Пастырь теней

Глава 1

– Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.

Судное зало вмещало едва сорок стульев. Ещё судейский стол, столики защитника и обвинителя. Подсудимый ютился на табурете у стены справа.

Если вынести две трети стульев, остальные встроить вдоль стен, на столе расставить закуски с выпивкой, позвать скрипача – запросто можно танцульки устроить. Что и делалось всегда по выходным, поскольку это общинный дом. У судейских здания в Нагоре не было; накладно это – для каждого округа суд строить, чтоб он пустовал по месяцам. А выделить зало под выездную сессию – пожалста!

Раньше, сказывают старики, вовсе под липой судили. Осудят, да тут же и вешают. Зачем тратить брусья на виселицу, раз сучья есть?

Сегодняшний суд привлёк мало народа; занята была едва половина мест. В основном пришли главы арендаторских семейств – важные усатые мужчины в барашковых шапках и тёмных долгополых сюртуках. Ради важности – в сапогах вместо кожаных лаптей с обмотками. Почти сотню лет выкупали они землю у властеля, по-немецки графа – вдруг с платежами выйдет послабление?.. У дверей сидел американский офицер, читал газету; возле него на стуле ёрзал переводчик, какой-то студентишка.

Яркое мартовское солнце било в узкие окна, словно старалось внести в зало сияние адриатической весны. Свет! свежий морской ветер! всё цветёт и пахнет! белый вереск, алые фисташки!

Подсудимый встал. Стройный, даже худощавый, он выделялся на фоне кряжистых селян в их парадных сюртуках, пошитых как бы не в Первую Мировую.

– Я протестую против обвинения в сотрудничестве с оккупантами…

– Переведи, что он говорит. – Офицер отложил газету и с любопытством прислушался.

– Да, я учился в Италии. Так что же? У нас половина образованных людей имеет итальянские дипломы и научные звания, а другая – австрийские. И это повод для обвинения?.. Как только Муссолини напал на мою страну, я в знак протеста покинул университет его имени и вернулся на родину, чтобы стать учителем. Мой особняк оккупанты заняли по праву сильного, без моего согласия. Плату за постой я отдавал в школу, кроме денег на одежду и еду. Что я, по-вашему, должен был сделать? уйти в партизаны? А если не ушёл, то уже коллаборационист, как ныне принято говорить?.. Давайте тогда каждого спросим, что он делал в оккупацию.

Последнее слово – не для дискуссий. Ему никто не ответил.

– Суд удаляется на совещание.

Ждать пришлось недолго, и приговор был заранее ясен:

– Властель Андри Лансель од Нагоре, вы признаётесь виновным со смягчающими вину обстоятельствами.

Недвижимость его в виде особняка с участком и служебными постройками отходила государству. Арендаторы освобождались от дальнейших платежей, обрабатываемые ими графские земли переходили общинам. Осуждённый был обязан в месячный срок вернуть платежи, сделанные крестьянами за минувшие пять лет.

С довольным гомоном и дробным топотом селяне покинули зало. Вот славненько-то! сколько денежек сэкономили!.. а всё потому, что граф – предатель, тьфу на него.

Ушёл и офицер, оставив газету на стуле – её тотчас подхватил адвокат, выходивший вместе с Андри.

– Что там пишут? – вяло спросил осуждённый.

– Какая-то речь Черчилля в Фултоне. Это в Америке. Интересно, надо почитать.

– Меньше всего меня сейчас интересует политика. Послушайте – меня обобрали догола, лишили дома, земли и чести, а ещё я должен распродать мебель, картины и всё, что осталось от винного погреба после гостеванья немчуры и макаронников. Что мне осталось? Поджечь на прощанье особняк и застрелиться в огне?..

– …с сатанинским хохотом, как Сарданапал. Андри, дружище, зачем бросаться в крайности? Вам же не запретили учительствовать!.. Ну, в Нагоре это теперь неудобно – но можно переехать в другую банью. Перона, Водина – остров большой.

– Признаться, я в отчаянии. Я понимал, что после войны будет плохо, но чтобы настолько!.. Сегодня Пепельная среда1– самое время посыпать голову пеплом!..

Адвокат то и дело поглядывал в газету:

– Вот, слушайте, что говорит старый бульдог: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике, через весь континент, был опущен «железный занавес». Это он про коммунистов!.. Видите? мы и югославы не вошли! Явный намёк на то, что Адриатика получит преференции… Э, нет, вот и Белград упомянут…

– Это не про меня.

– Согласитесь, Андри, что моя защита пошла на пользу. Вас не посадили в тюрьму, не лишили прав. Но есть два обстоятельства, которые я не могу изменить. Первое – ваш особняк стоит на высоком берегу, с которого отлично видна красная Югославия. Янки охотно арендуют вашу землю, чтобы поставить там радар, наблюдательный пост или не знаю что ещё. Второе – вот! – Адвокат ткнул пальцем в плакат, приклеенный к двери общинного дома. Роскошная реклама правящего дома – гербовый дуб, ключи, корона герцогов!

«Великий День! Пасха 21 апреля 1946 года – единодушие католиков и ортодоксов во Христе! Идём на референдум! Всенародное голосование о форме правления. Мы выбираем! МОНАРХИЯ или республика. Святая Пасха и ЦАРЬ Христос ждут нашей воли!»

– Вы догадываетесь, за что теперь проголосуют крестьяне Нагоры?.. Корона дарит им платежи и земли – и не только ваши. Ставлю пять против одного, что мы как были Великим Герцогством, так и останемся.

Никто из арендаторов не подошёл к властелю – ни чтоб ободрить, посочувствовать, ни чтобы позлорадствовать. С 1849 года, когда Георг I Освободитель отменил крепостное право и объявил постепенный выкуп земель, граф был для крестьян только обузой. Культурное и утончённое властельское семейство всегда было чуждо и непонятно горным землепашцам и садоводам. Какая-то музыка… немыслимые платья… иные языки… да и не местные они! Пришлые, из Нормандской Роты. Нашу землю заграбили, хозяевами сели. Семь веков, ну и что. На местных женились, а сами остались Ланселями, будто французишки какие.

– Нынче же придут с лопатами в мой парк, – обречённо вздохнул Андри. – Клад искать. Нормандец – значит, пират. А где пират – там клад. И не разубедишь… Что греха таить – предки грабили на море и по берегам, но карты сокровищ не оставили. Я бы и сам с лопатой и киркой в парке порылся. Тысяч десять золотом не помешает. Но где рыть?

– И никаких преданий на сей счёт?

– Были. Мы уже искали. Пусто.

– Может, есть смысл к родне обратиться за помощью? Всё-таки.

– Жить у них, столоваться – да. Но не бессрочно. И только в крайней нужде. Гордость, что велела мне покинуть университет, не позволяет быть нахлебником. Девиз Ланселей – «Не склонять головы».

– У нас есть ещё две попытки отстоять ваше имущество. Кассационная жалоба в суд баньи, а не сработает – тогда в верховный суд герцога.

– Дело не в имуществе. Снять обвинение в коллаборационизме мне куда важнее.

– …но не факт, что дело выгорит. Янки тут расположились как дома, а герцогу надо сохранить корону. Все против вас, дружище. Не стану напрасно обнадёживать.

– Сколько будут стоить жалобы в обе инстанции?

Обирать графа до нитки не хотелось, но бесплатно адвокат не работал. И платил властель Андри старыми, 1909 года чеканки, золотыми дукатами, что невольно напоминало о кладах, пусть и не замшелых пиратских.

– Впору парк заминировать, – воображал Андри вслух, отсчитывая монеты. – Мины добыть не проблема. Но тогда меня точно посадят. И за что кладоискателей калечить?.. за идиотизм?

– А вы наймите пастыря. Дешевле выйдет.

– Па… вы шутите? какие теперь пастыри?

– Натуральные, как встарь. Их меньше стало, но имеются. Ещё в войну один большой вернулся из Италии, обратно к нам в Морею – со здешними старинными корнями, тоже из нормандцев. Петар Меански, такой вполне корректный синьор, я ему помогал земельные дела улаживать. Женился здесь, сейчас строит поместье в Водине.

– И что же он, практикует?

– Рассказывали про троих эсэсовцев, которые после свиданья с ним ума лишились, но россказни к делу не пришьёшь. Другое странно – он служил в разведке Муссолини, был подполковником, но его не спешат ни обвинить, ни разорить. Так всегда бывало с господами, чью землю тени стерегут.

* * *

1 - день начала Великого поста в католической церкви

Глава 2

Лет семьдесят тому назад по настоянию и на деньги Австро-Венгрии, в ту пору непререкаемо властной союзницы, на двух крупнейших островах Мореи создали железные дороги. Соразмерно стране – узкоколейные. Тогда не ведали об авиации и думали, что будут перебрасывать войска по рельсам, чтобы предотвратить высадку десанта с моря.

Для войны дороги почти не понадобились, а вот в мирной жизни очень пригодились, частично заменив плохо развитые шоссе. К пыхтящим паровозикам-трудягам и уютным вагончикам быстро привыкли, а когда Габсбурги пали, герцог Илиан III широким жестом национализировал железнодорожное хозяйство, объяснив это тем, что австрияки давно уже с лихвой окупили свои вложения. Ну и «Горе побеждённым», разумеется.

Сызмала Андри привык, что на остановках под окнами вагонов клянчили детишки – цыганские, греческие, армянские. Простонародью в Морее жилось небогато, а мелким ремесленникам и того беднее. Правда, те, которые имели или арендовали хоть клок земли, детям к поезду ходить запрещали – у крестьян своя честь.

Однако, в итальянскую оккупацию и эта твердыня дала трещину. Среди побирушек появилась ребятня в овечьих шапчонках и кожаных лаптях.

Когда итальянцев сменили немцы, цыганята исчезли. В тяжёлые времена цыгане всегда скрывались в хиджах, древних подземельях, испокон веков дававших убежище беглецам, изгоям и разбойникам. По поверью, хиджаны, изначальные владельцы каменных недр, брали за это плату детьми, душами или ещё горшую. Впрочем, цыган всегда подозревали в сделках с подземными, и считали, что дымки, порой поднимавшиеся из необитаемых скал – от кузнечных горнов. Де, цыгане трудятся для хиджан, которым нельзя ковать.

После победы коалиции над странами Оси, твёрже почуяв землю под ногами, крестьяне отозвали своих детей. Прочая уличная детвора смекнула, где лучше, и перебралась к строящейся военной базе янки. Там щедро подавали и фотографировали за доллар для газет – «Нищета в послевоенной Европе». Как итог, перрон в Меане был пуст от попрошаек. Только местные с корзинами, узлами и мешками.

– Где поместье графа делла Строцци?

– Это который строится?.. Недалеко, езды минут десять. Возьмёте такси?

Трофейный «фиат», битый и мятый, для приманки янки выкрашенный в кричащий жёлтый цвет, на манер традиционных yellow cab. Поколебавшись, Андри всё же решил потратиться. Недостойно одному властелю приходить к другом пешим, запылённым, будто совсем неимущим.

Он не пожалел о своём выборе. В пути молодой болтун-шофёр вывалил ему о меанском графе всё, что было, чего не было и что в округе напридумали:

– Наш властель – белый ведьмак. Их с родом выгнали в Венецию за лютое колдунство. А с веницами жить-то – ой, беда! Еда вся чужая, вода неживая. Дуче, веницкий главарь, взял нашего в службу, обласкал, в чины возвёл – всё не то! Наш и решил вернуться с покаянием. У каждой капельки росы, у каждой песчинки прощенья просил на коленях. Дядя мой у него на стройке старшина каменщиков. За́мок, не за́мок, но дом будет знатный. Денег у властеля куры не клюют, платит долларами. Заказал себе радиостанцию у веницев, в фирме Маркони, вместо телефона, чтобы с роднёй через море беседовать, а ещё гидроплан купил – он лётчик. И мёртвые к нему по ночам приходят, по своим делам.

Из такси Андри выбрался с чувством, будто ему настучали по голове мучным мешком. Пыль, белое марево, всё смешалось.

Навстречу ему быстро шёл помянутый ведьмак – невысокий, ладный, с отменной выправкой, черты лица точёные, тонкий как вино вековой выдержки, манеры безупречные, хотя одет предельно просто – матросские штаны, рабочая синяя блуза.

– Андри Лансель од Нагоре. Не имел чести раньше вас посещать…

– Без церемоний, мы ровня. Пьетро Меана делла Строцци – или Петар Меански, как здесь принято. За время изгнания мы сгладились из памяти, так что даже слышать о нас было бы странно.

– Ничуть. Ваш предок, Ансгот, присоединился к крестовому походу на Сицилии, но вместе с моим прародителем осел в Морее.

По едва заметной перемене тона Андри понял, что Пьетро польщён.

– Чтобы между нами не осталось умолчаний – я читал в газете о суде над вами, а моя супруга – она тоже из потомков Нормандской Роты и в родстве с морейской знатью, – рассказала о ваших злоключениях. Я считаю приговор несправедливым и готов вам помочь. Идёмте! я познакомлю вас с женой, а затем отобедаем. Дом пока не готов для приёма гостей; нам накроют в садовом домике.

Властелина Меаны оказалась лет на тридцать младше мужа – яркая, полная жизни, подвижная как куница, с пышными тёмными волосами. Вина за столом она не пила, а талия её намекала, что род графов делла Строцци успешно продолжается. Когда же она назвалась, Андри смутился – вот как! Милица, прозванная Неуловимой, дворянка в партизанах, избежавшая лап карателей, но попавшая в сети любви.

– Мы познакомились в горах, где Милица водила отряд, – пояснил граф.

– Он тогда изображал туриста-одиночку, – продолжила она, ласково глядя на мужа, – и я приказала схватить его. Подполковник разведки! за такого можно обменять полсотни наших…

После обеда, на террасе, Андри изложил свою просьбу. Жена графа присутствовала; у этих супругов не было тайн друг от друга.

– Увы, нет, друг мой. Тут я вам не помощник. Кров, пища, деньги, защита в суде – что угодно, но с этим… Есть нерушимое правило тёмного мира. Со дня венчания до дня крещения первенца мне запрещено общаться с бесплотными, и они тоже сторонятся нас с Милицей. Так велит некрономика.

– Этих правил я не мог знать, иначе бы не стал вас беспокоить, – тихо ответил Андри. – Но мне очень приятно было с вами познакомиться.

– У него отнимут дом раньше, чем я рожу, – заговорила Милица. – Если не случится того чуда, что приговор раскассируют. Петар, надо что-то делать.

– Я думаю над этим.

– Искренне благодарен вам за гостеприимство. Я должен вернуться на станцию к обратному поезду.

– Погодите… это нельзя решить тотчас. Заночуйте у нас.

– Может быть, попросить Илияну? – предложила властелина.

– В её возрасте неудобно переезжать в Нагору. Вдобавок, она нездорова.

– А разве пастырь должен… – начал Андри.

– Да, пастырь там, где стадо.

– Франчо в тюрьме… – загибая пальцы, Милица, похоже, перечисляла знакомых некромантов.

– Несчастный юнец, – пояснил Пьетро для гостя. – Полез воровать, ранил хозяина.

– Дмитар – монах на Круне…

– Взял опеку над убитыми – каратели заложников казнили. Не справился, ушёл в монастырь…

– Венка с младенцем, она не пойдёт.

– …и кто за Дмитара будет вести братскую могилу, одному Богу ведомо. Расхоронить врозь надо.

Андри с запозданием понял, что часть его соотечественников реально, всерьёз и ответственно занималась странной, но несомненно нужной работой. О пастырях он, как любой мореец, слышал с детства, ему на них даже показывали, но в их сумрачное дело он не вникал. На взгляд просвещённого человека все эти хиджи, кузни в подземелье, чтения чёрных книг в круге, начерченном против солнца, мало чем отличались от сказок братьев Гримм. И вот, пожалуйста – целая корпорация, к помощи которой он прибегнул от отчаяния.

– …значит, остаётся только Мара, – подытожила супруга некроманта.

– Мара! – Пьетро, доселе державшийся чинно, руками всплеснул. – О чём ты?!

– Врачи говорили, что она уже нормальная. Просто её нужен дом и уют. Пусть поживёт в Нагоре. У вас есть фамильная усыпальница? – обратилась Милица к гостю. – Пастырю лучше, когда рядом ухоженный склеп…

– Я думал, ты будешь милосердней к бедной девушке.

– Петар, она полгода просидела в сумасшедшем доме. А до того носилась по кустам как горная коза, воображая, что по-прежнему идёт война. Я уважаю её горе, сочувствую ей, но почти год скрываться от действительного положения вещей, не будучи раненой в голову – это уже слишком. Она должна вернуться в мир, какой он ни есть. Дать ей работу – значит, спасти её. Таково моё мнение.

– Если я правильно понял, – осторожно заговорил Андри, – то эта особа…

Пьетро досадливо поморщился:

– Когда Милица с её бойцами изловили Мару, я помог устроить её в замок Антемураль на лечение. Большей частью потому, что ей банально некуда идти. Её деревня сожжена, там одни тени. Их взял под опеку Лука из Цомпани. Когда-нибудь ей надо возвращаться к делу. Мы все в сложном положении сейчас. Было много напрасных и ранних смертей… боюсь, вы и представить не можете, сколько на островах теней без пастырей. Их страдания и гнев отражаются на нас, живых. Давайте попытаемся пристроить её к вам – а там посмотрим!

* * *

Глава 3

– Я не сумасшедшая, запомните это хорошенько, – сразу заявила Мара, едва Андри ей представился. Как бы вместо знакомства.

– Мне всё равно, – дружелюбно и искренно ответил он. Пока хлопотали об освобождении Мары из психбольницы, в парке Нагоры вырыли ещё с десяток ям. Кладоискатели являлись с ружьями, и старик-касатин (на материке эта должность звалась «кастелян») из особняка не высовывался. Он был одинокий; остальные уволились и прихватили того-сего из вещей.

– Хорошо, коли так. – Голос девушки стал мягче.

Вместо документов ей дали жёлтую копию больничной карты, твёрдую как жесть, сделанную из немецкого скоросшивателя. На обороте был орёл, вцепившийся когтями в свастику. Экономия! Нищета в послевоенной Европе.

Кофта, платье, юбка и ботинки – всё, что ей обеспечила казна. Узелок с вещами и жёлтая карта.

Андри немало наслушался о девушке-пастыре, которая вела свою войну в одиночку, пока её не схватили соратники властелины Меанской. Он представлял её крестьянкой, какие они бывают в молодости – крепкие, гибкие, прыткие, темноглазые, быстрые на руку. Оказалась же она невысокой, щуплой, нахохленной и остроносой. Словно больная и озлобленная птица. Вдобавок светловолосая и сероглазая, что не совсем обычно для селянок из Цомпани. В жилах её чувствовалась примесь иной, северной крови.

* * *

Андри едва успел подумать, что Мара – первый человек за шесть лет, которого он сам, без принуждения, пригласил в дом, когда сзади раздался шум моторов и почти сразу – требовательный гудок.

Они поднимались на склон, по каменистой дороге от городка к усадебному парку; здесь редко ездили автомобили, и можно было без опаски идти по середине пути, но теперь резкий звук клаксона заставил их отступить на обочину. Мимо, поднимая облака пыли, пронёсся оливковый джип, а за ним колонной – трёхосные армейские грузовики с тентами, на дверцах кабин здоровенные белые звёзды, на бортах кузовов – U.S. ARMY. За двумя последними подпрыгивали прицепы.

Говорить Андри расхотелось. Он ускорил шаг; за ним поспешила и девушка.

Пока шли, американцы успели по-военному быстро развернуться перед парковой оградой – грузовики стояли шеренгой, капотами к морю, задние борта откинуты, бодро шла выгрузка под окрики сержанта: «Эй, осторожней с генератором!.. Бетономешалку ставь сюда!.. Столбы вон туда кладите!» За работами наблюдал офицер, которого Андри видел на суде.

– Что здесь происходит? – мгновенно вычислив главное действующее лицо, Андри обратился к нему по-английски.

– Хай. – Офицер и не думал назваться. – Мы устанавливаем столбы под ограду.

– Это моя земля. По какому праву…

– Ваша земля за забором. – Американец узнал его, но остался равнодушным. – Мы работаем на земле общины, в пяти с половиной ярдах от вашей. У нас договор с общинным советом Нагоры об аренде пояса земли шириной одиннадцать ярдов от границ Лансель-Каса.

– Кто это? что они делают? – приглушенно спросила Мара, держась позади властеля.

– Разве Пьетро вам не говорил?.. Янки… они хотят построить здесь что-то своё.

– Дядько Петар только сказал, что вас облыжно обвинили…

– Для того и обвинили. Здесь удобная позиция, чтобы следить за Югославией. – Андри показал рукой в сторону сверкающего под солнцем пролива. С высоты косогора, на котором стоял Лансель-Каса, за колеблющимся зеркальным маревом смутно был виден вдали бело-розовый Сплит на материке, порт и военно-морская база.

– Переводчик!.. – гаркнул офицер, полуобернувшись, а затем добавил для Андри. – Скажите ей, чтобы говорила по-людски.

– Она не обязана этого делать для вас. Вы в чужой стране, потрудитесь уважать её.

– Да, сэр?.. – подбежал, запыхавшись, приставленный к офицеру студентик.

– Доходчиво объясни бывшему землевладельцу, что скоро он покинет и свою землю, и свой дом, чтобы уступить их нам. Так приговорил суд. Законное юридическое решение.

– Минутку. – Андри жестом сдержал переводчика; он говорил по-морейски. – Скажите офицеру, что до решения верховного суда земля – моя. У меня есть месяц, чтобы распоряжаться здесь, как я хочу. И у меня есть некоторое преимущество перед приезжими хищниками – мой род живёт здесь семь веков. Ваша Америка гораздо младше. И я не уступлю свою землю без боя. Идёмте, Мара, я покажу вам усадьбу.

– Эй!.. вы! что вы имели в виду? – окликал вслед офицер, но Андри не обернулся.

* * *

– Смотрите. Раньше Лансель-Каса был за́мком, но в середине восемнадцатого века его разобрали и заново выстроили как особняк в соответствии с модой на неоготику. Все эти стрельчатые башенки, высокие окна… От старой крепости сохранились только подвалы. Тогда же перестроили наш фамильный склеп, теперь это часовня-усыпальница. Другие, более ранние могилы – на северном склоне, очень древние. К ним мы пройдём по аллее кипарисов. А вон там, видите, роща олив. Этим деревьям пятьсот лет…

Тут Андри запнулся.

– Какие мощные оливы!.. – восхитилась Мара. – А масла с них много бывает?

– Масла… да… это особое масло. Мы поставляем его к папскому двору по привилегии, дарованной Его Святейшеством Иннокентием XI. Из него делают миро для рукоположения священников, епископов… при освящении храмов. В октябре настанет пора сбора плодов, но…

Он остановился.

– Они всё срубят. Всё. Боже мой, Боже мой…

Мара растерялась, увидев нагорского властеля таким – упавшим духом, с поникшей головой.

– Конечно, – продолжал он. – Они свои секвойи не жалели – что им чужие оливы?.. И после этого нас называют пиратами… Вон пираты, за оградой.

– Ну подождите… как можно оливы рубить?.. нельзя так!

– Я познакомлю вас с касатином. Йосип Логар, ему под восемьдесят. Он помнит старые войны. Из потомственных слуг; это многого стоит. Подыщет вам любую комнату, где спать удобно, и будет вам готовить.

– А повар?.. говорят, у господ свои повара есть.

– Повар взял расчёт. Нашёл место получше.

Мара что-то думала про себя, внимательно осматривая окрестности. Так, вон церковка. Это, значит, часовня с гробами. Дом-то какой здоровенный!.. и словно чахоточный – стёкла в паутине и пыли, кое-где выбиты, шторы висят как удавленники… а это что? могила? или рылся кто?.. Ой, плохо тут всё. И эти, в оливковых мундирах, у ворот. Хищники. Вот кто бесит. Тра-та-та-та, что такое?.. отбойные, что ль, молотки?

– Пусть покажет, где кухня. Ледник, кладовка, что у вас?.. Я стряпать умею, не буду голодная.

– А, вот и он. Йосип!.. Знакомься – Мария Сутона, будет жить у нас. Поручаю её твоей заботе. Она…

Андри даже не думал, что так трудно будет это выговорить.

– …пастырь.

Старый Йосип перекрестился больше с радостью, чем со страхом:

– Слава Богу, есть и у нас заступа. Иди, Мария, я тебе место найду.

– Здраво, дядько Йосип, – вежливо поклонилась Мара. – Можно мне кровать поставить в склепе? Я бы там освоилась…

– Хорошо ли так? – усомнился Андри.

– Властель, – скромно ответила она, – я зналась и с живыми, и с мёртвыми. Поверьте, с мёртвыми куда покойней. Они не предадут, не обидят. Будь только с ними церемонней. Среди них спать – как в божьем раю. Главное – проснуться не забыть.

– Точно пастырь, – уверенно покивал Йосип. – Они так говорят. Верьте ей, властель, это правильная молодама.

– Мы с утра не ели; накрой нам на двоих.

– Я помогу готовить, дядько.

– Эх, будто народ в касу вернулся. А что за люди у ворот там долбят?

– Враги, – кратко молвил Андри. – Прежние забирали людей, эти – землю.

* * *

Глава 4

Мир, свившийся вокруг Мары за её недолгую жизнь, был прост и ясен.

Аранья, деревня, где она родилась, находилась в трёх часах ходьбы от моря. Это значило, что жители деревни навек связаны с землёй, садами, виноградниками, птицей и скотом.

Те, что на берегу, кормились морем – рыбаки и смельчаки. Одни ловили рыбу, каракатиц, осьминогов, добывали морских губок, красные кораллы. Другие плавали мимо таможни с солью, табаком, спиртным и всякой галантереей.

У крестьянских девчонок считалось завидным выйти за рыболова или контрабандиста. Это – ходить в богатом платье, в золотых монистах… и во вдовьем платке, потому что море даёт – и отнимает. Волны в шторм высоки, глубина беспощадна, а ружья таможенных меткие.

Весь мир Мары и был большим островом по имени Кадор, которого она не покидала. Тут всё, что нужно – церковь и школа, больница и суд, поля и кладбища, солеварни и кошары.

Росла, проникалась родством и знакомствами, училась читать, писать, молиться и уживаться с соседями. Мечтала стать кружевницей и пробовала плести. В одиннадцать лет к ней пришло лунное время, а с ним открылось ви́дение теней.

Первый раз это произошло за обедом; ели горячую поленту со шкварками и тёртой брынзой. Тогда Мара тихонько спросила:

– Мама, а почему мы гостя к столу не сажаем?.. вон он, стоит и ждёт.

– Какого ещё гостя?..

– Это старик, я его не знаю. Он будто плачет.

Потом робко добавила:

– Я вижу окно сквозь него. Мама, что это?..

Домашние всполошились. Водили отчитывать к патеру, потом к греческому попу, даже в полночь ходили с цыганом-знахарем к хидже, бросали туда дары. Всё напрасно – зрение теней не закрывалось, а потом и слух прорезался. Родители отчаялись и с горечью признали, что Мария – пастырь. Совсем ещё девчонка, а туда же!..

– Делать нечего, – тяжко подытожил отец. – Пойдёшь к Луке Почтенному, пусть он тебя наставит. Дадим ему десять голов сыра, кадочку масла, полмешка соли и пяток дукатов.

«Кто видит вдвое больше, должен вдесятеро меньше говорить» – так учил дедко Лука, старейший из пастырей баньи Цомпань. Говорили, что он помнил войны Бонапарта и французское нашествие. То ли правда, то ли выдумка – поди, узнай. Древний, словно кривая сосна, впившаяся корнями как когтями в скальную расселину. Сам будто дерево иссохшее – наполовину жив, наполовину тень.

– Понимай, кто тебя окликает. При людях с призраками не здоровайся, иначе за безумную сочтут. Просят, молят – бери на себя только то, что способна исполнить, по силам. Твоё дело – водворять покой меж тем и этим светом. Кому кара полагается, кому награда – не тебе судить, на то есть Бог и ангелы Его. Хочешь сильно поступить – проси благословения.

И ей было, что спросить:

– А когда убитый на убийцу мне укажет, как быть? А от жены мужу слово передать, или наоборот, если тень просит? А если за какое-нибудь дело клад сулят открыть?

Трудно жить, когда кругом среди людей скользят, сквозят хладные тени. И ты им чем-то – своим непрошенным даром, судьбой, заклятием, – обязана.

Иной раз за месяц ни одной, но бывает – сразу много. Ты их видишь, а они – тебя. Вдруг кто повернёт полупрозрачную, из серого праха сотканную голову, уставится провалами глазниц и словно принюхается, раздувая ноздри.

«Помоги мне. Я заблудился. Покажи дорогу…»

Год и два училась, едва себе первое место служенья нашла, и тут Муссолини напал. Началось тяжкое – пробираться по ночам к местам боёв, расправ, и унимать мятущиеся тени. Другие на свидания, на танцы, на гулянки – а ты на кладбище, к свежим могилам. Вот же выпала планида!.. однако, пастыря кормили от общины, давали платье, обувь, а порой и деньги.

Но самое тяжкое было потом, при немцах. Когда пришла тайком своих проведать, а там – одни фигуры пепельные, сквозь которые видны сгоревшие дома. И они звали её, тянулись к ней. Тогда всё помутилось, смерклось, закричало в голове – и не скоро отпустило.

Луке спасибо. Поднялся, дохромал до опустевшей деревни, утихомирил. Сама она с тех пор туда – ни ногой.

Стороной Мара прознала, что Аранья зарастает дикими травами, древесной порослью, а к названию её прибавили «Мртав-» – «Мёртвая». Никто не зарится на опустевшую землю – слишком свежа беда. Повозки, путники – в объезд, в обход. Только дюралевая табличка на кресте, надпись выбита зубилом – «В память 253-х жителей».

* * *

Она не любила вспоминать, чем усмиряла еженощный свой кошмар. Если не утолять стонущие в неизбывной муке тени, они будут являться вновь и вновь.

Греки раньше знали толк, как насыщать холодный голод теней. На перекрёстках дорог лили тёплую кровь, и являлась Мать Призраков с чёрными гончими на сворке – те лизали жертвенное, а Тёмная Охотница называла имена добычи и спускала псов. Они возвращались, только разорвав души названных, а люди потом удивлялись – отчего скоропостижно умер богатей? почему конь сбросил дворянина?

Но Лука запретил строго-настрого. «Если возомнишь себя хозяйкой судеб, станешь казнить и миловать руками тьмы – знай, что назад пути не будет, и однажды за спиной ты услышишь чёрных псов. Своё решай – сама».

«Я больше не стану делать, как раньше», – твёрдо решила она, покинув Антемураль. И даже мимо немецких пленных, под охраной солдат мостивших камнем дорогу, прошла без желания убить кого-нибудь. О чём после возблагодарила Пресвятую Деву в первой церкви на пути.

В Лансель-Каса она собиралась ко сну с опаской. Вдруг тени Араньи вернутся здесь?.. Чтобы не рисковать, ночёвку в склепе отложила на потом: «Сперва освоюсь, осмотрюсь, а дальше видно будет».

Волнение долго держало её в напряжении, но не тревожном, а… вроде удивления.

Впервые в жизни она ночевала в дворянской усадьбе. Впервые спала в кровати с балдахином – пусть занавеси были пыльными и ветхими. Она обедала и ужинала с тарелок, украшенных монограммами «L. Od N.», где сплетались родовое имя и поместное, а подавал ей касатин в ливрее. Готовить она ему помогала, но подавать – так было принято.

– За моим столом любая дама или молодама – госпожа, – заявил молодой властель спокойным, но непререкаемым тоном.

Тарелку она выскребла кусочком хлеба и перевернула – ух ты! На донце по-немецки писано!

– Знак венского завода, – пояснил Андри. – Императорская привилегированная фарфоровая мануфактура, 1763 год.

– Значит, посуде…

– …без малого двести лет.

Кругом было красиво как в храме. На высоченном потолке в плафонах – ангелы, дамы, парни в развевающихся платьях. Стены в узорчатых штофных обоях или в резных деревянных панелях. Картины с господами и госпожами, вазы, часы с завитушками.

– Придётся всё это продать, – заметил властель, сопровождавший её в путешествии по дому.

– Жалко…

– Не то слово. Это моя жизнь. Желаете сегодня осмотреть подвалы и часовню?

«Вот какое оно, господское богачество!.. и что ему цена, ежели одним росчерком продажного судьи всё пойдёт прахом?»

– Вы тут один живёте? – спросила Мара.

– Да.

– А родители ваши…

– Разбились на машине в тридцать пятом, когда ехали из Монте-Карло в Ниццу. Их забальзамировали и морем привезли сюда. Так как насчёт часовни? Они там. Кстати, Мария… всё никак не решаюсь спросить – вы действительно видите их?.. то есть, умерших.

Образованные люди, если встречают пастыря, почему-то первым делом спрашивают именно об этом. Можно подумать, их привели к ярмарочной гадалке с хрустальным шаром, которая врёт как дышит, а не к человеку, о котором вся округа, даже вся банья точно знает, что он друг теням. Причём эти образованные приходят к пастырю не из-за любопытства, а по куда более веской причине – например, если у них в доме завелось неладное, и надо определить, кого звать, экзорциста или пастыря.

Но язвить этому одинокому и несчастному дворянину Маре не захотелось. Бедный, а скоро и нищий, он был с ней неизменно вежлив, словно с ровней-молодамой.

– Да. Если они захотят показаться. Но… давайте мы сегодня не пойдём в часовню? Меня чуток сморило с дороги, а ещё обед.

Андри улыбнулся:

– Я покажу вам покой, где вы сможете провести послеобеденный отдых. Раз уж зашёл разговор о вашей… профессии…

«Ну вот, опять!..»

– Пока мы поднимались к Лансель-Каса – не замечали ли вы каких-то… потусторонних проявлений?

– Чего нет, того нет. Городок этот, Нагора, и дорога, и парк ваш – чистые.

– Откуда же мы возьмём теней?.. – озабоченно проговорил Андри, обращаясь не к Маре, а куда-то в пространство.

– Ваше сиятельство, тени будут. Я тому порукой.

* * *

Глава 5

В лучшие времена, когда дворяне купались в деньгах, крестьяне кланялись им в пояс, а герцог не заискивал перед барашковыми шапками, чтоб сохранить корону – так вот, в те давние времена, что ныне кажутся сказочными, у Лансель-Каса была ограда по всему периметру. Кованая, на каменных столбах, с парадными воротами, с воротами охотничьими и прогулочными, с укромными калитками, даже с водными порталами, через которые текли с горы ручьи.

Но шли века, веяли ветры перемен, и ограда ветшала, ржавела, хирела. Где-то рушился столб, где-то валилась в терновник целая секция забора – и в парк стали захаживать не только барсуки, но и олени, а за ними браконьеры. Над вершинами парка пролетел первый аэроплан, а последний властельский лесник отправился на кладбище Нагоры.

Этот парк – заросший, полудикий, неухоженный, – открылся Маре, когда утром она распахнула окно и вдохнула полной грудью. Ах! жизнь и радость вернулись! как свеж и вкусен воздух, напоённый запахами трав, цветов, земли!..

Хм, трав и земли. Кто-то рвал траву и рыл землю совсем рядом.

– Да, милая, – с печалью подтвердил Йосип, уже хлопотавший на кухне. – Добрые люди ночью спят, а дурным чужое золото в ушах бренчит. Возьми хлеба с сыром, перекуси. И масло бери!

– Какое холодное!.. а где у вас ледник?

– Холодильник, ему полтораста годов. Делал мастер, искусник великий – вода ледяная идёт самотёком, студит змеевик.

Зазвонил колокольчик на шнурке – такой связи Мара не знала, видела лишь электрический звонок в Антемурале.

– О, господин зовёт. Он рано встаёт – поди, письма уже написал, надо на почту нести. И кофей ему подать.

– Я справлюсь, не ходите. – Мара взяла поднос с кофейными принадлежностями. – Поберегите ноги, дядько.

Как он не грохнула об пол всё это блестящее хозяйство – кофейник, сливочник, сахарница, чашка, маслёнка, тарелка с хлебом?.. всё дело в ловкости. А если вдобавок носила и ставила мины – справишься и с делом горничной.

– Доброе утро! – удивлённо приветствовал её Андри, обряженный в шлафрок. – Разве Йосип нездоров?

Спрашивая, он отодвинул подставку чернильного прибора, чтобы дать место подносу. Так непринуждённо, что Мара залюбовалась. Вот человек же!.. на него все ополчились, а он ни в чём не уронит себя, полон достоинства. Нормандская кровь, она такая.

– Я ему вызвалась помочь. Одному-то по хозяйству трудно. Вообще, за гостеприимство воздавать положено. Люльку покачать, воды натаскать, дров нарубить…

– Дров… вы не озябли ночью?

Маре будто душу пёрышком пощекотали.

– Нет, одеяла тёплые. И, кстати, письма отнести тоже возьмусь.

– Можно передать их мальчику, что возит нам продукты на тележке. Он будет около десяти. Берёт за услуги пятнадцать багатов.

– Доверьтесь мне, я ни багата ни возьму.

Андри кивнул и выдвинул ящик стола.

– Вот ключ от гардеробной. Если вы приняты в доме Лансель, следует быть одетой подобающе. Выберите платье на свой вкус, сообразно случаю.

Пастырям платят в том числе одеждой, так ведётся исстари, когда ещё нормандцев на Кадоре не было.

* * *

Время в гардеробной остановилось, когда родители властеля не вернулись из Франции. Йосип вчера за готовкой поведал, что Лансель-Каса – майорат, безраздельно отошедший сыну хозяев, тогда как дочерям по завещанию достались деньги и часть вещей. Должно быть, в завещание вошли и платья, или Андри как младший брат отдал их от щедрот душевных – женской одежды осталось немного. Очень хорошо, что здесь работала проводка – далеко не весь особняк освещался током, – и было зеркало.

Если бы Мара не спешила, она бы провела у зеркала и час, и два. Такая возможность принарядиться!.. Выбрала длинную, ниже колен, серую юбку, белую рубашку, приталенный жакет в тон юбке, и шляпку с пёрышком. Вот с обувью не повезло, пришлось остаться в грубых больничных ботинках.

Собралась с духом и вошла в кабинет властеля.

– Я готова.

«Вот он сейчас кофеем фыркнет!.. или булкой с маслом подавится. Тогда убегу насовсем».

Ничуть не бывало. Промокнув губы салфеткой, он без улыбки, но со светлым выражением лица заметил:

– Вы очень милы. У вас есть чувство стиля. С трудом верится, что вы из крестьян.

– Из самых что ни на есть. Где письма?

– Вот, пожалуйста. Марок хватит, чтобы отправить за границу.

Проследив, как она читает адреса, одними губами проговаривая – «Фран-ци-я… Ис-па-ни-я…», – Андри промолвил:

– Это сёстрам и тётушкам. Я богат на женскую родню. Местной прессы они не получают, но знать о происходящем должны. А на островах родных мало.

– У всех нас тут родни полным-полно, просто они – тени, – ответила Мара, засовывая письма в ридикюль. – Как вернусь снизу, я обойду парк босиком – мне надо почуять, как они в земле. И ещё я попрошу у вас бутылочку того масла, папского, отборного. Надо их угостить.

– Кого?.. – вырвалось у Андри.

– Их. Они тоже хотят кушать, но по-своему. Когда отправляется почта из города?

– Ближайшая – с поездом в полдень.

* * *

Нагора – городишко так себе, одно название. Но улицы мощёные, есть пирс для парохода, конечная станция узкоколейки, церковь и аптека.

Само собой, все всех знают, и каждый чужак на учёте, стоит ему сойти с поезда или по сходням.

Мару заметили, когда её вчера встретил и увёл с собой приговорённый властель. Уже тогда после долгих обменов мнениями – бакалейщик к почтальону, молочник к участковому стражнику, цирюльник к портному, швея к зеленщице, да и вагонного проводника не забыли, и знакомым в банью позвонили, – удалось установить, что за птица эта приезжая.

Выгон властеля по суду сулил городским кое-какие барыши. Так-то они были к нему равнодушны, поскольку не платили графу выкупных, но гарнизон янки, который уже начал размещаться на горе, обещал оживленье торговли. Скажем, кафанщик заказал втрое больше анисовой водки и ракии в расчёте на американских солдат. И вдруг пастырь!.. зачем это графу такой человек?

Очень кстати зашёл в скобяную лавчонку виноградарь из Падины, деревеньки на южном склоне. Пока он рылся в металлическом товаре, к нему как бы случайно подступились стражник и кафанщик:

– Мил человек, будь ласков, скажи – что у вас говорят про Марию Сутону, девицу из Мртав-Араньи?

Городские, приросшие к рельсам и проводам, сильно отличаются от деревенских. У тех, слывущих простаками, чуть не олухами, в насмешку прозванных «овечьими колпаками» – свой ум, и как бы не хитрее, чем у городских плутов, а главное – свои тропы через перевалы и седловины, свои разветвлённые связи и надёжные осведомители.

Пока крестьянин щурился да кривился, смекая, что с этого можно поиметь, кафанщик подмигнул и сделал жест «опрокинуть скляницу», что вместе означает «угощаю».

– Видела всякое, чего крещёным видеть не положено. В горах с удальцами гуляла, губила веницев да швабов. А когда родню её всю порешили, стала безумствовать, будто волчица, чьих волчат на шкуры извели. Её в замок на цепь посадили, и всё.

– Не всё, – возразил стражник. – Вчера властель её в свой дом привёл. Как там, на погосте в Падине, кресты не шатаются?..

– Ты это брось, – тихо проговорил виноградарь. – Знай, чем шутить. За своим кладбищем следи. У вас, мошенников, грехов поболе нашего.

– Что грехами считаться?.. Пустое. А только сдаётся – недели тому не прошло, – что зря вы в суде радовались да в рукав хихикали. И на ваше жлобство есть управа… Налей ему, – хлопнул стражник по плечу кафанщика. – Одну твою, другую от меня. Надо ж винному червю хоть чем порадоваться. Ты и своим в Падине расскажи, пусть знают. Где вчера-то рылись, землекопы?..

Так, намекнув, что Гражданской Страже Его Королевского Высочества всё известно о ночных походах виноградарей, участковый величаво удалился, а кафанщик поманил унывшего крестьянина в кабак. Тот и про гвозди позабыл, и вообще – зачем сюда пришёл. Должно быть, напиться.

Поэтому, когда назавтра Мара пришла сверху, из Лансель-Каса, с осаночкой, нос кверху, вся такая модная – хотя той моде десять лет как минуло, – городок и деревня шептались в тревоге.

– Кто опять в парк ходил? я ж видела, в полночь через ограду лезли!

– Малый ещё не уехал в усадьбу?.. придержи его, пусть с утреннего привоза возьмёт пару рыбин посвежей – да помясистей, понажористей. Чтобы обязательно сказал – от продавца в подарок. И с поклоном. Ничего, не переломится.

– Да уже хватит кланяться! не в кметах живём, сто лет вольные!..

– От пары дорад не обеднеем. Пусть властель лакомится – подобрее будет. И этой… пастырке достанется. Лучше откупиться. А то волчица вдруг как ополчится – знать не будешь, на какой угол креститься.

Под разговоры за окнами и взгляды из-за штор Мара дошла до почты и сдала письма. Почтарь не преминул с ней заговорить, чтобы побольше выведать:

– Изволите знать госпож властелек?.. Я их видал, когда на родительские похороны приезжали. Настоящие мадам и донья!

– Не имела чести быть знакомой, – вежливо ответила Мара, стараясь подражать господской речи. – Может, с их родителями повидаюсь. Но это уж как повезёт. Тут заранее не угадаешь. А у вас как, уважаемый, по этой части в порядке?.. родичи усопшие не донимают?

– Благодарю, всё благополучно. – Почтарь сделал под столом «козу», чтоб оградиться от зла. Чур меня, чур, чур! ещё не хватало с тенями водиться!

На обратном пути она не удержалась и взяла в пекарне маковнячку, штрудель с маком – но попросила без сахарной пудры, а весь рот липким будет. Еда больничная так надоела за полгода!..

До ворот сдерживалась, чтобы не умять сладкую вкусноту на ходу. Говорила себе: «Погоди, потерпи, вот пройдёшь ворота – и уже тогда…»

Но за воротами мысли Мары сменились.

Её встречали.

И не люди.

Пепельные, праховые, они маялись в сумраке кустов, неясно брезжили у самой земли, вились как испарения – и едва завидев их, она машинально принялась рвать маковнячку на кусочки и бросать в их сторону с приманными словами:

– Берите… ешьте… вам, вам… на сыть вам, скорбные…

Хвала Деве Марии, что не откусила. Непочатый хлеб – считай, жертвенный, да из её рук, – они принимали. Мягкое печево пропадало, не долетая до травы, растворялось во вьющейся сепиевой мути – и доносились вздохи, утомлённые, изнемогающие звуки, неслышные прочим.

За этим следил мальчуган из Падины, посланный тайно присматривать за девушкой-пастырем – и видел наяву, как белый хлеб исчезает в воздухе. Словно во сне!..

– …а потом, – рассказывал он позже, отогретый и растёртый салом, потому что чуть не оледенел в мартовский солнечный день, – она прошла за ворота, к оливковой роще, и там воскликнула – «Ой, почему? Ой, отчего?» – как изумлённая.

– А что же там было такое?

– Я сперва не понял. Потом пригляделся – их самая старшая олива зацвела, а ведь ей не время, не пора. Они к Пасхе должны зацвесть – и вдруг сейчас. И там кто-то по роще прошёл.

– Кто?.. кого ты видел?

– Будто на ослике тётко проехала, мне показалось. А может и бабко – такая староватая, седая.

В некотором смятении Мара ворвалась в особняк и устремились к кабинету графа. Андри после кофе с бутербродами сменил шлафрок на домашний костюм – длинная куртка на запа́х с карманами и поясом с кистями, свободного кроя штаны. Верно говорят, что у господ на дню пять перемен одёжи.

– Что-то случилось?.. я вижу, вы встревожены.

– Мои подопечные я парке. Двое, я их уняла по-скорому, но это только начало. С ними много возни предстоит – выяснить, кто они, почему явились и чего хотят. Тут мне масло и понадобится – причём, из бочки, которую не откупоривали с тех пор, как налили.

– Найдётся. Йосип укажет.

– …но есть и кое-что другое. Олива зацвела на месяц раньше, чем положено. Одна из всех, старинная, что ближе всех к воротам. К чему это, я пока не уразумела.

Андри помрачнел, склонил лицо:

– Возможно, я знаю. Мне надо увидеть самому.

За окном послышалось далёкое, но приближающееся с каждой секундой гудение моторов. Американцы, строго по расписанию выехавшие с базы Обала, в пятидесяти километрах от Нагоры, поднимались по склону, чтобы продолжить возведение своей ограды.

– Этими гостями займусь я. – Андри встал из-за стола. – Делайте своё дело и не отвлекайтесь.

* * *

Глава 6

Приморская долина, открывшаяся взору Андри при выходе из Лансель-Каса, была щедро озарена солнцем. В лучах его сверкали уходящие вдаль волны. Предки верно сообразили, где свить гнездо – высоко над морем, чтобы видеть, кто плывёт между Кадором и Далмацией, и вовремя приготовиться к обороне, грабежу или приёму гостей, судя по обстановке.

У бухты лепились вдоль улочек дома Нагоры. От берега по обе стороны, расходясь к северу и югу, поднимались гряды скалистых холмов, за спиной Андри сливавшиеся с невысоким лесистым хребтом. Снизу восходил пологий склон, прорезанный Z-образной дорогой. Справа по склону – Падина с виноградниками и садами, слева – Ливада с террасами и пастбищами, а венчал ухоженную долину парк властелей, выше которого лишь горный гребень.

С борта самолёта Нагорская долина походила на заросший античный театр, где городок – сцена, а чаша склона – восходящие ряды из зарослей, насаждений и домов. Высота означала власть – вода в долине, собиравшаяся из родников и дождей, проходила через Лансель-Каса, и властель решал, раздать её крестьянам или пустить сквозным потоком в бухту.

Прежде, чем направиться к воротам и встретить оккупантов третьей волны – иначе их Андри воспринимать не мог, – он свернул влево, к оливковой роще.

Да. Мара была права. Старинная, кряжистая как дуб маслина за ночь покрылась мелкими бледно-жёлтыми цветами. Хоть протирай глаза, хоть ущипни себя – так оно и есть. Значит, осталось ровно сорок дней, чтобы судьба свершилась.

Предки – хиджа их поглоти! – насобирали пророчеств, понаписали их в летописях, а ты здесь в одиночку пожинай весь урожай!..

Услужливая память сохранила все мутные прорицания, что выдали властелям греческие маги, цыганские ведуны и еврейские каббалисты, к которым графский род прибегал (вот скажите – зачем?) за семьсот лет. Казалось бы – прочно устроились в долине, оседлали воду, для чего вам будущее знать? живи и радуйся!.. нет же, обратились к оракулам – что век грядущий нам готовит?

Слово о роковой маслине Андри заучил с малых лет, равно как сказки про вил и хиджан:

Когда олива старая

До срока зацветёт,

На Пасху колокол судьбы

Тебе, Лансель, пробьёт.

Всё совпало.

Кассационная жалоба ушла в столицу баньи в день суда, 6 марта, и пока рано ждать ответа, но Андри предчувствовал, что суд второй инстанции оставит приговор в силе. Они постараются разорить его до референдума.

«Но разве мы склонялись под ударами судьбы?.. никогда!»

И пришёл он к воротам не с пустыми руками.

– Сэр, – доложил офицеру сержант, – там этот, как его, местный лендлорд. Он со складным стулом и винтовкой. Зарядил ружьё и смотрит в нашу сторону. Ребята маленько волнуются…

– Я разберусь. Успокой парней.

Оказалось именно так, как сержант докладывал. Этот худощавый молодчик в домашнем костюме сидел в воротах, нога на ногу, и время от времени направлял ствол то туда, то сюда.

– Добрый день. Могу я узнать, почему вы целитесь в моих ребят?

– Может быть, вы назовётесь, наконец? – непринуждённо спросил граф. – Гость представляется первым – или у вас за океаном всё наоборот?.. не как у людей?

Офицер стерпел.

– Джон Шеринг, первый лейтенант, командир строительной роты.

– Андри Лансель од Нагоре, землевладелец. Приятно познакомиться. Чем обязан?..

– Вы угрожаете мои подчинённым. Это недопустимо.

– Двадцать второй калибр. – Андри подал ему ружьё. – Этим в Штатах отстреливают койотов и сусликов, а в тюрьмах усмиряют заключённых. Я вышел на своей земле пострелять паразитов и вредителей – а вы-то чем недовольны?..

Шеринг принял винтовку, открыл затвор. Верно. Патрон Флобера, «длинный винтовочный». Для сусликов.

– Граф, ваше демонстративное поведение не оправдано. Смиритесь с тем, что вам придётся покинуть владение. Я ничего против вас не имею, поверьте. Мы ведём себя корректно. Был суд, вынесен приговор. Если нужно помочь, мы поможем – вынести мебель… или что там ещё. Из лучших побуждений и бесплатно.

– Когда ваши предки явились в Америку? – с любопытством спросил Андри, принимая винтовку.

– Что…

– Хотите, угадаю? В прошлом веке, когда бежали из России, от воинской повинности… или из Польши, где вас не любили.

– Это имеет значение? – поморщился Шеринг.

– Мои предки приплыли в Морею в тринадцатом веке. Когда в помине не было никакой Америки. И они прибыли с оружием, чтобы отвоевать остров – и отвоевали, заплатив своей кровью, – а вы плыли с узлами тряпья, чтобы занять свою нишу в портновском квартале. Не в обиду; просто у нас разная история. И страна, куда вы прибыли, занималась истреблением туземцев, чтобы отнять их земли. Мы же защищали тех, кого взяли под покровительство. Так что если вы полагаете, что у вас есть какое-то преимущество, вы сильно ошибаетесь.

– Ваше дворянство нам не помеха, – улыбнулся офицер. – Вы – это прошлое. Мы уважаем реликвии, но не более.

– Вы реликвий не знаете. То есть – знаете только свои, ветхозаветные. Но с тех пор времена изменились… да и земля здесь другая. Та почва, на которую вы ступили, имеет традицию дольше вашей, ближневосточной. Вам бы задуматься, прежде чем копать тут ямки и ставить столбы.

– Не вижу причин, чтобы мы прервали или отменили свои работы. Но вы можете сидеть здесь, сколько вам время позволит.

Андри хотел было ответить, но тут его привлекло нечто справа, «по Божью сторону», как говорят в Морее. Вслед за ним повернулся туда и первый лейтенант Шеринг:

– Это… что ещё такое?

– Кажется, крестный ход. – Андри приподнялся и всмотрелся. – Для вторника не самое обычное дело. Вы не видели местных религиозных процессий?..

Между тем солдаты строительной роты один за другим останавливали работу и с изумлением смотрели на дорогу – там, снизу по склону, шли колонной крестьяне без шапок. Впереди самый дюжий мужик с крестом, обложенным золотистой фольгой, за ним мужчины с иконами, патер с кадилом и прочие жители Падины, идущие колонной с пением гимна:

О Сотворитель Дух, приди

И души верных посети,

Дай смертным неба благодать,

Чтоб сотворённое спасти.

– Сдаётся мне, они к вам идут, – догадался Андри, поднимаясь и складывая стул. – Сегодня не их престольный праздник – в Падине храм освящён во имя Катарины Сьенской, а день сегодня – мученика Максимилиана Тебесского. Позовите переводчика. Он вам понадобится. А то, вижу, парень без дела изнывает.

– О чём вы?.. какая Катарина? – Офицер выглядел растерянно.

– Святая, из веницев. Ей первой разрешили в церкви проповедовать. А что это у вас – буровая установка?

– Да… да! Надо поить солдат. Будем бурить скважину.

– М-м-м, занятно. Моисей, иссекающий воду из скалы… удачи! Расскажете это крестному ходу; им понравится.

– По… постойте! куда вы?!.. Вы здесь владелец, объяснитесь с ними!

– Вы меня уже за человека не считаете – какой там владелец?.. пришли люди, будут спрашивать, а вы отвечайте. Если что надо, обращайтесь письменно. А я удаляюсь. Буду скорбеть о потерянной недвижимости.

Офицер было подался вслед за ним, но Андри резко и злобно обернулся:

– Цыц! Это моя земля. Ещё шаг – и первый выстрел в воздух, а потом…

Сзади подступали вдохновенные крестьяне, распевая всё громче:

Врага душ наших изгони,

Да будет с нами Твой покой,

Да отвратимся мы от зла,

Что искушает род людской!

Андри закрыл ворота и запер их изнутри на замок. С интересом слушал он, как патер, морально подготовленный виноградарями, обращается к Джону Шерингу, выражая согласованное мнение Падины:

– Приветствуем вас!.. Обращаемся к вам, как к представителю оккупационных властей!.. Внемлите нашему призыву – остановите земляные работы! Ваши ямы, ваши канавы грозят нарушить равновесие земли и вод, издревле установившееся в долине!

– Позвольте… Эй, переводи им как следует!.. Мы действуем в соответствии с договором, заключённым с общинным советом Нагоры – он позволяет нам монтировать ограду…

– Вы не можете этого делать. Долина не принадлежит только городу, она – достояние всех её жителей. Вода питает наши лозы, наши деревья, травы на пастбищах – всё живо ею. Предки… – Патер набрал полную грудь воздуха. – …наши предки в земле смотрят на нас! Они не потерпят столь вопиющей несправедливости, и гнев их будет тяжким наказанием для всех причастных. Мы против! мы против! мы против!.. Люди, молитесь, чтобы возмездие нас миновало!

Офицер в замешательстве обернулся к Андри, а тот воздержался, чтобы не ответить жестом «иди ты в пекло с твоими вопросами».

Увидев властеля, крестьяне было качнулись к нему, но граф поспешил отступить от ворот, отрицательно поводя перед собой ладонью – «Нет-нет, сегодня я не принимаю».

«Что это с ними?.. Неделю как они хмыкали в суде и на меня косились, а теперь… И всего ночь миновала, как Мара в усадьбе!.. и тени появились. Но не сплю же я? всё это передо мной, взаправду. А маслина?.. почему на ней цветы?»

* * *

Глава 7

– Вот как на исповеди говорю вам – ни в какую я деревню не ходила и никакой народ не будоражила. В тем мне свидетели Христос и Пресвятая Дева. – Мара истово перекрестилась.

– Простите мои невольные подозрения, но процессия стала для меня полнейшей неожиданностью. Вернёмся к нашим мертвецам.

– Они не любят, чтобы их так называли. И слова «упокойники» тоже не любят. Лучше всего – тени.

– Хорошо, пусть так. Но почему?..

– Ну, нам бы тоже не нравилось, если бы нас звали «ходячие куски мяса» или «бурдюки с навозной жижей». В своих-то глазах они не мёртвые и не покойные, а… – Мара замешкалась, подыскивая слово поточнее, и нашла: – …потусторонние. Хоть и пересекаются с нашим бытьём.

– Итак, тени. И это не мои родители.

– Нет. До часовни я ещё не добралась.

Повзрослевший и высокообразованный Андри втайне побаивался умерших родителей. При всём том, что гибель их была трагедией, безвозвратно обрушившей ласковый мир его юности, что он всей душой хотел, чтобы они остались живы в той давнишней катастрофе, встречи с их тенями он совсем не хотел. И не из страха перед загробными призраками. Ему казалось, что батюшка с матушкой, восстав из склепа, примутся ходить по дому, по дорожкам парка, и пенять ему, что дом запущен, что дорожки не метены, в углах паутина, а у него не достанет сил ответить им, что они транжиры, пустившие по ветру состояние Ланселей, и пусть сами себя упрекают.

Во всяком случае, он рано научился считать каждый дукат и багат, а также писать заманчивые объявления: «Продаются коллекции элитных дамских платьев от Chanel и House of Worth… роскошные автомобили класса люкс… без посредников. Обращаться – Лансель-Каса, Нагора, банья Цомпань, В. Г. Морея». Иначе где взять денег на учёбу и достойный образ жизни, если все выкупные уходят на дворню, челядь и поддержание особняка в порядке.

– Кто же эти… – Андри чуть не сказал «люди». – …эти персоны? как они назвались?.. у теней есть имена?

– Они помнят и берегут их. Это связь с жизнью через обряд. Знаете же – души некрещёных деток маются, пока их не нарекут. Имя – это человек, и даже больше – знамение.

– Да. Nomen est omen.

– Во-во, Лука Почтенный тоже так мне говорил. А вырыли тех двоих кладоискатели. Потревожили прах, разбудили. На камне имён не прочесть, время сгладило, но они назвались мне – Гримо де Ломбелон и Гоцелин Бюрси.

Мара даже не поняла, как в этот миг выросла в глазах властеля. Одной фразой она устранила напрочь все сомнения Андри в её искренности. Откуда было крестьянке из горной деревни, далёкой от Лансель-Каса, знать имена, истёршиеся с надгробия и едва не забытые людьми? Они остались только в плане парковых захоронений, сделанном в пору перестройки замка в особняк, а план тот вместе с родовыми записями хранился отдельно от книг библиотеки, и никакие оккупанты его не коснулись.

– Я знал их, – только и ответил Андри.

– Быть не может. Они ж давным-давно благословили земное!..

– Не лично, по хроникам. Верно, дело то давнее… Видите ли, Мара, до первого крестового похода мы были простыми копейщиками, даже фамилия наша от слова lance, «копьё». За доблесть нас опоясали мечом, возвели в бароны, затем в графы, но мы не возгордились, всегда привечали незнатных воинов и делили с ними стол. Эти двое, Гримо и Гоцелин, были служилыми Ланселей в замковую пору, ходили в морские сражения… да, можно назвать это пиратством… и умерли от ран, полученных в бою. Тогдашний властель любил их и велел похоронить на своей земле – бедняги остались неженаты, некому было заботиться об их могилах. Значит, теперь мой черёд покоить их. Когда будете с ними беседовать – передайте, что я принимаю родовой долг на себя.

– Я бы не спешила предавать земле их косточки, – уклончиво ответила Мара. – Сейчас я их умаслила немного, они стали помирнее, но всё равно сердиты на гробокопателей. Пусть прогуляются, поищут своих обидчиков… А после мы перемоем их кости вином и захороним честь по чести.

– Но… как… – Андри опешил. – Вы что – хотите напустить теней на людей?!.. И мыть кости! вином! да что за дикость дремучая!..

– Никакая не дикость, а верный обычай, – отозвалась девушка сдержанно, стараясь не обидеться на сказанное вгорячах. – Может, в старину они сражались, даже калечили и убивали, но я видела их кости – на них плоти нет, они чисты. Значит, грехи их избыты, а вино им будет как сладчайшее причастие. А раз они чистилище прошли, то нового греха на душу не возьмут. Но согласитесь – надо ж дурней вразумить, что кости из могил выкидывают!.. если их не наказать – где тогда справедливость?

– Или вина жалко для старых бойцов, помощников вашего рода?.. – добавил она тише, наблюдая за смолкшим Андри. – Там надо-то два ведра. Ну, по крайности четыре. Неужели веницы со швабами всё вылакали?

– Есть вино, в достатке, – отмахнулся граф. – Я тревожусь за крестьян. Какие ни на есть гробокопатели, а люди работящие, по-своему честные и… мои. Наказывать их – да, но убивать я не могу позволить.

– Ручаюсь, ваше сиятельство – их не убьют.

* * *

Цветением древней маслины, явлением старых бойцов и крестным ходом в тот день чудеса не закончились. Малый-доставщик ни с того ни с сего привёз – «Это вам к столу в подарок!» – двух крупных морских карасей. Одного Йосип немедля очистил, выпотрошил и запёк для властеля и гостьи с солью, перцем, оливковым маслом и тимьяном, а другого спрятал в струйный холодильник про запас.

Закусив рыбой, Мара переоделась в то, в чём приехала – так гораздо способнее через кусты лазить, – и разулась, чтобы продолжить обследование могил Лансель-Каса.

Андри дал ей ключ от часовни:

– Осмотритесь там, только старайтесь не будить.

– Если они все дела завершили, разбудить их нелегко. Но если вы захотите кого-то о чём-то спросить…

Граф лишь коротко вздохнул.

Душеприказчики подробно доложили ему с сёстрами о состоянии родительских финансов. Спасибо, что хоть долгов не было. Доходы – слёзы горючие; небольшая рента там, маленькая рента сям, выкупные, кое-какие ценные бумаги. Всё по мелочи. Привычка родителей жить на широкую ногу приводит к тому, что их дети считают монетки в ладони.

Следующее на сегодня дело требовало от Андри спуститься в Нагору. Раньше он позвонил бы, и готово, но увы, усадебный телефон стал жертвой войны. Покидая поместье, итальянцы утащили телефонный аппарат и стянули провода, а сменившие их немцы пользовались своим, военно-полевым.

Встречаться ещё раз с лейтенантом Шерингом графу не хотелось, и он выбрал путь через южную калитку – от неё вела тропа в обход бивака американцев, позволявшая уйти и вернуться незамеченным.

Он вёл велосипед, наслаждаясь воздухом, солнцем и свежей зеленью вокруг. Прогулка по парку позволяла на время забыть о предстоящих хлопотах – пришла пора условиться о встрече с антикваром-оценщиком. Близился срок возврата выкупных по приговору, а деньги из ниоткуда не берутся.

Под волнами ветра листва мерно колыхалась, солнечный свет и древесные тени играли переливчатой мозаикой, создавая на земле и стволах изменчивые мимолётные картины, как в калейдоскопе – в одно мгновение Андри даже представилось, что по дорожке, уходящей вправо, вглубь парка, едет ослик, а на нём боком сидит женщина в зеленоватой одежде, с непокрытой седой головой. Вот она оглянулась, на лице её улыбка, но – ветер смешал тени, и видение исчезло.

Невдалеке от каретного сарая – он же гараж, – граф заметил Мару. Та босиком пробиралась в высокой траве, что-то высматривая и держа наготове бутылку с маслом.

– Бог в помощь! – окликнул он девушку.

– И вам так же! – выпрямилась она. – Далеко ли собрались?

– В город, надо позвонить доктору Вартану и ещё уладить кое-что. А Гримо с Гоцелином, где они?

– Тут, рядом. – Мара указала рукой в сторону. – Помогают мне отыскивать останки. Для них земля – как для нас воздух, прозрачная.

– Могу я их увидеть?

– Если они захотят. Таков закон теней.

– Вроде, я им не чужой.

– Они стесняются. Вы граф, а они лишь служилые воины. И потом… – Мара помедлила, подыскивая, как сказать. – …вы учёный. Книжник. Так им кажется. Для них учёность, университет – что-то сродни духовенству. Они уже спрашивали, не аббат ли вы…

– Что нет, то нет.

– …и чей скелет на тележных колёсах при вас. Тогда не было велосипедов. А кстати, в гараже я видела большущую машину. Вся такая лакированная, а спицы будто из серебра. На ней пыли с палец… она что, сломана?

Андри сдержал стон.

– Это «бугатти», тип 57. Отец обожал роскошные автомобили. Я не успел продать авто, как началась война, и дорогие модели стали не нужны. С ними на одном бензине разоришься – прожорливы, как крокодилы.

Он поискал глазами тени воинов. Ни следа.

– Скажите, что я должен заказать им гробы для перезахоронения. Шикарных не обещаю, но достойные – будут. А гробовщик потребует размеры. Поэтому я хотел бы их увидеть. У меня хороший глазомер.

Внутренне Андри приготовился к чему-то жуткому, знакомому из баллад. Ржавые кольчуги, изъеденные временем мечи и шлемы, оскал черепов. Оказалось проще и страшнее – по камню дорожки рядом с ним беззвучно пролегли два силуэта, будто нарисованные тушью, незримой громадной кистью. Тени, отброшенныеничем. Головы, плечи, ноги – невидимые, они стояли совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. И холодком повеяло, но то был не ветер.

– Вот их рост. Они премного вам признательны.

Тени у его ног шевелились, наклоняли головы, двигали руками. Андри затаил дыхание.

– Они спрашивают, где ваши кони.

– Кони… – Властеля отпустило, когда тени растаяли. – Держать породистых коней – дороже, чем полный гараж «бугатти». Хотя у нас была конюшня… мы продали её мессеру Альдобрандо, из младшей ветви Медичи… а до тех пор я брал уроки верховой езды. Но за рулём чувствую себя надёжней. Да, раз уж речь зашла о всадниках… Вы осматривали землю – не попадались ли вам следы ослиных копыт?

– Встречались. – Тон Мары стал каким-то осторожным. – Я даже видела…

– …немолодую даму, сидящую в седле по-женски. Так?

– Наверное, она из местных. В ограде дыры… Будь у меня ослик, живи я в деревне – тоже срезала бы путь напрямик, через парк.

– Но здешние зелёного не носят. И цвет одежды не итальянский армейский. Трофейной формы было много, но она – мужская. Когда вы видели её?

– Утром, вернувшись из города. На входе в рощу олив.

– А я десять минут назад, не доходя гаража. Выходит, она полдня разъезжает туда-сюда по парку, причём разными путями?.. Может, это явленная тень? та, что хочет быть увиденной?

– Точно не тень, – мотнула головой Мара. – Она живая, как мы с вами. Я таких не встречала. Только слышала…

– Вот как? а подробнее? – Андри опустил опорную ножку велосипеда.

– Ну, это вам лучше знать. Ваш парк, каждый камень и любое дерево знакомы. Я тут второй день, не освоилась.

– Да говорите же прямо! к чему эти недомолвки?..

– Считается, оно игра, – заговорила Мара твёрже, – но в самом деле всё взаправду. Малым детям сходит с рук, а кто постарше, у тех получается. Когда дают имена камням, деревьям, родникам, даже их крестят по-простому, как людей, дают им имена. Кто-то и клятвы приносит, вроде, обещает через сколько-то лет вернуться, или обручается. Люди изменчивы, а камни и деревья – как бы твёрдая порука. И получается вопрос – а вы тут ничего не делали такого?..

– Может быть. – На лицо Андри легла тень. Он словно ушёл в себя, покивал и отправился дальше.

* * *

Глава 8

Спускаясь на велосипеде в Нагору, он в задумчивости чуть не слетел с пути под откос. Лишь чудом вырулил, будто что-то толкнуло его от обрыва на дорогу – ох! а то б катился кубарем по скату, ломая рёбра и кусты.

Бывает же, нахлынут вдруг воспоминания и, словно занавесь, затемнят зрение – так можно потерять ориентировку.

Когда сам листаешь книгу своей памяти, ты знаешь все закладки в ней и сразу выходишь на самые лучшие, тёплые страницы, приносящие покой и радость. Если же твою память оживляет кто-то посторонний, или напоминание приходит внезапно, то книга может открыться в самом неожиданном месте, которое ты хранил в тайне от себя. Почему?.. или ты стыдился, или не мог понять, зачем ты в прошлом совершил то или иное действие, или берёг, как нечто сокровенное.

И ты стремишься поскорее закрыть книгу, вновь забыть.

Детство, юность – казалось, они были в другом мире, где нет горя, где всё создано и существует для тебя. Поездки в машинах, по морю, по воздуху, и в любой стороне – в Италии, в Австрии, в Греции, – есть прекрасные дома, пышные сады, где тебя радушно принимают, где стол всегда накрыт, а гостевые покои готовы. «Это сынок Ланселей! Андреа, Андреас, как тебя надо звать?»

Ты отвечаешь им по-итальянски, по-немецки, знакомишься и дружишься с их детьми – словно каждый раз входишь в некую огромную семью, разбросанную по островами, горам, древним особнякам, по всему Средиземному морю и дальше, дальше…

И вдруг в этой атмосфере близости и радушия наталкиваешься на чей-то резкий, жёсткий разговор: «А что вы имеете против национал-социалистов?..» «Вам, mein Herz, чей род восходит к герцогам д’Эсте, не подобает даже рядом стоять с этим хулиганьём, не то что входить в их партию. Вас я всегда согласен видеть и приветствовать, но ваших друзей – увольте». «Ценю вашу откровенность, мессер, но на будущее я бы советовал вам быть сдержанней в речах. Времена меняются, вас могут не понять».

Их споры и ссоры подтачивали единство в гостиных и салонах, где сходилось почтенное общество. Вдруг чьи-то дочка и сынок приходили одетыми как чернорубашечники, искренне этим гордясь. Являлся кем-то приглашённый гигант со шрамами на лице – «Знакомьтесь, Эрнст Кальтенбруннер, доктор юриспруденции, очень перспективный будущий политик».

Мир странно, болезненно кренился, и этот перекос вселенной совпадал у Андри с ломкой голоса, с ростом волос на месте будущих усов, со смятением сердца при виде сверстниц и старших девиц – чтобы отвлечься от жарких дум, от биения в груди, ночью он вылезал через окно в парк и шёл без пути по высокой росистой траве. Старая-престарая олива, незыблемая как вечность, была верной опорой в изменчивом мире.

«Ты точно с ней разговаривал?.. Да, конечно. Ты вёл себя как сумасброд. Ты выдумал ей имя и нарёк её. Наверное, тебе хотелось, чтобы именно так звали твою возлюбленную, которую ты ещё не встретил. Фольяра ди Фореста – Листва из Леса. Это прилипчивая, дурная итальянщина, она въедается в сознание вместе с оперой, театром масок, Данте и Боккаччо».

Сойдя с велосипеда, Андри приоткрыл было рот, чтобы выговорить имя, спрятанное в памяти за семью печатями – «Фольяра ди Фореста», – но понял, что не посмеет.

А вдруг сзади послышатся – цок, цок, – ослиные копытца.

«Надо зайти в зеленную лавку. К печёной дораде явно не хватало лимона. Да! чуток кислинки – именно то, что нужно».

С лавки зеленщика всё и началось.

Вернее, оно уже было готово, заряжено с момента, когда часом раньше в Нагору спустился парень, которому прилетело по лбу поперечиной креста. Падинские крестьяне с пением псалмов наступали, американцы сгрудились, как на матче по регби, лейтенант побоялся крикнуть «В ружьё!», и пошла свалка, пока Шеринг не пригрозил: «Я вызову стражу!» Счёт вышел 1:0 в пользу янки – парню рассекло кожу на лбу, всего залило кровью, и в городе он появился с роднёй и криками «Убили! Искалечили!»

Пока врач промывал рану, перевязывал ушибленного и раздумывал, не проломлена ли голова – до рентгеновского аппарата ехать на поезде! – родня всё всем раззвонила про сцену у ворот:

– А властель-то как выйдет с ружжом! И американу говорит – Ты чего на моей земле распоряжаешься? Мол, едва за забор переступишь, застрелю тебя навзничь, и не посмотрю, что ты с солдатами!

– Ух ты! смел как отчаянный. А тот американ что?

– Сробел, завертелся – я не я, и земля не моя, а вот договор с Нагорой, что могу ограду городить. Вы что это, графской землёй уже торгуете? не рано ли?.. Там земля наша, арендованная. Ваша только до половины дороги.

– Идём к землемеру! У него план кадастровый, в плане всё сказано!

– Идём, идём. Властель уж свою землемерку привёл, она тебе отмерит точь-в-точь по росту. За враньё и за самовольство на чужой земле. До Пасхи не доживёшь.

– Ах ты, свинота деревенская!

К приходу Андри обстановка вполне сложилась, не хватало лишь его.

– Два лимона, пожалуйста.

– Извольте, ваше сиятельство.

«Странно, – подумал Андри, – после суда вдруг такое».

– Сколько с меня?

– Это в подарок, бесплатно, – угодливо улыбнулся хозяин.

Граф удивился ещё раз.

«Тут со вчерашнего дня что-то случилось. Рыбы, теперь лимоны».

– Не феодальные времена. – Он поглядел на ценник. – Сорок багатов штука, итого…

Достав из кошелька дукат, он обратил внимание, что зеленщик с ужасом смотрит куда-то ему за плечо. Оборачиваться Андри не захотелось.

– Не надо… не надо денег… Христа ради, уходите… и их с собой забирайте…

Сзади слабо повеяло холодом, хотя до того сквозняка в лавке не было.

«Похоже, я не сам вырулил там, над дороге».

– Без обид, любезный. Я желаю вам только добра. Не забывайте почитать память усопших.

– Я… всегда!

На улице он тихо произнёс, вроде бы конкретно ни к кому не обращаясь:

– У гробовщика и на переговорном пункте чтобы вас не было видно и слышно. Хватит той славы, которую вы мне уже обеспечили.

«Хотя вряд ли они поймут, что такое междугородный телефон».

– Чтобы утешить вас, я зайду в храм, поставлю свечи и помолюсь. Если это устраивает, дайте знак. Молча.

У ног Андри зашуршало. Опустив глаза, он увидел, как незримая кисть рисует круг шириной с ладонь. От Мары он знал, что круг – символ теней, как у христиан крест, у мусульман – полумесяц.

Дальше пошло легче, хотя слава уже тянулась за графом как шлейф. Главное, чтобы она его не опередила, а то возможно всякое. Увидишь за дверным стеклом табличку «Закрыто», и останешься с тенями и лимонами, без телефонной связи.

Но сам факт, что он купил два лимона, а потом заказал два гроба (с доставкой в усадьбу), погрузил Нагору в мистическое раздумье. Даже заболевший со страху зеленщик с его сбивчивыми россказнями не мог разрушить мрачного очарования покупок графа.

– Горечь в две семьи. Двое умрут, – вещали одни.

– А две страшилы в лавке? Тоже пара!

– Надо в Падину и в Ливаду передать. Может, то порча на обе деревни. А они-то ликовали, куркули – щас на нас деньги посыплются! щас мы земельки прирежем!.. на кладбище местечко – вот вся прибыль.

– На оливы очень зарились – они плодущие! – и на маслодельню графскую.

– Глубже гляди! Все повелись на дармовой прибыток – от графского откусить того-сего. Они б внимательнее слушали судью – постройки с парком пойдут герцогу, а он их отдаст американцам под базу. Думаешь, они оливы пощадят? это ж товарное дерево. Всё снесут и корни вырвут. А теперь думай, что будет со склоном и водой, когда там одни пеньки останутся. Лучше граф-бедняк с парком, чем нас оползнем в бухту снесёт. «Аминь» сказать не успеешь!

Всех этих разговоров Андри не предвидел – он листал старую, ещё довоенную телефонную книгу. Тяжёлая, пожелтевшая, обтрёпанная и засаленная по краям, она охватывала все ближние земли и берега, от Вены до Крита, от Белграда до Сардинии. Часть номеров стала неактуальной, но книга помогала найти нужных людей через справочные.

Доктора Вартана отыскать было несложно. Местный армянин обладал знакомствами гораздо шире телефонной книги и за годы войны неплохо обогатился, поскольку его конкурентов-евреев выгнали из антикварного бизнеса. И вообще отовсюду. Муссолини охотно конфисковал счета и недвижимость местных сынов Израиля, хотя не мешал им работать старьёвщиками и нищенствовать. А с приходом вермахта и это прекратилось.

Как все антиквары, Вартан предпочитал покупать за гроши.

– «Бугатти» тип 57?.. Дорогой граф, сейчас Европа разорена и бедна. Вряд ли кто-то решится купить старомодный громоздкий автомобиль за солидную сумму. Разве что за треть цены. Я должен видеть сохранность товара. Давайте, я приеду к вам… скажем, послезавтра. В среду у меня назначена встреча, в пятницу у вас одновременно пост и воздержание, а я, грешник, люблю мясное. Надеюсь, энотека 1 вашего отца уцелела после нашествия варваров?.. добрый бокал улучшит условия сделки. Да, и картины, и мелкую пластику, и деревянную обшивку я тоже беру.

«И пуговицы, и булавки», – чуть не прибавил Андри. Придётся поить живоглота, чтоб выгадать лишнюю тысячу дукатов. Хотя Вартан, скорее всего, заплатит долларами. Сейчас доллар – король.

В кислом настроении граф полистал страницы, за годы захватанные тысячами пальцев. Флоренция. Рим. Бари – через море от Мореи, чуть южнее, где он учился и откуда ушёл, заявив, что ноги его не будет в Адриатическом университете имени дуче. А вот столичный район Лацио, где не раз доводилось гостить… жив ли гостеприимный хозяин, так резко говоривший о нацистах?

«Позвоню. Просто интересно. Или… ты хочешь вернуться в юность? тогда пойди и обними свою оливу. Поведай ей свои печали. Кто-то же должен знать, что тебе тяжело. Мара, Йосип и Вартан уже знают, но поделиться надо с бо́льшим числом людей. Это как ноша».

– Соедините меня вот с этим человеком – Альдобрандо Медичи Торнакинчи.

– Минуту, господин. – Молодой телефонист вырос, когда Лансели уже редко звались «сиятельствами».

Пока шло соединение, Андри взглянул на часы. В сиесту звонить невежливо, но ждать в Нагоре было неуютно.

– Signor Aldobrando Medici? Vi metto in contatto con il signor Lancel od Nagore. Per favore parla.

– Мессер маркиз, моё почтение. Прошу извинить, что звоню в неурочное время, но так сложились обстоятельства. Мы очень давно не виделись…

– Э-э-э… постойте… маленький Андреа? Это вы?! сколько лет! Где вы, в Италии? Немедленно приезжайте! вы же ещё не знакомы с моей женой и дочками!

Что касается умения говорить, мессер Альдобрандо не знал равных. В немногих словах он точно и быстро донёс до Андри всё, что случилось за годы их разлуки. Он успел поучаствовать в освобождении от фашизма, побыть госсекретарём в новом правительстве, получить медаль за воинскую доблесть, расследовать зверства немцев и нажить шестерых дочерей. Его вилла, кухня и энотека были в полном распоряжении Андри. Как раньше. Как всегда. Как полагалось у Медичи для друзей со времён Лоренцо Великолепного.

– Я очень тронут вашим предложением…

– Что значит «тронут»? Вы немедля собираетесь, садитесь на пароход, на самолёт и едете ко мне. Тогда я пойму, что вы действительно тронуты.

– Видите ли, есть некоторые сложности. Вышло так, что я…

Минут пять он выкладывал обстоятельства – сухо, последовательно, стараясь не уклоняться в эмоции. Мессер маркиз должен знать, с кем говорит.

– …может быть, кому-нибудь нужен «бугатти» тип 57. Скажем, из соображений итальянского патриотизма. Ещё в заводской смазке.

– Оставьте на память об отце. Грандиозная машина, которую можно целовать и обнимать. Что же касается ваших невзгод… – Маркиз задумался с протяжным носовым звуком. – …я позвоню в Ватикан. Есть один кардинал, бывший юрист, а ныне разудалая церковная крыса. Он ещё и в политике соображает, представьте себе. У этих чёртовых клерикалов уйма всяких знакомств. Кое-кто там солидно замазался в связях с нацистами, но этот парень ухитрился выйти чистеньким, вот проныра.

– Заранее вам благодарен…

– Да бросьте церемонии, Андреа!.. не вы первый, не вы последний так попали – и это ещё хорошо, что были учителем, а не пропали в тюрьме. Пара моих знакомых так и не вышла из застенков…

– …и при случае напомните что Лансели помнят о своих обязательствах, и я вновь готов поставлять масло Святому Престолу. Перерыв в поставках был не по моей вине.

– Думаете, они откажутся от дармовщины?

– У вас, помнится, тоже была масличная роща.

– И не одна. Триста лет деревцам, прямо сочатся маслом, голубушки.

– Вы в детстве… никогда не дружили с оливами?

– Как… как не дружил?.. да я с приятелями самолично окрестил одну оливу, самую милую, и до сих пор с ней здороваюсь.

– А я думал, что один я такой сумасшедший.

– Вы как раз нормальный, граф Андреа, а безумцы те, которые не верят в благодать крещения и силу любви.

* * *

1 - коллекция вин, разлитых в бутылки

Глава 9

Венец морейской кухни – поздний и плотный обед. С провизией в Лансель-Каса было бедновато, но общими усилиями Мара с Йосипом собрали более-менее достойный стол. Сытный фасолевый суп по-крестьянски, куда кладут всё, что в доме есть, большущая дорада с лимоном, сыр, на десерт хлеб с вареньем – всего досыта; это можно позволить себе раз в день Великим постом.

В поисках забытых могил Мара облазила половину парка, исцарапалась, пару раз наколола ступни, но была совершенно счастлива – после долгого больничного сидения она находилась и надышалась всласть, как давно не бывало, и нагуляла такой аппетит, что в одиночку съела бы целую курицу.

Представьте, каково провести хмурую, ветреную зиму в угрюмом средневековом замке над морем, днями напролёт сидеть на железной койке, закутавшись в тощее одеяло, и слушать, как шторм под окнами бьётся о камни, а за стеной кто-то вопит как резаный или плачет навзрыд.

Андри украдкой поглядывал на неё – и не узнавал давешнюю нахохленную птицу. Девушка больше не сутулилась, у неё распрямился стан, лицо разгорелось румянцем, глаза блестели, голос звенел. Трудно было ожидать столько веселья и бодрости в особе, посвятившей себя общению с тенями.

«Впрочем, она же не выбирала профессию. Скорей, наоборот – дело выбрало её, какую есть. И надо ж было, чтобы выбор пал на деревенскую девчушку… а могут ли пастыри отвергнуть дар?»

– Извините, что парни ушли за мной в Нагору. Я не мог следить за ними, хотя… от них была существенная польза. Скажем, я вернулся невредимым.

Выслушав рассказ о том, как графа оттолкнуло от обрыва, Мара подтвердила:

– Они могут. Это память из жизни – служить графу Нагорскому. Защищать в бою, прикрывать со спины.

– Сейчас они с нами? – Андри окинул столовую взглядом.

– Отправились слоняться по округе, искать тех… с могильной землёй на руках. Если городские вести вовремя дойдут до деревень, крестьяне догадаются, что надо угощенье выставить за дверь. Это все знают, но порой забывают.

– Раньше в Лансель-Каса это делала прислуга, но теперь сделаю я. А вы поло́жите в тарелки то, что им лакомо. Вообще, стоит посвятить вечер-другой обычаям, которыми я до сих пор пренебрегал. Возьмётесь быть моей наставницей?.. поверьте, я способный ученик.

Мара поглядела на него как-то по-новому.

– Не доводилось мне учить учёных. Получится ли? у меня только начальная школа…

– В университетском смысле я недоучка. Курс не окончил, диплом не получил, поэтому числился как суплент 1 – сведущий, но без звания.

– Как они теперь без вас, в школе?

– Ищут замену. Увольнять меня не за что, но директор намекнул, что я там нежелателен. В смысле – «Если б не измена родине, то мы никогда бы не просили нас покинуть». Должно быть, укради я сеть у рыбаков или окорок у мясника, я был бы более подходящим суплентом. Внушал бы юношеству нравственные нормы…

Они рассмеялись вместе.

– А вы славный, – вырвалось у Мары.

– Кроме происхождения, мне нечем славиться. Хотя, я мог бы смело работать в архиве, в музее или в статистическом бюро. Переводчиком. Наконец, – Андри с сытым вздохом откинулся на спинку стула, – служить шофёром.

– Властель – шофёр!.. так нельзя.

– С русскими в эмиграции случалось и похуже, но чести они не утратили. Есть ещё духовная карьера. Туда берут и нищих. Вдобавок, церковь не смотрит на судимости и убеждения.

– Вы тоже будете голосовать на Пасху? – вдруг спросила девушка.

– Да, обязательно.

– А за кого?

– За герцога, – ответил Андри спокойно. – Права голоса меня не лишали, и я им законно воспользуюсь. Не вижу смысла менять династию Делафор на временщиков, которые приходят к власти по указке закулисных кукловодов. Мария, я посещал дворянские дома, и хотя был тогда юнцом, но уже понимал, что политика в руках старых, опытных семейств, а не шушеры вроде фашистов. Понимаете? листва меняется, а древо остаётся. Мой голос – за древо.

– Но они ж вас ложно осудили.

– И что мне теперь – обидеться на Морею? Проклясть герцога со всеми его предками?.. эмигрировать и отрясти прах от ног своих?.. глупо. Я остаюсь самим собой, несмотря ни на что – а значит дворянином, гражданином и подданным Его Королевского Высочества. Даже в должности шофёра такси. С гербовым дубом на ветровом стекле. Потому что с герцогами есть хоть какая-то надежда рано или поздно вытолкать американцев за дверь. Пока – стерпеть, потом – прогнать. Как Наполеона, как венецианцев в старину. За династией всё-таки двести сорок лет семейного правления. А любой президент – ставленник тех, кто оплатил выборы.

– Занятно вы думаете, – уважительно кивнула Мара. – Наши бы сказали – крепкая порода, из негнущихся.

– Главное, не сломаться на изгибе… Что скажете о могилах?

У Мары был наготове листок с грубо начерченным планом.

– Пока тени сопровождали меня, я обходила те места, где нет надгробий. Чтобы наверняка знать, где чисто, а где нет. Нашла три древних, рассыпавшихся скелета – лежат порознь, глубоко, их тени крепко спят. Может, им за тыщу лет. Обозначенные захоронения прошла по-быстрому, для проверки – не потревожены ли. Часовня цела, но на замке – свежие царапины. Кто-то уже ищет, как туда забраться.

– Сторожей взять негде. Можно ли теней привлечь? тех же Гримо с Гоцелином?..

– У них незавершённое дело – поиск оскорбителей. То есть на зов придут, в охрану встанут, но могут по своему делу уйти. Оно сильнее.

После паузы Мара добавила, словно говоря о шаловливых детках:

– Любят мстить, хлебом не корми.

Андри вспомнил холод, означавший приближенье теней.

– А другие?

– Для любых теней месть прежде всего. Или иной неисполненный долг.

– Нет, я имел в виду – нанять других. Или слово «найм» тут неуместно?

– Скорее – «просьба». Заставить тени что-то делать – трудно, им это не нравится, и надо быть очень сильным пастырем, чтобы без страха повелевать тенями. Скажем, Лука Почтенный или Петар Меански… Но можно найти желающих посторожить. Если в охотку, тень и век, и два будет нести караул. Таких зовут «хозяин кладбища».

– Жаль, что у меня такого нет.

– Отыскать недолго. – Мара мялась, будто недоговаривала что-то. – Привязанность к месту, память неугасшая, живые родичи…

Их глаза встретились. У девушки – осторожно вопросительные, у графа – озарённые догадкой.

– Нет… это невозможно.

– Как скажете.

– Но не могу же я…

– Зато будет польза, надёжный присмотр за своим имением. А так, если не… то никакой пользы, просто гроб.

У Андри от смятения чувств на лбу выступила лёгкая испарина.

– Что же… а в сёлах, деревнях – тоже так поступают?

– Когда новое кладбище заводят, первого из погребённых с почтеньем просят позаботиться о нём. Обычно он из местных и с живой роднёй. А потом обвыкается и… существует.

– И здесь точно без «хозяина»?

– Я звала, масло лила – ничегошеньки. Уж поверьте – «хозяин» откликнулся бы. Он персона ответственная и о своём месте радеет.

– Тот, о ком вы намекнули… не очень радел о Лансель-Каса.

– Так то при жизни. А по смерти иные глаза открываются, ими свои грехи видно. Наступает раскаяние, муки совести.

– …и я вообще не понимаю, как это соотносится – учение святых отцов и ваше пастырство.

– Отлично соотносятся, а что тут неясно?

– По вере, душа направляется в… ту или в иную обитель. А они здесь шастают, в лавках являются.

– Ну, когда вы спите, вы же во сне можете и в море плавать, и по воздуху летать, но при том не покидаете кровати.

Умолкнув, Андри вгляделся в лицо Мары, та даже смутилась и хотела рассердиться… но передумала.

– Если захотите, вы сумеете преподавать. У вас получится.

– Скоро стемнеет, и мне нужен будет фонарь, чтобы идти в часовню. Надо решать, иначе в следующий раз замок собьют кувалдой, и придётся жалеть о разграбленном склепе.

– М-м-м… я должен присутствовать?

– Зачем?

– Ну, мало ли. Извиниться за причинённое беспокойство.

– Лишнее. Лучше подлить в бутылку масла и дать мне сыру. Со сна они голодные.

– Я обязан поблагодарить вас. Суп был просто великолепен. Такого я не едал даже в лучших ресторанах.

– Ой, пустяки какие, – отмахнулась польщённая Мара. – В пост съешь и мочальный хвост!.. Голод лучшая приправа, как говорят. Если хотите, я вас научу.

«А правда, вдруг пригодится» – И Андри ответил кивком.

* * *

1 - временный заместитель учителя, стажёр-преподаватель

Глава 10

В ту ночь Андри долго не мог заснуть.

Сначала он, отслонив штору, наблюдал в окно, как в сгущающейся зеленовато-чёрной мгле удаляется, то вспыхивая, то пропадая за листвой, огонь ручной лампы. Потом ждал – сколько надо пастырю, чтобы пробудить усопшего одиннадцать лет назад, объясниться с его тенью и вернуться в дом. Провожая Мару, он лишний раз напомнил ей, чтоб не тревожила матушку. Та всегда очень злилась, если её не вовремя будили.

Наконец, огонь поплыл обратно. Но терзания на этом не закончились. Хотя Мара уверяла, что отец к нему не явится (было бы надо – явился бы раньше), Андри всё равно сомневался и ждал – вот, сейчас скрипнет половица, вот, дверь приоткроется, послышатся тихие шаги. И что говорить тени?..

На ум лезла сцена из «Гамлета» с призраком отца.

Быть может, ты при жизни закопал

Сокровище, неправдой нажитое, –

Вас, духов, манят клады, говорят, –

Откройся! Стой! Откройся мне! 1

Клады. Полбутылки масла и половина лепёшки овечьего сыра из Ливады. Призрак отца надо подкармливать.

Устав от ожидания, Андри задремал. Во сне он видел себя с родителями в гостях у великого герцога Ольденбургского, играл с маленьким сынишкой герцога, и лишь под утро вспомнил, что этот Антон-Гюнтер служил у Гитлера в пехоте, потом при штабе, и до сих пор сидит в плену у итальянцев.

Утром он, чтобы не тянуть с отчётом о ночном таинстве Мары, пораньше вызвал Йосипа звонком и распорядился накрыть стол для двоих в его кабинете – скромно, кофе со сливками, сахар, белый хлеб и масло, – и лишь затем пригласить молодаму Марию к завтраку. Чтобы ей не взбрело в голову самой нести ему поднос.

«Если подходить с позиций правил о приёме гостей, она является приглашённым специалистом, который из чистой любезности помогает мне в щекотливом деле семейной важности. На третий день её пребывания здесь я уже могу позвать её на petit déjeuner intime 2, чтобы выслушать рассказ о деле, касающемся только нас двоих».

И второе – ему хотелось увидеть её утреннюю, светлую, после умывания, и не в роли прислуги, подающей завтрак.

«Любопытно, как она оденется».

Но сюрприз крылся в том, как она причесалась.

Поэтому одежды гостьи Андри в первый миг не заметил. Прежде она собирала волосы в пучок на затылке, повязывая платком – видимо, по партизанской привычке, чтобы без помех пробираться сквозь заросли, – потом прикрыв шляпкой, но теперь распустила их, чтобы спадали по обе стороны лица. И стала выглядеть совершенно иначе – загадочно, таинственно, чарующе.

– Прошу садиться! – преодолев мгновенное ошеломление, Андри встал и жестом пригласил её.

Кажется, она поняла, что впечатлила его. Или заранее готовилась к тому. Или у девушек эти идеи возникают бессознательно. Не зря Мара так всматривалась в картины галереи. Матушка портретировалась в Париже в 1927-ом… похоже на неё, только у Мары волосы длиннее и прямые.

Но момент любования прошёл, и завязался разговор под звяканье ложечек и чашек.

– Итак, Эмерик Лансель од Нагоре вернулся домой… мне даже неловко говорить так об отце, но Гримо с Гоцелином доказывают, что ревенанты – не сказка.

– Ревенанты совсем другое – это вернувшиеся во плоти… да хранит нас Пресвятая Дева от такой напасти. Батюшка ваш восстал со всем достоинством, как подобает властелю старинного рода. Очень рад, что вы с сёстрами живы-здоровы. Может быть, иногда в комнатах будет немного шумно – он не уймётся, покуда не переберёт знакомые ему вещицы. Но за часовню я теперь спокойна. Там его супруга почивает – он не даст её в обиду.

– О, да!.. Отец умел постоять за себя. Он бился на саблях с молодым князем Эстерхази и ранил его, хотя речь шла только о преимуществах венгерских коней перед нашими.

– …и я сообщила ему о тенях воинов былых времён. Граф Эмерик очень им обрадовался и просил возлить всем вина. Велите Йосипу приготовить литр сухого красного. Я знаю, где возливать.

«Он это, он, и все его повадки!.. столько лет без вина – странно, что только литр заказал».

– Не могу сдержаться от нескромного вопроса… что там с посмертной участью батюшки?

– Я могу судить лишь по первому впечатлению, – сдержанно ответила Мара. – Если тень является пред очи пастыря без ореола в виде языков огня, то можно надеяться на лучшее. Но впечатление обманчиво, а спрашивать напрямую – неучтиво. Всё равно что женщину о том, сколько у неё было…

Так или иначе, но ничего о спрятанных в Лансель-Каса сокровищах или о номерах тайных счетов в цюрихских банках отец передать не велел. Печально.

Беседа была интереснейшая, но её прервал Йосип, появившись раньше, чем его позвал звонок:

– Прошу прощения, ваше сиятельство, но там пришёл участковый сержант и настоятельно требует вас.

– Пусть подождёт. Я занят, не видишь?

– …а с ним американский лейтенант, весь какой-то всклокоченный.

– Этому-то что нужно?

– Не понимаю его языка. Бормочет чего-то по-швабски – «Полтергейст, полтергейст».

– Я это слово знаю, – шепнула озабоченная Мара.

– Я тоже, – углом рта ответил Андри. – Наши друзья что-то за ночь натворили… А переводчик, – вновь обратился он к Йосипу, – не объяснил, какие у американцев проблемы?

– Нет, только спросил: «У вас в парк ничего не вселилось?»

– Умный студент. Ведите их сюда. – Андри быстро, хищно огляделся. – Мария, – тише молвил он девушке, – видите ту панель в углу?.. Если нажать на завиток резьбы вверху справа, похожий на глаз, то панель откроется. За ней ниша и дальше ход. С той стороны напротив завитка есть ручка – нажмёте, когда я громко скажу: «Ну, наконец-то!» Вам следует слышать то, что будет сказано. Теперь прячьтесь. Живо.

Пока она изучала потайную дверь, он убрал в ящик стола её чашку с ложкой и блюдцем, а потом отодвинул к стене стул сотрапезницы.

В секретном ходе Лансель-Каса было так пыльно, что Мара едва не чихнула – сдержала чих лишь тем, что ущипнула себя за переносицу. Голоса из кабинета доносились сюда слабо и как будто сверху. Американец раздражённо тараторил, студент переводил на морейский, а иногда влезал басовитый сержант.

– Господин лейтенант уверяет, что никто из его подчинённых не посягал на ваш парк. Требует отозвать наваждение, иначе он обратится к властям.

– А стражник это не власти?

– Я по другому поводу, ваше сиятельство. Мы с американцем просто встретились в воротах.

– …и почему вы не говорите с ним по-английски? вы же владеете языком.

– Да мало ли, чем я владею. Например, латынью. Я стою на своей земле и говорю на родном языке. My country, love it or leave it 3.

– Он связывает вашу враждебность с паранормальными явлениями на нашей стоянке.

– Призраки есть даже в Библии. Напомните ему: «Там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой» 4. Всё по Писанию, где сказано – «покой». А вы пришли с отбойными молотками. Чему вы теперь удивляетесь?

«Недаром тени его в аббаты прочат, – признала Мара про себя. – Они чуткие. Только в монахи не надо – род прервётся».

– Лейтенант считает, что царь Саул мудро поступил, выгнав из страны волшебников и гадателей.

– …и потом пошёл к колдунье. А вот вы явились не по адресу. Слушайте, что там у вас случилось? – Видимо, Андри обратился прямо к переводчику.

– Лучше не спрашивайте, – быстро заговорил тот. – Он оставил компрессор с генератором на стройплощадке, чтобы не возить туда-обратно, и приставил охрану. Ночью на солдат… кхе!.. Сегодня же он отправит жалобу в Даницу. Он этого так не оставит. И если оно продолжится…

– Отлично. В столице ждут не дождутся новостей из Нагоры – на строительную роту напали злые духи. И в газеты послать можно. Главное – разборчиво подписаться, чтобы начальство точно знало, кого отправить на экспертизу в Антемураль.

Мара в тайнике зажала себе рот и нос ладонями, чтобы не расхохотаться, но всё-таки какой-то сдавленный звук вроде «Хррр» вырвался. В кабинете стихло.

– What was it? Some kind of terrible wheezing… Did you hear? 5

– Это наверху, – послышался рассудительный голос сержанта. – Доски, что ли, скрипят, или лаги. Домина старинный, ему в обед двести лет.

– А там есть кто-нибудь? – спросил переводчик.

– После ухода немцев – никого. – У Андри появилась какая-то удивительная интонация, как у актёра в балагане, играющего трагедию. – Но иногда я замечаю там следы. Так по какому делу вы ко мне, сержант?..

Мара настроилась и издала новый, горловой звук, будто кого-то душат. Похоже, слуховая труба выходила где-то под потолком – и изменившийся голос стражника звучал так, словно он задрал голову:

– Или не лаги вовсе.

– In broad daylight… Haunted house… I won't come here again! 6

Топот показал, что американец с переводчиком удалились.

– Я вас слушаю, – продолжил граф более миролюбиво.

– Ко мне в участок пришли двое ухарей из Ливады… как бы с повинной. Покаялись, что рыли яму в вашем парке. Вроде клад искали, а нашли пару шкилетов. И вот прошлой ночью стало им неладно.

– М-м-м, вот оно как. А я-то думал – откуда яма, почему там кости…

– Просили за них замолвить.

– Что ж они прямо ко мне не отправились?

– Робеют вашего сиятельства. Но крепко каются и, если надо, возместят ущерб. И службы патеру закажут, и свечей в храм купят, а касаемо надгробий – то какие скажете, каменотёс исполнит.

Тон речей Андри менялся так плавно и звучал так внушительно, что приятно было слушать. Теперь в голосе его звучала воля ставить условия.

– Святые отцы говорят – раскаяние угодно Господу. Я не буду вчинять им иски, но прошу передать, что в Лансель-Каса нужны работники. Мелкий ремонт, расчистка дорожек, другие дела по хозяйству. Явка желающих завтра, к десяти утра; тогда же сговоримся об оплате. Харчи свои. Угощения к моему столу принимаются.

– Оплата… вы думаете им платить?

– Ночным покоем. Дальше – поглядим.

– А всё-таки с янки я бы на вашем месте не ссорился. – Сержант, найдя с графом общий язык, стал чуть более свойским. – Они в силе, и банам указывают, и с канцлером на дружеской ноге.

– Банов и канцлера выбирают, а меня – нет. Меня приходится терпеть таким, какой я есть. Но если лейтенант потребует от вас помощи – прошу ему помочь.

– Вы серьёзно?

– Целиком и полностью. Без всяких уловок. Жалобу? пожалуйста. И чем подробнее, тем лучше. Репортёр приедет – и ему всё рассказать. Зачем таиться? мы народ открытый и бесхитростный. Спросят – а точно ли у вас Рогач завёлся? и мы ответим – не только Рогач Ненаш, но и Репастый, и Плешатый, и Проклет, и Копытарь в придачу. Все тут.

– Эге… сдаётся мне, что я вас понял.

– Вот и прекрасно. А крестьянам намекните – властель очень любит пение псалмов. Пусть чаще ходят с крестным ходом.

Стук казённых башмаков обозначил уход стражника, и Андри вздохнул:

– Ну, наконец-то!

– А откуда вы все имена знаете, которые не к ночи будь помянуты? – выбралась Мара из тайника. – Кто вас научил?

– Конечно, Зигфрид или Аполлон мне более знакомы, и моя бонна была немка, но была и нянюшка, а также известный вам Йосип, её муж. С няней мы жгли полынь и гнали из дома всех перечисленных окаянцев.

– Может, и выгнали. Няни бывают такие чертознайки, что держись – знатухи во всю силу. Вы в хорошем доме росли, я смотрю.

– В хорошем… только невезучем. Хотя… попробуем вернуть сюда удачу?

В доме, которого и тени избегали, оглашать такие планы было слишком смело, но Мара успела присмотреться к графу и начала верить, что его затея вызвать пастыря – не порыв отчаяния. Может, после неправедного судилища он и впал в уныние, но рук не опустил и стал искать выход из положения, казавшегося безнадёжным.

– Давайте вместе попытаемся.

– Что касается стонов за стеной, то они были вовремя. Не ожидал.

– Случайно вышло.

– Вы и дальше так случайно делайте. Глядя по обстановке.

– Будет лучше, если вы покажете мне ходы внутри стен. Оккупанты до них не добрались?..

– Куда им. Мастера прошлых веков умели играть в прятки.

* * *

1 - Шекспир "Гамлет", акт 1, сцена первая, перевод Б.Пастернака

2 - (фр.) интимный завтрак, завтрак для близких друзей

3 - (англ.) Моя страна, люби её или убирайся

4 - Исаия 34, 14

5 - (англ.) Что это было? Какие-то страшные хрипы… Ты слышал?

6 - (англ.) Средь бела дня… Дом с привидениями… Я больше сюда не приду!

Глава 11

В четверг утром антиквар Йован Вартан, за мудрость прозванный доктором, сел на поезд, идущий из Реченты в Нагору. Это почти сотня километров вдоль моря, по лесистому межгорью и через горы, три часа езды.

Тихий ход узкоколейного состава располагал к чтению, и на вокзале перед отправкой доктор Вартан запасся газетами. «Оточке Новицы», главная сплетница острова Кадор, была в пачке самым лакомым куском – здесь собирались все свежие новости, кривотолки, пересуды и дрязги крупнейшего и многонаселённого острова Мореи.

Всю войну любители газетного чтива сидели на голодном пайке, питаясь только слухами и пропагандой. При оккупантах пресса находилась в глубочайшем упадке; выходил лишь тощий «Епархиальный вестник», публиковавший жития святых, извещения о помолвках, свадьбах и похоронах, а также проповеди о пользе терпения и упования. Была ещё итальянская «Stendardo della Trans-Dalmazia» – половина текстов на языке Данте, половина на местном, – которую, в зависимости от степени враждебности к веницам, называли кто «Обёртка», кто «Подтирка».

Немцы, сменив итальянцев, своих газет тут не завели и ограничились двуязычными плакатами с приказами – конфисковать, запретить, арестовать, расстрелять.

Зато после энергичной высадки союзников и быстрой капитуляции нацистов (первые спешили опередить югославов, вторые не хотели попасть в лапы к титовцам) газетная жизнь вновь расцвела, как бы не пышнее, чем до 1940-го. На фоне военного триумфа Советов, кроме монархических и либерально-буржуазных, появились левые издания, а в преддверии референдума – и листки, агитирующие за республику. Страна читала, спорила, шумела – было голодно, горячо и весело.

Переворачивая газетные листы и встречая там-сям знакомые имена, доктор Вартан добрался до новостей из цомпанской Нагоры – и слегка оторопел.

Новость была помечена вчерашней датой, 13 марта. «От собственного корреспондента»!.. ну, конечно!.. самый бойкий, кто есть в городишке, и состряпал сообщение в газету… наверняка почтарь или телефонист.

«Они там свихнулись, что ли?.. – недоумевал Вартан, вчитываясь и пытаясь понять, что же произошло на самом деле. – Наверно, местные не силах выдержать даже малейшего события, которое хоть на немного превосходит их провинциальное убожество, и тотчас лишаются рассудка».

«ДРЕВНИЕ СИЛЫ ПРОБУЖДАЮТСЯ? БУЙСТВО ДУХОВ В НАГОРЕ. Зловещие события день ото дня сгущаются над Лансель-Каса, который, словно опустевшее, но по-прежнему грозное орлиное гнездо господствует над нашим городом. Позавчера владелец парка и особняка, 6 марта с.г. осуждённый за коллаборационизм, привёз в поместье некую особу, причастную к традиционному промыслу заботы о кладбищах. С тех пор как бы тень легла на всю округу, стали происходить необъяснимые явления, и даже [УДАЛЕНО ВОЕННОЙ ЦЕНЗУРОЙ] стали их жертвами. Крестьяне ближних деревень устроили крестный ход, чтобы умиротворить проснувшееся зло, но после столкновения с [УДАЛЕНО ВОЕННОЙ ЦЕНЗУРОЙ] вынуждены были отступить. Остаётся надежда лишь на гражданскую стражу, которая в силах установить порядок в округе».

И верно – национальный штаб стражи чуть ниже извещал, что караульное отделение из Эвера, находившееся на казарменном положении, переводится в Нагору, где будет размещено в общинном доме на обычных условиях постоя мирного времени.

Далее – газетчики умеют развернуть тему! – некий учёный консультант из столичного университета, расспрошенный по телефону, доходчиво внушал гражданам, что привидений не бывает, а есть только массовый психоз и стадная паника. Де, в эпоху атомной бомбы нелепо верить россказням о тенях. Ему вторил и штатный экзорцист епархии Бары – души умерших пребывают в ином царстве и могут являться живым лишь по особому соизволению Господа, а не по поводу судебного решения в каком-то мелком городке.

Здесь же, в колонке юридической хроники кратко сообщалось: «Суд баньи оставил в силе приговор выездной сессии в округе Нагора в отношении властеля Андри Лансель од Нагоре».

«Быстро они с ним разделалась. Пусть теперь попытает счастья в столице, но чует моё сердце – власти доведут дело до конца. А стало быть, Андри придётся срочно продавать свой антиквариат… и зачем ему пастырь понадобился? Столица и Америка заведомо сильнее».

На конечной станции доктор Вартан нашёл такси – единственное в городе, похоже, и поджидавшее поезда, – чтобы подняться к Лансель-Каса.

Он бывал там не однажды. В своё время граф Эмерик вызывал его для оценки кое-каких ювелирных изделий. Затем Вартан наведывался к молодому графу после разгрома нацистов, прощупать почву насчёт скупки старинных вещей. И наконец, теперь он прибыл, чтобы взять всё, до последнего.

Высадившись у ворот, он увидел странное зрелище.

Справа, поодаль, метрах в пяти от парковой ограды, появилась шеренга железобетонных столбов с кронштейнами, далее толпились крестьяне с крестом, а за ними, под охраной караульных с карабинами, раздетые по пояс солдаты долбили грунт отбойными молотками. Когда грохот молотков стихал, доносилось пение гимна:

Низвергая осужденных,

острым пламенем зажженных,

дай мне быть среди блаженных! 1

– Где я могу найти графа? – крикнул Вартан, пользуясь паузой. Крестьяне оглядывались и крестились, а иные показывали на ворота.

Из ворот выходили другие крестьяне, взвалившие на спины корзины с мусором – сучьями, палой листвой. Вообще рядом с парком царило оживление, вовсе не свойственное Лансель-Каса. Антиквар ожидал увидеть здесь упадок и уныние ещё горшие, чем в 1945-ом, а оно вон как!..

Войдя внутрь, Вартан увидел, что аллея к дому расчищена, и вдали кто-то её подметает. Чтобы не попасть в поднятое метельщиками облако пыли, Вартан свернул на боковую дорожку, но там вскоре наткнулся на осла под седлом, объедавшего плотную куртину – животина встала ровно поперёк, не обойти.

– Кыш, серый! – махнул рукой антиквар, но осёл лишь тряхнул ушами.

– Кыш, негодник!

Никакой реакции. Вартан огляделся, подыскивая палку, чтобы прогнать осла, и увидел подходившую к нему женщину, немолодую, в простом зеленоватом платье, с гладко причёсанной непокрытой головой.

– Опять ты объедаешь кусты, ненасытный, – обогнув антиквара, она взяла осла за недоуздок и повернула вдоль дорожки. – Проходи.

– Благодарю. – Вартан в толк взять не мог её положение здесь. По чистоте, правильной речи и стати – не из простонародья, но одета без изысков, небогато, лишь цвет необычный.

Граф вновь решил обзавестись прислугой? на какие деньги?

Или это дама из его родни?

На всякий случай он решил представиться первым:

– Йован Вартан, к вашим услугам.

– Что тебе надо, торговец? – Она слегка нахмурилась.

– Я к властелю, по личному делу.

Подняв лицо, она будто принюхивалась.

– Чувства подсказывают мне, что ты опоздал. В кожаном кошеле твоём – листы, испачканные краской, где написаны выдумки и враждебные слова, которые ты несёшь в голове, насмехаясь над одними и лелея другие. Но то, что написано, было вчера, а сегодня – другой день.

Трудно понять, как она угадала, что лежит в портфеле – может, угол газеты торчит?.. нет.

– Ты умно сделаешь, если вернёшься в Нагору, – продолжала женщина ровным, плавно льющимся голосом, в котором слышалась только уверенная невозмутимость. – Поторопись. Твоя машина ещё у ворот, а поезд отправится в полдень. Поверь, тебе нечего здесь искать, и незачем беспокоить Андри по делу, которое не состоится.

«Андри»!.. явно не служанка – даже доверенная экономка не назвала бы хозяина по имени.

– Ну, это мне решать, сладится ли дело, – твёрдо возразил Вартан. – Я был приглашён лично властелем и должен увидеться с ним. Он продаёт автомобиль «бугатти», и вероятно, я отсюда уеду на нём.

– Ты уедешь на ржавой «лянче» через пять минут, после того как выбежишь из парка, сломя голову и выронив кошель, – спокойно говоря это, женщина стала медленно наступать на Вартана, и антиквар заметил, что куртины по обе стороны дорожки словно бы растут и смыкаются, создавая сплошной заслон, что ветви кустов вытягиваются, извиваются и тянутся к нему, а оскал осла обнажает острые длинные зубы, как у дракона, а язык его зелёный, шевелящийся, длиной с галстук. – Ты споткнёшься, вспомнив, что в кошеле осталась чековая книжка, но не бойся – я брошу его тебе через забор. Мне чужого не надо. И ты чужого не получишь. Машина принадлежит Андри, как древу – кора.

Крестьяне, поющие гимны на изгнание чужеземцев, примолкли и дружно оглянулись, услышав жалобный вопль. Солидный пожилой господин, что совсем недавно вошёл в ворота, отыскивая властеля, выбежал оттуда с прытью, не свойственной его возрасту, и с криком:

– Такси! такси!..

Водитель, до того куривший, наблюдая за крестьянами, и только что собравшийся уехать, притормозил.

– В город!.. на вокзал! скорей!.. о! Мой портфель!

За оградой одно из деревьев парка как-то согнулось, будто размахнулось, и прямо к ногам господина шлёпнулся портфель. От удара замок расстегнулся, газеты и бумаги высыпались наземь.

– Нечисто! здесь нечисто! – восклицал приезжий, спешно сгребая всё назад в портфель. – Молитесь! зовите патера!.. Там зелёная с ослом – она страшила!

– Это ты грешник, нечестивец, – подошла старая женщина из певших и плюнула в пыль рядом с приезжим. – Кто чист, тому не являются. И как ты можешь… – Тут голос её в ушах Вартана и облик в его глазах неуловимо изменились, он с ужасом узнал недавнюю свою собеседницу. – …как ты смеешь даму называть страшилой?

Антиквар очнулся только в машине, едущей вниз по склону.

– С перепёку оно, – резонно объяснял водитель. – Головы всем накалило, аж мозги кипят. Март, а солнце шпарит, будто в мае. Я вот всегда в жару ношу фуражку и никогда с утра не пью – ни анисовой, ни сливовицы, ни вообще ракии. Обязательно привидится какая-нибудь дурь – Рогач или Плешатый, чур меня. Оглянись и перекрестись – всё пройдёт! А к поезду успеем.

Вартан машинально подчинился, но, когда бросил взгляд назад, увидел, что дерево машет ему рукой. Больше он не оглядывался до самой Реченты, хотя кто-то явно хотел и дальше играть с ним – то крик осла вдали послышится, то высокомерный женский смех.

* * *

1 - Гимн «Dies irae» (лат., «день гнева»), перевод Эллиса

Глава 12

По здравом размышлении лейтенант Шеринг воздержался сообщать о нашествии чертей на вверенный ему строительный объект, зато старательно оболгал графа Нагорского – де, тот подстрекает аборигенов враждовать с союзниками островной монархии.

До сих пор, исключая кулачные драки с местными парнями, вступавшимися за девиц (на этом фронте бои шли с переменным успехом), американцы сопротивления не встречали. Рапорт же Шеринга означал, что на Кадоре появился туземный лидер, намеренный дать организованный отпор.

Беда пришла, откуда не ждали – янки предполагали, что против них по наущению Сталина восстанут местные комми, вновь затеют партизанщину – и вдруг!.. Граф, старинный дворянин, лендлорд – вожак герильи! Поистине эти славяне непредсказуемы.

Обострять отношения с морейцами командование не хотело. Пусть бунтовщиками занимается туземная полиция, как её, эта… гражданская стража.

Так прямо Шерингу и указали:

– Выставить охранение. Без команды не стрелять. Пусть местные лупцуют местных, это в их интересах – любая наша база стимулирует весь мелкий бизнес в радиусе пяти миль. Если кого и пришибут, то это будут их проблемы.

– Но, сэр, – решился-таки заметить лейтенант, – есть и другая сторона вопроса, не отмеченная в рапорте…

– А, бросьте. Знаю, уже вся Обала хихикает. Ваша рота болтлива, как стадо пьяных старух. Славянские демоны, Боже ж ты мой… Ну, примите меры, какие сочтёте нужными… только, пожалуйста, неофициально! никаких отметок в текущей и исходящей документации. Позовите капеллана, пусть сделает заклинание. Наконец, вы знаете каббалу или нет?

Шеринг проглотил слова о том, что знание каббалы предусматривает не Вест-Пойнтскую академию, а совсем другую школу. Но меры принял, какие мог – посоветовал солдатам навязать на левое запястье красную нить. Глядишь, поможет.

Помогло. Крестьяне уверились, что чужеземные солдаты украшают руку со стороны Рогача Ненаша.

– Сэр, можно ли устранить графа? Он – причина и глава беспорядков. Если его арестуют…

– Он не в нашей юрисдикции. Даже если заберётся к вам на стройплощадку – его можно только выдворить и передать страже. Потерпите недельку-другую. Его дело у нас на контроле; как только герцогский суд утвердит приговор, граф вылетит из поместья.

Приехав в четверг, 14-го, на стоянку роты у графского парка, лейтенант убедился, что лучше не стало. Уже новая смена охраны рапортовала ему, что всю ночь на техплощадке творилось несусветное – стук, скрип, шорохи, писк, утробное урчание. Откуда-то летели камни. Прибежали с фонарями, оружие на изготовку – никого! а шланги порваны, провода спутаны, на генераторе вмятины. И ни следа!

– Сэр, это пневматические шланги высокого давления, с нитяным каркасом! их ни руками, ни зубами не порвёшь!

Послал в Обалу за запасными шлангами – нарочный привёз дурные вести: местная газета выпустила заметку о безобразиях в Нагоре и, хотя цензура вымарала ссылки на американцев, каждый грамотный понял, о ком речь. Жди теперь наплыва щелкопёров.

Сокрушённый Шеринг сидел в палатке под стук отбойных молотков и пение гимнов, не зная – торопить ли стражу (где их взвод, наконец?), или кричать графу через забор: «Изыди, ведьмак!»

Вошёл сержант и доложил:

– Парни видели, что к лендлорду заявился некий господин – солидный, не пешком пришёл, а на такси, – и быстро покинул парк, едва не кувырком. А вслед ему дерево выкинуло ручную кладь, вроде портфеля.

– Дерево, – рассеянно кивнул Шеринг, потом вскинулся: – Как – дерево?!.. какое дерево?

– Сам не наблюдал. Заметил только уезжавшее такси. Взводный, Марчелло, утверждает, что олива. Хотя у ограды, кажется, нет маслин. А этот господин кричал: «nechisto, nechisto».

– Nechisto, – повторил лейтенант. – Я выучил это слово уже. В особняке противоестественные звуки. Мне не веришь – спросил переводчика.

– Верю, сэр. – Сержант сделал за спиной «козу». Тут такое творится, знай только чурайся.

– Что ещё?

– Трескается грунт. На дальнем участке, ближе к откосу, появилась трещина, ярдов семь. Я приказал временно остановить там земляные работы. Надо бы инженера пригласить, а то неровен час обвал.

* * *

– Я поливал её корни. – Андри поднял глаза к цветущей кроне старой маслины.

– Вином? – уточнила Мара.

– Водой, чистой ключевой водой. Никто не давал мне таких наставлений, это я сам решил.

– Значит, по зову сердца. Так верней.

– …но я не просил её о помощи. Просто… доверял ей то, что было скрыто от людей.

– Друзья не ждут, когда их позовут. И…древницы разумны, и чем старше, тем умнее. Значит, она рассудила, что торговца вам не надо, если выставила его взашей.

– И всё же я хотел бы объясниться с ней. Иначе без моего ведома здесь будут самовольно распоряжаться все, кто желает оказать мне любезность – тени, деревья, кто ещё?.. горное эхо, ручейные феи?.. Пока это возможно, я хотел бы сохранить первенство в усадьбе за собой.

– Кхе, кхе, – привлёк внимание графа крестьянин, опасливо топтавшийся поодаль. – Ваше сиятельство, там до вас патер приехал. Назвался, де-он секретарь епископа. Иеромонах. Сам в легковушке, за рулём, с ним грузовик с рабочими. По поводу какого-то там масла.

– О!.. спасибо, дружище, – радушно обернулся Андри к вестнику. – Зови его в дом, к столу. А мы, – продолжил он для Мары, – должны угостить гостя… если деревья его не прогнали.

– Я распоряжусь. У Йосипа сегодня три помощницы, они мигом спроворят трапезу.

– Не вздумайте сами за готовку браться. Вы нужны мне за хозяйку, за трапезой. У меня нет никого важнее вас.

– Что?.. я не поняла.

– Исполняйте обязанности, пожалуйста. Это просьба. В доме должна быть хозяйка. Сейчас это вы. Что же касается других дам… – Андри обернулся к маслине и громко произнёс, протянув к ней правую руку: – Благородная госпожа Фольяра ди Фореста, я приглашаю вас к моему столу. Отказа я не принимаю.

То ли ветер пролетел, то ли что, но листва маслины разом дрогнула.

Обдумывая неожиданное задание, Мара вместе с графом пошла к дому. Когда вышли на аллею, ведущую к воротам, они увидели рослого молодого священника в просторной тёмно-синей орденской сутане, с камилавкой на коротко остриженной голове – он широким шагом шёл в сторону особняка. Мара вильнула и скрылась за спиной Андри.

– Что такое?..

– Я его знаю.

– Откуда?

– Он был пулемётчик в соседнем отряде.

«Я спокоен за наше духовенство, – подумал граф. – Правильные ребята».

* * *

Глава 13

В меньшем столовом зале Лансель-Каса кто только не трапезовал. Хлебосольство графов Нагорских влекло многих. Мальтийские рыцари и евреи во дворянстве, гонщики на гидропланах и розенкрейцеры, алхимики и музыканты-виртуозы, офицеры и авантюристы – все побывали тут.

Но чтобы за один стол сели секретарь епископа, древница и пастырь теней – такое случилось впервые.

– Позвольте, фра Леонардо, представить вам покровительницу моих зелёных насаждений. Донна Фольяра ди Фореста.

Если б сейчас оказался здесь доктор Вартан (и не сбежал бы опрометью), он бы уверенно отметил, что перепугавшая его до полусмерти дама сбросила с плеч лет тридцать. Даже седина куда-то подевалась, а уж морщинки – те почти совсем истаяли. Такая горделивая красотка бальзаковского возраста.

К приёму гостей меньшее зало наскоро прибрали, привели в божеский вид, но с приходом донны Фольяры в зале как-то особенно похорошело. Будто оконный свет сделался ярче, обрёл мягкий золотистый тон, тени поблёкли и сжались, а в воздухе разлился еле уловимый сладкий аромат цветов.

– Не зная вас, ма донна, я до сих пор жил напрасно, – поцеловав даме руку, монах рассыпа́лся в любезностях. – Но уверен, что уже слышал вашу фамилию.

– У меня много родни по обе стороны Ядрана, – снисходительно принимала она его ухаживания. Даме в годах лестно, когда ею восхищается молодой красавец. Особенно когда даме несколько веков.

Фра Леонардо никак не походил на аскета и отшельника. Это был здоровенный парнище, румяный, громогласный и жизнелюбивый, в точности по Писанию: «человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам» 1.

По взглядам, какими при встрече обменялись Мара и фра Леонардо, Андри догадался, что им обоим есть, о чём помалкивать при посторонних. И дело не в любви – в их молчании её не ощущалось, хотя до пострига Леонардо наверняка посвящал каждой юбке толику внимания. Те, кто воевали, избегают говорить о главном на войне – истреблении врагов.

Мара успела кратко молвить графу тет-а-тет о госте:

– Он ходил с MG 34 весом в дюжину кило, в одном лице весь расчёт – и командир, и подносчик боеприпасов, и ангел смерти.

А на вид не скажешь. Весельчак, балагур, душа застольной компании. Говорил он без умолку:

– С моим темпераментом надо принять ислам и обладать четырьмя жёнами. Я б рад, но черти не велят. Да и потакать себе – велик ли подвиг?.. Поразмыслив, пошёл к синим братьям в послушники, на испытание. И тут на Крун является владыка, игемон Кадора! в смысле – его привезли на целебные грязи. Сам он после нацистской тюрьмы не ходил, так ослабел ногами. Мы никого не осуждаем, – Леонардо столь выразительно сыграл голосом, что и глухому ясен был намёк на епископа Бары, дружившего с наци, – но подвижника восхвалить обязаны. Меня благословили носить владыку на руках, пока он принимал ванны. Да хоть на шее! зато поговорил с ним по душам. Он мне и молвит: «Лео, я ускорю тебе постриг и рукоположу, а ты иди в мой штат. Нужны свежие люди с пониманием». А кто я такой, чтоб отказываться? смиренный червь пред ликом его превосходительства!

И, на миг передохнув от речей, монах вновь поднимал бокал:

– Ну-с, за прекрасных, начиная с наших сотрапезниц. Мара, ты едва пригубила.

– Работа, Лео. На трезвую голову.

– …а вы, донна, только воду?

– Мой давний обычай.

Подали Фольяре, в отличие от всех, что-то завёрнутое в листья салата. Зоркий Лео заметил, что прислуживавшие за столом опрятные, даже празднично одетые крестьянки – неуклюжие, но старательные, – подавали донне с глубоким поклоном, а при перемене блюд одна сгребла объедки в поясной кошель.

– Граф, вот эта юная особа, искусно притворяющаяся простушкой – Мара, не возражай мне! я прав! – на самом деле из семи печей хлеб едала, и такое может, что бывалые дивятся. Она, кстати, воспретила мне служить на Пасху Мёртвых – а я возьму и отслужу. Время близко! только она нужна мне для поддержки, как диакониса, по старинному канону.

– Патера, что вздумает служить теням, они возьмут к себе, – сурово промолвила Мара.

– Кроме согрешавшего против шестой заповеди 2, – быстро возразил фра Леонардо. – Такому можно, омытому кровью. И прочим также. Разве не так?..

– Лео, Богом тебя заклинаю – уймись. Ты всё воюешь, как я посмотрю… И куда я пойду без чина поставления?

– Какие проблемы, солнышко? Апостольские постановления я назубок знаю, игемон тебя рукоположит заочно…

– Оба вы еретики, как я посмотрю.

– Вот и в прошлый раз так было, – обратился Лео за сочувствием к хозяину.

Женщины за столом негромко заговорили между собой – донна Фольяра что-то настойчиво внушала Маре, а та слушала, будто ученица, порою кратко отвечая, – а мужчины от праздных бесед перешли к деловым.

– Как поживает его превосходительство епископ?

– Благодарение Богу, он бодр и здоров. Проповедует устно и письменно о будущем голосовании на Пасху. Полагаю, властель, его мнение о форме правления вам известно…

– И давно. Владыка обедал за этим столом и говорил с отцом.

– Мессер Альдобрандо велел вам кланяться. Он снёсся со всеми, с кем надо, и сказал всё, что следовало. Не в обиду, граф – вам бы раньше дать о себе знать, но уж как пришлось. Итак, первое – ваше масло ждут в Римской курии и готовы подтвердить привилегию для ваших потомков…

– Ты слышала? – Обращённая к Маре, Фольяра ни взглядом, ни бровью не повела в сторону мужчин.

– Да, ма донна.

– Они держат речь о соке моих плодов. Я знаю всё, чего он касался. Пиры магнатов и вельмож, притирания принцесс и их любовников, рукоположения высших прелатов и последние исповеди королей, восшествия на трон – всё помазано моим елеем, моим и моих сестёр. Поэтому, деточка, будет благоразумно положиться на мой жизненный опыт и дар провидения. Как я вещаю, так и будет.

– Но я не…

– Разве ты вовсе ничего к нему не чувствуешь?.. Или тебе милей фра Леонардо? – Фольяра стала строже, чуть нахмурилась, и в зале стемнело, будто солнце скрыла туча. – Оставь его мне, милая. Я в кои веки сошла с места…

– О, пожалуйста. Лео отличный парень, но совсем не в моём духе. У него каждый день – приключение и подвиг. Если за день ничего не случается, он себе места не найдёт, пока что-нибудь не устроит. Зато с ним не заскучаешь.

– Этого-то мне и надо.

– И вы с ним уедете?

– Ну что ты. Я путешествую иначе и умею быть в двух местах разом. Только ему – ни слова. Это будет наш общий секрет.

– Клянусь, ма донна!

– Кстати, о масле, – величаво повысив голос, Фольяра тотчас привлекла к себе внимание собеседников. – Я покажу фра Леонардо ту бочку, что предназначена для Римской курии. После трапезы провожу его в подвал. Ваше сиятельство, прикажите Йосипу дать мне фиал – я сама налью гостю масла на память, как у вас принято.

Андри согласно и уверенно кивнул, хотя обычая дарить перевозчику склянку с маслом у Ланселей никогда не было.

«Интересные у донны выдумки. А братец Лео хват, своего не упустит».

Экскурсия по подземельям Лансель-Каса была долгой. Фольяра знала там все закоулки – таки её маслом здесь все причастились, от властелей до ключников, – и показала братцу даже энотеку, чтобы знал, ради чего возвращаться. Видимо, и дегустация была – Лео поднялся из подвалов слегка раскрасневшимся, прижимая к груди флакончик на кожаном шейном шнурке. Пока рабочие грузили бочку в кузов и закрепляли, он повторял донне:

– Эту скляницу я буду хранить как Сент-Ампуль 3. Я обязательно здесь побываю вновь. И, даст Бог, не однажды.

– Если Господь сохранит поместье в руках Ланселей.

Фра Леонардо обвёл округу взглядом пулемётчика:

– Всё в руках Божиих. Наша задача – помочь Его замыслам.

Когда же грузовик и легковушка скрылись из глаз, Фольяра обратилась к Андри:

– Ты меня не ревнуешь?

– О чём вы, ма донна?.. Я счастлив нашей встрече, а обращать внимание на то, кто с кем переглянулся – недостойное занятие.

– Мог бы и обратить, я не обижусь, – лукаво покосилась помолодевшая от свежих чувств древница. – Но мне важней иметь его союзником в борьбе за Лансель-Каса. Епископ Кадорский – родня канцлеру, а тот – свояк генеральному судье.

– Их генеалогии я знаю. Но есть тот, кто не связан с ними ни родством, ни свойством – командующий американскими частями на Кадоре. Захват Лансель-Каса – его затея.

– Милая, – повернулась Фольяра к Маре, – это по твоей части. Моим ветвям он недосягаем, и пока его секира не пала на мои корни, он не мой. Возьмёшься чужака отвадить?

Мара задумалась – но не о вопросе донны, а об её предсказании.

Не может быть, чтобы властель сам, первый предложил… и кому? ей, крестьянке из мёртвой Араньи… нет, древница что-то спутала, долгие века ей дар ослабили. Так не бывает. Это не сказка, а жизнь.

Но та была уверена:

«Он уже сделал, сказал вслух, только сам не понял».

«Ничего такого не было!»

«Ты против? А я вижу, что он тебе мил…»

«Мало ли, кто мил. Мы разного круга».

«Я знаю его много лет. Много – по вашем меркам. У него есть достоинство рода, а у тебя знание теней. Не принижай себя ни в коем случае, девочка. Ты дворянка духа, как он дворянин меча».

Мара решила сказать, что явилось внутреннему взору:

– Я думаю, что властель должен показать себя, каков он есть.

«Это ещё что?» – вздрогнул Андри.

– …как бы на коне.

– Верно, – согласилась Фольяра. – Пора выводить «бугатти» из каретного сарая. Где гнездится твой главный враг, Андри?

«В Вашингтоне», – хотел сказать он, представляя себе Гарри Трумэна с постным лицом начётчика и совиным взглядом.

Но ответил точно:

– В Обале, тут рядом, полчаса езды.

– Что тебе нужно для этого?

– Четыре канистры бензина, полведра масла и дней пять работы.

– Вот эти ребята, – заметила Фольяра для Мары, – брали Иерусалим, не особо считаясь с расходами. Просто из энтузиазма, потому что им взбрело в голову.

Мара не поняла слова «энтузиазм», но оно ей понравилось.

– Справишься? – продолжала древница.

– Отец научил. Так-то я гуманитарий, – доверительно обратился Андри к Маре, – но с железками умею обращаться.

– А «гуманитарий» – это что такое? – спросила она графа.

– Ну, как сказать… Это человек, который посвятил себя наукам о человеке. Медицина, литература, культура. Но когда надо воевать, то следует обращаться к технике. Вы мне поможете, Мария?

* * *

1 - Матфей 11, 19

2 - 6-ая заповедь закона Божия: Не убий.

3 - (фр.) Sainte Ampoule, сосуд, где хранилось масло для помазания французских королей

Глава 14

День за днём шёл постный март. Под щедрыми солнцем прогревались море и земля. В городах и общинных домах шумели дискуссии о референдуме, иногда переходящие в скандалы с потасовками. Гражданская стража герцога мягко (был приказ – не раздражать народ) унимала самых шумных и разводила сцепившихся. Кипела здоровая политическая жизнь.

Обещанное штабом отделение стражников перебралось в Нагору из Эвера, но на стройплощадке у Лансель-Каса мало что изменилось. Трое-четверо мужчин в тёмно-синих мундирах посменно прохаживались между американцами и поющими гимны крестьянами, время от времени говоря последним: «Отойдите подальше. Не напирайте. Ведите себя пристойно». Все требования лейтенанта Шеринга убрать штатских с глаз долой неизменно отклонялись:

– Они закон не нарушают. Богу молятся. Что тут плохого? Вы бы лучше сами помолились, а то неровен час…

При этом стражники многозначительно косились на парковую ограду, за которой зловеще (так казалось Шерингу) шуршали листвой деревья.

– Это не только молитвы. Человек перевёл мне – они проклинают строительство и мой персонал, плюют в нашу сторону. Мы находим на нашей территории крестообразно связанные щепки, соломенных куколок с петлями на шеях и прочие подозрительные вещи. Разберитесь с этим!

– Разберёмся. Вы только на куколок не наступайте и через кресты не перешагивайте. Примета очень дурная…

Про полтергейст на объекте он старался не упоминать. Хотя бесчинства духов продолжались. То разбитый манометр, то свёрнутый насмерть кран. Причём своротить кран человеку было не под силу – разве что двоим с ломами. Солдаты старались увильнуть от поездок в Нагору и нагло сказывались больными, а уж остаться тут на ночь в карауле…

Туземцы в форме показали себя ответственными ребятами. В понедельник, 18-го числа, они доставили из городка официальную телеграмму:

«Довожу до вашего сведения, что в Великом Герцогстве не существует духов и привидений. Я верю, что вы способны решить проблемы на стройке самостоятельно. С уважением, полковник гражданской стражи Е.К.В. обеш Драго Горанич од Гробье»

– Что за звание «обеш»? – уныло спросил Шеринг у переводчика.

– Титул. Равен барону.

– Дальше я понял. Дракон Горный с Кладбища, так?

«Учится постепенно», – признал студент, но таки поправил: – Драго – не дракон. Это – Драган, «дорогой».

Лейтенант только отмахнулся – «Все вы в сговоре, все вы обманщики!»

Тем временем явились и крестьяне – подобно стражникам, они менялись, чтобы и участие в проклятиях делилось поровну, и деревенские работы не страдали, и в помощь графу было кого отправить. На сей раз они привели с собой седого и кудлатого цыгана, знахаря и чародея, согласившегося за бочонок ракии и свиной окорок напустить на пришельцев хиджанскую порчу. Его только предварительно заставили прочесть «Отче наш» семь раз, чтоб дело благословилось.

– Долго тут молитесь? – спрашивал цыган, разминая узловатые пальцы и готовясь призывать хозяев недр.

– Скоро неделю.

– Крепко ироды впились в нашу землицу, их сразу не сгонишь. Дня на три работы…

Но не успел он рук воздеть и рта разинуть, как вдали на площадке будто великан вздохнул – там лёгким облачком взвилась пыль, что-то громадно, гулко ухнуло, заскрежетало, а следом раздались крики американцев. Бежали оттуда, бежали туда – всё смешалось!

На бегу сержант едва лоб в лоб не сшибся с лейтенантом:

– Сэр!.. В том месте… я докладывал о трещине… Склон обвалился! Целый оползень, плита шириной в дюжину ярдов, в пять толщиной… Парни успели отскочить, а то б и они… Всё улетело вниз – компрессор, инструмент. Деревья, кусты, что росло там – как бритвой снесло.

Крик и галдёж взвились и трепыхались в пыльном воздухе как стая невидимых горластых птиц. Сбежавшись к месту обрушения, столпившись, теперь люди пятились от обрыва, охваченные ужасом и возбуждением. Объявшее всех чувство было так сильно, что крестьяне перестали злиться на американцев, а те больше не косились враждебно на местных.

– Остановить работы, – молвил Шеринг обречённо. – Возможно, в расчётах ошибка… Придётся вызвать геотехника и заново проделать все замеры. Давайте готовиться к отъезду.

За спиной его раздался шорох. Обернувшись, лейтенант увидел, как люди расступаются, образуя живой коридор. Между людскими стенами к нему шёл лендлорд – в рабочем комбинезоне, будто автомеханик, с закатанными рукавами ковбойки, на ходу тряпкой вытирая замасленные руки. А рядом с ним в таком же наряде шагала светловолосая девица, та, что явилась в усадьбу во вторник. Но теперь она держалась куда увереннее, а глядела – так прямо ой!..

Второе, что он отметил – все в толпе приветствуют этих двоих поклоном. Местные – глубоким, его люди – чем-то вроде кивка, но тем не менее.

– Что вам нужно? – набычившись, сипло спросил Шеринг.

Граф не ответил. Он продолжал неспешно вытирать руки, испытующе глядя на офицера, а девушка что-то коротко шепнула ему и показала в сторону обрыва. Выслушав её, лендлорд слабо кивнул.

– Чего вы хотите?! – Лейтенант повысил голос.

Ему казалось, что граф сдерживает злорадную улыбку. Но это подсказывала ему собственная обида – на деле Андри был сдержан и холоден.

– Не забудьте здесь самое главное, – ответил лендлорд по-английски. – Или я привезу его вам в Обалу. Ждите.

– Что?!.. на что вы намекаете?!

– На вашу везучесть, лейтенант.

Это «I'm talking about your luckiness» хорошо запало всем американцам. Да и местные потом подъехали к студенту:

– О чём властель американу-то молвил?.. Ты скажи, не таи – мы свои, мы поймём. Об угощении не сомневайся…

Тот вертелся, мялся, вздыхал, но таки выложил:

– Говорит – что прилипло к тебе, то с тобой и останется.

Не остался равнодушным и цыган. Старый, бывалый, он за жизнь и людей повидал, и наслушался о них, поэтому к девице возле графа присмотрелся пристально, а после деревенским попенял:

– Что ж вы о пастыре смолчали? хитрые очень, да?.. пустили меня с девкой-партизанкой в состязание!.. грех вам такое затевать, нехорошо, не по-людски. Не надо вашей ракии и окорока. Накормите, дайте ночь заночевать – и до свидания. И больше меня с пастырями не сводите. У нас пути разные. Лучше с хиджанами водиться, чем с тенями.

* * *

Вероятно, привести «бугатти» в порядок можно было и быстрее, но у Андри с Марой оно как-то само собой затянулось.

Сначала он раздумывал, хорошо ли будет выдать ей матушкин комбинезон (она в нём позировала фотографу, изображая храбрую гонщицу), а потом взял и выдал.

Потом проверял её знания – и неожиданно понял: «Да, знает».

– В отряде была рация и генератор к ней – их англичане с парашютом сбросили. Всё как у людей – с электрическим стартером, не с ручным. Меня механик научил, его потом убили. Мы связывались с нашими и с югославами.

Она в комбинезоне выглядела ещё красивее, чем в платье. Объяснять ей устройство восьмицилиндрового движка было сущее удовольствие – Мара схватывала на лету и тотчас понимала, что к чему привинчивать. С ней ладно и споро работалось в четыре руки, что иногда просто необходимо, когда роешься в моторе. Чувствовать верную ладонь помощницы и её тёплое дыхание было так славно!..

После трудов праведных, отмыв руки от смазки и более чинно одетые, они прогуливались по парку и беседовали о разном. Когда проходили мимо донны Фольяры, делали ей вежливый поклон. Кто знает, где она сейчас?..

– А эти намёки фра Леонардо насчёт Пасхи Мёртвых – что они значат?

– Как, вы не слышали?..

– Почему же. На Страстной неделе мёр… тени по-своему справляют праздник. Мне запрещали посещать часовню в эти дни. Особенно ночью. Хотя иногда подмывало… Говорят, им служит тот, кто последним служил в этом храме при жизни.

– Всё в точности так, – помолчав, отозвалась Мара. – У теней есть вера. Даже посильнее нашей – они по себе знают, что правда, а что нет. И осуждённые, и благословенные – все сходятся в свой храм. По их вере, перво-наперво Христос сошёл во ад, к теням, и вывел их оттуда, потому что их страданье больше. Вот они молят Его, чтобы помиловал или вернул… да, верят, что может вернуть. Для Него ж нет невозможного. И читают по запретной книге Эономос, по-гречески – Закон Вечности. Ну а всё остальное придумали семинаристы и патеры…

– Говорите, говорите дальше.

– Он сказал уже, Лео. Помазанный кровью может войти в храм и взять Эономос из рук патера, чтобы служить. Теням любо, чтобы за них живой читал. Но редкий решается. Я слышала про троих, которые дерзнули. Вроде, за все годы, что герцоги правят.

– Но он упомянул и диаконису.

– Есть древний канон, по нему женщина… то есть вдова или девица, но не мужняя жена… может сослужить.

– Вы же не…

– Если он пойдёт, тогда и я пойду, – ответила Мара твёрдо. – Я его по старой памяти не брошу. Хоть и не люблю его сильно.

– Он обидел вас? – Андри нахмурился.

– Лео служил у Милицы Неуловимой, жены Петара Меански. Он поймал меня, когда я… скиталась в горах. Поймал и отвёз в Антемураль. А я его укусила. Бык здоровенный!.. Ой, смотрите – светлячки! что это они?.. им же не время…

В сгущающейся сине-зелёной мгле Мара и Андри шли рядом сквозь парк, и в прогалинах между ветвями поблёскивали то звёзды, то дальние огни Сплита. Внизу засыпала Нагора. Луна, вчера идеально круглая в серебряном и голубом совершенстве, не успела ещё убавиться и ровно лила свой свет на засыпающую землю.

С приходом ночи в одичавшем парке просыпалось иное, тёмное, но кипучее и деятельное движение. В небесных окнах беззвучно порхали тени нетопырей, над головой переговаривались совы – гу! гу! – ежи шуршали в траве, доносились неясные скрипы, вздохи, бормотание.

До того богатая симфония, что Андри казалось, будто он вернулся в юность, когда окрестил оливу и стоял в ночи, обняв её, шершавую и пахнущую скрытым маслом, а вокруг ходило хороводным коло всё ночное сонмище Живы и Неживы, взявшись за руки, лапки, крылья – и радуясь его внезапному обряду, совершённому в наитии, в озарении чувством единства мальчика и мира.

– Ветерок сзади, – сказал он, – а листья не шелохнутся. Я ощущаю их присутствие. Они здесь?

– Да. Всё хорошо, они набираются сил от растений… и нас. Парни потрудились при обвале.

– «Нас»… это не опасно? Надо было взять пищу для них.

– Это не пища, это… у всего живого есть такой… – Мара обвела рукой круг, – ореол, нимб, сияние…

– Аура?

– О! да!.. но её не видно. Она как жар от печки или солнца. Когда человек… – Она запнулась.

– Что?

– …когда он рад, счастлив, когда пылко молится, когда живописец рисует с вдохновением картину, когда…

«…влюблён».

– …то она горячее и шире, с избытком, и он как бы делится ею с другими. Даже с цветами и кустами. Достаётся и теням. От нас не убудет, мы с вами здоровы и молоды.

– Значит, вы тоже счастливы?

Робко, неуверенно раздалась где-то в кронах деревьев трель соловья.

«Этой весной всё так рано, так внезапно!.. цветение оливы, светляки ни с того ни с сего загорелись, а теперь вот соловей!.. это всё ди Фореста, её козни. С чего старую не к сроку пробудило?.. ах, да, к моему приезду. Ну и что? кто я такая, чтоб древницы просыпались? деревья – не мои!.. А ей ещё пророчествовать вздумалось, о судьбах рассуждать. Ну да, своим маслом она всех пометила. И Лео себе подманила. Но меня зачем морочить, небывалое сулить?.. только сердце зря терзать, а я и так психованная!.. Ну и ты, о чём ты спрашиваешь? Счастлива ли я? нет! Идём мы вдвоём, одни совы кругом, темень, ни души живой, у обоих ауры горят, аж теням жарко, а он, как королевич сказочный, по-благородному издалека заходит!»

Но было в неспешной манере властеля что-то столь ласковое, что душе становилось тепло, и хотелось продлить это время и чувство.

– Наверно, да, – ответила Мара задумчиво. – Я оторвалась от больницы – она затягивает, – вернулась в мир, к своему делу, стала нужна… вас встретила. Раньше и не знала, что такое графы, а вы запросто с мотором возитесь. Мне с вами нравится… работать.

– А если две ауры пересекаются, что получается? – как-то невпопад спросил Андри.

«Третья аура», – чуть не ответила Мара.

– Они усиливают друг друга. Или отталкиваются. Смотря, какие люди.

Так они и дошли до могильной аллеи. Перед задуманной вылазкой в Обалу Маре надо было ещё раз изучить, каково на кладбище.

Андри держался в сторонке, чтобы не мешать девушке. Порой веяло холодом – Гримо с Гоцелином встали где-то рядом, тоже поодаль от могил. Здесь, вблизи дома властелей, хоронили доверенных лиц – касатинов, главных экономов, управителей других имений, садоводов, любимых нянюшек. Андри помнил надписи на камнях – даты достигали XVII века; более ранние надгробия поглотила земля.

Мысленно представились ему эти люди, от которых и портретов не осталось, одни бурые костяки в глубине грунта. Они отдали свой труд и жизнь Ланселям, заслужили покой, но придётся воззвать к ним вновь.

«Простите, что вынужден потревожить ваш сон. Лансель-Каса в беде, я прошу вас встать на его защиту, прошу по праву главы рода».

Отряхнув платье, подошла Мара.

– Они понемногу пробуждаются. Дружная весна тому подмогой. Можно будет поднять их до Страстной. Но уж тогда придётся отблагодарить по-властельски, полной мерой.

– Если понадобится, продам всё, кроме стен.

– Это лишнее. Надо будет отстоять с ними мессу.

* * *

Глава 15

Ровно две недели минуло со дня неправого суда.

Был сияющий день, когда Андри вывел из гаража «бугатти», чтобы испытать его в дальней поездке. До того было краткие пробные заезды по аллеям парка.

Хотя солнце светило ярко, а ветерок едва дул, было зябко даже в кожаной куртке и перчатках с длинными раструбами – Андри выбрал костюм водителя ранних межвоенных лет, запомнившийся ему по нарядам отца. Когда затянут в кожу, плотно застёгнут, снаряжен очками-«консервами» – это сродни доспехам, чувствуешь себя защищённым. Но холодок пронимал даже сквозь кожанку. Слишком много теней собралось к машине. Должно быть, двое служилых затерялись в их скопище. Так плотно все сгрудились, что даже Андри было заметно, как нечто пепельно-серое вьётся, шевелится в воздухе, будто танцуют стайки подёнок или струйки дыма.

Нашёлся «автомобильный» костюм и для Мары, но ей было сегодня не до внешности – с ночи она хлопотала, скликая теней, не завтракала, пила лишь воду, зато невидимкам подавала на венских блюдах Императорской мануфактуры. Кухарки из Падины, честно наготовив угощений для бесплотных, подавать наотрез отказались:

– Увольте, ваше сиятельство, Христа ради. Своих-то на кладбище кормишь – боишься, а тут чужие. Хватят за палец с голодухи, так он и окостенеет – если не рука по локоть. С холодными ой непросто!.. да что я вам толкую по-дурацки – Мару-пастыря спросила, она доподлинно всё ведает.

Напоследок Мара вынула старый четырёхгранный свечной фонарь – стёкла в железных оправах, зарешёчены, – какой и буря не загасит, и зажгла в нём свечу, пояснив:

– С прошлой Пасхи, заветная. Я таких у деревенских пяток выпросила – они теперь сговорчивы… Тени ветхие, старинной жизни, автомашин не знают и страшатся, а святой огонь сквозь камень видят, он будет как маяк.

– Я полагал, мы их в багажник…

– Тс-с-с, не говорите так. Они пойдут за фонарём.

– Машина быстроходная.

– Надо будет – и обгонят. Стих про Ленору читали? Die Todten reiten schnell.

– Мёртвые едут быстро…Вы знаете немецкий?

– Еле-еле. Но это вытвердила. Что с этим швабов отправлять… куда следует.

– Тогда едем. Трубите сбор, или как там положено.

Выезжая из главных ворот Лансель-Каса, Андри заметил, что команда американского геотехника, второй день ломавшая головы над причиной обвала, как-то вся разом дёрнулась, будто шарахнулась от «бугатти», хотя между ними и воротами было с полсотни метров.

Машинально он глянул в зеркало заднего вида – и всё понял, и ощутил себя всадником, скачущим во главе Дикой Охоты, а в памяти зазвучал «Полёт валькирий».

Будь дороги Кадора прямыми и ровными, как автобаны Германии, путь от Нагоры до Обалы занял бы у Андри четверть часа, а люди запомнили бы лаково-чёрный с красной полосой снаряд, вихрем промчавшийся мимо со стремительно тающим шлейфом выхлопного газа.

Но трассы были извилисты и каменисты, улочки узки, и гости острова то восхищались, то кривились: «О, средневековье!.. Фу, средневековье!» Поэтому даже на прямых участках быстрее 100 км/ч было не разогнаться.

И сперва геотехническая группа, затем нагорцы, а за ними жители придорожных деревень увидели неповторимое зрелище, позже вошедшее в хроники невероятных и ужасающих явлений как «Чёрная Кавалькада 20 марта 1946 года» или «Когда все тени Лансель-Каса поднялись на крыло». При этом хроникёры, безбожно путая известных персонажей, писали: «И вот, конь вороной, и на нём всадник, и ад следовал за ним».

Между тем всё было просто – шофёр в очках и крагах за рулём, рядом девушка со свечным фонарём, за ними стаей по воздуху тени, которые захотели показаться. Сами они так решили, или их попросили о том – история умалчивает.

* * *

Следует отдать должное полковнику Ричардсону, командующему базой в Обале – поначалу, столкнувшись с потусторонней силой, он повёл себя сугубо по-мужски, то есть туповато, отважно и с юмором.

О продвижении адских полчищ первым радировал инженер-геотехник – из его рапорта следовало, что старый автомобиль (чёрный с красным, явно гербовые цвета геенны) выехал из Лансель-Каса в сопровождении воющей тучи грешных душ и направился по шоссе вдоль берега.

Об одержимости будущего филиала базы злыми духами полковнику уже докладывал первый лейтенант Шеринг. Духи там или что, но склон долины рухнул, и команда Шеринга уступила место георазведке.

А теперь и эти сообщают невесть что!

«Вроде бы все парни трезвые и лишнего себе не позволяют, – размышлял полковник. – Но уже второй офицер подряд видит там несусветное. Сговор? вряд ли, смысла нет. Проделки местных? но там наша рота, обязательно поймали бы вредителей. Раз, ну два, три раза им сойдёт с рук, но рано или поздно попадутся. Хм, автомобиль!.. Бред какой-то».

Затем полковник выкинул проблему из головы и вернулся к текущим делам. Наблюдательный пост «Лансель-Каса» для него обретал репутацию «гиблое место». А ведь такая удобная локация!.. Специально её облюбовали, суд организовали, чтоб выжить владельца, и тут на́ тебе – поместье с чертями!

«Партизанские происки, – решил для себя Ричардсон. – Научились в войну прятаться – и пакостят исподтишка. Ну, мы вас выковырнем из щелей. Так проучим, гестапо хорошим покажется».

Его боевое настроение продержалось недолго. Сперва на территории послышался какой-то беспокойный шум, донеслись неразборчивые возгласы, потом ворвался адъютант в состоянии «сам не свой»:

– Сэр, к воротам приехал на чёрном авто…

– Чёрном с красным? – уточнил полковник, продолжая писать.

– Так точно. Прохоже, сэр, это сам дьявол.

– Неужели?

– …весь в чёрной коже. С ним нечто… Оно висит в воздухе и движется. Вроде облака, но… Охрана просит инструкций, как поступить. Объявить тревогу?

Полковник был озадачен, но виду не подал.

– До сих пор мне не приходилось встречать джентльменов из преисподней. Что ж, пора исправить этот изъян. Поприветствуем его достойно, как подобает военным.

– С ним ведьма. Днём с фонарём.

– О, и дама?.. Пойдёмте взглянем.

Чем ближе подходил Ричардсон к воротам базы, тем неуютней ему становилось, и охота шутить скоро пропала совсем.

Все, кто мог, уже сбежались к въезду на базу, но держались на почтительном отдалении от ворот. Ближе всех стояли караульные, нервно взяв карабины на изготовку и ожидая команды.

А за воротами…

Да, автомобиль выглядел великолепно. Что-что, а создавать изящные машины в Европе умели. После военных дорог с засильем коробчатых авто защитных цветов этакая игрушка смотрелась как пава среди кур.

Лак и сочные цвета кузова, зеркальный блеск никелировки, серебро спиц – всё это ярко выделялось, едва не светилось на фоне висящего позади машины лохматого облака, состоящего из бурлящей тьмы.

Словно среди солнечного дня и синего неба открылся туннель в загробный мир – круглый, с колеблющимися краями, провал диаметром ярдов пять, где непрестанно извивались, сплетались, выныривали и вновь исчезали тёмно-серые фигуры неуловимых очертаний, выпуклые, но бесконечно изменчивые, в которых угадывались то голова с разверстым ртом, то рука, то женский торс, то мужской бюст с бородатым лицом. Этот круг смятения издавал неровный мрачный гул, но изредка оттуда вырывались то хохот, то сдавленный крик, то некие воинственные возгласы. Видеть это было тягостно и жутко – ежесекундно казалось, что вот-вот зыбкое равновесие круга нарушится, он рухнет и зальёт всё вокруг своим мраком.

Двоих у машины Ричардсон заметил не сразу – так велико было зловещее очарование круглого облака ожившей темноты.

– Я повторяю, – на хорошем английском с лондонским выговором заговорил шофёр в коже, – пусть выйдет начальник базы.

– К вашим услугам. – Ричардсон выступил вперёд, к самой линии ворот. Как ни крути, он был вояка и знал свои обязанности старшего по базе.

– Я властель Андри Лансель од Нагоре. Хочу предостеречь вас от попыток захватить имение Лансель-Каса.

– С этим вы обратились не по адресу. Ваш суд…

– Мне известно, кому он угождал. И я пришёл не затем, чтобы слушать ваши отговорки и увёртки. Запомните – здесь вам никто ничем не обязан. Сговорчивые власти сменятся, останется народ – живой и мёртвый, он вас не потерпит. Это наша земля, мы в ней лежим, а вы стоите на чужой могиле; такое даром не проходит.

– Вы угрожаете?

– Нет. Просто хочу спросить, как в сказке: «Вы верите в фей?» 1

При этих его словах девушка открыла дверцу фонаря и задула горевшую внутри свечу. В тот же миг громадный гудящий круг бушующих теней растаял в воздухе – угнетающий звук и пятно тьмы исчезли, а на столпившихся военных повеяло холодом, словно пролетел короткий, сильный порыв зимнего ветра.

– Спокойной ночи, – сказал граф в шофёрском платье и, обойдя машину, открыл дверцу девушке.

– И что это означает? – Полковнику стало куда легче, когда наваждение сгинуло.

«Может, это какой-то фокус, иллюзион?.. вроде трюков Гудини или индийских факиров?»

Гость чуть задержался, прежде чем сесть в машину:

– То, что у вас есть время на размышление.

* * *

События следующей ночи на базе в Обале не стали достоянием гласности. Военные власти США умеют карать слишком разговорчивых ветеранов даже десятки лет спустя. А вот с туземцев подписку о неразглашении не возьмёшь. «Тут вам не Окинава», как любят говорить морейцы. Даже с учётом военной цензуры в печать просочились статейки типа «Массовый психоз», «Пищевое отравление или диверсия?», «Они возникают из воздуха».

Утром 21-го марта, после бессонной ночи, Ричардсон, забаррикадировавшийся в кабинете, расстрелявший пару пистолетных магазинов в пол, потолок и стены, а заодно вспомнивший все молитвы, выученные в воскресной школе, пришёл к мучительному выводу – вторую такую ночь он не выдержит. Истошные и яростные вопли подчинённых, а также выстрелы за стенами ясно показывали, что база отчаянно сражается – и терпит поражение. Они неуязвимы.Они всепроникающи. Их оружие – страх, они способны оледенить душу. Наконец, они нашёптывают ужасное – достаточно взвести курок, нажать на спуск – и всё прекратится…

…или нет?

Натиск пепельных фантомов прекратился, как положено, с восходом. Какофония на базе смолкла, сменившись гаснущими стонами и криками «Эй, вы живы?» Похоже, забившиеся кто куда люди стали осторожно выходить на свет. Пора было вновь брать в руки командование и забыть свой позор.

«Мы проиграли, – подумал Ричардсон, дрожащей рукой отпирая замок. – Даже под бомбами было терпимей. А это?… что?.. пустота, воздух, помрачение…»

Щурясь на солнце, озарившее вдали югославский берег, он внезапно и горько понял, чего не хватало для отпора серым силуэтам, осаждавшим его в ночи. Деда с бабкой, давно лежащих на англиканском кладбище в Пенсильвании. Тех, чьи кости одной плоти с твоими. Здесь их нет. Здесь ты чужой.

Подошёл, пошатываясь, адъютант – мятый, всклокоченный, воротник разорван, в руке «кольт».

– Отстреливался? – вяло спросил полковник.

– Да, сэр.

– Слава Богу, что не застрелился. У нас есть потери?

– Я видел двоих. Вероятно, есть и другие. Кое-кто убежал за периметр базы.

– Собрать поисковые группы. Прочесать все окрестности, обследовать пещеры, гроты и колодцы. Обратиться к морейской полиции, просить о помощи – пусть осмотрят сараи, чердаки, амбары, все места, куда человек может забраться от страха. И, да – никаких телефонных переговоров с центром, ни радиосвязи. Всё только с моего письменного разрешения. Я видел вчера, что Шеринг снимал это… видение на фотокамеру. Камеру конфисковать, плёнку изъять и проявить. Передать мой приказ командирам подразделений… кто в своём уме. Выполняйте!

«Это только начало, – думал он, провожая взглядом адъютанта. – Меня сместят отсюда, это ясно. В мирное время проиграть… кому? какому-то дворянчику замшелого рода, едва не нищему, жалкому одиночке… тьфу, пропасть! как объясняться перед командованием? Показать снимки Шеринга?.. а если там ничего? пустота?..»

Упадочное настроение при свете солнца сменилось приливом бодрости. В голове полковника роились лихорадочные, быстрые идеи – отсеять тех, кто упал духом, оставить взявшихся за оружие, стоявших до зари, но не уступать этому ославянившемуся французишке…

Его внимание привлёк шорох на земле, у ног.

Перед ним сами собой появлялись крупные печатные буквы – кривоватые, как будто их выводил незримый неумелый палец, – и складывались в английские слова:

ТЕБЕ МАЛО?

Подъём духа тотчас увял, из уст вырвался стон обречённости, и Ричардсон побрёл звонить насчёт Лансель-Каса.

* * *

1 - (англ.) «Do you believe in fairies?» – название 13-ой главы книги Дж.М.Барри «Питер Пэн» (1911)

Глава 16

– Избранный вами способ убеждения был довольно крут, – заметил фра Леонардо, переводя взгляд с Мары на Андри.

– Для этого я здесь и находилась, – чуть резковато ответила девушка. – Если человек не в силах добиться справедливости на этом свете, он вправе обратиться к предкам, к друзьям рода, чтобы призвать их на подмогу. А тени – народ мрачный, не особо деликатный, и если разойдутся, их не очень-то удержишь. Тем более, когда речь о чужеземных захватчиках и наглецах.

Они вновь сидели в меньшем столовом зале, но без Фольяры – древница занималась завязями своих маслинок, и это было для неё важнее любых человечьих дел.

Со времени прошлой встречи властеля, пастыря и монаха минуло чуть больше месяца, луна вновь округлилась до полноты, и почти во всём крещёном мире шла Страстная неделя.

Настало время Пасхи Мёртвых; неугомонный Лео явился, чтобы совершить тут духовный подвиг и прославиться в веках – другой бы выбрал безлюдное место, забытое кладбище, брошенный храм, но Лео не мог без зрителей.

Опять же, кто-то должен подтвердить епископу, что его секретарь служил теням и – а) с улыбкой на устах пал бездыханным, б) вернулся во славе, в) был заживо утащен в пекло. Заранее не угадаешь.

К тому же его раздирало узнать, к чему за пять недель совместного житья пришла странная пара обитателей Лансель-Каса.

Ни к чему! Церемонность Андри и крестьянская строгость Марии как были, так и днесь царили за столом.

Правда, Мара носила платья из местной господской гардеробной, но то такое, вполне в обычаях, касающихся пастырей.

И они говорили о себе «мы». Мы подумали, мы решили. И общих дел у них сыскалось много – кроме ремонта машины, Мара занялась прислугой, чтобы разгрузить старика Йосипа, а также зачастила в графскую библиотеку – навести порядок после двух волн оккупантов.

Деревенские продолжали помогать властелю даром – верней, они иначе получали плату. Кто трудился в усадьбе, к тем заходил ослик с зеленоватым отливом на шкуре, щипал траву, и всё у них росло пышнее втрое, а урожай винограда обещал быть грандиозным.

– Ты всё-таки решился на безумство? – спросила Мара напрямик.

– Ждал, когда ты придёшь в себя и сможешь мне помочь. Вижу, ты готова.

– Давайте к делу, – вмешался Андри, устал слушать их препирательства о тенях. – Что там столичный суд?

– У всех налито? – Лео окинул взглядом бокалы. – Итак – за правосудие! Вы реабилитированы, ваше сиятельство. Приговор второй инстанции кассирован, обвинения сняты, Лансель-Каса – ваш.

Не сдержавшись, Андри расцвёл в улыбке.

– …и неприятное для ваших арендаторов – их платежи признаны законными и остаются вам. Если банк что-то заморозил, это отменяется.

– В деревнях будет траур, – промолвила Мара.

– Донна Фольяра наградит их, – ответил Андри. – Кто заслужил. А остальных утешу я – выкупные за год отдам на устройство школ в Падине и Ливаде, и на ремонт учительских домов. Пора их подновить, а то общины скуповаты.

– Официальное решение отправили вам почтой, придёт через день-другой.

– С извинениями, я надеюсь?

– За подписью канцлера.

– Тогда я воздержусь вчинять иск о моральном ущербе. То, что я обрёл, несравненно больше того, что я потерял.

От Лео не укрылся его быстрый взгляд, обращённый на Мару.

* * *

«Должно быть, так и следует, чтобы мы шли туда втроём, – думал Андри, шагая между Марой и Лео к усадебной часовне. – Каждый обязан исполнить свой долг. Я – отблагодарить верных Ланселям за помощь. Лео – совершить службу, которая век не свершалась. Мара – извиниться перед поднятыми тенями за беспокойство. Мы всё-таки нарушили их сон… Мир праху их, и свет их душам».

Вновь волшебство полной луны озаряло парковую аллею. Всё обрело особый, мерцающий, жемчужно-серый искристый оттенок, будто осыпанное лунной пылью. Светлячки, призванные чаровницей Фольярой, покрыли собою обе стороны аллеи как бы созвездиями бледно-зелёных свечей. Пение ночных птиц, запахи ночных цветов – всё соединялось в едином пьянящем чувстве ожидания чуда, в общем стремлении к всеочищающей святыне.

В начале их пути воздух казался прозрачен и пуст, но по мере приближения к часовне в нём стало заметно смутное ритмичное движение, оно сгущалось и превращалось в шагающие фигуры людей, с каждой секундой всё более явственные, обретающие плоть и стать, но при том как бы отлитые из дымчатого стекла. Женщины и мужчины, дети и старики, разно одетые, но одинаково держащие в правых руках по свече с зеленоватым огнём, они шли мерной поступью, вполголоса повторяя некие слова, сливающиеся для Андри в пульсирующий гул. Холод исходил от них, и они будто не замечали живых, идущих с ними вместе.

И чем больше становилось этих полупрозрачных попутчиков, тем сильнее сгущался холод. Казалось, ещё немного, и на листьях, на ветвях начнёт появляться иней, дыхание будет исходить из уст тающим паром, а сверху станут падать снежники – но нет, ничего подобного не появлялось, даже мурашек на коже не возникало, лишь крепло леденящее веяние, проникавшее внутрь тела и сжимавшее сердце. Только здесь Андри осознал, сколь страшно было оружие, которое он применил в Обале – замогильный хлад.

– За мной к алтарю, – тихо молвил Лео, – и там встаньте по обе стороны от меня – вы, ваше сиятельство, слева, а ты, Мара, справа.

Все не могли вместиться в здание часовни – да и не старались; они выстраивались полукружиями по обе стороны от входа. Плохо чуя землю под собой, Андри вошёл внутрь, стараясь глядеть только в спину монаха. Фра Леонардо поднялся к пюпитру, у которого уже склонился… да, тот самый, последний капеллан Лансель-Каса, похороненный, когда Андри было лет десять. Строгий худощавый старик, бледный и сутулый. Он удивлённо поднял глаза на монаха в синем.

– Чтение книги Эономос, – зычно объявил Лео, становясь к пюпитру.

– Да свершится. – Тень патера уступила место и беззвучно рассеялась в прах.

Только тогда почти закоченевший Андри нашёл силы повернуться и твёрдо встать лицом к публике.

Сколько же их!..

В старинных камзолах и пышных платьях, в латах и мундирах, в лохмотьях, простых сюртуках и барашковых шапках – без чинов и званий, отнятых Нежи́вой, вместе внимали они патеру, занявшему место, и освещённые огнями свечей лица были полны надежды, ведь за них читал живой!..

– Жизнь вечна, – возгласил Лео, и паства повторила одним дыханием:

– Жизнь вечна.

– И как вновь воскресает Христос, так и мы да воскреснем вновь.

– …воскреснем вновь.

Долго ли длилось чтение? как знать. Лео был в ударе, служил пламенно, с большим воодушевлением. Философия книги осталась для Андри загадкой – какие-то «тёмные пути», «солнце незрячих», – но пастве она явно нравилась. Иногда голос монаха так менялся, словно не он читал книгу, а она гласила сквозь него, минуя разум, сразу из глаз переходя в уста.

Среди молящихся внутри часовни Андри заметил родителей – они не стремились вперёд, но занимали достойное место и одобрительно улыбнулись ему.

«Вот и пойми их – то ли с собой уведут, то ли благословляют. Верно сказала падинская баба – с ними не просто…»

– …аминь! – завершил Лео.

– Аминь! – дохнуло леденящим ветром.

– Братья и сёстры, ныне с нами на служении есть двое с приветным словом со стороны солнца стороне луны.

Публика выжидала, хотя ясно видела, о ком речь.

– Реки, властель Андри!

За время чтения граф свыкся с обществом холодных, но явно не бездушных теней, замечая в их тусклых лицах отраженье чувств, интерес, а то и равнодушие.

– Я рад видеть всех, причастных роду, – начал он, помедлив, и довольный тихий гомон был ему ответом. – Я позвал вас, и вы пришли на помощь. Счастлив сказать, что мы победили. И хотя наш девиз звучит как «Не склонять головы», сегодня я нарушу его ради вас. – И Андри отдал собравшимся поклон.

Гомон стал единодушным криком, хотя кричали разное, и на морейском, и на старофранцузском. Свечи отражались в глазах переливчатым блеском, собрание выглядело живым, как при солнце.

– Теперь ты, пастырь Мария!

– По долгу служения я встала на сторону властеля, а узнав его правоту, служила и по зову сердца. Благодаря вам распря закончилась в пользу Ланселей…

Слушая её, общество одобрительно гудело и шевелилось.

– Но ради этого я прервала ваш сон и призвала подняться из покоищ. За это я прошу у вас прощения. Вы велики в верности, будьте велики и в доброте. В знак мира между сторонами света обещаю сама перемыть вином и опрятать кости двоих удальцов, с честью служивших роду в обеих жизнях. Нынешний патер, фра Леонардо, отслужит по ним.

Некоторое время собравшиеся словно колебались, между ними шли негромкие переговоры. Затем начали подниматься вверх руки со свечами – одна, три, дюжина, полсотни… Вперёд выступили двое невысоких кряжистых парней в кольчугах, с лицами плутовскими и даже разбойничьими.

– Гримо де Ломбелон и Гоцелин Бюрси, вот эти удальцы!

– Идите, служба окончена! – сказал Лео, и едва Эономос была закрыта, как рассеялось видение толпы в молельне и за стенами, исчезла сама книга, свечи вспорхнули крылышками и разлетелись. Трое остались в пустой часовне, куда сквозь стрельчатые окна косыми лучами струился лунный свет.

Только тогда Андри увидел, что Лео бледен как тень, но жив – он был весь в струящемся поту.

– Уф!.. я едва выстоял!.. На эту жизнь с меня хватит!

* * *

Глава 17

Наутро всё переменилось в Лансель-Каса, будто открылась новая страница в книге жизни. При пробуждении Мары утренний свет, лившийся в окна, казался ярче и чище; пение птиц в парке звучало громче и отчётливей.

В ночь церемонии Мара словно продрогла до костей – не телом, но душой. Если не считать ужасной встречи с мёртвыми односельчанами в Аранье, она только второй раз в жизни оказалась в таком густом скопище теней.

Благожелательны они или озлоблены, не важно – даже без цели и умысла они опасны. Вместе их ауры, свет Неживы, одолевают ореол Живы и могут до сердцевины пробрать человека. Что бывает от них? что угодно – чахотки, сухотки, икоты, родимцы, лихоманки, рак, удар, желтуха, но говоря уже о помрачении ума. Всё потому, что они принадлежат той стороне, и с ними всё наоборот.

Вслух Мара нипочём бы не призналась, но внутри, про себя, понимала, что в прошлый раз именно стала жертвой теней. Они, араньские – свежеубитые, неупокоенные, оскорблённые скотским погребением в общей яме, – окружили её и отдали всё, чем была полна их аура. Боль, обида, горечь, гнев и месть.

«И я, одержимая тенями, с этим побежала по горам. То-то и не помню половины, чего натворила. То-то догнать не могли и поймали не сразу. Die Todten reiten schnell – Мёртвые едут быстро… Ну и как бы я врачам сказала?.. это не я убивала, а мать моя, отец, сосед, мальчишка соседский. У них свой закон и суд…»

На этот раз всё обошлось слегка померкшим ореолом, зябкостью и слабостью.

И волчьим аппетитом.

Пламя Живы требует еды!

Едва Мара успела умыться о одеться, как постучал Йосип с письмом – на подносе, как в лучших домах.

– Доброго утра. Как почивалось?.. Властель изволил рано запрягать и уже укатил в Нагору. Велел накрыть завтрак вам с фратером в библиотеке.

«Как? и я мотора не услышала?.. вот соня… сколько сил тени оттянули…»

Письмецо гласило:

«Моё почтение, молодама. Приношу извинения, что не составлю Вам общество за завтраком и обедом. Я должен сегодня уладить дела с банком, а также обратиться в телефонную компанию о восстановлении связи в поместье. Буду к ужину. Располагайте собой, как Вам заблагорассудится. Андри Л. Од Н.»

Казалось, письмо не содержало ничего особенного, но Маре стало холодно и грустно, даже руки повисли.

Ура. Победа. Граф поехал убедиться, что его достоинство восстановлено – горожане по-старинному приподнимают шляпы, горожанки кланяются, когда проезжает «бугатти» (Колесница Теней, да?), в отделении банка выходит встречать сам управляющий («Для нас большая честь, ваше сиятельство»), телефонисты уже сегодня прибегут с катушкой провода и аппаратом.

«А я?.. что осталось мне?»

Скоро будут гости, знатные и родовитые. Медичи из Италии, Ауэршперги из Австрии – сколько видных дворян в соседних странах? не счесть. Откроют энотеку, выпишут заграничных поваров.

«А меня позовут на раут?»

Не случайно Андри избрал библиотеку для завтрака – он внимательно слушал Мару, запоминал, сопоставлял, примечал даже случайные её обмолвки, и сделал правильный вывод: комната с книжными полками по всем стенам с четырёх сторон защищена твёрдым печатным словом, если хоть в одной книге на каждой стороне есть написание «Иисус Христос». Сюда, как и в храм, тени можно лишь призвать, но сами они не войдут.

Здесь было тихо и мирно.

«Или он ночью метался по дому, искал, где уютней?.. – размышляла она, оглядывая ряды книжных корешков с тиснёными золотыми буквами, – …и потом заснул тут, на кожаном диване?»

К завтраку явился Лео. Вот уж кого выжало на ночном служении, словно оливки в давильне. Тут и тени влияли, и чародейная книга впилась в душу. Отрядный пулемётчик спал с лица, был бледен, утратил осанку и стих голосом – точь-в-точь после тяжёлого ранения с большой потерей крови. Вроде немного отлежался и впервые встал на ноги. Какое там пошучивать и похохатывать!.. впору писать с него фреску «Подвижник после сорокадневного сурового поста».

– Лео, ты как? – озаботилась Мара.

– Лучше не спрашивай, тогда я не отвечу, – слабо прошелестел он, с трудом поднося ко рту чашку кофе. Это он-то, одной рукой в лёгкую поднимавший MG 34.

– Всю ночь снилось, что меня тянут в подвал, – продолжал монах бестелесным голосом. – И если я поддамся, то и не вернусь, и не проснусь. Вот, ты знаток по теням – к чему такой сон?

– Твоя читка понравилась. Хотят ещё. Им нужен патер. Свой, такой же. Прежний-то отслужил.

– Намекни Андри, что требуется капеллан в часовню. Мол, престижно, то да сё, властелю подобает, и так далее. Если капеллан угодит теням, то от меня они отстанут.

– Я тебе оберег сплету, он защитит. Но хоть раз в год здесь служи, для уважения. Им по душе такое.

– Ради тебя – стану служить. Даже если из Рима придётся летать самолётом. Есть вариант, что моего патрона в кардиналы возведут… Ну а ты как теперь будешь?

– Вот зачем ты спросил? – после паузы тихо отозвалась Мара.

– Затем, что надо представлять своё будущее. Я тоже был на перепутье, когда кончилась война. Куда идти партизану?.. Назад в семинарию? после того, как воевал годами?.. Как говорится по-немецки – Der Mohr hat seine Arbeit getan, der Mohr kann gehen.

– То есть?..

– Мавр сделал своё дело, мавр может уйти. Это из драмы. О тех, в чьих услугах больше не нуждаются. Оно, знаешь, было для меня как пуля в сердце. Опять штудировать труды отцов церкви?.. когда я воевать хочу – и ничего другого не умею?.. Но всё-таки справился с собой. Пошёл к монахам, страсти унимать; ничего другого не нашлось. И… дальше ты знаешь. Но я к чему веду… – Лео изучал глазами бутерброд. – …к тому, чтоб не видеть, что ты едва тлеешь. Нет, зарево Живы мне лицезреть не дано, глаза не те. Но как-то чую. Кожей. Это надо уметь, если ты проповедуешь и исповедуешь.

– Тогда смотри в сторону. И отодвинься от меня.

– После читки Эономос мне до всего дело есть. Как бешеному в горячке. Хоть и не всё я оттуда запомнил. Страшная книга, за ней бездна слышна. – Лео зримо поёжился, даже передёрнуло его. – Послушай меня, пока я не отдышался от книги. Ты пастырь, ты сильней меня, у тебя дар. Пойми, насколько ты нужна. У вас в пастырях потери, мне дядько Петар говорил… а скольким ещё тебя надо после войны? У них своя молва, она широко разнесётся; увидишь, что после вчерашнего к тебе пойдут за помощью. Я свою ношу вытяну, и ты давай. Ты слушаешь?..

– А?.. да. Многие от дела отошли, осталось мало.

– Показалось, что ты в себя ушла… И я не то хотел сказать. Всё, в чём мы преуспели – оно не для нас. Оно больше, чем наши мечты и желания. Это для Бога, для мира, страны, семьи, для живых и теней. Ведь не ради же одних себя мы воевали… Всё дорого и важно только в силу сопричастности к чему-то большему. Великому.

В библиотеке наступила тишина. Слышно было, как Лео откусывает хлеб с маслом.

– Плохой из меня проповедник.

– Напрасно ты так. Я с тобой словно сквозь игольное ушко прошла, а то выхода не видела.

Чтобы не отвечать, но дать ей высказаться, Лео едва заметно кивнул и, прикрыв глаза, припал к кофейной чашке. На лбу его выступила испарина – от слабости тела и теплоты напитка.

– Я рада, что ты здесь, рядом. Тебя я знаю, мы примерно как однополчане, да?.. и за укус не обижаешься.

– Чего только не бывало. Бог простит, и я прощаю.

– Вот я подумала сейчас и всё решила. Пока властель даёт мне волю у себя в имении, я всё устрою, как задумала. Вместе мы предадим земле Гримо и Гоцелина. Обойду погосты Падины, Ливады и Нагоры, там дела налажу – всё-таки я и селения, и город потревожила; нельзя уйти, свои огрехи не исправив. Ну а после Пасхи – отправлюсь к дядько Петару и дедко Луке, просить их совета на будущее. Они сейчас на Кадоре самые важные пастыри.

Поставив чашку, Лео согласно склонил голову:

– Именно так. А будет надо – ты знаешь, к кому обратиться в епархии. Все привратники игемона будут знать, что Марию Сутону впускают по первому слову, не спрашивая, кто такая. Пусть у них дворянство меча или мантии – но и дворянство рясы что-нибудь да значит, верно?

* * *

Эпилог

Дни Страстной недели шли, и в Великий четверг после мессы все колокола страны замолкли в ожидании торжественного дня. Равно и политические силы изготовились к голосованию, которое решит судьбу монархии на островах Мореи.

Мара старалась отвлечься от томительных дум то работой, то молитвой, то над книгой в библиотеке. Андри, занятый какими-то своими скрытыми делами – хотя и телефон провели, и банк, вроде, снял ему все ограничения, – часто отсутствовал в поместье, но заранее позволил ей самой распоряжаться по любым делам с могилами или в особняке, а Йосипу велел отпускать деньги по её требованию, сколько скажет. Она старалась расходовать меньше, чтобы не вызвать неудовольствия властеля. Всё-таки он беден, а каменотёсы норовят заломить цену повыше. Дело-то Божье, могильное! могилки – это ж святое!..

Сельские каменщики старательно изготовили надгробия для двух служилых воинов. Их гробы давно были готовы и ими одобрены; тут и Йосип выделил вино для омывания костей, и набравшийся сил Лео отслужил при перезахоронении.

И вот настал день Пасхи.

Церкви, общинные дома, школы – все места, где шли службы и голосование, – были полны народом, радостным и взволнованным. Служить в часовне Лансель-Каса пригласили патера из Падины – тот, само собой, был наслышан о ночной молитве на Пасху Мёртвых, и пришёл не без трепета, но особенного холода не ощутил и, осмелев, отслужил отменно, даже с огоньком.

После службы, по выходе из часовни, Мара поняла, что пора прощаться с графом. Задерживаться дольше было бы невежливо, да и не в обычаях пастырей заживаться там, где ты заботишься о тенях. Надо знать честь и срок своего бывания.

– Я уеду с вечерним поездом сегодня, ваше сиятельство.

Андри промолчал, затем вынул из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумагу и подал ей.

– Что это?

– Читайте.

У неё перед глазами замельтешило, буквы путались.

– Не понимаю. Это юридическое… купчая какая-то?..

– Нет. Грамота об учреждении обешии, то есть баронии, в безлюдной деревне Аранья. Настоящей грамотой приставка «Мртав-» из её названия упразднена и запрещена.

– Что… зачем?

– Мне пришлось потрудиться, чтобы добиться этого в пять дней. Может быть, первый раз за всю историю Мореи. Но они чем-то должны были расплатиться за нанесённое мне оскорбление. Тот же канцлер. Не говоря о герцоге.

– Но я… при чём тут я?

– Это мой свадебный дар. В день венчания вы станете обешей, то есть баронессой Араньской. Я передам вам владение, и никто не посмеет сказать, что наш брак – неравный. Деревню я купил. Часть вложил, часть занял… ничего, со временем расплатимся.

– Я не соглашалась… вы ничего мне не сказали! – почти в отчаянии выкрикнула Мара.

– У нас с вами нет другого выхода, молодама. Вы просили показать тайные ходы Лансель-Каса, а знать их может только супруга владельца. Я настоятельно прошу вас стать моей женой, и не могу принять отказа. Опять же, пророчество -

Когда олива старая

До срока зацветёт,

На Пасху колокол судьбы

Тебе, Лансель, пробьёт.

– Вот – слышите колокол? это голос судьбы.

– Почему вы молчали всё время? у вас есть какие-то чувства?

– Конечно. Я вас люблю. Мне казалось, что это безумие, но время подтвердило, что всё взаправду, и я не хочу ничего другого, кроме как ввести вас в мой дом. Девушка, которая вместе со мной сражалась за род Ланселей… Так вы согласны?

Секунды, пока она молчала, показались Андри вечностью.

– Да.

Возможно, она ждала, что он бросится к ней и заключит её в объятия, но он отступил на шаг и низко поклонился, приложив правую ладонь к сердцу:

– В следующую мессу мы объявим о нашей помолвке, молодама. Я закажу объявления во всех газетах Мореи. И мне безразлично, кто и что скажет об этом. А если и скажет недолжное, я владею холодным и огнестрельным оружием, чтобы заставить его взять свои слова обратно. Отныне я прошу вас быть моей личной гостьей в качестве наречённой. Вашу руку, молодама.

В мире трудно найти того величия и желания, с каким Мария Сутона, будущая обеша Араньская, подала руку Андри Ланселю од Нагоре.

* * *

Это была самая маленькая барония в Великом Герцогстве Морея, причём первая и последняя, созданная в XX веке, площадью всего в 12500 ар. К 1954 году в землях баронии улеглось всякое движенье теней, и владелица Араньи удовлетворила заявки арендаторов, поданные ранее. Там было основано полсотни сельских хозяйств, которые приносили высокий доход. Особенно уродились на землях Араньи оливы, чего раньше не отмечалось.

А на свадьбе Андри и Мары присутствовали многие представители старинных дворянских родов южной Европы, которые были согласны с тем, что кроме дворянств меча, мантии и рясы существует также дворянство дара Божьего, которое достойно уважения.

И так будет всегда.

* * *