотелось никому.

Джеймс не горевал. У него просто не было времени. Они все еще были близко от Гориц. Сколько можно задержаться в Кириллове? Как скоро хватятся Марты? Надо было как можно скорее добраться до Слободы и предъявить всё сэру Джайлзу. Он уже знал, чем можно на него воздействовать, если призывы к великодушию не помогут, а они не помогут. А потом, когда-нибудь очень потом, он сможет остаться один и вспомнить Джулиану. Совместить “кузину”, смеявшуюся над его историями, и женщину, которая бестрепетно передавала Старицкой отравленные нити, и, наверное, также спокойно встретила опричников, ворвавшихся в ее покои. Он, кажется, только на мгновение прикрыл сухие глаза, а когда открыл - услышал сдавленный шепот Теодора: - Беда! Впереди в поле показались всадники. Черная одежда не оставляла сомнений. - Едем спокойно, - приказал он, хотя сам ничего такого не ощущал. - Джастина, держитесь ближе ко мне. Теодор, скажи Марте… - Сказал уже. Ох, Яков Петрович. Они подъезжали все ближе к черным силуэтам, из-за спин которых било солнце. - Zdravstvui, gost’ dorogoi, - теперь этот голос Джеймс узнал легко, но радости не почувствовал. - Govoril zhe, ne popadaites’ mne bol’she.

- Отпусти их, боярин, - во рту пересохло, слова дались нелегко, но Басманов услышал их, развернул коня к Федьке, вскинул бровь. - “Их”? Тебя оставить, значит? И чем ты мне пригодишься, тезка? - Свитки, которые государь ищет, от греческого волхва. Я знаю, где они. Басманов смотрел, не моргая. Запрокинул голову, засмеялся невеселым смехом: - Я работу не ищу, моя работа сама ко мне ходит. Эх, тезка, что б тебе с хозяином другой дорогой ехать? - Отпусти немцев, боярин, - повторил Федька. - У них своя судьба. А тебе за такой подарок государь что хочешь пожалует. - Все, что хочу… - Басманов протянул это, точно новый перстень выбирал - и старые надоели, и этот не порадует. - Ладно, уговорил. Мишка! Этих трех проводи, в Кириллов пусть не суются, проследи, чтобы сразу в Слободу ехали. А ты, давай, слезай с коня. - Теодор, что происходит? - спросил встревоженный Горей. Федька, как мог, объяснил. - Он же тебя убьет! - Ничего, может, и не убьет, - сказал Федька. - Яков Семенович, всем нам не выбраться сейчас. Увози швеек, а я как-нибудь выберусь. О Марфице позаботься, смотри. Дева, слышь, помогай Якову Петровичу в дороге, он по-нашему почти не понимает, чтобы не облапошили. Марфица закивала, прижимая к щекам кулачки. - Будет по-нашему - еще свидимся, - пообещал Федька Горею, отвернулся и зашагал за конем Басманова.

Глава 13

Доехали до Кириллова уже поздно ночью. Федьке велели ждать сначала во дворе, потом идти в избу. Басманов уже расположился. Лавку накрыли ковром, на стол выставили поставец с серебряными чарками. Растопленная печка дышала теплом. - Будь здоров, боярин, - бояться Федька устал. Он и раньше не особо боялся, скорее, берегся, полагая, что большая часть людей неразумна, потому и творит всякое непотребство. А здесь и беречься расхотелось, пусть уж будет, как будет. Горей с Марфицей уехали, авось, успеют добраться до Слободы. - Федор! Выпьешь со мной, не побрезгуешь? - Пить не приучен. - Ну вот, - огорчился Басманов, - а я-то ждал. Ну, садись, не бойся. Ты же спас нас всех тогда. Если бы петух твой не завопил раньше времени - всем бы конец пришел. Басманов, по всем приметам, веселился так, как делают люди с большой тоски, но кто же ему лекарем-то будет. Такому скажи слово поперек. Федор присел, прижимая к боку суму. - Что, никак все свитки от премудрого грека там? - спросил Басманов. - Твоя правда, боярин, - ответил Федька, и Басманов потрясенно отставил чарку. - И ты их везде с собой таскал? А если бы погубил? - Учитель завещал. В монастыре бы всяко пропали уже. - Посмотреть-то можно? Федька ослабил завязки и принялся выкладывать книги на стол. - Это мои, - сказал он, когда Басманов протянул руку, - вот грамматика латинская, Аристотеля чуток, травник арабский… А свитки Аристида - вот они. - Немного, - разочарованно протянул Басманов. Федька вслед за ним посмотрел на три старых свитка на столе. Вспомнил, как начинали дрожать руки у Аристида, когда он их доставал. “Знание! - шептал старый грек. - Но - опасное! Всю жизнь прыгать с одной чаши весов на другую, стараясь их уравновесить, вот что такое магия, Федор. Когда-нибудь устанешь в полете и рухнешь вниз. Выдержишь?”. Он и посейчас не знал ответа. - Перевести сможешь? - спросил вдруг Басманов. - Как нам тут еще ночь коротать. Ни плясок, ни песельников. - Могу. Только долго выйдет. - Ничего, я не тороплюсь. Да и немец твой подальше уедет. Или ты думаешь, никто язык не распустит, как в Слободу вернемся? Федька послушно потянулся к первому свитку. Осторожно развернул жесткий пергамен, вгляделся в выцарапанные строки. - Что там? - понукал Басманов. - “Трактат о власти, - Федька откашлялся. - Аще человек восхочет власти бесспорной, то пусть отречется от души своей и получит все, чего попросит… Лукавые древние боги были так же расчетливы, как и нынешние греки. Вот твоя цена, человече - не нравится, не бери. А если все же горишь той жаждой, что злее огня и горше полыни - вот список того, что от тебя потребуется. И волшебства в этих свитках почти не было. Просто очень много старого яда, иному и капли будет много. - Довольно, - Басманов прервал его чтение. - Вот этот давай. - “Как принудить всех поступать по твоей воле. Коли желаешь, чтобы вокруг тебя смотрели твоими глазами и говорили твоим языком, сделай следующее...” - Хватит. Третий о чем? - “Как воздвигнуть неуязвимый город и неубиваемое войско, положив в основание жертвы…” - Молчи! Басманов запустил руки в холеные кудри, принялся раскачиваться на лавке. Со стороны посмотришь - будто умер кто. Федька не лез в эти тонкие материи. Свое горе каждый должен побороть сам, иначе не уйдет. Басманов прошелся по горнице. Потом сгреб все свитки и, подскочив к печи, швырнул их за заслонку. Вспыхнуло пламя. Федька сам не понял, как подбежал. Ведь свитки горят, знание! Но Басманов клещом вцепился ему в плечи. Пальцы ухватили надежнее железных крюков. - Здесь стой, тезка, и смотри. А то прирежу. Пусть горят. Не надо государю такой ноши. Веришь, я бы сам нес, да не позволит. А ему - не надо душу губить. “Если человек сам себя захочет погубить - его этим не спасешь. Государь Иван Васильевич и без свитков справится”, - подумал Федька, но промолчал. Что тут говорить. - Есть тебе, куда пойти? - спросил Басманов чуть погодя, когда в печном горниле осталась только серая зола да несколько оранжевых пока угольков. - Найдется. Басманов молча пошел из избы, Федька следом. У ворот он приказал отворить, опричники молча подчинились, хоть и поглядывали с любопытством. - Прочь иди, тезка, - сказал он на прощание. - Даст Бог, больше никогда не свидимся. Федька молча поклонился и пошел по темным улочкам Кириллова. За спиной оставался мятежный и странный человек, впереди была неизвестность. К Горею возвращаться смысла не было, свою часть дороги они вместе прошли. Разве что - позже когда-нибудь.

- Джеймс, вы понимаете, во что нас всех втянули! - сэр Джайлз бушевал уже битый час. - Спасибо за мистресс Бриттон, но ваши прочие требования просто за гранью разумного! Мы укрываем беглую подданную московского царя, это очень опасно! - Да кто ее узнает! - Джеймс показал на Марту, которая сидела в углу, держа за руку Джастину и слушала их беседу. Стараниями Джастины она была переодета в скромный, но несомненно европейский наряд, волосы прикрывал не платок, а чепец. И выглядела Марта сейчас как какая-нибудь купеческая дочка в Йоркшире. - Во-первых, она почти не выходит. Во-вторых, и в главных, я ей очень обязан. В дороге Марта оказалась большим подспорьем. Она, к счастью, немного научилась от Джулианы английской речи, так что служила посредницей между Джеймсом и местными. К тому же, она не умела долго грустить, злиться у нее получалось лучше, поэтому интересы их маленькой группы во время путешествия она отстаивала с большим пылом: торговалась за каждый грош, добивалась лучших условий при ночлеге. Правда, все еще плакала по ночам, Джеймс видел ее опухшие глаза поутру. - Мальчик мой, это не роман Мэлори, здесь вокруг черт знает что творится! - Значит, мы не так сильно выделяемся. - Да что вы за упрямый чурбан! Ну дайте этой девице денег, пусть устраивается здесь. - Сэр Джайлз, - проникновенно заговорил Джеймс, - взгляните на нее, это же совсем дитя! Сирота без покровителей, чудом спасшаяся от страшной гибели. Неужели вас это не трогает? Сэр Джайлз насмешливо фыркнул. Не тронуло. - В таком случаем мне будет очень жаль видеть, как вы пострадаете от вскрывшихся растрат при закупке строевого леса, - не меняя тона продолжил Джеймс. - Ведь занимался этим племянник вашей жены? “Я плох в политике, но вот в счетоводстве здесь мне равных нет”, - довольно подумал он. - Будет вам, сэр Джайлз, - подала голос Джастина Бриттон. Все это время ее тоже почти не было видно и слышно. Скромная женщина средних лет, обычно она сидела в углу с каким-то рукоделием или занималась образованием Марты. - Молодой человек совершенно прав. В ваших силах протащить на корабль толпу верблюдов (сэр Джайлз недовольно поморщился - его буквально тыкали сейчас в нос притчей про богача и угольное ушко), а здесь всего лишь две хрупкие женщины. Вы же - герой, спасший честных англичанок из варварской страны. Подумайте, как об этом можно рассказать при дворе! - Чем меньше об этом будут знать при дворе - тем лучше, - проворчал тот. - А вы далеко пойдете, юный Джеймс. - Я вас глубоко уважаю, сэр Джайлз, вы же знаете. - Конечно, - тут он разразился таким хохотом, что Джеймс испугался, что сейчас его наставника хватит удар, но обошлось, - я называю это - “рабочие моменты”, запомните. Главное, чтобы каждый получил желаемое и не держал обиды. - Самой собой! - поспешил согласиться Джеймс. - Итак, как мы назовем нашу похищаемую Прекрасную Елену? - Марта Гори, - Джеймс уже все продумал. - Моя дальняя кузина, родители поехали с ней по торговым делам, скончались где-то в Польше, а бедняжка пыталась выжить на чужбине. И если бы не покровительство почтенных мистресс Бриттон и Смит… - Gore? - Марта неожиданно встревожилась. - James Gorey, - медленно проговорил Джеймс, показав на себя пальцем. Она продолжала на него смотреть, но с таким удивлением и радостью, точно впервые разглядела. Джеймсу стало неловко. Он кашлянул и принялся развивать свою мысль дальше. Сэром Джайлзом овладел азарт, он стал помогать с деталями. - Поезжайте в Архангельск как можно скорее, - предупредил он. - Царь в странном настроении, говорят, он сильно за что-то прогневался на своего фаворита, этого Басманова. Джеймс понимал, что этот кусок истории вряд ли когда-то узнает. Он был уверен, что с Теодором все в порядке, но направляется тот сейчас совсем в другую сторону. На что еще колдовской дар, если не на то, чтобы знать, как дела у друзей? Они уехали через два дня. Джастина Бриттон сказала, что будет дожидаться другого корабля, с инструкциями от Уолсингема. - Надеюсь, это будет Италия, - сказала она, - здешние морозы меня напугали на всю жизнь. Удачи вам и счастья с нашей милой Мартой. Марта держалась тихо, изо всех сил налегая на английский язык. Джеймс хотел сначала оставить ее у кого-нибудь из родни в Лондоне, но потом решил, что в Гори-холле ей будет спокойнее. Отцу он все объяснит, можно будет нанять учителей. Где-то еще придется взять денег, но у него есть имена для Уолсингема и помимо племянника сэра Джайлза, и потом, разве мало на свете дел для дворянина, желающего послужить родине? “Только больше не задевающих сердце”, - пообещал он про себя, наблюдая, как удаляется от него берег Московии. В следующий раз он оставит сердце в Гори-холле, под присмотром отца и Марты, пусть дожидаются его все вместе.

Глава 14. Эпилог

Москва, 1966 год

Командировочный ходил по залам уже больше часа. В общем-то, вреда от этого не было - в положенное же время ходит, - да и народа почти не было, хотя люди до выставок в последнее время стали очень жадные. Ходят и ходят, как будто никогда ничего не видели.

“Английское портретное искусство сквозь века” выставлялось в Третьяковской галерее уже больше месяца. Выставка была небольшая - всего два зала. Портреты самые разные, но командировочный этот как привязанный топтался в углу, где висела маленькая картинка.

Определять приезжих было легко. Авоська - а лучше две, самый верный знак. Оттуда обычно торчали завернутые в бумагу продукты, одежда, обувные коробки. Этот же, однако, был рангом повыше - таскал книги. Профессор какой или учитель наверное.

В зал, весело переговариваясь, вошли два юноши и девушка.

- Федор Симеонович! Мы вас ищем!

- Поезд через два часа!

- С-сейчас, еще м-минуту!

- Мы в соседнем зале будем! - сказала девушка, и молодежь удалилась также стремительно.

Командировочный профессор еще немного постоял у картины. Совсем не по-профессорски почесал в затылке, вздохнул о чем-то, и, наконец, ушел.

На улице жаркие волны июльского воздуха перекатывались от здания к зданию. В переулках было тихо, старые особнячки прислушивались к шагам, которые, вроде бы, уже слышали здесь. Сто лет тому? Двести?

В зале, с картины под названием “Сэр Джеймс Гори с семьей” смотрел через века Джеймс - отец семейства, солидный мужчина, переживший и Елизавету, и Якова. Копиями отца стояли трое сыновей. В кресле рядом сидела супруга, неназванная по имени, в богато расшитом жемчугом платье. Под кистью художника не первой величины лицо ее стало величавым, неулыбчивым, но окончательно сгладить все черты прежней Марфицы не вышло.

“Ох и посмотрел бы я, как ты там всем жару задала, - подумал бывший Федька Семенов, ныне Федор Симеонович Киврин, заведующий отделом Линейного Счастья в Научно-исследовательском институте чародейства и волшебства. - А ведь и задала наверняка”.

Жаль, конечно, что не получается как следует наладить связи с этим их английским сообществом, они все по старинке работают, а ведь электронные вычислительные машины - это ух, что такое! Надо бы еще разведать, кто предки у того Бэзила Гори-Эшертона, который присылал недавно свои соображения по поводу синтеза магии и науки – мысли хорошие.

Москва отпускала быстро, давно смирившись с тем, что он, Федька, свой собственный, так и будет ходить по свету, искать счастья – по-старинному, той самой Фортуны, за которой приезжал Джеймс. Не для себя, для людей. Москва, где его били батогами при Алексее Михайловиче (с тех пор он и стал заикаться), где он видел первые полки петровцев, закладку – не школы! – университета, чумные бунты. Где сейчас он получил привет из прошлого. Чем удивишь в следующий раз, матушка?

На вокзале съели чебуреки, попили газированной воды, в плацкартном вагоне было полно бородатых туристов, весело перекривающихся и передающих в разные стороны то гитару, то детей. “Как запомнить это всё, запрограммировать навсегда, - думал Киврин, прикрыв глаза, - как сделать так, чтобы и Джеймс с Марфицей тоже там были? Непонятно… но только пока”.

Пили чай из стаканов с подстаканниками, ели помятые пряники. Лаборанты заспорили о новом издании трудов Фламеля, с примечаниями. В Соловце ждали свежие результаты по последней неделе испытаний. Киврин смотрел в окно, уже ни о чем особо не думая, и не знал, что прямо сейчас над его головой разгорается золотом та самая матрица, формулу которой он искал уже, кажется, всю жизнь, и которую снова не мог разглядеть.