По Девяти пределам

1. Демоны памяти на дороге в Байша

Ванши сидел на земле и жег в переносной жаровне жертвенные деньги. Фэнь-эр умер, и теперь он чувствовал себя страшно свободным: ничто не держало его в деревушке Хуши, да и вообще нигде не держало… Он проглотил колючий ком, вздохнул глубоко. Мокрая повязка выглядит неопрятно. Брат дразнил его плаксой, но Ванши не смущали всегда готовые политься слезы. Пришлось отучиться плакать в первые дни после их с Фэнь-эром бегства: незажившие глазницы кровоточили от слез, кровь пугала мальчика.

Как же Ванши устал возвращаться к тем дням… Столько лет он тащил груз пережитого страха, боли, вины. Множество раз прощенный Фуфэнем, он так и не сумел простить себя сам.

Хотелось переложить ответственность за собственные ошибки на брата.

Тогда, в день их побега, когда брат ушел, Фуфэнь все время оставался рядом с Ванши. Пока лекарь, присланный братом, делал перевязку, а служанки помогали Ванши переодеться в чистое, Фуфэнь неотлучно находился при нем, сидел молча, тихо-тихо, но Ванши чувствовал его присутствие и держался, не выдавая боли и отчаяния. Наконец Фуфэнь отослал всех и, оставшись с Ванши наедине, присел на край постели, взял его за руку.

— Скажи, почему ты так упрямо настаивал на отъезде, Мэй-гэ[1]? — тихо спросил он.

— Государь не должен говорить со своим подданным запросто. — Ванши чувствовал себя очень плохо: ему было страшно, больно, его лихорадило. Но он не имел права отказаться от разговора с Фуфэнем, должен был успокоить его.

— Хотя бы наедине мы ведь можем быть по-прежнему Мэй-гэ и Фэнь-эр? — нетерпеливо отозвался тот. — И ты не ответил на мой вопрос, Мэй-гэ. Почему?

— Мы ведь говорили об этом накануне. Разве мой государь забыл?

— Я помню, о чем мы говорили, но мне кажется, те причины не стоят таких… таких жертв… — Фуфэнь стиснул его пальцы. Ванши похлопал мальчика по руке.

— Прости, я мог бы это предвидеть, но слишком увлекся собой. Сегодня у брата был дурной, тяжелый день, да и вообще последние месяцы выдались непростыми для него. Мне не следовало с ним спорить. Согласиться, а потом всё же уехать было бы правильнее. Мы все устали, вот и вышло, что никто никого не слушал.

— Но это ужасно… Получается, ты пострадал ни за что, — голосФуфэня дрогнул.

— Если есть наказание — значит, есть и вина. — Голова Ванши гудела, но сейчас еще мучительнее ударило в сердце воспоминание о преступлении, о непростительной вине перед Фуфэнем. — Я заслужил. Заслужил даже худшее наказание, Фэнь-эр. Если бы ты знал, что я сделал…

— Что бы ты ни сделал, разве… — Фуфэнь заторопился успокоить Ванши, но тот перебил его:

— Это я убил твоих родителей.

Он почувствовал, как Фуфэнь вздрогнул, но при этом лишь сильнее сжал его руку. Фуфэнь не проронил ни звука и так пристально вглядывался в лицо Ванши — тот кожей чувствовал напряженный пронзительный взгляд.

— Я знаю, меня нельзя простить, — тихо проговорил Ванши. — Но уехать надо именно поэтому, именно потому что здесь опасно оставаться рядом регентом — с министром Тянь Чэнсяо. Он готов на все ради своих целей. А учитывая, что он может потерять самообладание — сегодня ты видел — находиться рядом с ним тебе особенно опасно. Наверное, я теперь не кажусь тебе надежным спутником, но, поверь, тебе я никогда не желал вреда, да и против твоих родителей ничего не имел, но так вышло… так вышло… И мне нет прощения, — глазницы Ванши обожгло, он отвернулся.

— У тебя кровь, — сказал Фуфэнь, не отпуская его руку.

— Потому что я плачу.

— Не плачь. Это страшно.

— Постараюсь. — Ванши глубоко вдохнул. — Конечно, ты не сможешь меня простить, но тебе нужно найти кого-то, кому ты доверяешь, кто поможет тебе уехать и устроит твою жизнь за пределами дворца. Только я не знаю, как он будет готовить для тебя пилюли и отвары, впрочем, я мог бы объяснить… Главное, чего я хочу: чтобы ты жил спокойно, чтобы тебе ничто не угрожало, чтобы ты не страдал. Чтобы ты жил. Но найти такого человека нужно как можно скорее. Сегодня, я уверен, брат не станет препятствовать твоему отъезду. Прошу тебя, не задерживайся во дворце, беги. Императорский титул раздавит тебя. Найди человека…

— Я нашел. — Фуфэнь прервал его речь.

— Очень хорошо, — Ванши с облегчением выдохнул и улыбнулся. — Я продиктую ему рецепт, а все травы…

— Не надо, — мягко отозвался Фуфэнь. — Этот человек и так все отлично знает.

— Кто же это? Неужели лекарь Чжан?

— Нет, — в голосе Фуфэня звучал упрек. — Это ты.

— Я? — изумился Ванши. — Но я же…

— Да, то, что ты сделал, ужасно, — с горечью проговорил Фуфэнь. — Я очень почитал родителей, ведь «почтительность к родителям и уважение к старшим в роде — это основа человеколюбия»[2]. Мое почитание родителей было тем более велико, что они являлись государем и государыней, а я — их подданным… Но полюбить их я не сумел. А тебя я полюбил. И тебе доверил свою жизнь четыре года назад. И продолжаю доверять. То, что ты сделал… наверное, у тебя были какие-то причины поступить так, может быть, тебя кто-то заставил. Я не хочу знать. Что бы там ни было, я тебя прощаю, — он прерывисто вздохнул и замолчал.

— Фэнь-эр… — Ванши закусил губу, стараясь не плакать. — Это невозможно.

— И потом, — с вызовом проговорил Фуфэнь, — ты ведь уже наказан Небесами. Значит, мне не пристало беспокоиться о мести, и я могу сделать так, как хочет мое сердце. — Он наклонился и порывисто обнял Ванши. — Только я не знаю, ты… Тебе ведь больно… Нам лучше подождать, пока ты немного поправишься?

— Не надо ждать, Фэнь-эр. Спокойно уехать мы сможем только сегодня. Потом брат нас уже не отпустит. — Он чуть улыбнулся, вспоминая испуг и смущение Чэнсяо, скрытые за равнодушием. — Сейчас он чувствует себя виноватым передо мной и позволит нам сделать все, что мы пожелаем. Скорее всего, выдаст наш отъезд за свое распоряжение. Возможно, стражникам у ворот уже отдан приказ пропустить нашу повозку.

Ванши почувствовал прохладную ладошку Фэнь-эра на лбу.

— У тебя жар, — с тревогой заметил он. — Ты не бредишь?

— У меня жар, но мои слова — не бред. Я хорошо знаю брата.

Тогда они уехали, и своего Фуфэня он спас, но Чэнсяо остался в столице один — бесконечно сражаться с министрами, отстаивая свою правоту, распутывать придворные интриги, сопротивляться коварной болезни, подтачивающей его жизнь. Ванши забрал Фуфэня из внутреннего города —осиного гнезда — и подарил ему и себе еще почти пять лет радостной и безмятежной жизни. Но брат все эти годы страдал, и никто не помогал ему. Сейчас, когда Фуфэня не стало, Ванши с особенной остротой почувствовал вину за предательство брата.

Он помотал головой, прогоняя наваждение. Не думать, не думать сейчас… Это ночные мысли, приходящие во время бессонниц. Днем надо жить. Влажный ветер первого месяца коснулся прохладным крылом его лица, принеся аромат зацветших на кладбище слив. Подбадривал. Принял обязанность Фэнь-эра утешать малодушного лекаря У.

Ванши поднялся на ноги, вытряхнул из жаровни угли, притоптал их, хотя после первых весенних дождей земля пропиталась водой. Сложил жаровню в плетеный короб, закинул за спину и побрел, опираясь на палку, прочь от деревушки, приютившей их в Фэнь-эром на пять лет — довольно спокойных и даже счастливых, надо признать. Ванши их не заслужил, но Фэнь-эр ни в чем не прогневал Небеса. Потому, наверное, это время и было таким благодатным. Теперь ему следовало бы ждать неприятностей и бед. И к лучшему. Без наказания выносить свою вину в одиночестве станет слишком тяжело.

Идти и идти хорошо. Можно не думать ни о чем, отдаваясь внешним впечатлениям. Ванши был слеп, но духовным зрением, натренированным за годы слепоты, хоть и слабым из-за его малых способностей, различал силуэты деревьев вдалеке, кочки и рытвины на грязной дороге.

Думать о Фуфэне он отвыкнет нескоро. Он как будто лишился дыхания, сердцебиения и оказался в мертвой тишине. В последние дни он постоянно в мыслях обращался к умершему мальчику, в глубине души ожидая от него ответа. Ведь прежде Фэнь-эр всегда умел наставить и утешить, такой глубокой мудростью бессмертных обладал. Будто болезнь, страдания, постоянная близость смерти истончили в его душе грань между земным и небесным.

Ванши вспомнился последний день в школе Хуамуцай. Учитель вошел к ним в комнату, и повеяло тревогой:

— Твой брат вас ищет, — коротко сообщил он. — Мы не можем ставить под удар всю школу из-за беглого принца.

«Императора», — мысленно поправил Ванши: он поправлял каждый раз, вспоминая тот день.

Они прожили в школе едва ли месяц, и Ванши, тогда еще звавшийся Лун Мэйдэ, не успел привыкнуть к своей слепоте. Ему было страшно терять даже мнимую опору. Он еле сдержался, чтобы не умолять учителя не прогонять их, а Фуфэнь твердо заявил:

— Учитель прав: мы должны уйти. Давай сменим имена и забудем о прошлом?

Оставалось лишь молча кивать. Фуфэнь так же ровно продолжил:

— Я придумал для тебя хорошее имя. Если тебя не оскорбит, конечно, что тебя называет младший, — он замолчал, как бы ожидая ответа, и Мэйдэотрицательно качнул головой.

— Ты назовешься У Ванши. «У» как «нет», «Ванши»[3], как «прошлое». Тебе неполезно постоянно оглядываться назад. А меня будут звать У Цзи.

— «Цзи» как «болезнь»? — с ужасом спросил У Ванши.

— Но «У» ее отрицает, — спокойно отозвался Фуфэнь. — Мы станем с тобой как братья. Мы ведь оба беглые принцы.

«У Ванши» стало самым любимым его именем. Хотя, вопреки совету Фэнь-эра не оглядываться с тоской назад, Ванши смотрел и смотрел в густеющий туман прошлого, с болезненным наслаждением замечая пройденные вехи. И сейчас предался бы сладким и мучительным размышлениям, если бы позади на дороге не появилась телега. Ветерок принес звук копыт, чавкающих грязью раскисшей дороги, скрип осей, хлюпанье колес в колеях и запах старика Лю.

— Покидаешь нас, лекарь У? — крикнул он, поравнявшись с Ванши. Тот лишь улыбнулся в ответ. — И то верно. Тяжело будет тебе без младшего братца оставаться. Залезай, подвезу до Байша.

Он помог У Ванши взобраться на телегу, и они поехали дальше.

— Уважаемый Лю снова едет сдавать экзамен в уезде? — спросил Ванши, когда молчание показалось ему совсем уж неловким.

— А? Нет, — старичок вздохнул. — Не хочу служить узурпатору.

— Узурпатору? — удивился Ванши. Странно было слышать здесь, на юге, подобные рассуждения. Уже давно, со времени падения великой Тун шестьдесят лет назад, никто не считал постоянно сменявших друг друга северных правителей за императоров. На юге дела и при последних императорах Тун шли своим чередом независимо от их воли. С чего бы вдруг теперь старик Лю заговорил об узурпаторе? У Ванши подумал, что, возможно, он имеет в виду брата, за четыре с половиной года развернувшего какую-то отчаянную деятельность. Будто не успеть боялся. Впрочем, с его слабым здоровьем он и впрямь мог ничего не успеть. К тому же всегда следовало учитывать возможность очередного переворота. Ванши было жаль брата и оттого очень горько.

— Почтенный Лю говорит о правителе Фэнчжоу? — переспросил Ванши, надеясь ошибиться.

— О нем, проклятом, — проворчал старик.

— Говорят, он и правда потомок царственной фамилии Тянь, — задумчиво проговорил Ванши. — Он восстановил династию Тун, пусть пока лишь на юге, но уже начинает объединение государства, взял под свою руку княжества Цзинь и Вэй…

— Вот это-то мне и не нравится, — признался старик Лю. — Династия Тун погибла, потеряв благословение Небес. Если и нашелся какой-то потомок царственного рода, кровь его отравлена, и свое проклятие он распространит на всю Поднебесную.

Ванши лишь вздохнул. Может быть, старик Лю и был прав. Может быть, они, действительно, несли в себе проклятье? И напрасно та служанка и стражник спасли маленького сына безымянной наложницы? Напрасно заботились о нем, заменив ему родителей? И вообще все зря? Ведь и в самом деле, не проклятие ли деда принесло несчастье в дом его названого отца? Не проклятое ли знание о древней императорской крови сделало одержимым подающего надежды внука? Ванши всегда с горьким сожалением вспоминал о том, как отец на смертном одре рассказал об их происхождении. Зачем, зачем… Брат словно помешался. Думал лишь о престоле, о мести. Готовился к экзаменам, как образцовые юноши из преданий: чуть ли не привязывал волосы к потолочной балке и колол себя шилом, только бы не спать… Ванши казалось, одержимость брата и матушку свела в могилу. Впрочем, самого Ванши брат отправил в школу Хуамуцай развивать целительские способности и не мешать ему бесполезной тревожной заботой.

— О чем задумался, лекарь У?

— А? Я-то? О том, что уважаемый Лю, вероятно, прав, — Ванши с трудом вышел из своего полузабытья. Демоны памяти всегда набрасывались на него, когда он не был занят делом.

— То-то и оно. — Старый Лю вздохнул. — Куда же теперь господин лекарь отправится?

— Бродить по Девяти пределам, — нарочито беспечно отозвался Ванши. — Лекарю везде есть чем заняться, к несчастью.

— И то верно, — согласился Лю. — Только ты уж и нас не забывай. Вернешься ведь? Мазь от ревматизма у меня скоро закончится: где еще такую славную найти?

— Я непременно вернусь, — кивнул Ванши. Каждый год станет возвращаться в деревеньку Хуши на озере Куаньху, где зарастает травой могила его названого братца под старой сливой. — У вас хорошо.

Разбираться с простыми болезнями простых людей и в самом деле было легче, чем жить при дворе или в школе Хуамуцай. Проходя обучение, Ванши видел разных больных. Впрочем, до ордена лекарей добирались лишь самые богатые и самые несчастные — отчаявшиеся в несчастье. Их болезни чаще всего носили духовный отпечаток. Души были искалечены, изъедены, больны гордыней, жадностью, сладострастием… Потому, как бы неплотно прилегая к телу, они позволяли темным силам проникнуть в плоть, начать ее разрушать. Порой в эти щели проникали и разные потусторонние сущности. С такой бедой уже ни один лекарь справиться не мог. Запечатать пытались, но смертоносные щупальца все равно проникали в органы, разрушая их. Порча глубоко входила в кости, в кровь, и дети рождались больные, уже отравленные этим ядом. Так случилось и с Фуфэнем. Хотя Фуфэнь оказался единственным когда-либо встреченным Ванши человеком, душа которого не имела трещин. Иногда Ванши думал, будто только целостность этой прекрасной души еще удерживает тело от смерти, заставляя сердце работать через силу, вопреки разуму и природе. Именно душа, а не чудесные пилюли ордена Хуамуцай, в состав которых входила дивная трава ланду, исцеляющая все болезни. Правда, когда травы, взятые в школе, закончились, Фуфэнь умер.

Телега слегка подпрыгивала на неровной дороге, солома уютно пахла остывшими памушками, старик Лю напевал песню про уточек-мандаринок:

Кричат утка и селезень

На островке речном.

Славная, добрая девушка

Будет хорошей женой[4]…

Упряжь позвякивала в такт его пению, и Ванши, почти не спавший в последнее время, задремал. Он проснулся, когда телега остановилась.

— Мы приехали, — сообщил дедушка Лю, когда Ванши сел. — Подвезу тебя до гостиницы.

В Байша они распрощались у постоялого двора. Вот так Ванши оборвал еще одну ниточку, связывавшую его с прошлым. И отныне начинал свой путь впервые в полном одиночестве.

Оставив вещи в гостинице, он спустился на улицу. Ему хотелось пройтись по городу — укачивать и баюкать свою тоску, отвлекать себя городской суетой от ненужных размышлений и напрасных переживаний. Он зашел в чайную напротив храма Лао-цзы и, пока пил чай, заметил странное оживление вокруг пруда Юаньчи. Туда со всего города, кажется, сходились люди, толпились на берегу. Он подозвал трактирного слугу и поинтересовался, что там происходит.

— Да вот, — слуга хмыкнул, — какой-то чудак поставил там в конце прошлого месяца табличку, что, мол, в двадцать девятый день первого месяца в начале часа петуха из пруда Юаньчи взлетит дракон. Вот все и собрались поглазеть.

Паренек немного нервничал, наверное, тоже спешил присоединиться к общей потехе: кому не хочется глянуть на то, как из небольшого городского пруда при храме Лаоцзюнь вылетает дракон?

— Ну ступай, посмотри, — улыбнулся Ванши. Надо и ему пойти: очень много людей там столпилось. Если вдруг начнется давка, хорошо бы быть поблизости. Он допил чай и не спеша направился к храму. Никакой дракон, конечно, не взлетел, и люди потихоньку начали расходиться. Самые терпеливые бездельники прождали весь большой час, но к началу часа собаки у пруда никого не осталось. Почти никого. Ванши определенно ощущал, что на крыше одного из павильонов при храме кто-то сидит и чувствует себя очень неуютно. Ванши направился к нему. Слезть он не поможет, но хотя бы приободрит немного.

Действительно, на самом углу крыши устроился человек.

— Эй! — окликнул его Ванши. — Что ты там делаешь?

— Жду, не вылетит ли дракон, — донеслось в ответ.

— Нет, не вылетит, — уверил собеседника Ванши. — Просто кто-то пошутил.

— Это я написал. Хотел посмеяться над ними.

— Ну что ж, ты насладился зрелищем? Слезай. Домой пора: скоро начнет темнеть.

— Но дракон-то не вылетел!

— Вылетит в другой раз. — Ванши решил зайти по-другому. — Спускайся!

Послышались вздохи, шуршание черепицы, и шутник свалился чуть не ли на голову Ванши — тот едва успел отскочить.

— Ай! Ты что, слепой что ли? — сдавленно прошипел этот чудак, копошась на земле.

— Слепой, — спокойно ответил Ванши. — У тебя все в порядке? Не ушибся? Как тебя зовут?

— Слепо-ой? — Рассмотрев Ванши и усвоив этот факт, он представился: — Я — Чжу И. И да, я ушибся.

Ванши присел и сосредоточился на течении энергий Чжу И.

— Нога? — спросил он, касаясь щиколотки.

— Ай, да!

— Сейчас. — Ванши осторожно ощупал ногу. Вправлять вывихи, пользуясь духовным зрением, всегда было очень легко.

— Ай-ай-ай! Ты чего? — взвыл Чжу И.

— Всё уже. Поднимайся, — Ванши помог незадачливому шутнику встать. — Далеко живешь? Давай, провожу. — Что угодно сейчас, только бы не оставаться в одиночестве. Вечера без Фуфэня оказались самым большим испытанием для Ванши.

Чжу И рассмеялся:

— Ты слепой, как ты меня проводишь?

— Поддержу тебя, а ты меня направишь. — Пускаться в объяснения и спорить ему не хотелось.

Они двинулись к северной окраине города. Вечерний воздух остыл, так что даже запах у него стал прозрачно-лиловым. Холодный влажный ветерок сквозняком пробегал по переулкам, забирался под полы одежды, студил руки. Дух человеческого жилья, не всегда приятный, закоченел, съежился, и тонкий аромат цветущих слив спустился с прохладных небес — льдистый, нежный. Он вонзался, будто иголка в точку Лаогун, заставляя сердце трепетать и сжиматься.

— Матушка будет ругаться, — бормотал Чжу И. — И задержался до темноты, да еще и охромел. А завтра начинаются экзамены…

— Ты будешь сдавать экзамен?

— Ну да, — Чжу И горестно вздохнул. — Я уже десть раз провалил экзамен.

— Ничего, — утешил его Ванши. — Я знаю человека, который сорок раз его провалил.

— Сорок раз? Да он старик, наверное!

— Да, пожилой уже человек.

— Я тоже не мальчик. Ну и как он? Продолжает пытаться?

— В этом году отказался. Объяснил это политическими взглядами.

— Политическими? Вот как… А на самом деле, надоело, наверное. Я думаю, если в этом году не сдам… Эх, все равно попробую в следующем. Получить бы хоть какую должность!

— Устроился бы писарем?

— У меня почерк ужасный! Меня не возьмут.

— А стражником?

— Да какой из меня стражник? Ты глянь на меня! — он отстранилсянемного, раскинул руки. Ванши плохо видел его силуэт, но с ним явно было что-то не так. Кривобокий, тощий… — Ах, да, — спохватился Чжу И. — Ты же не видишь… Статью я не вышел.

— Что ж поделать? — Ванши погладил его по плечу.

— Я бы и бросил всё, — признался Чжу И. — Ушел бы в монастырь. Да у меня матушка… Я должен о ней заботиться как почтительный сын.

— Это похвально, — согласился Ванши.

— Но характер у матушки скверный. Отец от нас ушел, как только мне исполнилось пятнадцать. Сказал: «Ты взрослый, мать прокормишь». Продал землю, которую мы сдавали в аренду, забрал деньги и сбежал. Пятнадцать лет прошло, а как сейчас помню. Матушка так ругалась! Ух, как она его поносила! На всю улицу слышно было. Да-а… Она еще за ворота выскочила и грозила ему сковородой.

— Печально, — отозвался Ванши. Это и вправду было очень грустно. — У твоей матушки нарушен баланс ци в системе желчного пузыря. У нее, наверное, и головные боли бывают, и в сердце тяжесть, так ведь?

— Бывают, — протянул Чжу И. — У нее еще и бок правый болит в последнее время… А откуда ты знаешь?

— Я лекарь. Мне бы осмотреть твою матушку. Хотя я и так мог бы выписать рецепт, но лучше посмотреть, конечно.

— Не знаю, даст ли она. Матушка всех лекарей считает мошенниками, да и платить…

— Я не возьму плату.

— Попробую ее уговорить.

Но уговаривать тетушку Чжу не пришлось. Она встретила их за воротами и принялась ругаться на чем свет стоит:

— Ах ты, скотина блудливая, да где ж ты пропадал? Шляешься до темноты, а завтра экзамен! Опять хочешь провалить его? Трудиться не желаешь — всё бы на матушкиной шее сидеть? Вырастила я паршивое отродье! Всё бы тебе прохлаждаться да по трактирам шастать! И кого это ты притащил с собой? Негодяй, позабывший правила приличия! Если ты напился, я из тебя душу вытрясу!

Чжу И ради приличия пытался ее увещевать, но она, конечно, ничего не слышала. Ванши стоял спокойно, пережидая приступ болезни, скрутивший несчастную женщину. Вдруг она охнула, согнулась, схватилась за правый бок.

— Идемте, тетушка Чжу! — Ванши ласково подхватил ее под локоть. —Сейчас я вам дам лекарство и вам станет лучше.

Они с Чжу И уложили тетушку в постель, Ванши послушал пульс, велел показать язык. «Белый?» — «Белый», — подтвердил Чжу И. Дал тетушке Чжу пилюлю, достал иголки и стал аккуратно их втыкать. Тетушка Чжу не сопротивлялась. После всех этих процедур, Ванши попросил лист бумаги и тушь.

— Ты сам что ли рецепт напишешь? — удивился Чжу И.

— Кончено, — кивнул Ванши. — Я умею писать.

И составил длинный перечень трав: пиона корень белый, мелии корня кора, померанца плод незрелый, девясила цветы…

Тетушка Чжу все это время пребывала в блаженном молчании, даже задремала.

— Видишь, — сказал Ванши, прощаясь. — Всё твоя матушка нам разрешила. Позаботься о ней, как следует. Глядишь, и дракон взлетит.

— Спасибо тебе! — Чжу И поклонился, и Ванши улыбнулся, заметив, как тот смущенно чешет затылок, не зная, как еще выразить благодарность слепому лекарю, чтобы тот наверняка понял.

— Это ведь моя работа — лечить, — улыбнулся Ванши.

— А я ведь знаю, кто ты! — Чжу И потрясенно замер. — Ты ведь тот самый слепой лекарь У, который жил у старосты деревни Хуши!

— О, оказывается, обо мне и в городе слышали, — проговорил Ванши. Хотя он это знал: за пять лет, что они жили в Хуши, откуда только к нему ни приходили.

Он попрощался с Чжу и отправился в гостиницу. Хорошо, что некогда брат отправил его в школу Хуамуцай учиться искусству врачевания. Он мог быть полезным, а значит, его жизнь имела смысл.

Весна выдалась дождливая, и Ванши задержался в Байша. Иногда дождь лил и лил по целым дням, напевая и нашептывая Ванши о последних днях Фуфэня. В такие дни Ванши никуда не выходил, слушал мелодии бесконечно текущей воды и снова проживал те десять дней прошлого года, когда тоскливый шелест дождя превратился в его медленное отчаяние. Ванши больше ничем не мог помочь своему Фэнь-эру. Оставалось только ждать последнего вздоха, последнего удара сердца... К счастью или к несчастью, Фэнь-эр, слабый-слабый все еще был в сознании. Он послушно пил лекарства, которые, они оба понимали прекрасно, не могли помочь, возможно, не способны были даже на миг продлить его жизнь. Но ради Ванши, желая его утешить, Фуфэнь смиренно глотал эту горечь. Он не отказывался от рисового отвара, от чая. Терпеливо принимал отчаянную и утомительную заботу Ванши. Ванши понимал, но не смел остановиться. Все эти дни не отлучался из дома, боясь, как бы с Фуфэнем что ни случилось, пока его нет рядом.

— Ванши, — еле слышно позвал Фэнь-эр. Ванши вскочил из-за стола, где взвешивал и раскладывал лекарственные травы. — Нет-нет, сиди. Я тебе продиктую... Мне стихи покоя не дают. — Он улыбнулся. Ванши увидел эту улыбку внутренним взором или даже услышал ее.

Он осторожно отложил в сторону свертки с лекарствами, расстелил лист обёрточной бумаги (другой сейчас у них все равно не было), придвинул тушечницу и приготовился писать.

— Я бы и сам записал, только, боюсь, кисть не удержу, — виновато проговорил Фуфэнь.

— Знаю, — Ванши ободряюще улыбнулся, — тебе не нравится мой почерк. Но уж придется потерпеть, пока ты не поправишься. — Он сам не знал, зачем сказал это. Они оба понимали, что Фуфэнь не выздоровеет, но он не мог ни сказать об этом, ни даже подумать определенно.

— Но ведь с тех пор, как ты не видишь, твой почерк и правда испортился, — заметил Фуфэнь.

— Каллиграфия и прежде не была моей сильной стороной. Не то что у моего государя. — Ванши сложил руки и шутливо поклонился Фуфэню. Они почти не говорили в последние дни, и ему стало легко на душе от внезапной возможности нести всякую чепуху и слышать такие же бессмысленные ответы. — Так что за стихи?

— Дождь пропитал печалью сад,

Бамбуковый гремок затих, тяжелый,

Коснулся ветер молчаливых веток,

Движением не нарушив тишину.

Все звуки спят, и скоро я усну.

И дождь свернет свой небеленый шелк,

И небо выглянет на миг из складок,

И ты услышишь, как меня зовут

Издалека, и зов волшебный сладок...

Последние слова Фуфэнь прошептал, едва шевеля губами, но Ванши услышал их каким-то иным слухом.

— Ты устал, — он подошел к постели Фуфэня, поправил одеяло, подголовник. — Тебе надо отдохнуть и поесть что-нибудь. Что ты хочешь? Чай?

— Знаешь, мне хочется соленой капусты. Сходи к старосте: у него так вкусно готовят паоцай...

— Паоцай? Но...

— Иди, пожалуйста. Поскорее.

Да-да, нужно было скорее уйти и скорее вернуться, чтобы Фуфэнь не оставался долго один, а то вдруг ему что-то понадобится...

Ванши взял деревянную плошку и поспешил к двери. Он даже накидку не взял — так торопился. Но дождь внезапно перестал, и удивленный Ванши замер на пороге, подняв лицо к небу. Его лба коснулся чуть теплый луч зимнего солнца, ветер донес аромат какой-то отчаянной, расцветшей так рано сливы, сердце Ванши застыло на миг, в животе похолодело. Он, чуть не споткнувшись о порог, вбежал в дом. И его встретила мертвая тишина. Беззвучное дыхание Фэнь-эра замерло, исчезло. Ванши метнулся к кровати, выронив плошку, схватил Фуфэня за запястья.

Он ускользнул.

Его больше не было.

Ванши остался совсем один.

________________________________________

[1] У Ванши было два имени. Первое — Мэйдэ, потому Фуфэнь из воспоминаний обращается к нему «Мэй-гэ» (вроде как «старший брат Мэй» — уважительно-ласковое обращение). Об этом будет позже.

[2] Конфуций, Беседы и суждения.

[3] Ванши — 往事 wǎngshì — прошлое.

[4] Утки, Шицзин.

[5]Столп года 乙巳 (Дерево инь + змея), столп месяца 甲寅 (дерево ян +тигр), столп дня 壬丑 (вода инь+бык), столп часа 辛酉 (металл инь + петух). Но на самом деле тут все, кроме месяца и часа примерно от балды дано. Не знаю, зачем, но вот так.

2. Румяна для государыни, чай для государя

Ванши прожил в Байша до начала третьего месяца[1]. Каждый день он обходил бедные кварталы или уходил к близлежащим деревням: помогал больным за небольшую плату. Порой ему приходилось сталкиваться с действием демонов-мо или других темных духов. К несчастью, сам он ничего не мог поделать с подобными случаями: лишь поддержать немного тело, — но советовал обратиться либо в школу совершенствующихся, либо в монастырь. Впрочем, на будущее он всё же решил приобрести талисманы, охраняющие от нечисти. Кто знает, куда заведет его дорога? Возможно, в такие глухие места, где нет ни школ, ни монастырей. Прикупив еще немного трав в аптеке, в первые дни цинмина[2] Ванши отправился дальше на север.

Сначала он решил спуститься к морю. Говорят, море умиротворяет мятущиеся души. Созерцание волн, набегающих на песок, возможно. Сидя на берегу и вслушиваясь в шелест и шум вечно дышащей, вечно подвижной воды, в тихие стоны ветра, Ванши хотел бы услышать человеческий голос. Чтобы Фуфэнь, как всегда бывало, рассказал ему о том, что видит: о цвете моря и облаков, о чайках, рисующих в небе причудливые птичьи иероглифы.

Устав от тоски, шепчущей в такт морским волнам, Ванши прошел насквозь княжества У и Юэ, свернул на запад, посетил Тяньань на озере Цзинху. Когда-то, еще в столице, они с Фуфэнем придумывали маршрут путешествия по Девяти пределам, и сияющее озеро-зеркало Цзин значилось в самом верху, потому что там неподалеку на солнечных склонах холмов выращивали их любимый чай. Теперь Ванши сидел в чайной на берегу озера и пил ароматный Лунцзин, но Фэнь-эра с ним рядом не было. Нет, нет! Фэнь-эр был рядом с ним, как всегда. Только он говорил с Ванши не словами, а прикосновением ветра, запахом травы, щебетом птиц, плеском воды.

Ты уже не расскажешь, как ветер несет облака,

Как послушная рябь на зеркальной трепещет воде,

Как ложится в холмы золотисто-пурпурный закат,

И следы твоих ног не найду никогда и нигде…

Дальше и дальше гнала его печаль, не оставляющая сердце горькая вина. Он не обдумывал свой путь, а к началу осени ноги сами принесли его в Фэнчжоу — столицу Южной Тун. Туда, откуда пять лет назад они с Фуфэнем так поспешно бежали, куда он клялся себе не возвращаться никогда. Зачем? Почему он пришел? Может, испытывал судьбу? Может, возвратился, как убийца, на место своего преступления?

Улицы столицы загустели от суеты, как сладкий суп-тунсуй со снежным грибом. Как ни старался Ванши быть внимательнее, он постоянно натыкался на кого-то, будто зачерпывал ложкой ягоды годжи, жужубы, кусочки груши и тремеллы. Вспомнив о супе, он подумал что, пожалуй, стоит пообедать. Но прежде чем отыскать хоть какой-то трактир, Ванши в полной мере ощутил на себе настойчивые толчки и удары города. Раньше ведь Лун Мэйдэ, личный лекарь его высочества наследного принца, ездил в повозке или в паланкине и никогда он не выбирался на окраину города пешком. Даже его паланкину всегда уступали дорогу.

В середине сезона чушу[3] еще жаркое осеннее солнце накаляло мостовую, пыль поднималась от множества ног, колес, лошадиных копыт. Пахло сухой травой, горячей пылью, нагретым деревом и камнем, дымом очагов, то вдруг чем-то съедобным, сладким или пряным, пахло живой человеческой массой, кипящей вокруг. И звуков было много, слишком много для Ванши, привыкшего к пустынным дорогам и тихим деревенским вечерам. Непрерывный гул голосов, грохот колес, стук копыт сбивали с толку и утягивали на дно самых солнечных и ярких воспоминаний. Ванши не умел им противостоять и мгновенно сдался, остановился, чтобы не заплутать, уносясь мыслями в дали прошлого. Он купил две паровые булочки и, прислонившись спиной к высокой ограде, принялся задумчиво их жевать, представляя, как восемь лет назад впервые в жизни въехал в Фэнчжоу в красивой повозке и как расступались люди, видя над дверцей герб помощника левого министра Тянь Чэнсяо. Ванши никогда не позволял себе рассуждать о том, как брату, простолюдину, в сущности, не имевшему покровителей при дворе, всего лишь за десять лет удалось взлететь столь высоко. Какие интриги он плел, чтобы подобраться к государю так близко? Ванши не знал и не желал знать.

…Посланник императора прибыл в школу Хуамуцай. Как же там все переполошились! Школы совершенствующихся никогда не любили сообщаться с обычными людьми, тем более они всегда избегали общения с двором. Однако не уважить государя не посмела бы ни одна школа. А государь повелел отправить в столицу молодого талантливого лекаря, способного следить за здоровьем его высочества принца восточного дворца.

Орден Хуамуцай гудел, как растревоженный улей, верее как школа совершенствующихся, которой коснулся отголосок мирских волнений. Учитель позвал Ванши, вернее, Лун Мэйдэ, к себе для беседы. Стояли густые дни середины сезона люци[4]: начало осени было душным, тягучим. Настоявшийся за лето янтарный солнечный свет разливался во внутреннем дворике, смешиваясь с синими теплыми тенями деревьев. Ветерок лениво трогал ветки, как задумчивая красавица струны циня, не зная, что сыграть. Сюда наводнение суеты не подступило, не смея омочить ступни учителя мутными волнами.

На трехногой жаровне закипала вода для чая. Учитель пригласил Мэйдэ присесть на низенький стульчик рядом с собой и заговорил:

— Твой брат прислал письмо лично мне с просьбой отправить в столицу именно тебя. Я уже предложил старейшинам твою кандидатуру, и они ее непременно одобрят. — Учитель налил в чайник горячей воды, ополоснул листья, вылил воду в миску-часань и снова наполнил чайник. — Твой брат верно рассудил: старейшины считают для себя унизительным служить кому бы то ни было. Молодые учителя слишком заняты научными изысканиями и обучением младших — им не пристало думать о столичной жизни и императорском дворе. А среди учеников и впрямь мало таких талантливых, как ты. — Учитель указал Мэйдэ на чайник, чтобы тот налил чаю себе и ему. — Мне жаль отпускать тебя, но такова воля Неба. Я лишь желаю тебе не ошибиться, когда придется выбирать.

— Что выбирать? — не понял Мэйдэ.

— Сторону, путь… — Учитель Цай отпил из чашки и задумался, наслаждаясь ароматом и вкусом чая. Мэйдэ хотел бы услышать от него больше, но не знал, что именно, и не решался переспрашивать. Потому он тоже сделал глоток, не сводя взгляда с учителя.

— Я полагаю, тебе будет очень непросто. И помни: школа Хуамуцай всегда готова принять тебя обратно, — голос учителя звучал так холодно и ровно, что Мэйдэ сразу понял: в Хуамуцай ему лучше больше не возвращаться.

От этого понимания, ему стало неуютно и горько. Оставалось лишь сосредоточенно пить чай, разбивая каждый обжигающий глоток на множество маленьких глоточков, и наблюдать за бронзовкой, заблудившейся во внутреннем дворике. Он не знал, что ответить. Однако учителю как будто и не нужен был никакой ответ. Допив чай, он откинулся в кресле и погрузился в задумчивость. Мэйдэ встал из-за стола и вежливо поклонился. Учитель легко кивнул в ответ. Бронзовка все еще жужжала, не находя выхода.

Чэнсяо сразу потребовал, чтобы Мэйдэ не назвал его братом прилюдно. Вообще он показался Мэйдэ еще более безумным, чем когда они расставались. Впрочем, проведя двенадцать лет в школе лекарей, он приучился смотреть на всех людей как на пациентов. Он соглашался с любыми словами брата, смиренно подчинялся приказам и безнадежно пытался его лечить. Последнее оказалось почти невозможно, ведь брат не слушался, огрызался: «Ты должен лечить наследного принца! Ему и давай свои пилюли!» Но Ванши не терял надежды: можно и железный пест сточить до иглы[5].

— Эй, с тобой все в порядке? — окликнул Ванши прохожий. — Помощь не нужна?

Ванши покачал головой и пошел дальше. Он собирался остановиться при храме Кайбаосы, так что ему предстояло обойти внутренний город, а уже вечерело. Успеть бы до того, как закроют храмовые ворота! Погруженный в свои мысли, он брел вдоль ряда лавочек, как вдруг в приоткрытую дверь одного магазинчика вылетела фраза:

— Барышня, это румяна как у государыни. Берите, не пожалеете!

Румяна для государыни, чай для государя… Дыхание у Ванши перехватило, а внутренности смерзлись в гудящий ком. Румяна для государыни…Мимо него прошла девушка, и в воздухе скользнул тот самый аромат, где за сладковато-нежной розой прячется приторный яд.

— Барышня! — взволнованно окликнул девушку Ванши. — Этими румянами нельзя пользоваться: они отравлены.

— Что вы говорите, господин? — удивилась девушка. — Откуда вы знаете?

Как ему было не знать?

— Я ученик школы Хуамуцай, и этот яд я узнаю по запаху.

— Но…

— В малой концентрации он действует медленно. Пройдет не меньше десяти дней, прежде чем появятся признаки отравления: головокружения, носовые кровотечения… Но тогда уже будет поздно.

— Господин, вы… вы в своем уме? — воскликнула расстроенная девица.

— Что случилось, Ми-эр? — приятный мужской голос раздался над самым ухом Ванши. Он так увлекся объяснениями, что не заметил, как из лавки вышел сопровождавший девушку мужчина.

— Этот странный господин уверяет, будто румяна «Розы в лучах рассвета» ядовиты, брат! — От обиды голос девушки дрожал.

— Почему господин так уверен?

— Я из школы Хуамуцай. Я хорошо знаю этот яд, — терпеливо повторил Ванши. Конечно, его поведение выглядело странно, дико, подозрительно. Но жизнь и здоровье людей важнее нелепости его положения. — Иньсян — «скрытый аромат». Если развести немного румян в воде, приторный запах станет тяжелым, почти трупным, а тонкий карминовый оттенок пропадет.

— Допустим, это так, — отозвался собеседник. — Но какой смысл продавцу косметики убивать своих покупательниц?

— Это не ему нужно. Он может и не подозревать о том, что румяна отравлены. — Ванши задумался: на самом деле, слишком невероятно, но запах! Он не спутает этот аромат ни с чем. — Хотя я не поручусь, что он не связан с теми, кто все это затеял. — Кто мог это затеять? С какой целью? Это ведь явно направлено против брата. Кто-то знал про румяна для государыни, кто-то недовольный возвышением Чэнсяо, кто-то отодвинутый им на второй план, но не смирившийся со своим отстранением. Кто-то, кого брат недооценил. — Отравить партию румян не так сложно. Если есть возможность изготовить яд, можно его сделать и немого больше. Достаточно совсем чуть-чуть. Поставить в разные лавки, и… Ох, я даже не знаю, кто мог на такое решиться… — Ванши говорил уже сам с собой, не думая о том, что его внимательно слушает стоящий рядом человек. — Как же надо ненавидеть государя! Как же надо ненавидеть людей… Сколько же должно быть отчаяния или цинизма в этих людях!

— М-м, — понимающе протянул собеседник. — Баймин, проводи молодую госпожу домой! Сестрица, тебе лучше на всякий случай умыться. Мне кажется, этот господин не просто так тебя пугает. — Раздался тревожный женский вздох, почти всхлип. — Что насчет противоядия?

— Да, я продиктую рецепт, — с готовностью откликнулся Ванши.

— Тут недалеко есть чайная. Идемте туда. — Молодой господин подхватил Ванши под руку. Ванши мягко высвободил локоть:

— Благодарю вас, господин. Я могу идти сам. И чайную эту за углом знаю: я жил в столице.

— Простите, господин… Господин?

— У. «У» как «нет», впрочем, не все ли равно. А вы?

— Моя фамилия Цзу. Вы очень заинтересовали меня своими наблюдениями, господин У. Что вы намерены предпринять?

— Пока не думал… Возможно, стоит обратиться в управу?

— Боюсь, там к вашим словам могут отнестись с недоверием…

— Что же делать? — растерянно проговорил Ванши.

— Осторожно, здесь ступенька, — господин Цзу все же поддержал Ванши, который, задумавшись, перестал следить за дорогой. — Полагаю, господин У мог бы написать императору?

— Самому государю? — Ванши даже рассмеялся. — Как же передать ему мое послание?

— У меня есть связи во дворце. Да и господин У не простой человек, не так ли?

Ванши задумался. Голос этого Цзу сразу показался ему знакомым. Возможно, он был кем-то из помощников брата? Они виделись при дворе раньше? Господин Цзу из деликатности принял игру Ванши и лишь сейчас намекнул, что узнал его?

Между тем, Цзу усадил Ванши за столик и велел принести бумагу и тушь.

— Господин У не желает чаю?

— Чай… Да, чай! — спохватился Ванши. — Листья бамбука в белой росе. Только вы его не берите. Надо проверить.

— Чай тоже может быть отравлен? — удивился Цзу. — Но как? Неужели все торговцы в этом городе сговорились против собственных клиентов?

— Румяна для государыни, чай для государя… — пробормотал Ванши вместо ответа. Хотелось закрыть лицо руками, спрятаться от снова нашедшей его вины. — Если они как-то связаны с поставками чая, им несложно и чай отравить, листья. Это будет совсем незаметно. Достаточно одного чайного блина, чтобы убить человека. Достаточно выпить чашку чая, чтобы началось медленное умирание. Этот аромат… Хочется пить только такой чай.

Чай и бумагу принесли одновременно. Ванши снял крышечку, принюхался… Кажется, этот приторный аромат преследует его. Не мерещится ли? Байлу-чжу и сам по себе пахнет сладко.

— Еще бы пощупать сухие листья… Жаль, что я не могу видеть. Важен холодноватый оттенок заваренного чая, прозрачное мерцание на скрученных, покрытых тонким пухом листочках…

Цзу с любопытством тоже сунул нос в чайник, и они столкнулись лбами.

— А как господин У проверит чай? Трупного запаха нет. Или это другой яд?

— Яд тот же самый. Но он дает трупный запах только в холодной воде.

— Занятно. Так вы продиктуете рецепт противоядия?

Ванши продиктовал. Он все еще помнил состав и пропорции. Злая вина заставляла его держать подобные вещи в памяти.

— А государю напишете сами? Сумеете?

Ванши собрался с мыслями, ощупал лист бумаги, увидел его и слова, которые напишет. Вывел в стиле кайшу[6]: «Румяна для государыни, чай для государя». И ниже добавил торопливым цаошу[7]: «Надо проверить лавки в городе. Береги себя». Он поспешно сложил письмо, не беспокоясь о том, что тушь размажется.

— Лучше бы передать во дворец как можно скорее. — Ванши протянул листок господину Цзу.

— Само собой! — Цзу зашуршал бумагой, складывая послание в рукав. — Где господин У решил остановиться? На случай, если понадобится помощь.

Ах, помощь… Он надеялся, что его помощь никому не потребуется.

— Где же? — настойчиво переспросил Цзу.

— В какой-нибудь дешевой гостинице? Я пока еще не искал…

— Вам надо бы определиться, ведь скоро стемнеет, — заметил Цзу.

— Ах, мне же это все равно! — Ванши беззаботно рассмеялся.

— Господин У очень мужественно переносит свою не… свое положение, — заметил Цзу. — Но позвольте проводить вас на хороший постоялый двор.

— Благодарю, мне не нужна помощь. — Ванши поднялся из-за стола, поклонился. — Кроме чая байлу-чжу следует на всякий случай проверить и другие чаи с белым ворсом. Такие как первый иней на листьях клена, снег на цветах сливы… Вы разберетесь. Байлу-чжу был любимым чаем прежнего государя. Но другие… они тоже могут спрятать этот яд.

Выйдя из чайной, Ванши ненадолго замер, размышляя, как лучше пройти к храму, и, выбрав самый короткий путь, свернул в переулок. Всю дорогу кто-то следовал за ним. Не господин Цзу. Может, его слуга? Что ж, если им так спокойней…

Вот уж верно, превосходный план в парчовом мешке[8]… Кто же это собрался так донять Чэнсяо? Напомнить ему про злополучные румяна и чай столь бесчеловечным способом. Бесчеловечным… Ванши снова почувствовал, как смерзаются его внутренности. Прислонился к стене, чтобы отдышаться.

Тогда он видел в брате только больного, которому нужен покой. Брату нельзя было возражать: сдержанный перед чиновниками, выносивший тяжелые совещания, не теряя хладнокровия, при младшем брате Чэнсяо становился до безумия раздражительным. Мог накричать, ударить. Мэйдэ относился к подобному поведению как к приступам болезни — что-то вроде пароксизма лихорадки. Он бесконечно жалел брата, постоянно пытался его накормить успокоительными пилюлями, напоить чаем, уложить в постель. Очень редко, а все же ему это удавалось.

Спорить с Чэнсяо он не умел. В тот вечер брат выглядел совсем плохо и не только не хотел ложиться и пить теплый отвар из цветов шелковой акации — он метался по комнате, сломал веер… Мэйдэ хотелось его обнять, чтобы он хотя бы перестал бегать. Но этого брат не позволил бы ни в коем случае. Вдруг он резко остановился перед Мэйдэ и спросил:

— Есть яд, который совершенно нельзя обнаружить?

— Совершенно незаметного не существует.

— А какой существует? — раздраженно бросил Чэнсяо.

— Разные бывают, — заметил Мэйдэ уклончиво.

— Сделай так, чтобы в течение месяца императрица и император умерли.

— Брат!

— Не смей мне возражать!

— Но ведь я лекарь, я…

— Я сказал: не смей! — Чэнсяо резко ударил его по лицу обломком веера. Мэйдэ схватился за щеку. Обиды он не чувствовал — лишь острую, невыносимую жалость. — Приготовь румяна для государыни и чай для государя.

— Я не хочу, — упрямо повторил Мэйдэ. — Сяо-гэ, ты об этом пожалеешь.

— Никогда. Я бы подождал, пока он умрет сам, да боюсь, не проживу столько. А государыня… Ты ведь тоже ее ненавидишь.

Мэйдэ помотал головой. Даже если бы глухая неприязнь, которую он испытывал к императрице, была ненавистью, это не могло послужить поводом для убийства. К тому же был еще Фэнь-эр. Как Мэйдэ будет смотреть на него, если не решится противостоять брату?

— Мне безразлично, что ты думаешь, — глухо сказал Чэнсяо. — Ты обязан мне помочь сделать первый шаг к престолу. Ты мой брат. Ради этого я приблизил тебя ко двору. Ты должен избавить Тянься от бесполезных правителей.

Он говорил очень тихо и выглядел так страшно, что Мэйдэ потянулся к его лицу — нажать на точку на лбу и усыпить его, но Чэнсяо резко отпрянул:

— Брось свои лекарские штучки! Ты сделаешь то, что я приказал, и как можно скорее. Как можно скорее!

— Хорошо, хорошо. — Мэйдэ погладил брата по плечу. — Только ляг, пожалуйста, в постель. Тебе надо отдохнуть. Слышишь, Сяо-гэ?

Он ожидал сопротивления, но брат внезапно сдался, лег в постель, выпил успокоительный отвар, позволил сделать себе массаж, уснул. Мэйдэ надеялся, что Чэнсяо не вспомнит больше о яде. Но он вспомнил. Он вспоминал постоянно, и как Мэйдэ ни оттягивал приготовление румян и чая, ему пришлось… Он обманывал себя, убеждая, будто был вынужден, но на самом деле всегда знал, что это неправда. Он действительно сделал это для брата, только вот зачем? Почему? Испугался? Чэнсяо грозил, что выгонит его, что найдет кого-то другого, кто ему поможет. Боялся ли Мэйдэ, что кто-то другой раскроет государю замысел брата и тот погибнет? Или просто не хотел расставаться с Фуфэнем?

Он до сих пор не знал. И не хотел знать. Просто хотел забыть навсегда про румяна для государыни и чай для государя. Но Фэнчжоу снова обо всем напомнил ему. Этот город всегда с ним был слишком честным и слишком жестоким.

Ванши медленно брел по переулкам и вел за собой какого-то любопытного человека. Он успел добраться до монастыря Оберегающей щедрости прежде, чем закрыли ворота, и благополучно устроился в отведенной ему комнатке. Кажется, человек запрыгнул на стену и наблюдал за Ванши сверху, внимательно следя за тем, куда он отправится ночевать. Но после переживаний этого дня, Ванши уже не имел сил на чрезмерное беспокойство. В конце концов, имеет ли его жизнь или свобода хоть какое-то значение теперь, когда с ним больше нет Фуфэня?

***

Следующий день Ванши провел, бродя по бедным кварталам в поисках больных, и нашел себе немало работы. Только к вечеру он вернулся в монастырь Кайбаосы и смог приготовить себе еду. Он пил чай, когда на дорожке, ведущей к кельям, раздались шаги. Ванши прислушался, но услышал лишь тихие переговоры ступенек и крыльца. Скрипнув, отворились двери. Двух шагов, выхваченного духовным зрением силуэта, аромата аквиларии было достаточно, чтобы Ванши узнал в вошедшем брата. Он встал и тоже шагнул навстречу, потом оба замерли, не решаясь приблизиться каждый по своей причине.

— Это и в самом деле ты, Мэйдэ, — тихо сказал брат.

— Это я, государь Чжэньгуан, — отозвался Ванши и первый решился подойти, на правах лекаря, смеющего прикасаться к императору, взял брата за запястья. Пульсы были глухие, неровные, гораздо хуже, чем раньше.

— Что скажешь? — Брат высвободил руки.

— Ты совсем не бережешь себя, — ответил Ванши с легким упреком. — Зачем пришел?

— Хотел убедиться, что это ты.

— Государь… — Ванши укоризненно покачал головой. — Разве тебе не донесли всё в точности?

— Может, я соскучился? — усмехнулся брат.

— Скажи сразу, чего ты от меня хочешь?

— Хочу, чтобы ты был под присмотром.

— Это за тобой надо присматривать, государь Чжэньгуан.

— Вот и присмотришь.

Ванши помотал головой. Теперь его не так уж легко было провести. Чэнсяо не позволил бы к себе приблизиться, не стал бы слушать советы, а со всем прочим справляются и придворные лекари.

— Я не лучше остальных. И ты прекрасно сам все знаешь. Не хочу жить при дворе.

— Тогда поселю тебя в загородной усадьбе. Если захочешь, сможешь заниматься частной практикой.

— Мне нравится путешествовать. Ты, конечно, можешь применить насилие… — Ванши улыбнулся, повернувшись лицом к брату.

— Прости меня, — сказал тот.

— Я благодарен тебе за все. Только зачем ты стал нас разыскивать, раз уже отпустил?

— Я не искал вас. Я и так знал, что вы в школе Хуамуцай.

— Не искал? А учитель сказал, будто…

— Не знаю, какие игры ведет твоя любимая школа. Когда вы все-таки сбежали, я подумал, что ты обиделся и тебе нужно, как обычно, отсидеться где-то в углу, прежде чем с тобой можно будет нормально поговорить. А твой учитель взял да и выставил вас вон. Он действительно не знал, куда вы отправились?

— Нет. Я и сам не знал… Но почему же учитель так поступил?

— Может, считал, будто исчезновение юного императора лишит мою власть легитимности? Но когда императора хватились, уже никому не было дела до того, имею ли я право занимать престол. Несогласных в столице не осталось. Чего же хотел твой учитель? Думал, ты мне поможешь разобраться.

— Больше не хочу никаких интриг, никаких игр. Я в них всегда проигрываю. И ты со мной поиграешь.

— Я и без тебя проиграю, — усмехнулся Чэнсяо. — Это не важно. Пока я в силах, хочу сделать как можно больше.

— Не хочешь ли ответить на вопрос, который я задавал тебе столько раз? Зачем тебе всё это?

— Мне уже не слезть со спины тигра, — горько рассмеялся Чэнсяо. Поддавшись внезапному порыву, Ванши обнял брата, и тот в ответ слегка похлопал его по спине. — Значит, не хочешь жить в покое и довольстве?

— Не хочу. Не могу.

— Я тревожусь о тебе. Хотя бы изредка подавай о себе вести. А то уже почти пять лет ни слуху о тебе ни духу. Как только тебя занесло в Фэнчжоу?

— Как пес на свою блевоту, — тихо пробормотал Ванши. Брат стиснул его плечо, кивнул, поджал губы, как делал всегда, когда был взволнован и расстроен. — Зачем только мы с тобой встретились, Сяо-гэ?

— Я скучал по тебе, беспокоился о тебе, — брат говорил проникновенно, кажется, искренне. — Я очень виноват перед тобой. — Ванши показалось, что сейчас брат смотрит на его повязку на глазах, и бездумно потрогал ее, сдвинув неловким движением. И тут же почувствовал прикосновение пальцев Чэнсяо: брат осторожно поправил повязку. — Если раньше я хотел использовать тебя, то сейчас хочу заботиться о тебе. Иногда мне бывает страшно. Мне не хватает близкого человека. И тогда я вспоминаю, как мы мальчишками секретничали, доверяли друг другу какие-то глупые тайны, утешали друг друга… Думаешь, это из-за болезни я стал таким чувствительным? — голос слегка дрогнул, брат затих.

Ванши не говорил, потому что если бы сказал хоть слово, наверняка расплакался бы. Но с повязкой нельзя плакать. Молчали они довольно долго. Наконец Ванши почувствовал, что может говорить, и спросил, конечно же, не надеясь на согласие:

— Сяо-гэ, давай сбежим вместе?

— Хорошая мысль, — хрипловато отозвался брат. — Но не могу.

— Да, ты же едешь на спине тигра. Понимаю.

— В любом случае, я рад, что повидался с тобой. Что ты здоров. Что простил меня. Ты ведь простил меня?

Ванши поспешно затряс головой и добавил:

— Даже Фэнь-эр меня простил. Как мне не простить тебя? К тому же все правильно. Мне легче чувствовать, что хотя бы часть моей вины искуплена моей слепотой. Я благодарен тебе.

Чэнсяо притянул Ванши к себе, обнял, отпустил.

— Что ж, прощай. Наверное, мы больше не встретимся, — сказал он и поспешно вышел из комнаты. Его торопливые шаги зашуршали по песчаной дорожке. Тут только Ванши спохватился, выскочил вон и крикнул туда, где между призрачными кустами его духовное зрение едва улавливало движение государя Чжэньгуана:

— Что насчет румян для государыни? Ты распорядился?

Брат остановился, потом пошел дальше, но его шаги заглушил бегущий к Ванши человек. Он остановился на некотором расстоянии и четко ответил:

— Государь отдал все необходимые распоряжения, — затем поклонился, развернулся и поспешил догнать императора.

Значит, все же не зря Ванши посетил столицу.

Надолго задерживаться в Фэнчжоу не хотелось, но дела еще оставались, и, бродя по улицам, Ванши слушал сплетни и прочую болтовню. Говорили, что государь сумел предотвратить нечто ужасное. Будто кто-то желал отравить всех девушек столицы.

— Это наверняка кидане!

— Зачем же им так поступать?

— Как зачем? Погибнут все ханьские девушки, они своих подсунут, а потом и захватят столицу.

— Вот глупости какие! Как же они при помощи девушек столицу захватят? Да к тому же кто пожелает жениться на дикарке?

— Зачем же жениться? Даже если просто взять такую в дом служанкой, она и тогда опасна.

Ванши не дослушал. Он надеялся, что брат узнал правду, нашел и наказал преступников.

Закупив лекарственных трав в аптечной лавке, он отправился дальше.

_________________________________________________________

[1] Третий лунный месяц соответствует апрелю.

[2] Цинмин — «чистота и ясность» — китайского сельскохозяйственного лунно-солнечного календаря — 5/6 апреля — 20/21 апреля.

[3] Чушу — прекращение жары, 23/24 августа — 7/8 сентября.

[4] Люци — 7/8 августа — 23/24 августа.

[5] 磨杵成针mó chǔ chéng zhēn «Пест обточить в иглу» — терпение и труд все перетрут; наперекор всем трудностям огромными усилиями добиться успеха; капля камень точит.

[6] Кайшу (кит. трад. 楷書, упр. 楷书, пиньинь kǎishū) — исторический стиль китайской каллиграфии, также известен как «уставное письмо».

[7] «Цаошу» (кит. трад. 草書, упр. 草书, пиньинь cǎoshū) — общее название для скорописных стилей китайского письма, также известное как «травяное письмо».

[8] 锦囊妙计jǐn náng miào jì «Превосходный план в парчовом мешке» — хороший способ решения актуального вопроса; хитроумный план; хитрый; изворотливый.

3. Дух императора

Ванши уже несколько лет странствовал по Девяти пределам. Он и хотел бы каждый год возвращаться в деревеньку Хуши, а все же обходить Тянься разными дорогами оказалось довольно долго. За последние два года Ванши ни разу не молился на могиле Фуфэня. Зато встречался с войсками брата в княжествах Цзинь и Бао, которые тот победоносно присоединил к Южной Тун. Тогда Ванши по несколько суток не уходил с покинутого поля боя, пытаясь помочь. Он не спешил. Ходил между телами, отыскивая тех, кто еще дышит, давал пить, останавливал кровотечение, перевязывал раны, которые заживут, сидел рядом с умирающими, когда они нуждались в этом. Предназначенные для жизни и смерти — каждый из них был одинаково важен.

Смерти и страдания, к которым Ванши прикоснулся за годы странствий, отдалили его от собственной тоски. Иногда он совершенно забывал о своей вине, о разлуке с Фуфэнем и братом. Он даже почти не вспоминал о своем одиночестве. Но легче ему не становилось. Неисчерпаемая бездна человеческих земных мук была страшнее его крохотного источника боли. Потому, устав от сострадания множеству чужих людей, Ванши возвращался к своей печали как в родной дом.

Он не всегда добирался до деревеньки на берегу Куаньху, но неизменно каждый год оказывался в столице Южной Тун. Вот и теперь, в конце года, он вошел в южные ворота Фэнчжоу и брел привычным путем к храму Кайбаосы, а весть о его прибытии уже летела по бедным кварталам города. Брат Упань, с которым Ванши особенно сдружился, встретил его тепло, накормил и напоил чаем, но отдохнуть Ванши не успел. Едва он расположился в комнате, как к нему потянулась вереница посетителей: кто за лекарством, кто с новыми жалобами, кто с благодарностью. Он принимал их до первой стражи[1]. Когда его оставили в покое, брат Упань снова принес чаю, и они посидели еще, говоря о тепле и холоде.

— Господин У, вероятно, очень занят, — заметил брат Упань, наливая Ванши чаю, — но все равно находит время навестить столицу, хотя место это не самое спокойное. Следите за новостями?

— Нет, не очень, — признался Ванши, принимая чашку. — Я не уверен, но мне кажется, я возвращаюсь сюда, потому что в столице живет мой брат.

— Почему же не останавливаетесь у родственников? — удивился брат Упань.

— Сейчас довольно непростые у нас отношения, — вздохнул Ванши. — Но прежде…

Прежде, когда его прекрасный брат еще не имел таких честолюбивых и отчаянных планов, когда он был просто блистательным, многообещающим юношей, исполненным талантов и добродетелей, образцом для подражания, обожаемым гэгэ… Столько было у них солнечных дней и дождливых вечеров для чтения стихов и книг, которые не проходят в конфуцианском училище! Чэнсяо чудесно играл на гуцине и, когда отцу не надо было помогать в лавке, Мэйдэ с наслаждением слушал игру брата. Сам Мэйдэ не был одарен талантом музыканта, да и стихи сочинять не умел, но чувствовал тонко. В столице, если выдавались спокойные дни и Чэнсяо мог себе позволить немного отдохнуть, он приглашал Мэйдэ и всегда со вниманием относился к его суждениям.

А в те давние времена в их родном городке Мэйдэ только восхищался, глядя на брата, и не смел высказывать свое мнение.В детстве шесть лет — слишком большая разница. Впрочем, Чэнсяо не пренебрегал и детскими забавами. Он играл в ласточку, и Мэйдэ казалось, никто не подбрасывает волан изящнее, чем Чэнсяо. А как ловко он играл в цуцзюй! Они вдвоем с братом выступали против четверых ровесников Мэйдэ и довольно часто побеждали… А уж в игре в веревочку у Чэнсяо вовсе не было равных. Что за прекрасные были времена!

Брат во всем поддерживал Мэйдэ, даже когда родители не одобряли его увлечений. Мэйдэ постоянно притаскивал в дом то ободранного кота, то пса с больной лапой. Ему нравилось их лечить. Чэнсяо уговорил отца и матушку смотреть сквозь пальцы на пристрастия младшего брата. А однажды Мэйдэ принес домой дрозденка, слетка. Мэйдэ знал, что таких птенцов подбирать нельзя, но этот хромал и не видел одним глазом, вот Мэйдэ и решил его выходить. Он назвал птенца Цзыцзы[2], и они с приятелями целыми днями ловили для него червяков и мух. Иногда Чэнсяо приносил их подопечному что-нибудь вкусненькое, и Цзыцзы доверчиво склевывал с его руки кусочек мяса или вареного яйца.

Впрочем, вскоре дрозденок и сам научился находить себе пищу. Цзыцзы жил во внутреннем дворике на старом зизифусе, прилетал на свист, откликался на имя и вообще был милой и послушной птицей, хотя его хромота не прошла и видеть вторым глазом он так и не смог.

К несчастью, как-то вечером в их дворик забрался соседский кот и поймал Цзыцзы. Мэйдэ уже лег спать, но услышав отчаянный писк, выскочил на улицу босиком. Он смог отбить у кота своего любимца. Спасти бедную пташку уже не удалось. Провозившись с умирающим дроздом всю ночь, под утро Мэйдэ уснул, а когда проснулся, изорванное тельце уже остыло. Мэйдэ стоял в оцепенении, замерев перед своей первой потерей. Горе казалось безграничным. И Чэнсяо, которому младший брат всю ночь не давал спать, обнял его за плечи. Вот тогда-то Мэйдэ разрыдался в голос, уткнувшись брату в плечо… Это воспоминание о брате, готовом разделить любую боль, спрятать от самого страшного горя, жило в душе Ванши несмотря ни на что. Даже сейчас, после всего, что произошло с ними и между ними, Чэнсяо оставался для него тем, кто несет часть его бремени.

Ванши отвлекся от размышлений и заметил, что брат Упань замолк и, кажется, внимательно наблюдает за ним.

— Господина У не интересуют столичные сплетни, — разочарованно проговорил брат Упань, снова ставя чайник на угли.

— Сплетни не интересуют, а новости я всё же не отказался бы услышать.

— Говорят, государь болен, — тихо сказал брат Упань.

— Он давно болен, — спокойно отозвался Ванши.

— Я слышал, он совсем плох. Недаром по монастырям и храмам разослали повеление молиться о здоровье государя.

— Вот как… — Ванши вздохнул. Этого и следовало ожидать: брат совсем не заботился о себе. Может быть, попробовать утром повидаться с ним? Вдруг Ванши сможет помочь?

— Господин У снова о чем-то задумался? — мягко позвал брат Упань.

— Я привык к одиночеству, — улыбнулся Ванши виновато. — Пусть брат Упань простит меня за рассеянность!

Брат Упань сам рассыпался в извинениях, а потом легко перешел к столичным сплетням. Слухи Ванши мало интересовали, но прогнать заботливого монаха он не смел и терпел его общество около половины большого часа, пока не начал клевать носом. Тогда брат Упань спохватился и ушел, пожелав Ванши спокойной ночи. Едва брат Упань шагнул за порог, сон слетел с Ванши, и он попытался погрузиться в медитацию.

И внезапно увидел перед собой брата. Тот выглядел совсем юным и был одет в простую светлую одежду, как раньше, когда еще занимался в городском конфуцианском училище. Чэнсяо присел рядом с Ванши, заглянул ему в лицо. Легкий аромат аквиларии исходил от его одежд.

— Ты прекрасно выглядишь, Сяо-гэ, — улыбнулся Ванши.

— Правда? Значит, ты видишь меня?

— Конечно, — радостно кивнул Ванши. — Это же сон или какое-то видение?

— Значит, я все-таки умер, — задумчиво отозвался Чэнсяо. — Вечером мне доложили, что ты пришел в Фэнчжоу. Я хотел утром послать за тобой, чтобы проститься. Но, по всей видимости, сегодня ночью государь Чжэньгуан скончался.

— Скончался? — переспросил Ванши.

— Как видишь, — Чэнсяо пожал плечом. — Впрочем, я даже рад, что нам удалось повидаться в такой непринужденной обстановке без свидетелей. Похоже, теперь мне придется поверить в бессмертие души, ведь мое настоящее состояние является прямым тому доказательством, — он хмыкнул. — Но прежде чем отправиться на перерождение, хоть в перерождение я и не верю, мне хотелось попросить у тебя прощения.

— Ты просил, и я простил! — поспешно заверил брата Ванши.

— Но я бы хотел попросить прощения перед тобой, как перед всеми теми, кто уже не сможет меня простить в этой жизни.

— Разве я могу прощать от чужого имени? — изумился Ванши.

— Зато ты можешь просить обо мне Кого-то, Кто имеет такую власть.

— Но как?

— Просто проси Небеса. Там разберутся. — Чэнсяо горько усмехнулся. — Но, Мэйдэ, Мэйдэ, — в голосе брата звучала тоска, — самое страшное и неоправданное преступление я совершил против тебя. — Он протянул руку к лицу Ванши, и тот почувствовал легкое дуновение на виске: выбившаяся прядка затрепетала, щекоча щеку. — Это первое, что я хотел бы исправить, если бы только мне позволили прожить мою жизнь заново. О, я бы многое хотел исправить… Нет, я всё сделал бы по-другому! Но теперь могу лишь сказать: пусть я совершил много дурного, зато начал собирать Тянься, и тот, кто придет после меня, сможет продолжить мое дело. И тогда его империя воссияет подобно Великой Тун.

Чэнсяо поднялся, огляделся. В полной темноте вырисовывался только его светлый силуэт, и Ванши не понимал до конца, снится ему брат или нет.

— Светает, — заметил Чэнсяо. — Сегодня ночью выпал снег. Вся природа в трауре по поводу кончины государя Чжэньгуана. Может быть, это сможет их убедить в том, что нет отравленной крови, не существует рода, несущего проклятие? Как думаешь, сяо Мэй?

— Ты и сам понимаешь, что никакой траур природы не сможет переубедить людей, если они уверены в какой-то нелепице, — мягко ответил Ванши.

— Ты устал, — проговорил Чэнсяо ласково. — Дай обниму тебя в последний раз.

Он приблизился к Ванши, и тот ощутил мягкое тепло на шее, на груди — невесомое, нечеловеческое. Сам Чэнсяо растаял — исчез так же внезапно, как появился. Ванши обхватил себя руками, словно стараясь сберечь это последнее соприкосновение. Он лег и сразу уснул, но сон ему приснился тревожный.

Снилось, как он собирает травы на горе Хуамушань, как сияет небо, блестит роса. Ему часто снились подобные сны, когда он жил в школе. Он собирал во сне травы, которые они изучали на уроках, и потом ему легко было отвечать: он запоминал их внешний вид и свойства. В этом сне было очень спокойно и хорошо, но внезапно на мир рухнула непроглядная тьма. Ни проблеска, ни отсвета — ничего, что хотя бы очертило контуры предметов. Ванши в ужасе проснулся — и оказался в такой же кромешной тьме. Он сидел на постели и, медленно просыпаясь, понимал, что слеп, что ему никогда больше не увидеть небо, цветы, горы…

В первые месяцы после побега этот сон постоянно снился Ванши, и он так же в панике просыпался и долго не мог успокоиться. Фуфэнь тихонько подходил к нему, подавал воды, обнимал, жалея. Если бы рядом не было Фэнь-эра, Ванши не смог бы привыкнуть к слепоте никогда. Только ради этого ребенка он брал себя в руки, собирался с силами, жил дальше, не позволяя себе впадать в уныние.

Он всегда знал, что он сделал глупость. Не стоило спорить с братом: долгожданная смерть императора и императрицы, возведение на престол малолетнего государя Мингуана и получение должности регента при юном правителе — всё это до предела обострило и без того неустойчивое состояние Чэнсяо. Но Мэйдэ не мог думать о брате, так сильно боялся за Фуфэня. Ему хотелось увезти мальчика подальше из столицы и императорского дворца, спрятать, чтобы никто не сумел навредить ему — ни брат, ни кто-то из его противников. В то утро они решили бежать. Юному императору после волнений последних дней — исполнения погребальных ритуалов и бессонных ночей в храме предков, после утомительной церемонии восшествия на престол — необходим был отдых. Личный лекарь прописал государю прогулки на свежем воздухе вдали от столичной суеты. Вещей брали совсем мало: всем сообщили, что к вечеру государь вернется.

Они уже готовы были покинуть императорские покои, государю подали паланкин, и тут явился левый министр, императорский наставник — регент Тянь Чэнсяо в сопровождении нескольких гвардейцев, что указывало на его серьезные намерения.

— Куда собирается государь? — строго спросил Чэнсяо.

— Государю необходимо отдохнуть от двора, — ответил Мэйдэ твердо.

— Разве дорога не утомит его величество? — Чэнсяо усмехнулся.

— Гораздо меньше, чем бесконечные придворные церемонии и ритуалы! —горячо возразил Мэйдэ.

— Я, как человек ответственный за исполнение государем его обязанностей, запрещаю вам покидать дворец.

— А я, как человек ответственный за здоровье императора, запрещаю ему оставаться во внутреннем городе, — отчаянно заявил Мэйдэ.

— Полно, брат, — устало вздохнул Чэнсяо. — Вам нельзя ехать.

— Почему же? — возмутился Мэйдэ, не обратив внимания на то, что Чэнсяо впервые при посторонних назвал его братом.

— Потому что я не велю. — В голосе брата звучал металлический холод, но Мэйдэ не собирался сдаваться.

— Ты велишь? Но ты обязан печься о безопасности государя, а находиться рядом с тобой ему крайне опасно.

— О чем ты говоришь, Мэйдэ? — Чэнсяо глянул на младшего брата страшным, чужим, черным взглядом. — Почему же?

— Потому что… румяна для государыни и чай для государя… — Под этим жутким взглядом Мэйдэ растерял всю свою уверенность. Но он должен был бороться ради безопасности Фэнь-эра, он выпрямился и посмотрел брату прямо в лицо. — Отпусти нас, Тянь Чэнсяо. Я не желаю больше не только помогать тебе, но даже видеть твои гадкие дела не хочу!

— Не хочешь видеть? — брат переспросил шепотом, и по спине Мэйдэ будто скользнуло что-то ледяное, мертвое. — Не смотри. — Чэнсяо едко улыбнулся и тихо добавил, обращаясь к одному из гвардейцев: — Выколи ему глаза.

Мэйдэ не мог пошевелиться. Он так ясно осознавал, что сейчас, через несколько мгновений, ему будет очень больно, что он больше никогда не сможет видеть, и в то же время понимал, что еще не все сказал брату и сейчас ему никак нельзя потерять сознание. Он и в самом деле каким-то сверхъестественным для себя усилием воли сумел остаться в сознании, но лишь повторял:

— Брат, отпусти нас, отпусти…

Сейчас Ванши подумал, что выглядело это жутко.

— Я пришлю тебе лекаря, — бросил Чэнсяо, резко повернулся, обдав Мэйдэ легким ароматом аквиларии, и поспешно вышел из покоев.

Все-таки они уехали в тот же день. Их никто не удерживал. За ними никто не следил. Через четыре дня они вошли в ворота школы Хуамуцай, пользуясь холодным приглашением учителя, которое на самом деле было запретом на возвращение.

Постепенно слепота, пугавшая Ванши в первые месяцы, стала для него благословением. Страдания и неудобства помогали примириться с горечью вины, притерпеться к ней.

Он вздохнул спокойно, сел в постели, снова задумался: действительно ли видел он душу брата этой ночью? Легкий запах аквиларии растворился в воздухе, время от времени напоминая о видении. Но может быть, эти благовония положил в курильницу брат Упань? Ванши задумался и не заметил.В комнату постучали, и за дверью раздался голос брата Упаня:

— Господин У, вы проснулись? Вы просили разбудить вас до часа дракона[3]…

— Благодарю, брат Упань.

— Господин У, можно мне войти?

— Входите, конечно, — Ванши накинул верхнее ханьфу, встал с постели.

— Ах, господин У еще не вставал? Я сильно потревожил вас? — забеспокоился брат Упань.

— Не переживайте так, — улыбнулся Ванши.

— Ночью выпал снег, — поспешно заговорил Упань. — Я собрал его с ветвей катайи, чтобы заварить чаю для господина У.

— Выпал снег… — повторил Ванши. — Брат Упань очень добр.

— О нет, я не добр, — тихо рассмеялся Упань. — Просто возможность услужить господину — источник радости для меня.

Он раздувал угли в жаровне, звякал посудой, шуршал чайными листьями. Наконец протянул Ванши чашечку чая. И едва тот поднес чашку к губам, повеяло аквиларией. А над столицей загудели колокола, возвещавшие о кончине государя.

___________________________________

[1] Час крысы, 23:00 — 01:00.

[2] 吱吱 zhīzhī; zīzī звукоподражание чириканью, писку, визгу.

[3] Час дракона — 7:00 — 9:00.

4. Чайный бес и другие обитатели деревни Хуанъе

Первые дни цинмина выдались теплыми и ясными. Мягкий ветер нес запахи свежей травы и влажной земли, тонкий аромат зацветающей дикой вишни. Ванши подставил лицо солнечным лучам и наслаждался тихим покоем, разлитым в природе. Снизошел ли покой в его душу? Мог ли он надеяться на то, что призраки прошлого и его вина перед дорогими ему людьми перестанут его тревожить? Он любил свое имя: У Ванши — «без прошлого», не потому что жить без прошлого легче, а потому, что это имя дал ему Фуфэнь. Кто такой человек без прошлого? Это человек без себя. Каким бы он ни был, как бы ни изменился, он не имел права забывать о своих ошибках, о ранах, нанесенных другим людям, и язвах, вскрывшихся на собственной душе… Впрочем, новое имя звучало скорее как «нельзя жить, повернувшись лицом к началу, к истоку всех бед». Толковать его таким образом, наверное, было правильнее всего. Буддийские сутры учат прошлое оставлять в прошлом и идти дальше. Только помнить о поступках, которые нельзя повторять.

Он тяжело привыкал к одиночеству, ведь всю жизнь кто-то постоянно находился рядом с ним, поддерживал его и делил с ним радости и печали. Старший брат, Фуфэнь, даже учитель… Иногда их сердечное отношение казалась Ванши неправильным, украденным сокровищем, ведь он сам ничем не заслужил доброты и ничем не отблагодарил их, только своей бесполезной привязанностью. Трое этих близких людей предъявляли Ванши разные требования: исполнение долга, подчинение разуму и воплощение любовь. И, кажется, ни одно из этих требований Ванши не выполнил. Не слушал учителя и сделал неправильный выбор, переступил через разум, пытаясь следовать родственному долгу. Поступок его повлек за собой отступление от любви. Ванши лишил Фэнь-эра родителей, но после, испугавшись, оставил, предал Чэнсяо, изменив, в конце концов, и долгу. Недаром же учитель отказался от Ванши, едва тот покинул школу ради служения брату. Брат заставлял делать страшные вещи и причинил ему немало боли, но отвернувшись от него, Ванши потерял что-то жизненно важное, что-то лежавшее в его основе — он сам потерялся. Фуфэнь был добр к нему, не смотря ни на что. Возможно, лишь потому, что обладал даром доброты и мудрости, которым делился с любым человеком.

Чэнсяо, Фэнь-эр, учитель — все они наполняли жизнь Ванши трудами, заботами, радостью и теплом, несмотря на его отступничество или свою требовательность. Оставить в прошлом память о них и свою вину перед ними не получалось. Хотя повседневные заботы довольно легко вытесняли тревожные мысли, те никогда не оставляли сердце Ванши, время от времени неожиданно выглядывая из самых темных уголков души. Никакие благие труды не помогали хоть что-то забыть и уж тем более исправить.

Вопреки этим мыслям, У Ванши продолжал трудиться. Сейчас он направлялся в деревеньку Хуанъе, где, как он слышал, случилось страшное поветрие. По словам осторожных, но любопытных и болтливых очевидцев, обитатели Хуанъе напоминали живые скелеты: болезнь медленно высасывала их, истощала, иссушала. От городка до развилки дорог его довез крестьянин из соседней деревни, от которого Ванши и узнал про таинственный недуг. Оставалось пройти не больше пары ли, и он двигался неторопливо, радуясь чудесному весеннему дню.

Деревенька встретила его лаем собак, запахом дыма и человеческого жилья. Издалека она не казалась подозрительной, но, приблизившись, Ванши почувствовал тревогу: главная улица пустовала, а в воздухе колебались странные нечеловеческие энергии, слабые и тонкие, похожие на нити паутины. Ванши легко уворачивался от их трепещущих концов, но простому человеку, лишенному духовного зрения, это было не под силу. Ванши постучал в первые ворота. Ждать ответа пришлось довольно долго, и он забеспокоился. Не могло же поселение вымереть так быстро? Даже при самых ужасных поветриях всегда есть кто-то, кто остается на ногах дольше других, бывает, кого-то болезнь не касается вообще. Подозрения о непростом характере недуга усилились. Наконец ворота открылись.

— Если ты пришел за подаянием, — сказал отворивший человек, — то лучше иди в дом старосты. Может, у него что и есть, а мы последнее доедаем.

— Я лекарь, — ответил Ванши. — Слышал о поветрии в вашей деревне и пришел помочь. Плату я не возьму, — поспешно добавил он.

— Это странно, — заметил человек. — Разве так бывает? Только странствующий лекарь У не берет с бедняков плату. Но сомневаюсь, что люди говорят правду.

— Я действительно не беру плату с тех, кто не может заплатить, — улыбнулся Ванши.

— Так это вы, господин! — обрадовался человек. — А правду говорят, что вы мертвых воскрешаете и всякие чудеса творите? И что У Ванши, хоть слепой, но болезни видит так, как и зрячий лекарь не может?

— Думаю, что люди очень сильно преувеличивают мои способности, — У Ванши тихо рассмеялся. — Такого я еще не слышал, будто умею воскрешать мертвых. Но для начала дайте мне осмотреть больных. Я попробую хотя бы живым помочь.

— Да, да, проходите, проходите, господин, — и человек зашаркал по двору, еле переставляя ноги.

В доме вокруг Ванши собралась вся семья: отец и мать хозяина, он сам, его жена и дети от восьми до восемнадцати лет, старшие со своими женами. Малыши были так слабы, что не могли даже плакать, только тихонечко стонали.

Ванши тщательно прослушал пульс у каждого, начиная со старших и заканчивая младшими. Странным было то, что глубокий пульс был у всех спокойным и ровным, однако средний и верхний звучали слабо и прерывисто. Это говорило о том, что болезнь не поселилась внутри, но нечто внешнее вытягивало из человека силы. Как он и подозревал, поветрие, охватившее деревеньку Хуанъе, наслал какой-то дух. Вообще-то Ванши как лекаря не должны были касаться проделки духов: всё это было сферой деятельности совершенствующихся из духовных школ. Однако до этой глухой деревеньки вряд ли добрались бы совершенствующиеся: очень уж далеко отсюда было даже до самых незначительных орденов. Что ж, в конце концов, Ванши и сам когда-то учился в духовной школе и кое-что сумел усвоить, хотя силы его были невелики. Можно было попробовать понять, что это за дух и что ему нужно.

— Скажите, в деревне не происходило ничего странного перед тем, как вас коснулось поветрие? — поинтересовался Ванши у хозяина.

— Кажется, нет, ничего не припомню, — задумался тот.

— Как же ничего? — вмешалась его жена. — А странный нищий, который рассердил старосту, и тот велел его никому не принимать? А он возьми да и помри на улице в ту же ночь! Его еще закопали за оградой кладбища, под старым тунговым деревом.

— Кто-нибудь сможет отвести меня туда?

Пришлось хозяину послать старшего сына провожать Ванши. Движение темной энергии Ванши почувствовал сразу, но было в ней что-то странное, робкое, неуверенное. В ней скрывалось много обиды, горечи, но не было неукротимой злобы. Он присел на корточки, коснулся земли в поисках связи с тревожным духом, в течение стольких дней не покинувшим земную юдоль. «Что с тобой случилось? Зачем ты мучишь этих людей?» Никто ему не ответил. Что произошло у старосты? Чем этот человек разозлил его? Чего он хотел?

— Отведешь меня к старосте? — Ванши повернулся к провожатому.

— Да-да, господин, — с готовностью ответил тот, непрестанно кланяясь.

Семья старосты тоже страдала от недуга, насланного духом умершего, потому старик охотно рассказал Ванши, как однажды к нему постучался нищий. Слуги подали ему плошку каши, но нищий сказал, что хочет выпить чаю. Слуга посмеялся и принес чашку того варева, что они пьют обычно сами, но нищий даже не стал пробовать — вылил эту жижу на землю и потребовал, чтобы ему заварила чай служанка по имени Лю Син. Лю Син уже несколько лет прислуживала в доме старосты и действительно с необыкновенным мастерством заваривала чай. Но откуда это было знать жалкому нищему попрошайке? К тому же поить его дорогим чаем старосте не хотелось, и он прогнал бедолагу.

Служанка Лю Син рассказала Ванши, что когда-то была замужем за знатным господином. Кто мог подумать, что тот окажется настоящим чайным бесом — ча-гуй? Муж потратил все имение на чай, и, чтобы вернуть долги, продал Лю Син в богатый дом. Хозяин очень ценил ее умение заваривать чай и сильно привязался к ней, а его жена ревновала и однажды, когда господин отлучился по делам, отправила служанку в отдаленную деревушку, где имела родственников по материнской линии.

— Может ли быть, что тот нищий был моим бедным мужем? — со слезами прошептала она. Ванши молча кивнул. Если бедняга хотел лишь выпить чаю, заваренного женой, почему же его гнев обрушился на всех жителей деревни? Не привел ли он в расстройстве полчища мелких голодных духов? Поодиночке они не имеют силы, но, собравшись в стаю, становятся опасными и вредоносными в тщетной попытке утолить нестерпимый голод.

— Попробуем сделать так, — наставлял старосту Ванши. — Пусть госпожа Лю идет на могилу мужа, помолится и сожжет немного жертвенных денег, пусть также заварит лучший чай и совершит возлияние. Хорошо бы еще изготовить табличку с именем ее мужа и предоставить возможность госпоже Лю молиться перед ней и, заварив чай, каждый день совершать возлияния в течение года. Что же касается жителей деревни, то им следует наварить каши или похлебки из съедобных трав, вроде лакрицы, сурепицы и яоженьмао[2], выставить котлы с этим варевом за ворота, а на ворота и двери домов прикрепить талисманы от нечистой силы. У вас есть талисманы от мелкой нечисти?

Староста отрицательно качнул головой, но спохватился и затараторил:

— Нет-нет, господин лекарь!

Ванши, конечно, видел жесты и чувствовал движение воздуха, и поначалу его раздражало чрезмерное беспокойство и смущение людей, но потом он смирился. В конце концов, действительно, отвечать кивком головы на вопрос малознакомого человека неуважительно, слеп он или зряч. Слепота заставляла невоспитанных людей проявлять к нему уважение. Это забавляло.

Ванши продолжал носить с собой талисманы, чтобы применять их в местечках, вроде деревушки Хуанъе. И снова его слепота помогала ему в выборе талисманов. Он брал лишь те, которые мог четко увидеть духовным зрением. Им он доверял. Он вытащил из рукава пачку исписанных знаками бумажек и протянул старосте.

— К сожалению, это всё, что я могу для вас сделать. Я не совершенствующийся, а всего лишь лекарь: мне не под силу изгнать из вашей деревни столько голодных и обиженных духов.

— Все равно, господин У, мы так вам благодарны! Так вам обязаны! — засуетился староста. — Останьтесь с нами на несколько дней, пока мы не убедимся, что духи угомонились. Я отведу вам флигель в моей усадьбе.

Беспокойство старосты было понятно, и Ванши согласился.

И вот он сидел у окна, прислушиваясь к затихающим в сумерках звукам. Где-то залаяла собака, на дальнем конце деревни ей отозвалась другая. Утихали птицы, угомонился ветерок, лишь изредка теперь пробегающий по двору, задевая ветви большого грушевого дерева, нависшего над крышей флигеля. Они тихонько скребли по черепице, и лепестки с тихим шуршанием осыпались на землю.

Ему вспомнилось, как они с Фуфэнем проводили вечера на берегу озера Куаньху. Сгущались сумерки, от воды тянуло прохладой, пахло мокрой травой и влажным песком, в ветвях ивы затевала песенку длиннохвостая камышовка. Тишина дрожала над гладью озера — трепетная, гулкая. Фуфэнь раздувал угли в курильнице, клал туда благовония от насекомых, зажигал фонарь и читал что-нибудь вслух. Его тихий хрипловатый голос претворял стихи давно умерших поэтов в вечное откровение о жизни. Озвученные слова из личинок иероглифов превращались в хрупких ночных мотыльков, не улетали далеко, а вились вокруг фонаря среди мошек и поденок. Ванши довольно долго боялся счастливых воспоминаний, предпочитая лучше не думать ни о чем, но теперь вдруг позволил мыслям вернуть Фуфэня, его голос, его любимые стихи. Эти воспоминания саднили, тревожно сжимали сердце, снова показывая, как счастлив он был тогда.

Фуфэнь играл на гуцине. Да, убегая из столицы, они почти не взяли вещей, но гуцинь прихватили. Фуфэнь завернул его в узорный шелк, как ребенка запеленал, и Ванши с благоговением носил цитру в коробе за спиной. Больше там почти ничего не помещалось.

В деревеньке Хуанъе беглецов приютил староста. Их флигель в дальнем конце сада стоял в зарослях павлоний, и когда деревья цвели, павильон тонул в сладковатом аромате и в лепестках. Дети старосты из любопытства забредали к диковинным обитателям глубин сада, и Фуфэнь с удовольствием учил их чтению и каллиграфии, а Ванши рассказывал о полезных свойствах трав. Они хорошо проводили время.

Когда Фуфэнь и Ванши выходили на прогулку, мальчики приводили своих друзей, и деревенские дети бывали под присмотром и даже что-то узнавали. Все это придумал Фуфэнь. Ванши бы не догадался: он бы спрятался, затаился от мира… Фуфэнь не давал ему потеряться.

Дочь старосты обладала музыкальным талантом, и Фуфэнь проводил много времени, занимаясь с ней. У нее с Фэнь-эром возникли особенно трепетные отношения — Ванши даже думал иногда, не влюблены ли дети друг в друга. Пусть Фуфэнь прекрасно знал, что ему нельзя ни в кого влюбляться и нельзя никого привязывать к себе, а всё же имя этой девочки звучало в его устах с отчаянной нежностью, хрупкой, напрасной. И ведь именно ей Фуфэнь передал свой цинь незадолго до смерти. Не привязал ли он ее к себе этим подарком?

Как привязал к себе Ванши. Очень крепко. И Ванши до сих пор сокрушался, что послушал Фуфэня и не отправился в школу Хуамуцай за травой ланду, когда его запасы подошли к концу. Да, он понимал, что если за столько лет его лекарства не смогли исцелить Фуфэня, то вряд ли они вообще способны вернуть сердцу мальчика правильный ритм. Он ясно видел, что, несмотря на все усилия, сердце Фэнь-эра становится с каждым годом слабее и тише, всё чаще делает перебои. Он сомневался, но разве не должен был хотя бы попытаться? Сделать хоть что-то? Он же, пренебрегая своими обязанностями целителя, уступил тому, кто просил отчаянно. И отпустил измученного друга.

В комнату кто-то вошел, и Ванши, вздрогнув, обернулся к двери.

— Господин У, это я, Лю Син. Я принесла вам ужин.

— Благодарю.

Пока он ел, Лю Син вскипятила воду на маленькой жаровне и приготовила чай.

— Чай, заваренный вами, госпожа Лю, в самом деле, превосходный, — похвалил Ванши, отпив глоток. — Неудивительно, что последним желанием вашего мужа было снова ощутить этот вкус.

— Ах, мой муж… — проговорила Лю Син, и по прерывистому торопливому дыханию Ванши понял, что она плачет.

— Мне жаль… — он погладил ее по спине. Существовало ли хоть что-то, способное развеять эту печаль, этот страх потери и леденящее чувство собственной тленности?

__________________________________

[1] Яоженьмао — это крапива.

5. Три огненные волосинки, камфорное дерево и другие странные вещи в поместье Сыма

Уже после первой ночи обитатели деревни Хуанъе пошли на поправку, и Ванши стал собираться в путь, но староста не хотел его отпускать.

— Неужели нам так и придется кормить этих голодных духов? Неужели нет никакого другого способа от них избавиться? И сколько мне еще придется терпеть, что Лю Син выливает на землю хороший чай?

— Господин староста, — отвечал Ванши. — Я всего лишь лекарь. Мое дело — лечить телесные недуги. Демоны и духи не по моей части. Вы должны найти совершенствующихся, которые окончательно избавят вас от нечисти. Что же касается чая, то, я надеюсь, через год господин Лю успокоится. Если нет, то опять же вам только совершенствующиеся помогут. А мне нужно идти дальше, господин староста.

— Нет, останьтесь еще ненадолго. Мало ли что эти духи выкинут?

Что ж, У Ванши некуда было спешить…

Впрочем, в один прекрасный день в ворота усадьбы постучали.

Прошло время достаточное, чтобы выпить чашку чая, как за дверями флигеля раздались голоса, и староста окликнул Ванши:

— Господин У, вы здесь? К вам можно войти? Господин Сыма прислал повозку: у него болен сын, он просит вас приехать.

Господин Сыма был местным землевладельцем — Ванши слышал о нем в уездном городе.

— Но господин Сыма богат, зачем ему услуги бродячего лекаря? — с неохотой переспросил У Ванши. Он не любил отнимать хлеб у именитых лекарей, зарабатывающих на жизнь лечением богачей.

— В том-то и дело, что никакие другие лекари не помогли, — отозвался посланный слуга. — А раз господин У сумел разобраться с поветрием в деревне Хуанъе, то, может, и сыночка нашего господина вылечит?

Так Ванши оказался в усадьбе господина Сыма. Сам господин принял его прохладно и рассеянно, как и подобало человеку его положения. Его блеклый голос и вялость движений, которые Ванши едва улавливал духовным взором, вызывали непреодолимое желание лечить. Во время разговора Ванши постоянно приходилось напоминать себе, что он здесь для того, чтобы лечить не отца, а ребенка. В целом, господин Сыма производил впечатление человека утонченного и образованного, отдавшего все хозяйственные дела в руки энергичной и властной жене. Он предпочитал не спорить с взбалмошной супругой и часто в мелочах уступал ей. Что, однако, следовало считать мелочью и где проходила граница между важным и незначительным?

Ванши осмотрел ребенка — годовалого младенца, обессиленного сжигающим его жаром. Двенадцать пульсов сбивались и рвались, но причина болезни была не в заражении и не в повреждении внутренних органов. Темная энергия тяжелым огнем медленно заполняла кровеносные сосуды ребенка, а его душа постепенно отступала, слабела и готова была покинуть тело или же уснуть в нем навсегда. Для начала Ванши выписал несколько рецептов и даже достал взятые из школы Хуамуцай духовные травы, подавляющие действие чужеродной силы. Если их не использовать сейчас, зачем они вообще нужны? Избавиться сразу от такой болезни не получится: слишком сильно она укоренилась в теле, однако поняв ее природу, можно свести на нет и влияние. Нужно обязательно найти того, кто поразил ребенка этой тьмой, и заставить ее разрушить.

Что здесь произошло, Ванши предстояло выяснить. Но он предпочел бы лечить малыша от крапивной лихорадки или заушницы.

— Это очень непростой случай, — сказал Ванши. — Мне нужно остаться и понаблюдать.

Ему отвели просторную комнату в павильоне в глубине сада, в гуще цветущих фруктовых деревьев. Воздух был напоен их ароматом, неподалеку журчала вода, шуршали камыши.

Ванши снова и снова вспоминал своего Фуфэня. Их вечера среди цветущих деревьев и опадающих лепестков. Фуфэнь любил поэзию и сам сочинял стихи. Даже Ванши немного научил этому искусству, хотя тот и не считал себя способным на тонкую игру воображения. Каждой весной Фуфэнь осыпал его цветами и стихами:

Вновь весна хороша. Нежный шелк лепестков,

Как полотна в красильне, трепещет легко,

И струится на землю прозрачная ткань —

Жемчуг пены, туман над водой, облака.

Умирая, весной воскресают цветы,

Расцветая опять. Но не видишь их ты.

Ветку вишни цветущей спешу я сорвать,

Облекая цветов совершенство в слова,

Чтобы в горестном мраке своей слепоты

Прошлых вишен цветенье увидел и ты.

Ванши казалось, никогда и нигде не было цветов прекраснее росших в деревне Хуши.

Принесшая обед девушка расставила закуски и замерла в стороне, будто хотела что-то спросить, но не решалась.

— Тебе что-то нужно? — поинтересовался Ванши.

— Моя госпожа… вторая госпожа, госпожа Чу просила передать вам, чтобы вы, когда будет время, пришли к ней посмотреть на ее дочь.

— Что с девочкой?

— Она не разговаривает.

— Вряд ли я смогу помочь.

— И все же посмотрите на нее. Она очень смышленая девочка, но ей уже двенадцать лет, а она не говорит.

— Хорошо, отведешь меня. Хотя, повторяю, скорее всего, я не смогу ей помочь.

Через половину благовонной палочки Ванши вошел в покои госпожи Чу. Там стоял густой запах сандала: госпожа часто молилась Будде, возжигая печальные благовония, но помощи не получала. В покоях ощущалась теснота и несвобода.

— Господин У! — женщина встала ему навстречу.

— Я посмотрю вашу дочь, госпожа Чу, хотя, скорее всего, время было упущено и ей уже ничем не помочь.

К нему подвели девочку, и он положил пальцы на ее запястья, прослушивая пульсы. Все было хорошо, но один из верхних пульсов как-то странно время от времени прерывался. Ванши внимательно осмотрел девочку духовным зрением и что-то неясное мелькнуло в ее прическе — огненные искры или золотые нити, но так не вплетают украшения, да и не мог бы он увидеть цвет. Он распустил волосы девочки и стал их сосредоточенно перебирать. В школе Хуамуцай он читал о проклятиях такого рода. Сань-я-фа — три немых волосинки. Подобное всегда казалось ему страшной детской сказкой, а оказалось, в жизни бывает и то, во что трудно поверить. Проклятие, наложенное на ребенка в утробе матери, — дело сложное, неверное и опасное. Кто и зачем решился на такое?

— Скажите, госпожа, перед рождением вашей дочери не происходило ничего необычного? Не было ли ревности или зависти по отношению к вам со стороны первой госпожи или кого-то еще?

— Да, первая госпожа меня сразу невзлюбила, но когда я забеременела, она стала очень внимательна и любезна. Я думала, она просто радуется, что у господина появится наследник, ведь у нее-то не было детей, хотя они и прожили с господином почти семь лет. Она дарила всякие мелочи, но чаще присылала угощения. Тогда мне это не казалось странным, хотя сейчас я думаю, что именно ее доброжелательность и была подозрительнее всего.

Все так. Проклятие налагалось в течение тридцати трех дней через пищу. Это была очень кропотливая работа. Как же нужно ненавидеть человека, чтобы пойти на такое преступление!

И вот Ванши нащупал их: огненные волосинки обожгли кончики пальцев.

— Ай! Ай! Ай! — вдруг вскрикнула девочка, а Ванши бросил в жаровню три волоса, красный колдовской огонек взметнулся и мгновенно погас. Девочка, плача, бросилась в объятия матери, повторяя: — Мама! Мама!

— Господин У! — Голос женщины дрожал от слез. — Вы поистине чудеса творите. Как мне благодарить вас?

— Просто однажды я читал о подобном. Мне, как лекарю, весьма познавательно наблюдать такие случаи в жизни, хотя и печально. Недуги человеческих душ, к сожалению, не лечатся ни травами, ни пилюлями… Что же касается благодарности, думаю, господин Сыма отблагодарит меня. Вы же лучше расскажите о первой госпоже. Не случалось ли чего-либо из ряда вон выходящего до рождения ее первенца, например.

— Ах, это… когда моей дочке было восемь лет, господин Сыма взял юную наложницу, он души в ней чаял. И как же ревновала первая госпожа! А когда наложница забеременела, она как будто успокоилась и стала милой и доброй. Ухаживала за ней, угощала, подарки дарила. Бедняжка умерла родами, и мальчик родился мертвым: пуповина узлом вокруг шеи завязалась и задушила младенца. Вот и всё. А примерно через год первая госпожа наконец-то понесла.

— Где похоронили ребенка?

— Первая госпожа сказала, раз он родился мертвым, его нельзя хоронить в семейном склепе. И на общем кладбище тоже, сказала, нельзя хоронить. И господин согласился.

— Где же его могила?

— Где-то на горе, в лесу. Старый конюх хоронил, он должен знать.

— Не пошлете ли вы за конюхом, чтобы он проводил меня туда?

— Да, да, господин У! — госпожа Чу с готовностью закивала.

Вскоре Ванши уже поднимался по узкой тропинке в гору вслед за стариком. Птицы пели, влажные свежие тени сплетались с горячими нитями солнца, первые цветы впутывали невесомый аромат в теплые струи ветра, Ванши слышал торопливое дыхание жизни, ее бесконечное движение, наполняющее пробужденный лес. Он мог все это представить, видел внутренним взором.

Ему вспомнилось внезапно, как много-много лет назад, также весной, он с приятелями Ю Синем и Ли Чжи возвращался из школы. Весенний ветер отовсюду приносил в город запахи свежей травы, молодых листьев, зацветающих деревьев, солнышко пригревало, небо сияло голубизной…

Им было тогда лет по семь, они с деловитым видом обсуждали свои детские дела и почти подошли уже к дому Ли Чжи, как вдруг им навстречу метнулась черепаховая кошка, проскользнула мимо и исчезла за углом.

— Это же наша Мянь-мянь! — воскликнул Ли Чжи. — Она ведь никогда не выходит за ворота, она потеряется! Надо ее поймать! — и кинулся за кошкой.

Ю Синь и Мэйдэ бросились следом. Ю Синь догнал приятеля и, немного запыхавшись, принялся излагать свои соображения о причине странного поведения кошки:

— Это все потому, что у вас за углом старик продает самые вкусные в городе баоцзы. А знаешь, почему у него баоцзы самые вкусные? Потому что он дружит с духом пампушек, и дух пампушек всегда помогает старику с тестом. Он вечно крутится рядом. Наверное, дух вел себя неосторожно, и кошка учуяла его, вот и убежала. Разве можно устоять против чар духа пампушек?

— Он заколдовал ее? — с ужасом спросил Ли Чжи, приостановившись.

Мэйдэ едва смог догнать их, потому что задыхался от смеха из-за истории про духа пампушек.

— Нет, — чуть отдышавшись, успокоил приятеля Мэйдэ. — Не заколдовал. Но представь, что будет, если кошка его поймает и съест?

Ли Чжи прибавил скорость:

— Мянь-мянь! — закричал он с отчаянием. — Не ешь духа пампушек!

Ю Синь и Мэйдэ покатились со смеху. Но отставать от друга было никак нельзя: невозможно пропустить такое зрелище.

Кошка перебежала мост через речку и устремилась к храму Яньгуан-няннян[1]. Ли Чжи обернулся и неуверенно спросил:

— Ведь дух пампушек не сможет попасть за ограду храма?

— Ну почему же нет? — наигранно изумился Ю Синь, даже плечами пожал. — Он же не вредоносный дух!

И мальчики продолжили погоню. Вбежав на двор храма, Ли Чжи успел заметить, как кошка метнулась в кусты, и что-то затрепыхалось у нее в зубах.

— Нет! Мянь-мянь! Брось его! — завопил он. Кошка испуганно зашипела и влезла на павлонию.

Ли Чжи, то осыпая кошку проклятиями, то пытаясь подозвать ее ласковыми словами, полез следом, но кошка карабкался все выше. В это время Мэйдэ и Ю Синь, стоя внизу, чуть не задыхались от смеха. Они были тогда еще такими маленькими!

И среди этого безобразия внезапно возникло небесное видение. Откуда-то из-за храма вышел Лун Чэнсяо. Тогда ему было четырнадцать лет. Худощавый, невысокий, всегда опрятно одетый в светло-серый халат, спокойный и доброжелательный. Именно этот образ вставал обычно перед мысленным взором Ванши, когда он думал о брате. В его тонких чертах, в осанке было столько благородства, что уже тогда к нему обращались не иначе как «молодой господин Лун». А ведь он был всего лишь сыном аптекаря.

— Что здесь происходит? — спросил Чэнсяо, стараясь скрыть улыбку за строгим выражением лица. — Зачем вы преследуете кошку настоятеля?

— Настоятеля? — изумился Ли Чжи. — Я думал, это наша Мянь-мянь…

— Ваша Мянь-мянь никогда не выходит за ворота, — спокойно возразил Чэнсяо.

— Мы думали, она погналась за духом пампушек, — Ли Чжи потупился и притих, из-за чего очередной приступ смеха его товарищей обратил на себя внимание Чэнсяо.

— Дух пампушек? — переспросил он, обращаясь к мальчикам. Те прыснули снова. — Мэйдэ! — Чэнсяо с упреком посмотрел на брата. — Я понимаю, господин Ю еще слишком мал, но ты! Тебе скоро будет восемь!

— Брат, прости! — взмолился Мэйдэ. — Я виноват. Но это было так смешно!

Чэнсяо покачал головой, поманил кошку, которая охотно спрыгнула ему на руки, и ушел с ней вглубь сада.

Ванши рассеянно улыбнулся картинам далекой радостной и беззаботной жизни. Долгое время ему приходили одни лишь страшные и горькие воспоминания, бесконечно тревожа его и причиняя боль. Но вот уже год или два память все чаще показывала Ванши светлые стороны прошлого. Из них росла его любовь к брату, искоренить которую не могли ни ошибки, ни непонимание, ни разлука, ни смерть. Ванши снова взмолился к Небесам, чтобы они простили Чэнсяо. Ведь и сам Чэнсяо раскаивался и просил о прощении.

— Вот здесь, кажись, господин лекарь. Тут я малого закопал, вот под этой сосенкой.

Ванши внимательно изучил небольшой холмик под деревом. Следов духовной энергии он не заметил: душа ребенка давно ушла в вечность. Маленького господина Сыма терзало иное зло.

— Понятно… — пробормотал он, хотя совсем ничего не было понятно. — Надо поговорить с первой госпожой.

Он хотел побеседовать с ней как можно скорее, но у ворот усадьбы его окликнула служанка старой госпожи.

Мать господина Сыма уже много лет лежала парализованная. Никакие лекари и никакие лекарства не помогали. Даже заклинателя приглашали, чтобы изгнать злого духа, но то ли дело было не в духе, то ли заклинатель оказался шарлатаном — это тоже не помогло. Едва войдя в покои госпожи, Ванши ощутил тяжелую древесную энергию, густую и плотную, за долгие годы ставшую почти материальной. Ее питала не злоба, а тупая неисцелимая боль. Тяжелая, вязкая, она опутывала человека, вытягивая силы. Не стоило даже проверять пульсы, но он взял госпожу за запястья и внимательно прослушал все двенадцать, чтобы окончательно убедиться в верности своих предположений. Обойдя спальню, в одном углу он ощутил наибольшую концентрацию этой мучительной силы. Пришлось отодвинуть шкафчик. И тогда стало ясно, что источник страдания находится снаружи. Выйдя во дворик, Ванши едва не споткнулся о старый пень. Болезненная древесная энергия исходила именно от него. Старое камфорное дерево, срубленное под корень, всё никак не умирало: этой весной оно вновь пустило побеги, и кто-то их уже обрезал.

И снова причина крылась в загадочной первой госпоже. Едва войдя в дом мужа, она решила, будто старое дерево дает слишком много тени, оттого в покоях старой госпожи темно и сыро, а сад имеет неопрятный вид. Дерево срубили, но пень почему-то остался.

— Пень надо или выкорчевать, или же дать дереву расти, — посоветовал Ванши. — Тогда старой госпоже станет лучше.

Первая госпожа поистине была непростой женщиной. Сейчас У Ванши припомнил, что не видел ее у постели ребенка. Он вернулся к малышу, осмотрел его снова, заметив небольшое улучшение. Лекарство из духовных трав укрепило жизненный силы мальчика, и его душа, почувствовав облегчение, уже пыталась противостоять темной силе. Жар спал, младенец очнулся, и его удалось покормить рисовым отваром.

Ванши поинтересовался у служанки, где первая госпожа.

— Разве она не беспокоится о здоровье своего сына?

— Она очень расстроена, так что даже сама разболелась, — отвечала служанка.

— Вот как? Могу ли я ее увидеть? Возможно, мне удастся облегчить ее страдания.

— Она не велела никого пускать, — отрезала девушка.

Происходящее казалось довольно подозрительным, и Ванши обратился к господину Сыма. Тот, хоть и держался отстраненно, волновался о ребенке, и поспешил проводить Ванши в покои жены.

В комнатах первой госпожи, урожденной Мао, воздух словно потрескивал от крошечных молний, а войдя в спальню, Ванши на мгновение замер, внутренним взором увидев на постели вместо женщины свернувшуюся кошку. Но здесь не ощущалось присутствия звериной демонической ци, хотя и человеческая энергия казалась неправильной, нечистой. Ванши присел у изголовья госпожи. Ее двенадцать пульсов были перепутаны почти так же, как у младенца, но темное еще не проникло внутрь, только льнуло к ней со всех сторон, искрило и трещало, сгущаясь под пологом.

— Госпожа, признайтесь честно, приходилось ли вам обращаться к гадателям, прорицателям, колдунам или заклинателям за какими-либо услугами? — спросил Ванши без обиняков.

— Нет-нет, в нашей глуши и не отыщешь никого, — возразила она.

— И все же я чувствую явное присутствие инородной энергии в ваших покоях. Если вы скажете, к кому обращались, возможно, я сумею помочь и вам, и вашему ребенку.

— Правда? — встрепенулась она. — Вы действительно можете спасти моего мальчика, господин У?

— Я могу попробовать. Но не знаю, какого рода силы вы призывали и сколько уже задолжали им.

— Господин У, я всего лишь хотела иметь ребенка от моего мужа! Этот человек давал мне советы, и я следовала им. Больше ничего.

— Кто он? Вы можете пригласить его в усадьбу?

— Я боюсь его, господин У. После того, что он сделал с моим малышом, я его боюсь, — капризно протянула госпожа Мао.

— Если вы пригласите его под благовидным предлогом и дадите мне возможность понаблюдать за ним, я попробую вам помочь.

— Под каким же предлогом?

— Болезнь вашего сына разве не достаточно убедительная причина вызвать этого человека?

— О нет, он убьет моего мальчика! — воскликнула госпожа Мао и как-то сухо, неестественно всхлипнула. Ванши никак не мог понять эту женщину. Она как будто волновалась о ребенке, но в то же время не допускала мысли, что малышу можно помочь. Тот человек, которому она позволила прикоснуться к таинству внутриутробной жизни своего сына, наверное, обманул ее. Уверил, будто лишь благодаря ему она смогла понести, и возможно, прежде вынудил ее наложить проклятье на бедного малыша наложницы, убедив, что это единственный способ получить желаемое?

— Вы можете не пустить его к ребенку, предложив для начала закуски и чай. Я дам вам травы безвредные для обычных людей, но способные сдерживать силы человека, владеющего особыми техниками. Если он выпьет хоть немного, в течение некоторого времени мы все будем в безопасности, а ребенку станет лучше. Когда появится возможность совершенно лишить этого господина силы, при помощи которой он вторгается в души людей, ребенок пойдет на правку. Освободиться от его власти возможно, но нужно потрудиться. Пригласив его, вы непременно должны позволить мне тайно присутствовать при вашем разговоре.

— Я попробую, господин У, — отозвалась госпожа Мао лениво. — Я пришлю к вам служанку, когда этот человек придет.

— Тогда прощаюсь с вами, — Ванши поклонился. Он все еще не понимал, хочет госпожа, чтобы младенец исцелился или нет. Возможно, темная энергия, клубящаяся в ее комнатах, затуманивает ей разум, и она плохо понимает, что именно ей нужно. Ванши надеялся, что госпожа Мао еще не полостью находится во власти таинственного заклинателя.

Два дня он просто жил и наслаждался мягкой постелью, теплой водой в бочке по вечерам, вкусной едой, пением соловья и ароматом отцветающих деревьев. Он по несколько раз в день навещал своего маленького подопечного и с облегчением наблюдал если не улучшение, то хотя бы отсутствие ухудшений в его состоянии.

Пень камфорного дерева выкопали, и старая госпожа получила облегчение страданий. Ее Ванши тоже посещал ежедневно, с радостью замечая, как в ней возвращается аппетит и интерес к жизни. Она даже начала выходить в сад.

Господин Сыма, в первые дни отстраненно наблюдавший за нищим лекарем, оценил его знания и несколько раз приглашал к себе выпить чаю. По всей видимости, он остался доволен умением У Ванши поддержать утонченную беседу о высоком. Ванши даже попытался его немного полечить, но почему-то господин Сыма не оценил рвение и отказался и от пилюль, и от иглоукалывания.

— Но вы хотя бы от прогулок не отказывайтесь, — попросил Ванши. — Тогда у вас улучшится пищеварение и сон.

Господин Сыма обещал, но как-то неуверенно. Ванши сокрушался, что человек, который мог бы быть здоровым, не хотел лечиться. Впрочем, его гораздо больше тревожило отсутствие вестей от госпожи Мао. Неужели влияние темных энергий на ее сознание оказалось слишком сильным, и она перестала понимать, что для нее хорошо?

Когда он совсем уже отчаялся и подумывал о том, чтобы покинуть гостеприимную усадьбу Сыма, к нему явилась служанка первой госпожи с вестью о скором прибытии долгожданного гостя. Ванши, как они и договаривались с господином Сыма, послал к нему слугу, а сам отправился к госпоже Мао.

Госпожа любезно спрятала Ванши в гостиной и вышла встретить посетителя. В ее отсутствие Ванши выбрался из укрытия и на всякий случай внимательно изучил комнату: расположение столика, расстановку ширм, драпировки, окна… Он решил перепрятаться ближе к столу, надеясь, что его никто не заметит. Даже если этот человек обладает достаточной силой, чтобы общаться с темными духами, Ванши сумеет затаиться: скрывать присутствие он научился в школе Хуамуцай.

— Пожалуйте сюда, господин Цао, — раздалось за окном. — Пока ребенок спит, не станем его тревожить. Давайте лучше выпьем чаю.

— Да-да, прекрасно, госпожа Мао! — отозвался гость. В его голосе не было ничего необычного: приятный тембр, спокойные интонации. Разве что в нем было слишком много сладости, и приторная сладость являлась его главной силой. Ванши не боялся попасть под очарование этого голоса, но госпоже Мао вряд ли удавалось ему противостоять. — Сейчас самое подходящее время для чашечки чая.

— Тот чудесный лекарь, что сейчас следит за здоровьем моего мальчика, как раз подарил мне необычный чай. Не хотите ли попробовать?

— С удовольствием, госпожа Мао, с удовольствием!

Они устроились за столиком, и самое темное пятно на фоне черноты, каким ощущался этот Цао, оказалось как раз ближе к Ванши и дальше от того места, где его изначально спрятала госпожа Мао. Странно, очень странно…

Пока закипала вода, поговорили о тепле и холоде, затем госпожа Мао заварила чай. И, судя по аромату, это был вовсе не чай, переданный ей Ванши. Влияние колдуна на госпожу Мао усилилось настолько, что она не могла ничего ему противопоставить. Она просто забыла про чай, который мог бы навредить человеку, владеющему ее сознанием. Кажется, демонов господина Цао сейчас не было рядом, и Ванши сосредоточился на изучении его меридианов и акупунктурных точек, потому что если вовремя не перекрыть каналы, господин Цао одолеет их всех. Надо потом еще талисманы от злых духов дать господину Сыма, чтобы демоны не вернулись сюда и не продолжили вредить его семье.

— Этот молодой лекарь на самом деле творит чудеса, — продолжала лить елей госпожа Мао. — За несколько дней пребывания в усадьбе он вылечил немую дочь госпожи Чу, поднял с одра болезни старую госпожу, да и моему сынишке стало намного лучше от его лекарств.

— Ах, это поистине необыкновенный талант! — воскликнул господин Цао. — Могу ли я с ним познакомиться?

Сейчас!

Ванши шагнул из-за ширмы к столу и воткнул несколько игл господину Цао в точки, блокирующие духовные каналы и парализующие тело.

— Ах! Господин У! — вскричала госпожа Мао. — Как вы там оказались?

Ванши на всякий случай обездвижил и ее, коснувшись соответствующих точек, и присев к чайному столику, налил в чашечку чай.

— М-м, прекрасный чай «Туманы и росы», собранный до Цинмина, — Ванши вынул одну иголку, чтобы дать Цао возможность говорить, но воткнул ее так, чтобы тот уже наверняка не мог никому причинить вред. — Выпейте, господин Цао, еще чашечку и расскажите, что вас связывает с госпожой Мао и что в ней кошачьего, кроме фамилии?

— Эй, слуги! — крикнула госпожа Мао.

— Да, правильно, пора уже всех сюда позвать, — согласился Ванши. — Пусть и они услышат вашу любопытную историю.

В комнату вошел господин Сыма в сопровождении слуг.

— Подскажите, господин Цао, — проговорил Ванши, чуть улыбнувшись. — Не следует ли вас полить собачьей мочой и обрызгать свиной кровью, чтобы вы никому более не вредили? И передать властям? Впрочем, это будет решать господин Сыма. А мне бы хотелось услышать правду о госпоже Мао.

— Хорошо, я расскажу, — хрипло отозвался заклинатель. — Госпожа Мао в прошлой жизни была кошкой, а господин Сыма — купцом, в погреб которого она повадилась лазать. Как ни пытались слуги изловить эту бестию, кошка всегда уходила от них с добычей. Тогда купец пошел на крайние меры: он велел подложить отравленное мясо. Кошка, не найдя ничего другого, съела всё и сдохла. Так что в этой жизни, переродившись женщиной, она оказалась связана с господином Сыма неосознанной местью. Ну а я, узнав ее историю от моих друзей, постарался подобраться поближе, чтобы, используя ее, занять духов. По моим советам, госпожа Мао и со старой госпожой справилась, и дочку госпожи Чу сумела проклясть, и даже сгубила наложницу Цзяо и ее сына. Госпожу Мао легко было поймать: ей хотелось иметь ребенка. Но поскольку этот ребенок был от господина Сыма, которому она должна непременно мстить, она позволила мне и на него наложить проклятье.

Тут, как подобает настоящему злодею, господин Цао сипло рассмеялся. Так умело переплести правду с ложью и, в конце концов, все свалить на судьбу и неосознанную месть! Ванши покачал головой:

— Вы ведь давно знаете госпожу Мао. Возможно, даже с детства. Госпожа Мао вовсе никогда не была кошкой. Просто она обладает слишком чутким сознанием и легко поддается внушению. Наверняка, вас приглашали ее родители из-за частых истерик и головных болей девочки, думая, будто злые духи владеют их дочерью. Узнав, что она просватана за господина Сыма, вы заставили ее поверить в ваши небылицы… То, что после смерти первого сына господина Сыма госпожа понесла, — лишь совпадение. А вы уверили ее, будто это ваша заслуга. Небеса смилостивились над ней и позволили зачать мальчика, но из-за вашего дурного влияния она вела себя непоследовательно и позволила вам наложить на ребенка проклятие.

— Разве душу моего сына не вытесняет дух мертворожденного? — спросила госпожа Мао с тревогой. — Неужели я сама позволила… Ах!

— Не беспокойтесь, госпожа, здоровье вашего мальчика пойдет на поправку, но впредь будьте очень осторожны. Не все болезни возникают из-за действия злых духов. А с колдунами лучше никогда не связываться.

— Что же мне теперь делать с первой госпожой? — вдруг растерянно проговорил господин Сыма. — Неужели я и вправду женат на кошке?

— Нет, господин Сыма, — успокоил его Ванши. — Как я сказал, она самый обычный человек. Вам следовало бы вызвать монахов и отслужить несколько молебнов с чтением сутр, чтобы успокоить встревоженные души и поблагодарить Будду за милосердие.

Господин Сыма облегченно вздохнул.

— А что вы посоветуете сделать с этим… человеком? — он указал на господина Цао.

— Его силу надо подольше сдерживать. Тогда влияние постороннего зла прекратится, и душа мальчика сможет занять свое тело, да и госпоже Мао легче будет прийти в себя. Лучше всего сдать его властям, чтобы он понес заслуженное наказание.

…Через несколько дней, убедившись, что здоровью ребенка ничто не грозит, У Ванши покинул поместье господина Сыма.

_________________________________________

[1] Янгуан-няннян — («государыня божественного зрения») — даосское божество, охраняет младенцев от глазных болезней.

6. Птица куанмэнняо и другие необычные происшествия в Цзюньчжоу

Ванши старался избегать больших городов, разве что в Фэнчжоу непременно возвращался хотя бы раз в год, пока был жив Чэнсяо. Но после его смерти Фэнчжоу лишился души и перестал отличаться от прочих городов Тянься. Ванши обходился ассортиментом уездных аптек, и только в самом крайнем случае ради редких ингредиентов, необходимых для пилюль или мазей, посещал знаменитые лавки крупных городов.

Такой случай уже в начале сезона сячжи[1] привел Ванши в Цзюньчжоу. Он обошел несколько лавок лекарственных трав и теперь сидел в чайной, не спеша пил чай «Пурпурные ростки бамбука» из Яньсяня. Или это был не лучший чай из Чжэси, или здесь его не умели заваривать, — словом, Ванши не получал того чистого удовольствия, которое заставляет забыться и ни о чем больше не думать, кроме божественной свежести чая. Потому он прислушивался к происходящему на улице. Вот подъехала повозка, и из нее вышел человек. Кажется, молодой, исполненный благородства, высокий, сильный. Возможно, военный. Внезапно, каркнув, пролетела ворона, и Ванши заметил, как что-то капнуло на одежду молодого человека. В это мгновение — такое случалось с ним и раньше — приоткрылась завеса, и сквозь щель между настоящим и будущим он увидел, что вечером юношу настигнет проклятие. Он и сам толком не знал, что стоит за подобными видениями, но, как показал опыт, не следовало пренебрегать ими. Ванши поспешно поднялся и направился к выходу. Нужно было хотя бы попытаться предупредить. В дверях он и столкнулся с этим самым молодым человеком.

— Господин, — У Ванши поклонился. — Мне неловко обращаться к вам с подобными словами, однако вы не переживете эту ночь.

— Я не понимаю, господин, — отозвался юноша холодно.

— Конечно, звучит странно, однако это так, — развел руками Ванши. — Вы можете мне не верить, но лучше бы вам провести наступающую ночь в монастыре, иначе случится беда.

— Чем вы это докажете?

— Мои слова может подтвердить лишь пролетевшая ворона, — с легкой горечью заметил Ванши. — Понимаю, как трудно принять подобное утверждение постороннего человека за истину, но я привык доверять моему чутью.

— Простите, господин, но кто вы такой? — нетерпеливо перебил его молодой человек. — С какой стати мне вообще слушать вас?

— Я просто странствующий лекарь, и у вас, безусловно, нет никакого резона питать ко мне доверие. Но я бы все же советовал вам прислушаться к моим словам.

— Просто странствующий лекарь? — с сомнением переспросил юноша.

— Мое имя У Ванши, если оно что-то говорит вам.

— У Ванши? Так вы тот самый У Ванши, который творит чудеса?

— Никаких чудес я не творю, — холодно заметил Ванши. — Откуда вы знаете обо мне?

— Моя двоюродная тетушка по матери — госпожа Чу. Весной вы исцелили ее немую дочь.

— Поистине слава идет впереди, — покачал головой Ванши. Пока он лечил бедных крестьян от самых обычных болезней, о нем никто и не знал, стоило помочь знатному господину, и вот уже молодой военный из Цзюньчжоу наслышан о нем…

— Если вы действительно господин У Ванши, я поверю вам. Но что же мне делать?

— Лучше всего вам ночь провести в монастыре Цзимин, заказав монахам до утра читать сутры. После восхода солнца вы сможете вернуться домой.

— А вы, господин?

— Я мало чем могу помочь: я не святой Сэймэй из страны Дунъин.

— И все же… мне страшно, — тихо признался юноша. Столкновение с потусторонним злом, которое человек никак не может контролировать, действительно, вызывает ужас. — Вы не могли бы побыть со мной этой ночью?

— Что ж, я все равно остановился в гостинице при Храме пения петухов, так что вполне могу составить вам компанию.

Ночь они провели в пагоде Будды Исцеления, читая сутры вместе с нанятыми монахами и возжигая благовония, а на рассвете из дома молодого господина прибежал слуга и сообщил, что еще в сумерках к ним пришел ученик гадателя и запричитал, что, мол, его учителя подкупили, и тот наслал порчу на господина. Этой ночью молодой господин должен был погибнуть от злого духа, но молитвы монахов и благодатная защита монастырских стен спасли его, так что злой дух вернулся и, накинувшись на самого заклинателя, растерзал его.

— Господин У, — кланялся юноша, — не знаю, как и благодарить вас! Если вам только что-то понадобится, то знайте: дом Цюань всегда поможет вам.

— Благодарю, благодарю, — кланялся в ответ Ванши. — У меня лишь одна просьба: не рассказывайте никому о произошедшем.

— Обещаю, обещаю!

Но если господин Цюань и был верен данному слову, то его слуги, конечно, не стали держать язык за зубами. Вскоре пол-Цзюньчжоу знало о прозорливом лекаре У, который творит невероятные чудеса. Пришлось из монастыря Цзимин тайком перебраться в храм Конфуция, тщательно заметая следы. Лучше всего сейчас было уйти, а он не мог покинуть город, пока его знакомому аптекарю не привезут свежие компоненты для мазей: редкие смолы и сухую телячью кровь. К тому же в таком большом городе, как Цзюньчжоу, жило слишком много людей, нуждавшихся в его помощи. Нельзя было оставлять их без надежды.

Однажды вечером, возвращаясь от больного, позади он услышал шаги: кто-то шел за ним следом. Шел и шел, прошел так два квартала, но Ванши не подавал вида, что заметил его и напуган. Чего ему было бояться? Смерти?

Наконец, пройдя еще один квартал, преследователь решился и, догнав Ванши, вытащил нож. Его удивительная неуверенность чувствовалась во всем, так что Ванши спокойно повернулся к нему лицом, и тот в испуге отступил. Пройдя еще три квартала, человек снова нагнал Ванши и кинулся на него. Ванши увернулся и спросил с улыбкой:

— Ты кто?

Человек опешил и растерянно забормотал:

— Да это… э-э… вор я. И убийца. Одежда у меня поистрепалась, да и не ел я уже несколько дней. Вот и решил на тебя напасть.

Его пояснения звучали неубедительно, и Ванши поинтересовался:

— А зовут тебя как?

— Чжан Эрцзы.

— Погоди, кажется, я о тебе слышал. Тут в Цзюньчжоу ты довольно известная личность, — ему действительно недавно кто-то из горожан рассказывал о бесчинствах этого разбойника. — Вот ты какой, оказывается, Чжан Эрцзы, если, конечно не врешь. А то очень уж ты в жизни не похож на того злодея, о котором толкует половина Цзюньчжоу.

— Нет! — возмутился Чжан Эрцзы. — Это в самом деле я! Просто ты какой-то чудной — вот я и оробел малость.

Ванши рассмеялся:

— Ладно, я рад, что ты меня не убил ради потрепанного халата и нескольких медных монет. Пойдем со мной.

И злой разбойник Чжан Эрцзы потрусил за бедным бродячим лекарем, как на веревочку привязанный. Ванши привел его в храм Конфуция и, покопавшись в своих вещах, вытащил старое заплатанное ханьфу.

— Извини, лучше, кажется, ничего не могу предложить.

Но незадачливый вор рад был взять что угодно и сбежать. А Ванши, достав мешочек риса и редьку, протянул ему.

— Возьми поешь. Больше ничего сейчас нет, прости уж.

Чжан Эрцзы только кланялся — Ванши догадывался об этом по напряженной тишине и резким колебаниям воздуха.

— Ну, полно, можешь не благодарить. Только впредь не набрасывайся на людей. Лучше поищи себе работу.

Хоть он и знал, что такого, как Чжан Эрцзы, вряд ли можно исправить, но надо же хотя бы попытаться.

…Через несколько дней, купив в аптечной лавке всё необходимое, он направлялся в храм Конфуция, чтобы собрать вещи и пуститься в дальнейшие странствия — покинуть шумный бестолковый город и бродить по дорогам Тянься в поисках своей судьбы.

У самых дверей в комнату Ванши столкнулся со слугой из богатого дома. Тот проскочил мимо. Потом замедлил шаг, остановился:

— Господин… — неуверенно проговорил он. — Господин, вы и будете лекарь У?

— Да, это я, — кивнул Ванши.

— Мой господин, господин Шангуань просит вас посетить его дом.

— Что же приключилось? Неужели такой важный человек не может найти лекаря получше?

— Но вы разве не самый лучший лекарь в Тянься?

— Конечно же, нет!— с упреком проговорил Ванши.

— Все равно господин Шангуань велел непременно привести вас.

— Поехали тогда. Я хотел сегодня покинуть Цзюньчжоу, — ответил Ванши с некоторой досадой. Почему он пообещал себе никогда не отказывать больным? Ванши вздохнул, вспомнив причины этого обещания. Жизнь вовсе не обязательно должна быть приятной и удобной. Любимое дело иногда утомляет. Но людей нельзя бросить: хочешь — не хочешь, а надо помогать.

И они отправились в дом господина Шангуаня — богатого купца, ведущего торговые дела с западными странами. По дороге Ванши расспрашивал о симптомах болезни молодого господина — и симптомы были все как один нехорошие: слабость, плохой сон, кошмары, отсутствие аппетита, бред, приступы необъяснимого страха, когда больной метался по комнате и завывал. Не о простой болезни это свидетельствовало. Таких болезней, причина которых во вредоносном воздействии духов, Ванши опасался. Зная свою слабость, он боялся и получить внутренние повреждения, и ухудшить состояние больного, не справившись с причиной недомогания. Но деваться уже было некуда.

Прибыв в дом семейства Шангуань, Ванши торопливо прошел в комнату больного. Действительно, внешнее влияние на юношу казалось очень сильным: в спальне ощущалось явное присутствие злого духа или не духа, а некоего враждебного начала. Ванши внимательно исследовал комнату, обойдя ее несколько раз. Ближе к центру комнаты оставалась как бы слепая зона для его духовного зрения: почему-то он не мог рассмотреть, что там — этот клочок пространства ускользал, как мираж, как сон. Немного подумав, Ванши решился и шагнул в сторону темного пятна и зацепился за большой висящий под потолком предмет. Изнутри раздался неприятный резкий возглас.

— Ах, да тут птица? — удивился Ванши. Вот досада, он ее совсем не видел, хотя чувствовал опасность, исходящую от нее.

— Диковинная птица из западных земель, — пояснил слуга.

— Откуда она взялась? Давно она у вас?

— Птицу подарил мой друг, — слабо отозвался молодой господин Шангуань. — Наверное, в конце сезона гуйюй[2].

— Как называется птица? Вы знаете?

— Друг назвал ее, кажется… — юноша задумался. — Кажется, куанмэнняо.

— Куанмэнняо? — ужаснулся Ванши. — Птица безумных снов? Вы разве никогда не читали «Книгу гор и морей» и не знаете, насколько опасно это существо?

— Опасно? — выдохнул молодой господин Шангуань.

— А вы и не заметили, что заболели вскоре после появления птицы?! — всплеснул руками Ванши.

— Так что же? — молодой господин Шангуань в ужасе схватил его за рукав. — Значит, мой друг хотел причинить мне вред?

— Совсем не обязательно, — мягко проговорил Ванши, осторожно нажимая на точку чжун-чун[3] на груди своего пациента. — Ваш друг тоже мог не догадываться о неприятных свойствах этой птицы, потому не следует делать поспешных выводов. Однако надо относиться к этому другу с осторожностью. Он мог и знать о том, что за подарок преподнес вам. Подумайте на досуге, не было ли у друга причин для подобного поступка. Не обидели ли вы его чем-то.

— Что же теперь делать?

— Думаю, в первую очередь, надо избавиться от этой птицы самым решительным образом. А затем постараться быстрее поправиться, молодой господин Шангуань. Я оставлю несколько рецептов лекарств, которые помогут вам укрепить тело и душу. О хорошем питании и прогулах на свежем воздухе тоже необходимо помнить. Позвольте откланяться, — У Ванши сложил руки в почтительном поклоне и вышел за дверь. Он полагал, что благоразумие людей может внушать надежду на благополучный исход в любой ситуации. Что молодой господин Шангуань поправится и впредь будет относиться внимательнее и к людям, и к подаркам.

_________________________________________________________________________

[1] Сячжи — летнее солнцестояние — 21-22 июня — 7-8 июля.

[2] Гуйюй — хлебные дожди — 20-21 апреля — 7-8 мая.

[3] Точка чжун-чун Океан/море спокойствия (CV-17).

7. Трава ланду с горы Дакуй и другие чудеса Девяти пределов

Прошло уже полгода с тех пор, как Ванши покинул Цзюньчжоу, и почти два года миновало с кончины государя. Сначала Ванши ходил по глухим деревням в местности Гуаньси, затем, через Янь, Шэнь и Люцзюнь отправился на юг, в Цзяннань, а к началу сезона больших холодов был уже в Яньюэ. Он давно не встречал новый год на берегах Куаньху и скучал по этим местам.

Цапли кричали, кружась над островами, прохладный влажный ветер приносил пресный запах озерной воды, подмешивая его к божественному аромату Почек в росе с горы Фаншань. Иногда Ванши до боли хотел увидеть всё по-настоящему: гладь озера, бледно-желтый сухой тростник, белых цапель, бродящих по мелководью в поисках рачков, сонных рыб в прозрачной воде, серые мягкие облака, растянувшие по небу матовые складки шелка чжоучоу[1] — пейзаж, который живо описывал ему Фуфэнь. И с тех пор мысленный свиток с озером Куаньху открывал внутреннему взору Ванши именно такую картину.

Цапли кричат над Чжуньчжоу,

Над озером Куаньху,

Ветер шелка полощет

В небе, в самом верху…

Он бы хотел увидеть… А все-таки память о Фуфэне была сильнее тоски по зримому миру. Он допил чай мелкими торопливыми глотками и попросил еще чайник.

Хоть он и старался больше ни к чему не привязываться, в бесконечных странствиях у него появились привычные маршруты, любимые места, знакомые люди. Кроме деревеньки Хуши, были в Цзяннани и Яньюэ другие, которые он непременно старался посетить, обходя Девять пределов. Любимые места и привычные голоса — это ведь он мог себе позволить. Только отголоски прошлого в его душе звучали громче живых человеческих голосов. Брат, которого он бросил, Фуфэнь, который его любил вопреки всему, никогда не оставляли Ванши надолго.

Он с улыбкой вспоминал, как они с Фуфэнем впервые встретились. Лекаря Лун Мэйдэ представили императору, потом императрице, и наконец, отвели в покои маленького принца. Мальчику было около шести лет: худенький, остроносый, глаза — ивовые листочки, и в них искорками росы сияло любопытство. Ребенок с живым умом, которого болезнь и положение наследного принца заперли в восточном дворце внутреннего города.

Мэйдэ взял его за запястья, проверяя пульс. Болезнь коренилась в сердце, и, слушая неровное биение, Мэйдэ продумывал лечение. Фуфэнь внимательно наблюдал за своим новым лекарем, но, кажется, ничего особенного в нем не заметил, кроме молодости.

— Скажи, Мэйдэ, — спросил мальчик, когда тот отпустил его руки и принялся выискивать в сумке лекарство. — Чем лекари из твоей школы отличаются от наших обычных лекарей?

— Почти ничем, ваше высочество, — ответил Мэйдэ, доставая мешочек с травой ланду.

— Ты должен звать меня по имени, — сказал Фуфэнь. — Потому что ты мой личный лекарь. Это как родственник, как дядя или брат. Ты понял?

— Понял, ваше высо…

— Фэнь-эр.

— Фэнь-эр, — кивнул Мэйдэ.

— Неужели прямо-таки совсем ничем не различаются обычные лекари и лекари из цзянху? — не унимался Фуфэнь. — Если это так, почему моего дедушку Чжана прогнали, а ко мне приставили тебя?

Мэйдэ не хотелось распространяться о подозрениях на этот счет, потому он заявил:

— Наверное, дело в том, что обычные лекари мало используют при лечении духовные силы, ведь они редко ими обладают. Я тоже не самый лучший лекарь из цзянху, но при помощи правильно направленного потока ци умею снимать боль, жар и уменьшать отеки… Я даже могу видеть с закрытыми глазами.

— Видеть с закрытыми глазами? — Фуфэнь очень воодушевился. — А как ты это докажешь?

— Я закрою глаза, а ты можешь спрятать любой предмет в этой и даже в соседней комнате. Я попробую отыскать. Хочешь?

Взгляд у Фуфэня загорелся. Он взял со столика курильницу и выжидающе уставился на Мэйдэ:

— Ну, закрывай глаза. Я буду прятать это.

Мэйдэ послушно закрыл глаза и устремил внутренний взор на Фуфэня. Тот торопливо вышел из комнаты. Мэйдэ не мог хорошо видеть обстановку в соседних покоях, но движущуюся фигурку мальчика различал довольно четко. Потому, когда Фуфэнь вернулся, Мэйдэ безошибочно прошел в спальню и в два счета отыскал курильницу на кровати под подушкой.

Фуфэнь захлопал в ладоши.

— Научи меня тоже так делать!

— Попробую, когда ты совсем поправишься, — отозвался Мэйдэ. — Иначе ты просто не сможешь направить энергию нужным образом. Но пока, если надо, я сам побуду твоими глазами в кромешной ночной тьме.

Как же он ошибался! Это Фуфэнь стал его глазами в кромешной тьме…

Он жалел, что мало ценил то время, когда мог радоваться тихим комнатам принца, прогулкам по саду, беседам за чашкой чая, музыкой и стихами. Ванши слишком смущался из-за претензий и истерик государыни, которая нуждалась в сыне только для подтверждения собственного статуса матери наследника. Она совершенно не беспокоилась о настоящих нуждах Фуфэня. Имей она волшебную возможность законсервировать ребенка, как при помощи соли сохраняют паоцай[2], непременно бы ее использовала. Лишь бы мальчик всегда оставался целым, и его в любое время можно было предъявить врагам и завистницам.

Так же как бессмысленная бдительность императрицы, Ванши огорчало вялое безразличие государя: того, казалось, жизнь и здоровье ребенка вовсе не интересовали. Он все силы отдавал попыткам сохранить равновесие между придворными партиями и самому остаться наплаву.

Ванши причиняло боль и требовательное внимание брата, чрезмерно пекущегося о наследном принце. «Замечай всё! По первому твоему слову всё необходимое для его высочества я предоставлю. Он должен ни в чем не нуждаться, жить и ни о чем не печалиться». Конечно, это было хорошо, удобно, ведь любое желание принца легко осуществлялось, но постоянные придирчивые расспросы брата о самочувствии и настроении Фуфэня настораживали Мэйдэ. Он не видел в беспокойстве Чэнсяо заботы, не замечал доброты, не чувствовал истинной тревоги о Фэнь-эре. Ему со временем стало казаться, будто Фуфэнь является важным элементом некоей формулы, составленной братом, решающим ходом его игры. Как и оказалось впоследствии. Впрочем, брат беспокоил Мэйдэ не только из-за принца. Его постоянно ухудшавшееся здоровье печалило Мэйдэ гораздо сильнее неискренности и тщательно скрываемых интриг.

Отвратительной также оказалась необходимость постоянно делать не то, ради чего Мэйдэ жил. Придворные, обращавшиеся к нему за врачебным советом, на самом деле искали другого. Когда Мэйдэ пытался объяснить им, что они действительно больны и им надо лечиться, никто его не слушал. Ему не только не давали делать то, чему он учился двенадцать лет — лечить, помогать. Его стремились втянуть в придворные интриги, настроить против Чэнсяо, против императора, против принца…

Лучше бы он радовался Фуфэню и не обращал внимания больше ни на что. Но тогда он не умел. И потому упустил столько счастливых мгновений!

Он и сейчас лишь учился радоваться тем небольшим сокровищам, которые имел, наслаждаясь свежим ветром, шорохом тростника, сбивчивым плеском озерной воды. И полным уединением. Глубоким одиночеством, которое не могут нарушить ни радушные крестьяне, бегущие навстречу с приветственными криками, ни благодарные больные, получившие исцеление, ни белые цапли, сидящие на огромном камфорном дереве[3], ни дождь, ни снег, ни весеннее солнце.

На следующее утро Ванши отправился вдоль берега Куаньху, заглядывая в каждое селение в поисках тех, кому нужна его помощь. На второй день пути он пришел в деревню Циншуй. Он еще не бывал здесь, и для него быстро нашлась работа. Осмотрев больных и оставив им лекарства, он собирался уже пойти дальше, когда к нему подошел пожилой крестьянин и попросил посетить его дочь.

Девочка лежала в постели, и жизнь постепенно уходила из нее. В ее печальных пульсах Ванши услышал мелодию сердца Фуфэня. Не существовало никаких средств в мире, чтобы ее исцелить. Что ж, Ванши не раз приходилось видеть людей, чью болезнь исцелить нельзя.

Человек был неспособен, но существовали вещи, выходящие за рамки научного знания — средства, не поддающиеся объяснению. Случались чудеса. Если эта девочка без должного лечения дожила до встречи с ним, может быть, получив лекарства, она смогла бы поправиться или хотя бы прожить еще немного, не страдая? Ванши верил, что волшебные травы способны исцелять многие болезни и продлять жизнь на десятки лет. Трава ланду подарила Фуфэню девять лет без тяжелого сердцебиения и одышки. В травнике учителя о ней было написано следующее: «На горе Дакуй растет трава ланду, на вид такая же, как тысячелистник, но вся покрытая длинным пухом, цветет зелеными цветами, а ее плоды белые. Люди, съевшие похлебку из этой травы, долго живут»[4]. В школе Хуамуцай это растение выращивали на грядках аптекарского огорода. Можно было не искать гору Дакуй, а попросить учителя дать немного ланду и попробовать вылечить девочку. Если она доживет до его возвращения.

— К сожалению, болезнь твоей дочери неизлечима, — сказал Ванши.

— Неужели, господин, неужели даже вы не можете ее исцелить? — вскричал в отчаянии крестьянин.

— Я не чудотворец, а просто лекарь, — вздохнул Ванши. — Могу попытаться достать очень редкое растение, если мне удастся. — Ванши очень сомневался, что в школе Хуамуцай его встретят с распростертыми объятиями. — Если твоя дочь доживет до моего прихода и если это средство окажется действенным.

— Спасибо, господин лекарь! — заторопился крестьянин. — Спасибо вам!

— Не за что меня благодарить, я ведь ничего не могу для вас сделать.

— Вы подарили нам надежду!

— Хм, надежда… Довольно бессмысленный подарок, если он не подкреплен чем-то более веским, чем просто доброе намерение, — пробормотал Ванши.

Но крестьянин и его дочка остались при своем мнении.

Теперь Ванши обязан был помочь: уйти и забыть девочку с сердцем, поющим в такт его памяти, Ванши уже не мог.

И он отправился в путь. Наступала весна, в Цзяннани и Яньюэ зацветали вишни. Ванши шел на север вместе с весной, и везде, куда он приходил, таял снег, пробивалась трава, начинали цвести деревья. Он торопился, нигде не задерживался надолго. Пусть Небо решит участь больной девочки, но сам он приложит все силы, чтобы ей помочь. Так и тянулась его дорога — бесконечная дорога наедине с самим собой.

Казалось бы, у него была цель, а значит, его путь имел смысл. Но Ванши, уставший от вины, одиночества, тоски по родной душе, приучившийся скрывать от себя свои истинные чувства, ускользал сам от себя и терял все смыслы. Когда он долго шел и шел, мысли, текшие размеренно по привычному руслу, рассеивались. То, что он хотел бы считать значимым, оказывалось посторонним, наносным и не принадлежало его сущности. И тогда ему становилось страшно. Он замирал, потерявшись между небом и землей, не понимая, для чего он все еще существует.

Он прислонялся спиной к дереву или садился на землю, чтобы ощутить опору, и одну за другой возвращал разлетевшиеся мысли. Покаяние. Труд. Помощь людям. Жизнь — это самое важное. Жизнь ради жизни.

***

Придя в Гуаньин, он направился прямиком в школу Хуамуцай, надеясь, что учитель не откажет ему в просьбе. Прошло около девяти лет с тех пор, как он покинул школу вместе с Фуфэнем, и орден лекарей за это время сильно изменился. Учеников стало больше, а Лун Мэйдэ, конечно, уже никто не помнил. Хорошо еще, его пропустили, увидев нефритовую подвеску с изображением трехголовой птицы циту[5] с шестью хвостами и выгравированными иероглифами названия школы Хуамуцай. Хотя привратники и сомневались, не понимая, откуда у нищего слепца знак их ордена.

Учитель Цай был у себя. Он встретил ученика прохладно, спросил о самочувствии, предложил чай так, будто надеялся на отказ. А Ванши, понимая это, улыбнулся и согласился:

— Чай, заваренный учителем, — самый прекрасный в мире.

— Мэйдэ, ты изменился, — заметил учитель Цай. — Прежде в подобной ситуации ты бы не посмел принять мое приглашение. — В его голосе Ванши услышал улыбку.

— Жизнь в нищете научила меня не отказываться от хорошего чая.

— Ты хочешь вернуться в школу? — Учитель Цай старался говорить непринужденно, но Ванши слишком хорошо слышал настороженное напряжение в его голосе и поспешил его успокоить:

— Конечно, нет, учитель!

— Но ты ведь явился не потому, что соскучился? — усмехнулся тот.

— Да, я хотел просить об одолжении. — Ванши замолчал, пытаясь по характеру тишины определить, каким будет ответ на его просьбу. Но учитель, не дав ему ничего понять заранее, спросил:

— О каком же?

— Мне нужна трава ланду.

— Для твоего принца?

— Нет, Фуфэнь умер пять лет назад. Трава ланду мне нужна для других людей.

— К сожалению, я не могу тебе ничем помочь, — отозвался учитель ровно. — Совет старейшин семь лет назад принял решение не выращивать больше магические травы, в том числе и траву ланду.

— Но почему? — Ванши даже привстал с места.

— Потому, Мэйдэ, — ответил учитель, усаживая его обратно, — что твой брат использовал наши знания в политических целях. Это недопустимо. К тому же старейшины считают, что не стоит вмешиваться в промысел Небес, и если болезнь невозможно исцелить средствами, доступными человеку, не стоит это делать, используя магические растения.

— Но разве лекари не должны всеми силами стараться вылечить каждого больного? И потом, если волшебные травы растут на земле, разве они не даны нам Небесами?

— Пусть травы растут там, где они выросли, а те, кому Небом назначено умереть, умирают в свой черед, — холодно заметил учитель Цай.

— Это слишком жестоко. Разве допустимо лекарям рассуждать так? — не унимался Ванши.

— Мэйдэ, ты слишком долго прожил среди людей и проникся их суетной бессмысленной человечностью.

— Да, учитель, — смиренно согласился Ванши. Это и в самом деле было так. Но Ванши и прежде не совсем понимал принципы школы Хуамуцай. — Простите, что зря потревожил вас. — Ванши встал, поклонился и направился к дверям.

— Останься в школе на ночь: уже темнеет, — окликнул его учитель Цай.

— Мне все равно, учитель, темно или светло, — Ванши обернулся с улыбкой. — Сейчас уже достаточно тепло, чтобы я мог переночевать под открытым небом.

— Ночи в горах еще прохладны, — учитель поднялся. — Я бы не хотел, чтобы ты заболел из-за своего упрямства. Если ты умрешь, кто достанет траву ланду в горах Даку и кто поможет хрупкому смертному существу отсрочить свой конец?

— Вы настаиваете? — Ванши остановился в дверях.

— Да, Мэйдэ. В чем-то ты прав. — И добавил теплее: — Выпей со мной еще чаю.

Ванши снова присел к столу. Учитель всегда казался ему загадочным. Он так и не понял, как учитель к нему относится. Пили чай они молча, но допив, Ванши все же решился спросить:

— Почему вы тогда сказали, будто брат нас ищет?

— Я видел твое настроение, Мэйдэ, — подумав, ответил учитель Цай. — И знал, что брат, встретившись с тобой, сумеет тебя уговорить вернуться. Мне просто хотелось помочь тебе следовать тем путем, который ты избрал. Ты жалел об этом?

— Нет, — признался Ванши. — Так значит, мне стоит благодарить вас.

Учитель мягко похлопал его по руке.

— Скажите еще, учитель, — решился спросить Ванши. — Вы ведь не хотели, чтобы я возвращался в школу. Почему же так тепло приняли нас в Фуфэнем, когда мы явились в Хуамуцай, покинув столицу?

— Во-первых, одно из правил школы — помогать людям, нуждающимся в лечении. Тогда ты и твой спутник нуждались в помощи лекаря. А во-вторых… — Учитель вздохнул и, кажется, улыбнулся. — Ты, Мэйдэ, совсем по складу характера не похож на небесного врачевателя из нашей школы. В тебе слишком много горячности, слишком много болезненного сострадания. Это не годится для хорошего врача. И в отношениях с людьми ты ищешь того же тепла. Так ведь? Ты со своим живым человеколюбием полностью принадлежишь миру людей. Я всегда знал, что высокая гуманность нашего ордена тебе чужда и рано или поздно ты уйдешь. И, знаешь ли, испытывая к тебе особенную симпатию, я всегда боялся привязаться слишком сильно, опасаясь своим чрезмерным пристрастием связать тебя, лишить возможности выбирать.

— О, учитель! А я-то думал… — Ванши растрогался, но, к счастью, он уже научился не плакать по любому поводу.

Когда-то, только попав в школу Хуамуцай, Ванши только и делал, что расстраивался, обижался на учителя за холодность, на брата за высылку из дома, за необходимость жить с чужими равнодушными людьми, на старших соучеников за их высокомерие и заносчивость. Он скучал по матушке и по недавно скончавшемуся отцу. Тосковал по брату. А сейчас ему казалась забавной его детская обида. Ведь обучение в школе Хуамуцай было проявлением заботы брата, ласковой рукой направившего младшего в нужную сторону. А спокойствие учителя Цая оказалось намного лучше постоянной ругани, которой учитель Хуа осыпал своих незадачливых учеников. Ванши получал от окружавших его людей именно то участие и внимание, в котором нуждался тогда, хотя постоянно хотел большего. Но сам он разве всегда был заботлив и ласков с ними? Только Фуфэнь своим примером научил его любить по-настоящему, отдавая всего себя, не требуя ничего взамен.

Утром Ванши ушел из школы рано-рано: ему казалось, надо торопиться. Нигде не задерживаясь, он добрался до провинции Циньцзяо к началу сезона сяомань[6] — малого изобилия.

В первом же селении он попытался выяснить, где находится гора Даку, но ни там, ни даже на рынках уездных городков никто не слышал этого слова. Возможно, «Даку» было устаревшим названием. В конце концов, травнику учителя исполнилось больше трех сотен лет. Как же узнать, что за имя носит теперь гора Даку? Ванши отправился в Аньюань — главный город провинции.

Он несколько дней ходил по рынку, пытаясь разузнать у приезжих из разных концов хоть что-то о горе Даку, но безуспешно.

Как жаль, девочке не выжить… Ванши очень переживал. К тому же ему досадно было проделать такой путь и не суметь помочь. На следующий день он собирался в последний раз попытать счастья, а если не удастся что-то выяснить, смириться и перестать искать.

Под утро ему приснился давний красочный сон: небо, облака, деревья и прекрасный цветущий луг. Он ходил по лугу и искал траву ланду, но постоянно отвлекался на фантастические цветы, каких в природе не бывает. Роса дрожала на ослепительных лепестках, отражая восходящее солнце, и ничего великолепнее этого восхода он не видел прежде. Он позабыл о растении, за которым пришел, и, трепеща от восторга, любовался невообразимой красотой, открывающейся ему.

Вдруг он проснулся и открыл глаза в глухую черноту. Задохнулся от страха. С трудом вернулся к осознанию реальности. Ужас пробуждения напомнил первые месяцы после потери зрения. Ему давно не снились такие яркие сны, и если бы он придавал им значение, он бы задумался о смысле сновидения.

Ванши поднялся с постели и принялся за обычные дела. После завтрака он снова отправился на рынок, твердо решив, что, если ничего не узнает, уйдет из Аньюаня.

К сожалению, как он и предполагал, и на этот раз розыски оказались напрасными. Он уже намеревался вернуться на постоялый двор, как его окликнули:

— Господин! Вы ищете гору Даку?

— Да, но, похоже, такой горы никогда не было в Девяти пределах.

— Это всего лишь один из северных отрогов гор Циньлин, — отозвался собеседник. — Я знаю, где это. Мы можем вас проводить: мы сами туда направляемся.

— Очень хорошо, конечно, но кто вы, господа? — спросил Ванши. В самом деле, кто были эти люди? И были ли они людьми? Говоривший с Ванши излучал прохладный светящийся покой, пронизанный едва уловимым благоуханием. Энергии его спутника, напротив, постоянно находились в движении, точно вода или огонь. — Кто вы?

— Меня зовут Ди-тай[7], а моего спутника…

— Я Тайфэн[8], — выскочил тот, зачем-то схватив Ванши за плечо. Ванши не привык к такому нарушению приличий и, отстранившись, застыл в недоумении.

— Тайфэн, зачем ты хватаешь господина? Он привык к почтительному обращению, а ты ведешь себя, как дикий кочевник.

— Просто мне хотелось, чтобы он обратил на меня внимание. Он же не видит, вот я до него и дотронулся.

— Простите его, господин… господин?

— У, У Ванши.

— «У» как?..

— Как «нельзя».

— А имя?

— Не все ли равно? Даже если вы решите написать мне письмо, я не смогу прочесть.

— В общем-то, конечно, это не имеет значения, — согласился Ди-тай.

— Еще бы, это ведь не настоящее имя, — вставил Тайфэн.

— Почему вы так считаете? — удивился Ванши.

— Не важно. В конце концов, каким именем вы зоветесь в настоящем, то и есть настоящее имя, — отозвался Ди-тай. — Тайфэн, пожалуйста, веди себя прилично. Мне бы хотелось спокойно поговорить с господином У. Может, найдем какую-нибудь чайную и все обсудим? Раз уж мы направляемся в горы Циньлин, не лучше ли нам пойти вместе? Вы, господин У, с вашим недугом неизбежно столкнетесь с некоторыми неудобствами в незнакомых горах.

И они пошли вперед в поисках чайной.

— Вот, сюда, — сказал, наконец, Ди-тай. Подскочивший откуда ни возьмись Тайфэн повернул Ванши за плечи лицом к чайной:

— Осторожно, господин У, тут ступенька. — Тайфэн предупредительно подхватил Ванши под руку, так что тот и не успел споткнуться.

— Тайфэн, перестань приставать к господину У, — одернул его Ди-тай.

— Я просто хотел помочь, — возразил Тайфэн. — Он же…

— Не нужно постоянно напоминать об этом, так не вежливо, — поучал своего спутника Ди-тай.

Ванши раздражала их манера общения. Он бы предпочел избавиться от подобных спутников и нанять проводника из местных. Единственное, что ему было нужно от этих странных людей — узнать, как теперь называется гора Даку.

— Господин У, пожалуйста, не сердитесь на нас, — словно почувствовав его досаду, проговорил Ди-тай. В его голосе слышалось искреннее сожаление. Стоило ли так переживать из-за мелочей? — Мы редко общаемся с людьми, и совсем разучились вести себя прилично.

— Давайте сядем где-нибудь и поговорим, — примирительно отозвался Ванши.

Им принесли заваренный «Лунный круг из Сисяна».

— Это один из лучших чаев Шаньнаня, — проговорил Ди-тай, отставляя чашку.

— Он хорош, но я предпочитаю «Изумрудный ручей из Сячжоу», — ответил Ванши, чтобы поддержать беседу.

— Все равно «Лунцзин» самый вкусный, — вставил Тайфэн.

— Есть много прекрасных сортов чая, и у каждого из них свои ценители, — согласился Ванши.

— Мы ведь хотели обсудить совсем другое, — нетерпеливо заговорил Тайфэн, перекатывая по столу свою чашку с раздражающим тихим стуком.

— Да, господин У, мне бы очень хотелось отправиться в горы с вами, — сказал Ди-тай, останавливая руку Тайфэна и ставя чашку подальше от него, — потому что я, честно говоря, никогда в жизни не видел траву ланду. К моему стыду.

— Я поражаюсь, как ты умудрился-то? Мне кажется, за твои… сколько там тысяч лет? Ты уже все на свете успел повидать.

Сколько-то тысяч лет? Они ведь и вправду не люди. И совсем не скрывают этого, по крайней мере, от Ванши. Что ж, занятно. Какие странные существа. И имена необычные, будто у каких-то божеств или духов.

Между тем Ди-тай и Тайфэн продолжали разговаривать, будто, кроме них, никого тут не было.

— Когда это растение еще не перевелось у нас, я не очень-то интересовался медициной. Тогда я любил только музыку. А сейчас…

— А разве у тебя нет этих древних травников?

— Нет, у меня их нет. И ты сам знаешь почему. И вообще, Тайфэн, не перебивай меня. Я беседую с господином У, а ты постоянно встреваешь. Я действительно не знаю, как выглядит эта трава, потому-то и хочу, чтобы господин У показал ее мне. Господин У?

— Конечно, я могу помочь вам, — кивнул Ванши. — Я не вижу, но могу узнать ланду по запаху, на ощупь, но главное, по силе, которую она источает. Мне часто приходилось использовать этот цветок.

— Тогда отправимся завтра? — с надеждой спросил Тайфэн.

— С удовольствием, — согласился Ванши. — Мне уже изрядно надоела городская суета.

— Где вы остановились, господин У? — поинтересовался Ди-тай. — Мы бы взяли комнаты рядом, чтобы с утра отправиться в путь.

Они поужинали на постоялом дворе, где остановился Ванши, затем поднялись в свои комнаты. Сидя в бочке с теплой водой, Ванши размышлял о том, как же вышло, что он отправляется в горы со странными незнакомцами, которых ни за что не хотел бы иметь своими спутниками. Они будут сопровождать его до горы Даку, а выйдет так, будто это он сделает им одолжение. Он задумался над их словами: вроде бы не было сказано ничего особенного, но за незначительными фразами скрывалось так много, что даже представить невозможно, с чего начать распутывать этот клубок. От всех этих мыслей и впечатлений, у него голова шла кругом. К тому же в теплой воде его разморило, и он задремал. Когда он проснулся, вода остыла. Он выбрался на пол, оделся и добрел до постели. Хотя было поздно, за стеной слышались голоса.

— Думаю, ты должен ему помочь, — говорил Тайфэн серьезно. — Он мне почему-то нравится.

— Да, он приятный человек, — согласился Ди-тай. — А насчет помощи… Я тоже очень хочу помочь, но как ты это себе представляешь? Прямо взять и заявить ему: давайте, я верну вам зрение?

— А почему нет?

— Понимаешь, по его представлениям, это невозможно. Да это и невозможно никому, кроме Великого Владыки. И как я ему объясню?

— Просто расскажи про Великого Владыку.

— У тебя, сяо Фэнфэн, все просто.

— Зато у тебя, Ди-тай-гэгэ, все слишком сложно. Просто дунь ему в лицо — и готово дело.

— Это так не работает… Он должен шагнуть навстречу. Помнишь того слепорожденного, который кричал: «Йесу Давэй-цзы, помилуй меня!» Ну… ты понимаешь.

— Я и говорю: расскажи ему.

— А как найти повод?

— Ты что, совсем глупый? — рассердился Тайфэн. — Думаешь, он не хочет видеть? Просто спроси: хочешь вернуть зрение? Для этого только нужно поверить, что Великий Владыка может всё. Веришь? — Верю. Хлоп! — и он видит.

— Хорошо, — вздохнул Ди-тай. — Это и вправду самое лучшее. Я спрошу у Великого Владыки, не будет ли исцеление вредно для Ванши. А ты иди спать. В свою комнату.

— У-у-у, — обиженно отозвался Тайфэн. — Тебе всё равно кровать не нужна, почему меня прогоняешь?

— Иногда я не могу понять, как за столько лет… Сколько, кстати, тебе лет?

— Ну такие вопросы в приличном обществе не принято задавать, — кокетливо проворковал Тайфэн.

— О каком приличном обществе ты говоришь, сяо Фэнфэн? — рассмеялся Ди-тай. — Впрочем, неважно. Как за столько долгих лет — сотен лет, тысяч лет — ты ни капли не повзрослел?

— Это особый дар. Талант такой дал мне Великий Владыка. И я его приумножаю с усердием.Оцени мои старания, гэгэ.

— Зачем я только с тобой связался? — в голосе Ди-тая звучала улыбка. — Ложись. Я пойду прогуляюсь.

— А-а, ты полезешь на крышу без меня?

— Хорошо, пойдем вместе, — смиренно ответил Ди-тай, и Ванши услышал, как открылось окно.

Это казалось невероятным… Они говорили о нем. Кто они такие, если так запросто обсуждают, как найти повод, чтобы вернуть зрение человеку, лишенному глаз? Будто сказать об этом сложнее, чем сделать? Кто Тот Великий Владыка, Который может всё? И как уснуть, услышав такое?

Неужели он, действительно, сможет видеть?

Неужели это возможно?

За какие заслуги Небеса послали ему этих людей? Небожителей?

Ванши ворочался всю ночь, надежда в его сердце боролась с сомнениями. Он слышал, как под утро Ди-тай и Тайфэн вернулись в комнату, и Тайфэн, что-то пробормотав, повалился на кровать, а Ди-тай подошел к окну и стоял долго-долго. Так долго, что Ванши задремал, прислушиваясь к живой тишине соседей комнаты.

Его разбудил стук в дверь.

— Господин У! — окликнул Ди-тай. — Господин У! Надо вставать. Нам еще нужно кое-что сделать перед отъездом.

Ванши, едва проснувшись, вспомнил подслушанный ночью разговор, и его охватило волнение.

— Да-да, господин Ди-тай, — заторопился он и, поспешно вставая, задел что-то тяжелое, может светильник, уронив его на пол.

— Чем вы там гремите? — забеспокоился Ди-тай. — Осторожнее! Не торопитесь. Когда оденетесь, зайдите ко мне. Я бы хотел поговорить с вами.

Поговорить… Неужели об исцелении? Или все же это был сон?

Когда Ванши вошел к Ди-таю, тот опять о чем-то спорил с Тайфэном. Впрочем, едва Ванши переступил через порог комнаты, эти бессмертные замолчали.

— Господин У, — немного неуверенно начал Ди-тай. — А… может, лучше сначала позавтракать?

— Господин Ди-тай! — Ванши не терпелось выяснить, приснилось ли ему услышанное или всё случилось наяву. — Мне кажется, ночью я слышал ваш разговор с господином Тайфэном.

— Ах вот как! — обрадовался Тайфэн. — Тогда вообще объяснять ничего не надо. Ты же все понял?

— Что вы слышали, господин У? — ласково спросил Ди-тай.

— Что Великий Владыка может вернуть мне зрение.

— Вот, видишь, Ди-тай-гэгэ?! Видишь, он очень понятливый.

— Вы верите, что это возможно?

— Н-не знаю… я очень хотел бы верить, но разве так может быть?

— Существует ли что-то невозможное для Великого Владыки, Который сотворил Вселенную из ничего одним лишь мановением воли?

— Неужели столь могущественному Божеству есть дело до жалкого смертного? — возразил Ванши.

— О да! — поспешно отозвался Ди-тай. — Ему есть дело до каждой жизни. Для Него каждый бесценен.

— И я? — переспросил Ванши.

— И вы, — подтвердил Ди-тай. — Конечно, вы тоже, господин У, как и любой другой.

— Даже несмотря на то, что по моей вине погибли люди?

— Ошибки человека, как велики бы они ни были, не могут уменьшить любовь Творца к человеческой душе и Его желание разделить с ней эту любовь.

Слова Ди-тая казались Ванши безумными. Вернее сказать, лежащими вне разума, превыше человеческого понимания. С другой стороны, разве тот, кто любит, не желает всем сердцем разделить свою любовь с любимым? Он ведь и сам когда-то жаждал разделить свою любовь с теми, кто был ему дороже всех на свете. Только делал это слишком неловко.

— И Он может простить меня? — снова переспросил Ванши с сомнением. — И даже вернуть зрение?

— Просто поверь, — сказал Тайфэн. — Ну, веришь?

— Тайфэн, пожалуйста… — тихо позвал Ди-тай.

— Я хочу, хочу верить, — поспешно отозвался Ванши, вдруг испугавшись, что они могут передумать.

— Тогда, господин У, дайте мне вашу повязку.

Ванши развязал ткань и протянул Ди-таю. Ди-тай принял ленту и просто дунул ему в лицо. Острая боль на миг вспыхнула под веками, затем Ванши почувствовал, как наполнились пустые глазницы, и, открыв глаза, не увидел ничего, кроме света. Из глаз брызнули слезы, но он желал бы впитывать этот ослепительный свет бесконечно. Он ощутил себя пылинкой в потоке блистающей милости, и восхищенный трепет перед непостижимым величием навсегда поселился в его душе. Постепенно сквозь сияние перед ним проступило спокойное и очень красивое лицо: глаза цвета воды ласково смотрели на Ванши. Потом Ди-тай протянул руку и вытер слезы, мягко проговорив:

— Слишком ярко. Вы отвыкли…

Ванши потрясенно оглядывался по сторонам и не мог ни на чем сосредоточиться. Ему хотелось видеть всё сразу.

— Да ладно, ладно, успокойся, — похлопал его по плечу Тайфэн. — Ты будто весь мир проглотить хочешь глазами. Никуда больше они не денутся, еще успеешь насмотреться.

Ванши вздохнул. Неожиданно эти слова привели его в чувство, и он вдруг подумал, какой нелепый вид имел. Он смущенно кашлянул и стал осматривать свою одежду, отряхивая несуществующую грязь и расправляя складки.

— Тайфэн, почему ты всегда такой бесцеремонный? — с каким-то даже отчаянием проговорил Ди-тай. — Это же… Совсем у тебя нет чувства такта.

Ванши понемногу приходил в себя, заново привыкая к свету, цвету, всей видимой красоте окружающего мира.

— Благодарю вас, господин Ди-тай, — он поклонился.

— Благодарите Великого Владыку, ведь это Он исцелил вас через меня, — поклонился в ответ Ди-тай. — Как вы, господин У? Вы довольны?

— Я невероятно счастлив, — признался Ванши. — Только я одного не понимаю: зачем вам какая-то трава ланду, если вы, едва дунув в лицо, можете вернуть зрение человеку, лишенному глаз?

— Вот и я его все время спрашиваю об этом, — встрял Тайфэн.

— А я тебе все время отвечаю, — назидательно проговорил Ди-тай. — Господин У, я объясню вам. Но давайте спустимся позавтракать, иначе мы не успеем добраться до постоялого двора до темноты, и придется ночевать под открытым небом. Мы-то не торопимся, однако вам, господин У, лучше поспешить.

— Да-да, пойдемте завтракать! — радостно подхватил Тайфэн.

За едой Ди-тай вернулся к прерванному разговору.

— Ванши, вы спрашивали, зачем мне нужны лекарственные травы, если я могу исцелять, дунув или прикоснувшись? На самом деле мне вообще не нужно производить какие-то действия, чтобы вылечит любую болезнь. Если Владыке будет угодно, то и мертвого могу воскресить, даже слова не сказав, лишь мысленно произнеся Имя Владыки.

Но дело в том, что если я буду исцелять так всех подряд, то опыт терпения, получаемый людьми в болезни, будет обесценен. Ценность исцеления пропадет. Подумайте сами, ведь, раз так легко исцелиться, как легко будет забыть о том, насколько тяжело было болеть?

— Я так не думаю, — возразил Ванши.

— Есть еще кое-что. Болезнь дается для того, чтобы человек задумался о своей бренной сущности, о немощи, неспособности прибавить себе хоть цунь роста — в буквальном и в духовном смысле. Чтобы, осознав все это, человек обратился за помощью к Владыке Творцу всей душой, признавая, что без Него просто не может существовать. Вообще. Ни мгновения. Что, отказавшись от Его любви, он медленно умирает. Это понимание должно вызреть, как плод, тогда человек, даже не избавившись от телесного недуга, получает душевное исцеление. Надежду, радость, любовь, благодарность.Если же исцеление будет легким, человек не успеет ничего осознать, и душа его так и останется незрелой.

— Да, — задумчиво проговорил Ванши. — Кажется, я начинаю понимать. Процесс исцеления тоже должен быть сопряжен с трудом и терпением.

— Именно так, Ванши. Потому-то я и собираю лекарственные травы — диковинные и обычные. Пусть я и не слишком часто спускаюсь к людям, но стараюсь делать это постоянно, чтобы хоть немного облегчить их страдания.

У Ванши мимолетно пронеслась мысль: что для него — бессмертного духа — значит «постоянно»? Раз в десятилетие? Раз в пятьдесят, сто лет?

После завтрака они отправились в путь. Тайфэн нанял повозку, как он пояснил, чтобы уравнять возможности. Хотя сейчас Ванши с удовольствием прошелся бы пешком, без конца глядя по сторонам, любуясь прекрасным миром и благодаря щедрого Творца за оказанную милость.

Вечером они остановились на постоялом дворе. Горы Циншань таяли в далекой дымке, мягкие сумерки окрасили воздух в сиреневый цвет. Радость обретенного зрения была так свежа, что Ванши не мог уснуть и полночи просидел у окна, глядя на неполную луну, на звезды, на черные горы вдалеке. Он слышал, как Ди-тай выбрался на крышу, а следом за ним вылез Тайфэн. Они сидели молча, и воздух был наполнен божественным присутствием. Ванши так и уснул у окна, не в силах отвести взор от великолепия этого мира.

Когда он открыл глаза, уже светало. Из его окна нельзя было видеть восходящее солнце, но он наблюдал, как медленно отползает в сторону синеватая тень дома и роса начинает переливаться в расширяющейся полосе света.

На третий день они добрались до городка Хуайин, расположенного у самого подножья гор. А в полдень следующего дня уже поднялись в горы и бродили среди цветов и деревьев, в поисках чудесной травы ланду.

Небо пронзительной, прозрачной синевы, все пропитанное солнцем, белые скалы, темные сосны на склонах — бесценный дар Великого Владыки недостойному, жалкому человеку. Раздвигая руками пахучие травы, Ванши, не переставая, благодарил Его за этот мир, за эту жизнь, за Его любовь и милость, за то, что теперь он никогда не останется один — маленький и беспомощный перед бедами и страданиями людей, ведь рядом всегда есть Тот, Кому под силу всё.

Теперь он знал, куда идти. И если он сможет добраться до сияющего впереди великого света, вместе с ним в свет войдут и Фуфэнь, и брат, и отец с матушкой, и каждый воин, душу которого Ванши провожал на покинутом поле боя, и каждый неизлечимый больной, и погубленные им государь и государыня…

________________________________________________________

[1] 绉绸 [zhòuchóu] — шёлковый креп; креп-жоржет.

[2] Соленые овощи.

[3] Камфорное дерево на одном из островов озера Дунтин пришло из романа Сюн Юйцюня «Дождь и снег в тридцать девятом». Оно проросло сквозь слои реальности и вымысла и прочно пустило корни в моей вселенной..

[4] Юань Кэ, «Мифы и легенды Древнего Китая»

[5] Циту 鵸鵌[Qí tú] — Птица, похожая на ворона, но с тремя головами и шестью хвостами. Умеет смеяться. Если съесть ее, то ночью не будут мучить кошмары и можно уберечься от бедствий. (Книга гор и морей)

[6] С 21-22 мая до 5-6 июня.

[7] Ди-тай — дух горы Сююйшань, он упоминается в «Книге гор и морей».

[8] Тайфэн — дух горы Хэшань, он тоже упоминается в «Книге гор и морей».