Пасть дракона

Глава 1

Мёртвая земля. Именно такое впечатление производила на Элезара скалистая, унылая, выглаженная ветрами поверхность острова Сюртсей, где его оставили умирать норманны. Даже чайки, вечные предвестницы моря, облетали этот клочок суши стороной, чуя в нём что-то глубоко неправильное, чуждое самое жизни. Камень здесь был спекшейся коркой на ране мира, застывшим криком самой земли, вырвавшимся из недр и затвердевшем тысячи лет назад в уродливом безмолвии.

Сюртсей был довольно большим островом. Несколько миль в поперечнике. Он состоял из чёрного, пористого базальта, изрезанного трещинами, словно лицо древнего старика морщинами. Но о том, чтобы выжить тут в одиночку, нечего было и думать. Ни ручья с пресной водой, ни чахлого кустика, ни пучка жёсткой травы, что могла бы утолить голод. Только камень и ветер. Ветер, который дул здесь, казалось, с самого сотворения мира, огибая и сглаживая валуны, выл на одной, бесконечно тоскливой ноте, от которой кровь стыла в жилах.

Конечно, оставался призрачный, почти насмешливый шанс — добраться до Исландии. В ясную погоду должно быть её береговая линия угадывалась на горизонте тёмной, недостижимой полосой. Но там те же норманны, а для каждого франка они — враги. Для Элезара же они были не просто врагами. Он ненавидел их каждой клеточкой своего измученного тела, каждым нервом, каждой мыслью, что ещё теплилась в его одурманенном болью сознании. Он готов был рвать их в клочья зубами и ногтями, глотать их горячую, солёную кровь, чувствовать, как хрустят их кости под его пальцами. Эта ненависть была единственным, что ещё связывало его с жизнью.

С трудом опустившись на острый обломок скалы, Элезар обхватил руками голову и зарыдал. Отчаяние, такое густое, чёрное, как смола, сменило в его душе опустошённость и ненависть. Если раньше у него были хоть какие-то, пусть и небольшие, шансы на спасение, то они исчезли в тот самый миг, когда он, потеряв рассудок от унижения, попытался накинуться на главаря своих пленителей. Это было глупо. Это было безумно. Но иначе он не мог.

Воспоминания нахлынули с новой, беспощадной силой. Его родная деревня, притулившаяся в излучине реки неподалёку от монастыря Сен-Бертен. Запах свежеиспечённого хлеба из пекарни отца, смешанный с ароматом луговых трав. Мать, склонившаяся над вышивкой у очага, её тихая колыбельная. Младшая сестра Агнесс, что вечно таскала сладкие яблоки из соседского сада, но те просто не могли злиться и наказывать этого белокурого ангелочка. Всё это было стёрто в одночасье, в сером предрассветном тумане, когда из морской дымки, словно порождения ночного кошмара, выскользнули длинные, хищные силуэты драккаров. Их носы, украшенные резными головами драконов, рассекали молочную гладь залива бесшумно и неумолимо.

Норманны напали на рассвете, и в этот час даже собаки спали. Северяне не кричали и не трубили в рога, а просто возникли из тумана. Высокие, широкоплечие, светловолосые, закованные в кольчуги, с секирами и мечами, что пели свою кровавую песню. Их действия были быстры и точны, привычны им, как иной пряхе нить в руках. Они тоже в совершенстве знали своё ремесло. Отец Элезара, старый мельник, попытался защитить семью. Схватив плотницкий топор, единственное оружие в доме, он бросился к захватчикам с криком ужаса на устах. Ему разрубили голову одним ударом, даже не замедлив шага. Мать, сжимавшую в руках маленькую Агнесс, оглушили ударом по голове и, как скот, потащили к лодкам. Элезар помнил, как кричала сестра, помнил её расширенные от ужаса глаза, помнил запах горелой соломы. Деревню сожгли до тла.

Всех, кто пришёлся северянам по душе, молодых женщин, крепких юношей, детей, ещё не познавших тяжести плуга, связали одной длинной верёвкой и погнали к драккарам, словно овечье стадо. Их везли в неволю, в их мрачную, холодную страну, где, как говорили странствующие монахи, небо полгода затянуто серой пеленой, а из земли вырываются языки адского пламени. Непокорных они не терпели. Ещё несломленных духом они ломали телесно, а тех, кто продолжал огрызаться, убивали быстро и деловито, как забойщики режут скот.

Элезару не посчастливилось вдвойне. Он понравился капитану корабля, ярлу с лицом, изрезанным старыми шрамами, делавшими его похожим на оживший труп, и глазами цвета зимнего штормового моря — отвратительно холодными, прозрачными, лишёнными всего человеческого. Его звали Харальд Ледяной Взгляд, и он был известен даже среди этих морских разбойников, как человек извращённой жестокости. Он любил ломать красивых юношей. Это видимо развлекало его в долгих морских походах. Элезар, с его тонкими, почти девичьими чертами лица, густыми чёрными волосами и огромными, тёмными, как маслины, глазами, так не похожий на светлых родителей, привлёк его внимание сразу.

Почти сутки Элезар терпел насилие, сжав зубы до скрежета, мечтая лишь об одном — добраться до ножа, до камня, до чего угодно, чтобы полоснуть по этой ухмыляющейся роже. И когда Харальд в очередной раз приблизился к нему, дыша перегаром и тухлой рыбой, протянул свою огромную, покрытую татуировками руку, чтобы коснуться его лица, то Элезар взорвался. Он рванулся вперёд, целясь зубами в горло врага. Он почти успел. Но рефлексы старого воина были быстрее. Тяжёлый, окованный железом обух боевого топора обрушился на висок Элезара. Мир взорвался белой вспышкой боли и рассыпался на тысячу осколков. А потом была тьма, полная унижения, ритмичной, животной боли и развесёлого хохота демонов. Всё, что у него оставалось, его тело, достоинство, сама душа — было растоптано, осквернено и подверглось поруганию. А наигравшись, его, словно сломанную игрушку, вышвырнули в ледяные волны неподалёку от пустынного острова, оставив умирать на глазах у ночной пустоты.

Сначала, когда ледяная вода сомкнулась над его головой и обожгла лёгкие, была лишь опустошённость. Даже инстинкт самосохранения, казалось, угас. Он не знал, хочет ли жить или умереть, и что его ждёт дальше. Течение, словно по воле злого рока, вынесло его полуживое тело на галечный пляж Сюртсея, хотя названия этого острова он так никогда и не узнал. И теперь, сидя на остром камне и глядя в серое, бескрайнее море, он понял с пронзительной ясностью, что его обрекли именно на смерть. На мучительную, долгую, смерть наедине с самим собой — от холода, что будет медленно красться от кончиков пальцев к сердцу, и от жажды, что сведёт с ума раньше, чем голод.

И именно в этот миг, на самом дне отчаяния, когда умирать было уже почти комфортно, он осознал с невероятной, звериной, нечеловеческой силой, что хочет жить. Хочет дышать этим солёным, студёным воздухом, чувствовать, как бьётся сердце, видеть это серое небо. Жить назло им, назло холоду, назло самой судьбе, что вышвырнула его на этот проклятый остров.

Когда слёз не осталось, а грудь начала болеть от судорожных, рвущихся из самой глубины души всхлипываний, Элезар тяжело, словно столетний старик, поднялся с камня и, шатаясь на подкашивающихся ногах, побрёл вглубь острова. Прочь от ревущего, насмешливого моря, прочь от горизонта, за которым скрылись паруса убийц.

Вокруг громоздились фантастические горные массивы и хаотичные, лишённые всякой логики нагромождения камней. Бог, создавая сушу, определённо забыл об этом её маленьком клочке, выброшенном на край обитаемого мира. Или, что казалось Элезару более вероятным, это место было создано до того, как Господь придумал порядок. Это был хаос в чистом виде, первозданный и пугающий. Здесь не было ничего, что хоть как-то могло бы напомнить о более поздних днях Творения, когда, по слову Его, произросли травы, мягкие мхи, раскидистые деревья, звери и, наконец, венец мироздания — человек. Только чёрный, пористый камень, острый, как битое стекло, и вездесущий ветер.

Невольно, глядя на этот каменный хаос, Элезар начал искать в нём структуру, скрытый от глаз порядок. Воистину, человек создан по образу Божьему, и пытается Ему уподобиться. Он так же отчаянно, до дрожи в пальцах, стремится упорядочить хаос бытия, но, не обладая силой и мудростью Всевышнего, делает это лишь в своих собственных мыслях, накладывая привычные, уютные узоры на чужеродную, враждебную реальность. Элезар ловил себя на том, что видит в очертаниях скал лица демонов, ав застывших лавовых потоках тела поверженных великанов.

Пытаясь отыскать хоть какую-то, пусть и иллюзорную, гармонию в беспорядке скал, его блуждающий, воспалённый взгляд внезапно наткнулся на огромный, зияющий провал в теле острова. Это была пещера. Не расщелина, не грот, а настоящий портал в подземный мир, обрамлённый застывшими, чёрными, как смоль, потёками лавы. Вход был огромен — в него свободно въехала бы телега, запряжённая парой волов, да ещё и с запасом. Изнутри тянуло странным, сухим теплом и запахом древнего, нетронутого камня.

Понимая, что лучшего убежища на ночь ему не найти, что эта каменная пасть, возможно, станет его склепом, но хотя бы защитит от пронизывающего ветра, юноша, спотыкаясь и хватаясь за острые выступы, направился к ней. Камни под ногами крошились и осыпались вниз, в темноту, но он упорно лез вперёд.

В пещере было очень темно. Темнота здесь была не просто отсутствием света — она была осязаемой, густой, как кисель. Она давила на глаза, закладывала уши. Но на удивление, внутри было тепло и абсолютно не сыро. Воздух был сух и неподвижен, пахло минералами и чем-то древним, как в старом склепе. Сделав несколько неуверенных шагов и выставив вперёд руки, Элезар понял, что пещера уходит не только вглубь скалы, но и вниз, под небольшим, едва заметным уклоном. Забравшись, как ему показалось, метров на двадцать вглубь и так и не обнаружив пределов ровным, словно отполированным сводам, он почувствовал, как к горлу подступает липкий, суеверный страх. Вдруг это вход в саму Преисподнюю, подумалось ему с содроганием. И действительно, где ещё быть вратам ада, как не в этом забытом Создателем, проклятом месте? Может быть, его душа уже умерла, и он спускается прямиком в геенну огненную?

Расположившись у одной из тёплых стен, на ощупь гладкой и приятной, Элезар, несмотря ни на что, уснул. Это был не спокойный сон, а скорее морок. Его сознание просто отключилось, не выдержав груза пережитого за последние дни. Так сильно он устал.

Проснулся франк оттого, что что-то влажное, холодное и многоногое коснулось его щеки. Резко вскочив, словно ужаленный, он смахнул с лица огромную, белёсую, полупрозрачную сороконожку длиной с его ладонь, которая тут же с омерзительным, шуршащим звуком уползла в выбоину в скале. Элезар с отвращением вытер лицо и замер, поражённый открывшимся ему зрелищем.

В пещере было необычайно светло. Сотни, нет, тысячи каких-то мерзких, студенистых жуков, похожих на ожившие капли бледного воска, ползали по сводам и стенам, излучая мягкое, призрачное, мертвенно-белёсое свечение. Их холодный свет заливал всё пространство вокруг, позволяя разглядеть детали подземного царства. Элезар огляделся. Со стороны выхода было жутко темно, но по тому, как завывал и бился о скалы ветер, как стонала сама гора, стало ясно, что погода на поверхности сильно испортилась — видимо, начиналась буря, одна из тех, что могли длиться неделями. Искренне, со всей накопившейся в душе чёрной злобой, пожелав мучительной гибели в морской пучине драккару своих обидчиков, чтобы их кости разметало по дну, юноша развернулся в другую сторону. И обомлел, парализованный суеверным ужасом.

Перед ним открывалась поистине бездонная пещера. Грандиозный наклонный туннель, спускающийся вглубь земли и ярко освещённый бесчисленными колониями жуков, чьё мерцание сливалось в одну сплошную, пульсирующую реку призрачного света. Туннель имел почти правильную, цилиндрическую форму, его стены были на удивление гладкими, словно отполированными. Казалось, этому коридору нет конца, хотя видно было на много-много миль в глубину, до точки, где свет просто растворялся в дымке. Юноше он представился узким, бесконечным пищеводом какого-то исполинского, спящего в недрах земли дракона из старых легенд, что рассказывала мать.

Элезар попятился к выходу, в непроглядную, спасительную тьму, но мощный порыв холодного и мокрого ветра, ворвавшийся в пещеру и бросивший ему в спину пригоршню ледяных брызг, словно удар хлыста, привёл его в чувство. «Всё равно мне здесь не выжить», — подумал он с горькой, усталой усмешкой. И, собрав последние остатки воли, спокойной и уверенной походкой человека, уже смирившегося со своей незавидной участью, отправился вглубь пещеры. Если уж суждено погибнуть, то пусть это случится не под серым, равнодушным небом, а в этих таинственных, жутких чертогах. Он пойдёт в сердце тьмы, и пусть она поглотит его.

Элезар не знал, сколько он идёт. Время в этом подземном царстве текло совершенно иначе, потеряв всякую связь с солнцем и звёздами. Выход давно уже исчез за спиной, растворился в кромешном мраке, оставшись лишь воспоминанием. Конца туннеля тоже не намечалось, но откуда-то брались силы двигаться. Он почти не чувствовал усталости, хотя не ел уже третий день, да и не пил. Странное, лихорадочное возбуждение гнало его вперёд, в неизвестность, подпитываемое единственной мыслью: «А что же там, дальше?». Этот вопрос стал его наваждением.

Вдруг его босая, израненная нога наступила на что-то влажное. Пол здесь почти не освещался, жуки попадались реже, и юноше пришлось опуститься на четвереньки. Колени коснулись гладкой поверхности, и он тут же почувствовал движение прохладной воды, ласкающей кожу. Это был подземный ручей, тонкой, серебристой змейкой пробивавшийся из трещины в стене и бесшумно бегущий вниз, в неизвестность. Зачерпнув немного дрожащей ладонью, франк поднёс воду к потрескавшимся, запёкшимся губам и осторожно глотнул. Боялся, что вода окажется солёной, горькой или отравленной. Но нет. Вода была пресной, ледяной и невероятно вкусной. Это была сама жизнь. Тут же, жадно, захлёбываясь и кашляя, он стал черпать ещё и ещё. Живительная влага растекалась по телу, возвращая силы, проясняя затуманенный рассудок.

Напившись, Элезар с новыми силами отправился дальше. Ручей стал его единственным проводником и союзником в этом каменном лабиринте.

Казалось, прошла целая вечность. Сон и бодрствование сплелись в один бесконечный, сумеречный переход, где реальность мешалась с видениями. Он шёл, засыпал на ходу, просыпался от удара о стену, снова пил и снова шёл. Но пещера всё не кончалась. Она дразнила его своей бесконечностью, испытывала его волю на прочность. Наконец, ноги подкосились, и Элезар не выдержал. Он уснул у правого свода, свернувшись калачиком на сухом и тёплом камне, чтобы не лежать в тонком ручье, журчащем возле левой. Сон его был чуток и полон кошмаров, в которых он снова и снова видел холодные глаза Харальда и слышал хохот.

Выспавшись, умывшись ледяной водой и снова напившись, он опять отправился в дорогу. Через какое-то время, счёт которому он давно потерял, Элезар наконец увидел, что призрачный, белёсый свет впереди обрывается, переходя в какое-то иное, чистое сияние. Неужели это конец пещеры? — сердце юноши забилось часто-часто, где-то у самого горла, и он, влекомый жгучим, детским любопытством, ускорил шаг, почти побежал.

Жуки пропали не сразу. Сначала их становилось всё меньше и меньше, они встречались лишь небольшими, редкими колониями, пока не исчезли совсем, оставив после себя лишь воспоминание о своём мертвенном свечении. Однако тьма не наступила. Свет просто поменял свою природу и окраску. Из болезненно-белёсого он стал чистым, прозрачным, небесно-голубым и лился откуда-то спереди, заливая всё пространство мягким, льдистым сиянием.

Подойдя к источнику света, Элезар очутился у входа в огромную галерею, своды которой терялись в недосягаемой вышине, а стены расходились так широко, что противоположный край тонул в голубой дымке. Но самое поразительное было не это. Вся галерея была заполнена льдом. Не тем льдом, что сковывает зимой реки, а каким-то особенным, голубым, светящимся изнутри, древним, как сама земля. Здесь громоздились небывалой величины сталагмиты и сталактиты — одни, словно гигантские сосульки, свисали сверху, другие, словно зубы какого-то невообразимого чудовища, торчали снизу, образуя вместе подобие исполинской, оскаленной пасти дракона, застывшей в вечном, безмолвном рыке. Свет, исходивший, казалось, от самого льда, преломлялся в этих кристаллах, создавая мириады крошечных радуг и отблесков. Это было место невероятной, холодной, пугающей красоты.

Юноша сглотнул вязкую слюну. Ему внезапно почудилось, что всё это время, с того самого момента, как он ступил в пещеру, он был поглощён чудовищем, и лишь сейчас, пройдя через его бесконечное чрево, ему представляется призрачный шанс выбраться из глотки зверя наружу, к свободе. Нужно лишь преодолеть эту последнюю преграду.

Вся галерея внизу была покрыта слоем воды, гладкой, как зеркало, идеально отражавшей голубой свет ледяных сводов. Но, памятуя о своём предыдущем опыте, Элезар не спешил радоваться. Он осторожно ступил вперёд, пробуя ногой поверхность. И тут же рухнул, больно ударившись коленями и ладонями о твёрдую, неподатливую поверхность. С удивлением и досадой он обнаружил, что это не вода, а твёрдый, как сталь, монолитный лёд, лишь сверху покрытый тончайшим, в палец толщиной, слоем влаги от не успевшей замёрзнуть воды ручейка, что стекал сюда из туннеля.

Встав и потирая ушибленные места, Элезар нетвёрдой, скользящей походкой отправился дальше. Он шёл, не глядя под ноги, а задрав голову и открыв рот от изумления, созерцая этот величественный, жутковатый ледяной храм. За что и поплатился, ещё раз больно грохнувшись на скользкой, коварной поверхности, едва не вывихнув лодыжку.

Всё же, цепляясь за выступы и припадая на лёд, ему удалось достигнуть частокола зубцов — острых, как бритвы, ледяных сталагмитов, преграждавших путь вперёд. Однако, подойдя вплотную, он понял, что перелезть через них будет не так-то просто. Они были монолитны, вертикальны и скользки, словно отполированное стекло, без единой зацепки. Любопытство и странное чувство обречённости, смешанное с азартом, толкали его на ту сторону. Но как преодолеть эту ледяную пасть? Как обмануть дракона?

Сев на корточки прямо на холодный лёд и уставившись на сверкающую преграду, Элезар стал думать. Его лихорадочный, но острый ум перебирал варианты. Взгляд упал на собственный пояс — простую, но прочную пеньковую верёвку, что чудом уцелела, и на остатки изодранной льняной рубахи. Решение созрело мгновенно, словно вспышка. Через четверть часа импровизированное лассо было готово. Элезар принялся забрасывать его на один из ледяных зубов, казавшийся ему чуть ниже и толще остальных.

Первые попытки успехом не увенчались. Верёвка была слишком коротка, или зуб слишком высок, или же петля всё время предательски соскальзывала с гладкой ледяной поверхности. Отчаяние снова начало подступать к горлу. Тогда, недолго думая, Элезар скинул с себя штаны из грубой шерсти и, связав их с поясом, удлинил своё орудие до, как ему казалось, приемлемой величины. И действительно, с третьего раза петля наконец захлестнулась вокруг ледяного выступа и плотно, надёжно затянулась. Элезар, шепча слова молитвы, которой научила его мать, принялся карабкаться вверх, перебирая руками. Но ткань, соединявшая штаны с поясом, не выдержала его веса и с отвратительным треском оборвалась, и он снова полетел вниз, приземлившись на лёд с глухим стуком. Штаны бесполезным флагом повисли на вершине, насмешливо раскачиваясь в потоках холодного воздуха.

Боль и обида вскипели в душе. Элезар снова задумался. На этот раз стоя, так как сидеть на льду голым задом было невыносимо, унизительно холодно. В отчаянии он подошёл к скалистой стене галереи, туда, где лёд смыкался с базальтом, и с трудом, обдирая пальцы в кровь, отколупал приличный, острый край камня. С этим импровизированным долотом, зажатым в руке, словно драгоценное сокровище, он направился обратно к ледяному зубу, на котором висели его штаны.

Работа закипела. Казавшийся таким монолитно-твёрдым лёд легко, с хрустом поддавался грубому базальту, крошась и осыпаясь сверкающей алмазной пылью, что вихрилась в голубом свете. Без устали, в каком-то самозабвенном исступлении, проработав, как ему показалось, целую вечность, он наконец выдолбил подобие неровных, уродливых ступенек до самой вершины. Бросив камень, Элезар, чьи ладони были стёрты до живого мяса, полез наверх. Мышцы дрожали от напряжения, каждый шаг давался с трудом, но адреналин и упрямство гнали его вперёд.

Наконец он забрался на гребень, словно всадник на вздыбленного коня. Протиснувшись, обдирая бока и оставляя на льду клочья рубахи, между двумя острыми зубьями, он перевалился через них и спрыгнул вниз, на ту, загадочную сторону. Дракон был повержен и оставлен без добычи.

Поскользнувшись при приземлении на всё том же предательском мокром льду, он в очередной раз упал, больно ударившись бедром. Поднявшись с кряхтением, Элезар огляделся вокруг. И застыл, потрясённый до самых глубин души. Тысячи и тысячи таких же ледяных пастей, целый лес застывших, оскаленных драконов, окружали его со всех сторон, уходя в бесконечность. Они сверкали, переливались, множились в отражениях друг друга, создавая головокружительный, безумный лабиринт. Он обернулся назад, на непреодолимую стену, которую только что штурмовал с таким трудом, и внезапно осознал с ужасающей, парализующей волю ясностью, что вернуться тем же путём он уже не сможет. Камень остался с той стороны, и сделать ступеньки с этой ему нечем.

Прижавшись спиной к холодному, безмолвному ледяному зубу, он хрипло, с каким-то свистом выдохнул из себя остатки воздуха, превратившиеся в маленькое сизое облачко пара, которое тут же растаяло. Холод начал просачиваться под кожу, пробирая до костей. Элезар понял, что сам, своими собственными руками, ведомый глупым любопытством, загнал себя в ловушку, из которой не было выхода. Он был один в бесконечном ледяном лабиринте, без еды, без огня, почти без одежды.

Последний раз глубоко, судорожно вдохнув ледяной, обжигающий лёгкие воздух, он выдохнул только холодный страх.