Пал

1. Петров пал

Пал – выжигание лесных площадей, сухой травы, кустарника или остатков посевов на полях

Меня зовут Нико́ла, я архивист, мне тридцать два года. Холост. Владею пятью языками, помимо родного, а также читаю на некоторых мёртвых языках. Так велит профессия.

Хотя говорить я начал по-русски, так принято в семье. Называть первенца Николаем, в память последнего царя России – тоже традиция. Прадед, после эмиграции осевший на Балканах, почитал этого монарха, незадачливого и несчастного. Нет-нет, да вспомнишь, чем он кончил. Чур не моё горе.

Ни разу и никто не заподозрил во мне русского. Достаточно взглянуть в документ – Nicola Freiherr van Swieten, – чтобы опознать европейца. Разве что в Австрии поморщатся – они запретили дворянство одновременно с отменой империи, даже титулование вычеркнули.

Но я как иностранец имею право регистрироваться по-своему. Да, Freiherr, или фрайгерр, «свободный господин». В смысле, барон. С XVI века. И жена моя будет фрайфрау, и дочь – фрайин, таковы правила. К слову, мой родич, Герард, избавлял ваши австрийские захолустья от вампиров и стал прообразом Ван Хельсинга. Так-то вот. Свою историю надо знать, а фигурантов её – помнить.

Ладно, пусть не избавлял, но составил подробный доклад для императрицы Марии-Терезии о вампирском помрачении в коронных землях. Лично изучив вопрос на месте и ощупав те осиновые колья, которые – ну, вы понимаете…

На мой взгляд, всё-таки Герарда укусили просветители. Слишком уж доклад был в русле светского рационализма. Вампиров нет, ведьм нет, дьявола нет… Так-таки и нету?.. есть только миазмы, флюиды, контагии и анималькули. Где тут место Богу, я не знаю.

Осуждать Герарда я не берусь. Он веровал в то, что писал, а между тем науки XVIII века сейчас зовутся мракобесием. Животный магнетизм и флогистон, не угодно ли?

Хотел бы я знать – что из современных незыблемых истин назовут мракобесием в XXII веке, над чем будут хохотать, как над парадом клоунов? Демократия? мультикультурализм? гендерная кунсткамера? Глобальное шоу с пандемией и святыми уколами?.. Где мы ошиблись, где повернули не туда, пошли за дудкой Крысолова?..

С такими взглядами я выгляжу еретиком? Ничего; ересь – надёжное средство проверить догматы на прочность и жизнестойкость. Подобно болезни, испытывающей организм – живуч ли он.

До недавних пор я был твёрдо уверен в своей профессии и в правовом государстве, хоть жизнь и давала поводы усомниться. Даже сейчас я не утратил веры в архивистику. Искать, сохранять и делать доступными для людей свидетельства истории – это дать им услышать предков, узнать о них и об их временах, буквально войти в прошлое. Так мир становится полнее и богаче. Этому не жаль посвятить жизнь.

Или отдать?..

К последнему я не готов.

Что касается моего служения NSSS, сиречь Nobile Serenissima Società della Smalto 1 с правлением во Флоренции, то оно ограничивалось разовыми заказами. Получить в старинном и достопочтенном NSSS звание постоянного члена, быть принятым в штат – награда, которую надо заслужить особым достижением во славу Общества, своего рода шедевром, как ранее из подмастерьев становились мастерами.

Скажем, найти нечто чрезвычайно важное, некий кусочек смальты, способный завершить узор мозаики давнего века или – как знать? – целой эпохи.

Или не найти. Забыть. Потерять.

Вот в чём вопрос.

* * *

– Успехи делают вам честь, синьор ван Свитен, – начал с похвал Джудекка, великий секретарь Общества.

Внешне он не проявлял эмоций. Сухой, тёмный, с твёрдо лежащими жидкими волосами, острыми скулами, впалыми щеками, распорядитель Смальто походил на резную статую аскета – без возраста и страстей. Направлять поиски сотен, тысяч текстов, из которых складывается история, собирать их в единое хранилище – за долгие годы служения Джудекка обрёл жёсткость пергамента и строгие черты прописной буквы. Вряд ли он брился – на пергаменте щетина не растёт, – и никакой ветер не в силах был пошевелить даже волоса на его костистой голове.

Вообще, он живой?.. Август в Тоскане выдался палящий, +38°, кондиционер на пределе, а на нём ни капли пота.

«Рептилоид, – в шутку предположил Никола. – Для них это температура комфорта».

– Ваши изыскания в Америке были особенно удачны.

– Боюсь, синьор великий секретарь, теперь въезд в Штаты для меня закрыт.

– Скорее, выезд. Могут запереть лет на двадцать.

«Или на двести, с их-то законами», – подумал Никола. Оказалось, заурядная авиакатастрофа из 1960-ых – коммерческий самолёт клюнул носом при посадке, были жертвы и раненые, в их числе и летевшие рейсом военные, – до сих пор как-то странно замалчивается. Даже опрос свидетелей (кто дожил до 2020-ых) и съёмка их дневников или писем запрещены. Об этом Смальто умолчала.

– Из моих заказов выпала целая страна, – намекнул Никола. Потерю хорошо бы компенсировать.

– Мы обсудим этот вопрос с АНБ 2. Надеюсь, нам пойдут навстречу. Это не последняя история, которую янки хотят скрыть; будут упрямиться – есть и другие. Им выгоднее сотрудничать с нами, чем ссориться.

Спокойный тон Джудекки внушал приятные надежды. Если Общество вступится за него, то не готово ли оно на следующий шаг?

– Внештатный сотрудник заслуживает такой помощи?

– Я рад, что вы подняли эту тему, Никколо. Самое время обсудить.

Чуточку фамильярное обращение по имени, обычно великому секретарю не свойственное. Означает ли оно переход на новый уровень отношений?

– Пока будет решаться вопрос о ваших поездках в Америку, мы предлагаем вам работу в России. Вы уже не раз бывали там, всегда удачно. Знание языка, культуры, наконец, личная причастность – всё это способствует.

О, прекрасно. При всей несуразности русского быта и тамошней бдительности на прародине работалось легко. Можно выйти на балкон в трусах, не боясь немедленного вызова полиции. Некая немыслимая смесь мормонской строгости нравов со свободой хиппи.

И наверняка никаких мрачных ужасов в американском стиле. Страна белозубых улыбок таила их в неожиданных количествах, и Николе зябко было читать тронутые временем документы об аварии рейса 8873 Лас-Крусес – Денвер с посадкой в Таосе: «Этот солдат глядел и говорил, как человек, но у него внутри было тёмное-синее движущееся стекло с золотыми искрами и кровь, похожая на купорос. Он прикрывал зияющую рану ладонью и спрашивал: «Почему вы так смотрите? Дышать тяжело, помогите, мне больно». Солдат был чёрный, глаза голубые. Я ободрила его и наложила окклюзионную повязку».

– …по исполнении мы рассмотрим вопрос о зачислении вас в штат.

Было бы интересно выяснить, кто и когда создал Смальто, но такой поиск никто не заказывал. На сайте Общества значилось, что инициатива сбора текстов под эгидой Козимо Медичи появилась в 1460 году у нескольких гуманистов Платоновской Академии, озабоченных сохранностью документации. Но знаете, в Интернете много чего понаписано. Просто одни выдумки и подтасовки сертифицированы и лицензированы, а другие принято шельмовать и осмеивать.

– Вас ждёт увлекательный поиск. Дело касается жизни вашего рода в Российской империи.

– Фамильная история мне хорошо известна.

– Не вполне. – Джудекка взял со стола отпечатанный лист. – Вы знаете, что ваш предок, Дидрик ван Свитен въехал в Россию вместе с Петром I, по возвращении Великого посольства.

– Да. Дидрик нанялся служить в армии, как инструктор, говоря современным языком.

– В России был и брат его, Виллем.

– Это какая-то ошибка. Его старший брат пропал в море за пять лет до начала посольства.

– Ознакомьтесь. – Великий секретарь протянул ему лист.

«…частного письма уездного предводителя дворянства, статского советника Истомина своему близкому родственнику Лебедеву от 14 февраля 1838 года…» – быстро и цепко читал Никола. – «…плохой сохранности…», «…голландца Виллема, крестившегося Василием, состоявшего при генерал-фельмаршале Шереметеве и погибшего в Прутском походе. Ранее того Василий овдовел; так круглой сиротой осталась его дочь <<неразборчиво>> …ра, которой молва приписывает сочинение «Список Отчеславы», упоминаемое рядом с писанием местоблюстителя Стефана Яворского «Знамения пришествия антихристова и кончины века» и даже выше его…», «…так было передано мне изустно от верных сведущих людей, и хранить сие в записи неблагоразумно, и я не стал бы доверять бумаге, будь я здоров и способен наведать вас лично…»

– Нелепое имя, – вырвалось у Николы.

– Почему?

– Отчеслава – это из более позднего времени, поры зрелых Ломоносова и Тредиаковского, даже Державина. Кабинетная ономастика, из ряда искусственных и составных имён – Добронрава, Любогляда, Милолика, Фелица, Пленира… Нечто поэтическое, но несообразное с петровской эпохой. «…ра» – вероятно, Варвара. Однако голландец Виллем, ставший приближенным Шереметева – не обязательно ван Свитен.

– Лично меня смущает другое. Добровольный помощник Смальто, заполучивший цитируемое письмо, был найден мёртвым в электричке, прибывшей в Москву. Скрин письма и описание его он успел переслать по электронной почте. Оригинал исчез. Личные вещи и ценности не тронуты.

– А что случилось с добровольцем?

– Сердечный приступ. Примерно ваших лет, – Джудекка смерил Николу взглядом гробовщика, – некурящий, непьющий, веган и спортсмен. Если я не ошибаюсь, кто-то ещё интересуется этим солнечным именем «…ра». Поэтому ручаюсь – вам не будет ни скучно, ни одиноко. Подскажу пару укромных мест, где можно спрятаться. Так что, возьмётесь?

* * *

Любуясь осенней Москвой, Никола время от времени задавался вопросом – кто может конкурировать со Смальто за оригинал так серьёзно, чтобы пойти на крайности?

Вообще в мире архивистов преступить закон считалось печальной неизбежностью. В списке злодеяний преобладала кража, затем шли мошенничество и подлог. Фальсификация не приветствовалась, поскольку нарушала священный принцип достоверности, и творцы подделок составляли презираемую касту париев.

Но убийство… Разве что с целью завладеть подлинником небывалой важности, вроде той бумаги, которую компрачикосы отправили почтой Нептуна в романе Гюго. Это должно быть свидетельство, дающее огромные преимущества, либо низвергающее кумира, казавшегося незыблемым. Этакая политическая бомба. Скажем, подписанное миньяном 3 авторитетных раввинов клятвенное заявление о том, что Гитлер – еврей.

Какой-то забытый голландец (мало ли их было при Петре, релокантов в Московию!) из свиты графа Шереметева, крестившийся в православие (бывало, и нередко) и оставивший дочь Варвару. На весах Клио 4 фигура почти никакая. Годен разве что как маленький кусочек в мозаике, чтобы пополнить огромное панно «Россия XVIII века». И ради трухлявого письма губить человека?..

В уме всплывали организации, способные жёстко бороться за подлинники. Библиотека Конгресса, Ватиканский архив, венский Империум, коллекция испанских королей, видные частные собрания… Все они сначала попытаются купить интересующий их уникум. Затем – украсть или подменить. Если и это не сработает, тогда уж…

Всегда следует помнить, что конспирологи неправы. Нет никакого всемирного заговора. Всё гораздо хуже – всемирных заговоров несколько, их с полдюжины, и они бодаются между собой, соревнуясь за эксклюзивное право отформатировать весь мир.

В случае с исчезнувшим письмом просматривалось иное – стремление заполучить бумагу сразу, без поэтапных попыток, и средствами скорее свойственным спецслужбам, чем коллекционерам.

Прохаживаясь по железнодорожной платформе и наблюдая за падением первых жёлтых листьев – унылая пора! очей очарованье! – Никола методически вычислял, как шла охота за Веганом. Так он назвал про себя добровольца, павшего за Смальто.

Он отправил письмо – текст и изображение. В России электронная почта автоматически фильтруется – хотя, строго говоря, этим занимаются везде, где гласно, где негласно. Сквозное чтение всей почты живыми операторами физически невозможно, но есть почтовые боты, запрограммированные на поиск конкретных слов – «террор», «восстание», «бомба», «неповиновение». Обмануть их можно, только используя шифр или эзопов язык. Веган же писал клиром, открытым текстом, не подозревая, что робот уже настроен на его находку.

Кем настроен? На какие слова или их сочетания, которых следует избегать, чтоб не составить Вегану компанию?

Удивительно, но и в старинном письме адресант оговорился, что нежелательно доверять бумаге, лучше полагаться на память. Но то николаевские времена, когда и говорить, и писать, и думать одинаково боялись. Безопаснее маршировать и петь «Гром победы, раздавайся!»

«И много ли вы передадите изустно, милые мои? Так от культуры одни суеверия останутся с матерными частушками».

Первым делом Никола решил почтить память Вегана. Среди архивистов мало героев и мучеников, всё больше труженики с чугунными седалищами и алмазными, не знающими устали глазами.

По пути к кладбищу, в электричке, ему порой чудилось, что Веган стоит в тамбуре, ожидая остановки. Тем временем кто-то тёмный без облика подходит сзади с безыгольным инжектором в рукаве. Пшик!

Чёрный мурин. Как тот солдат в Таосе. Внешность и манеры человека, а внутри переливается густое синее стекло с искрами и течёт купоросная кровь.

«Не оставлять электронных следов, – наставлял себя Никола, входя на кладбище. – Избирать окольные маршруты поиска. Никаких совпадений с текстами писем Вегана и статского советника Истомина».

Здесь было уютно и грустно, местами с безвкусной пышностью захоронений цыган и бандитов (Никола научился отличать их), но чаще с той скромностью, что балансирует между престижем и возможностями кошелька. За кладбищем ухаживали азиаты, заменявшие в России негров.

Где лежал Веган, для Николы выяснили некрополисты Смальто – особая каста архивных тружеников, о которых шутили, что они готовят списки к Страшному Суду с девизом «Бог забудет, а мы нет».

«Дионисий (Дион) Артемьевич Глухой, 12.02.1992 – 04.07.2023. Трагически погиб».

«Вот как!.. и что за основания были у родни так написать?»

– Что могила надо? – спросил сутулый азиат в синем комбинезоне, с метлой и коробчатым совком, собиравший на аллее палую листву.

– Цвета класть, два гвоздика, – в тон ответил Никола.

– Для товарищ Сталин! – закивал гастарбайтер с пониманием, радушно улыбаясь. – На выхат ящик, деньги совать. Предзаказ молиться, Аллах, старый Христос, новый Христос, римский, немецкий. Полный соцпакет, и Будда тоже.

– Убили? – спосил Никола, указав на крест с табличкой.

– Он – Будда. Лысый жёлтый мулла тут был, молясь, – зажав метлу подмышкой, подметала изобразил, как буддисты молятся, сложив перед собой ладони, а после запел тонким голосом: – Не трогал и козявку, и с мухами дружил! – И дальше обычным взрослым тоном: – Иконы торгаш, карам-барам, Коран Исуса подавай, старый-старый, во!

Пиетет к Вегану как-то слегка угас, а мнение о Джудекке укрепилось в том, что великий секретарь нанимает людей, тронутых криминалом.

Осталось узнать, откуда ехал Дион Глухой, где раздобыл автограф письма Истомина, какие звонки или послания и о чём делал между отправкой почты Джудекке и смертью, кто и как их использовал, если перехватил и понял, а также что всё это означает.

* * *

Воображению Николы предстала яркая сцена из исторического фильма, снятого в Голливуде.

Интерьер походного шатра. Горят оплывшие сальные свечи в тяжёлых шандалах. Стол в виде досок, положенных на бочки с порохом, из одной бочки свисает тлеющий фитиль. На столе карта боевых действий, циркуль, линейка, карандаши (а тогда были карандаши?) и кубок Большого Орла, доверху налитый водкой. В опорный столб вбиты крючья, на них плети, сабли и пистолеты.

У стола на барабане сидит царь Пётр, в точности такой, каким его изваял Шемякин – ноги-ходули, руки-грабли, туловище-самовар и голова-чайник. На голове глазки, носик, усики и ушки; волосы мокро стекают с головы. Пётр весь в чёрном, с серебряными галунами. Перед Петром колода с воткнутым мясницким топором. Сверху свисает дыба.

За стенами шатра грохочут взрывы, что-то вспыхивает. Таки война.

Внизу возникают колючие титры: «Прутский поход, 1711 год».

Входит граф Шереметев, в парике, камзоле, целиком по моде начала XVIII века, как её понимали в России. Без макияжа и маникюра. На груди сверкает алмазами мальтийский командорский крест.

– Царь-государь, не вели казнить, вели слово молвить!

– Говори, но будь краток. Шнелль! – Пётр прикуривает длинную трубку от тлеющего фитиля.

– Помнишь ли ты моего адъютанта Свитенского?

– Как не помнить.

– Теперь поминай за упокой – убит мой адъютант турецкой пулей наповал.

– Царствие Небесное. – Пётр прикладывается к кубку, делает затяжку. – Засыпать солью и похоронить в его поместье. Осталась ли у него семья?

– Одна дочь. Он говорил – грамотна, умна, вирши пишет и журналь ведёт, подобно монастырскому хронографу.

– Изрядная девица! Сам подыщу ей жениха и буду сватом. И что же пишет она в тот журналь?

– А все похождения отцовские в Российском государстве, всю отчую славу чтоб запечатлеть. Дела у Нарвы, мызы Эрестфере, Мариенбурга, Полтавы…

– Постой. – Пётр пристально смотрит на графа. – Ведь он же был с тобой, когда...

– Был, – помедлив, граф негромко добавляет: – Он и привёл её ко мне за руку.

– Хальт! От сего места умолкни. Иначе я твои заслуги позабуду и – вот он, топор.

– Что приказать изволишь, государь?

– Позови-ка мне сержанта Щеглова. Этот всё умеет сыскивать, сыщет и здесь.

Затемнение в виде клубов дыма или низких, быстро несущихся туч, озаряемых снизу сполохами пламени. На фоне их проступают чёрные силуэты в треуголках, с протазанами, раздаётся пронзительный голос Петра:

– Майне зольдатн! Вы, преображенцы, суть мои глаза, уши и карающие руки им гансн русишн лянд, на всей земле Российской! Выслеживайте, вынюхивайте, расследуйте – и повергайте измену к подножию трона. С вами слово и дело государево!

– Ура! Виват виктория! – ревут чёрные фигуры, вздымая оружие.

Картина меркнет, расплывается; в плывущей сепиевой пелене неясно видится группа унылых теней, несущих гроб. Кто-то плачет навзрыд. Печально и медленно бьёт колокол, а бас возглашает «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная…»

Мрак рассеивается, славно спадает тёмная вода. Глазам предстаёт белый монастырь на пёстром фоне осеннего леса; к воротам скачут несколько всадников в тёмно-зелёных кафтанах.

Титры: «Спасо-Затишенская девичья обитель, Московский регион».

Дробный, тяжёлый стук в ворота:

– Эй! отворяй! Оглохли вы, что ли? Мы ждать не любим!.. вам что, петарду под дверь подложить?

С громким топотом идут они по коридорам, с ними обок семенит согбенный старец-привратник:

– Грех так ломиться в святые врата. Поздняя литургия идёт, а вы колотитесь.

– Поговори тут ещё, щеколда гнутая. Настоятельницу, духовника, библиотекаря – всех зови.

– …и не можно в девичью обитель заходить мужчинам без особого благословения…

– Малютин, врежь ему, чтоб не бормотал.

– Ох! ох! помилосердствуйте!..

– И ещё, – взяв старца за ворот, говорит ему Щеглов, здоровенный усач. – Числится здесь сирота, барышня Свитенская, господ Азарьевых воспитанница – вот её зови тоже.

Мирная, размеренная жизнь монастыря с приездом государевых людей переходит с шага в галоп. Беготня, ахи, вздохи, шушуканье, шёпот «Спаси, сохрани и помилуй!» – и Щеглов, сидящий на табурете, словно Пётр на барабане.

Напротив него девушка в мирском чёрном платье, голова скрыта чепцом, руки скромно сложены на коленях, очи долу. Лицо у неё правильных очертаний, овальное, с большими серыми глазами, аккуратным носом и в меру полными губами. Брови и ресницы светлые.

– Ты из каких Свитенских будешь – из ливонских аль из цесарских?

– Батюшка изволил взять фамилию по речке, что в пожалованном ему государем имении. Речка зовётся Свитень.

– Эк совпало!..

– И государь так молвил, говорят.

– Что царю угодно, то и любо, Он, государь, к тебе благоволит, и жениха тебе подыщет достойного. Уже именной указ готов – чтоб не пропасть фамилии, будет дозволено её соединить с мужниной.

– Премного Его Величеству благодарна.

– Вот и ладно! – хлопает себя Щеглов по колену. – А твоего батюшки деяния велит прославить в печатной брошюре. Говорят, ты их в журналь записывала – будь добра передать его мне, а я отвезу к справщикам в типографию. Получишь дюжину оттисков даром.

– Это личное, семейное, внукам для памяти. Позвольте у себя оставить.

– Э, так не годится! Государь сам желает ознакомиться.

– Батюшка воспретил передавать тетрадь в чужие руки, в чьи бы то ни было.

– Ну, раз добром не хочешь, то придётся по-другому.– Щеглов оборачивается к игуменье. – Мать настоятельница, деревни Треньково и Каличье числятся за Спас-Затишенской обителью?

– Всё так, – согласно кивает игуменья.

– Если рукопись вашей жилицы, барышни Свитенской, не будет нынче у меня в руках, то завтра обе названных деревни-кормилицы отойдут Монастырскому приказу. В ведение его светлости графа Мусина-Пушкина. И вы тут, в Спасе-на-Затишье, будете жрать солому. Или побираться, как у нищих заведено – «Взявши кошол, да под окны пошол». Вам выбирать.

Тотчас осознав серьёзность угрозы, игуменья сжимает руки у груди и переводит молящий взгляд на барышню. Но Щеглов продолжает, постукивая носком сапога по полу:

– Кроме того, пожалованные Василию Свитенскому село Лихуды, деревни Гоголово и Костень, ныне пребывающие в опеке у поручика Павла Азарьева, яко твоего дяди по матушке, могут быть монаршей волею возвращены в Дворцовое ведомство, после чего ты станешь бесприданницей и можешь отправляться в поисках пристанища к другому дяде, Дмитрию ван Свитену, поскольку Павлу Азарьеву и матушке игуменье ты сразу станешь нужна, как собаке пятая нога. Надеюсь, я выражаюсь ясно? все меня поняли? Вот и расчудесно. Всегда лучше договориться, чем решать дело дыбой и батожьём.

Закончив, довольный Щеглов достаёт трубку и принимается её набивать.

– За что же отнимать имения? – нарушает молчание барышня.

– За государственную измену.

– И в чём я изменила государю?

– Поискать – найдётся. В монастырях подчас таится лютая крамола. – Щеглов прикуривает от свечи и обводит задумчивым взглядом помещение. – И чего тут только не выдумают!.. то подмётные письма, то грамотки печатные – де, государь подменыш и антихрист… Может, и здесь в обители такое водится? Надо в библиотеке Спас-Затишья покопаться.

– Голубушка, миленькая, – в голосе игуменьи буквально стон измученной души, – не доведи нас до погибельного разорения. Себя пожалей, сироту горемычную. Отдай ты ему тетрадку, Христом-Богом заклинаю…

В замкнутом, побледневшем лице барышни видно смятенье чувств, пальцы её сжаты, губы стиснуты.

Игуменья уже на колени опускается, руки с мольбой простирает. Дрожащий духовник снимает с киота икону, выставляет Затишенского Спаса пред собой.

– Граф Мусин-Пушкин нас по миру пустит! Обитель вся прахом пойдёт!

– Пожалей сестёр! сирот!.. двадцать ртов тут кормим, учим!

– Хорошо, – глухо говорит барышня, отведя взор в сторону, в стену. – Будет вам тетрадь с журналем. Принесите ему… в моей комнате, под кроватью, ящик с рукодельем, а за ним заслонка деревянная и ниша. Там тетрадь. Как он с нею поступит, так и с ним будет.

Скоро, очень скоро Щеглов держит в руках заветный журналь с надписью на обложке «Список Отчеславы».

Заглянуть внутрь?

Но секретная инструкция предписывает: «Сжечь, не читая».

– Растопите печь. Побыстрее и пожарче!

Всё время после слов «так и с ним будет» барышня строго молчит, пока обложки и листы корчатся в пламени. Щеглов старательно ворошит горящую бумагу кочергой, чтоб и клочка не осталось.

– Вот и всё. Нет больше крамолы, а вас ждут милости и пожалования. В том я вам свидетель, слуга государев.

Лишь тогда барышня размыкает уста:

– Ты сжёг живое истинное слово, лишил мир правды о моём отце и его жизни. Сказанное мною да исполнится для тебя.

– Бабьими сказками не солдат пугать.

– У тебя есть время до Рождества, чтобы уладить земные дела.

– Откуда тебе знать, кому что суждено? – бросает Щеглов презрительно. – Прощай, барышня.

– До свидания, сержант.

Государя Щеглов застаёт в Санкт-Петербурге, где Пётр осматривает грузы, заказанные в Европе. Здесь, в пакгаузе, сержант и даёт отчёт о миссии в Спас-Затишье. Похвала и мешочек целковых – награда ему. Прощаясь с царём, сержант вздрагивает, увидев за плечом Петра странно знакомое лицо какого-то неописуемого совершенства – белое, строго овальное, с правильным носом, полными губами.

– Что ты, Щеглов?.. эй, очнись!

– Виноват, Ваше Величество. Будто морок… померещилось!

– А-ха-ха, антична статуя околдовала?.. Это, братец, белый мрамор. Из Рима выписана, сто золотых дукатов стоит. Звать её – муза.

«У тебя есть время до Рождества», – шепчут белые уста, а каменные глаза неотрывно смотрят на него. В руках статуи – свиток.

Наваждение длится какой-то миг; вскоре Щеглов забывает о нём.

На Рождество, крепко выпив, сержант засыпает с тлеющей трубкой. Горящий табак падает на тюфяк и поджигает его.

В дыму и пламени кончается жизнь верного царю преображенца – не в бою, а от водки и курева.

* * *

1 (итал.) Благородное Светлейшее Общество Эмали

2 Агентство национальной безопасности, подразделение МинОбороны США, крупнейшее в США разведывательное ведомство

3 Миньян – в иудаизме необходимый кворум для совершения публичного богослужения, община из не менее, чем 10-и взрослых евреев.

4 (др.-греч. Κλειώ, буквально – «дарующая славу») – муза истории в древнегреческой мифологии

2. Николаев пал

Пока Никола трудился в московских архивах, погода испортилась – из ласковой и тёплой сделалась зябкой, серой и сырой. Москвичи надели куртки и накрылись зонтами; великий город погрузился в сумрак.

Порою рядом вполголоса упоминали о военной операции, о продвижениях на линии огня. Были новости о дронах-камикадзе – они падали или взрывались, но где-то далеко, не на глазах. Европа маялась в предчувствии зимы и роста цен.

Хорошо зная прошлое, Никола смело мог прогнозировать, что кризис – надолго, что незыблемое распадётся, границы пролягут по-новому, альянсы изменятся. Если и есть в мире что-то прочное, так это традиция раз в сто лет всё менять – и подлинность документов.

«А если где-то уже давно написано, что мир обречён перевернуться?»

Вопрос раздражал, мешал трезво мыслить.

Худший враг архивистики – после огня, поскольку рукописи очень хорошо горят, – это Министерство Правды, искажающее факты в угоду текущему моменту. Совсем рядом, меньше чем в тысяче километров, целая система работала как зеркало тролля из «Снежной королевы» – создавались квази-история, квази-нация, квази-идеология, квази-язык, – и зачистка фактографического поля шла такая, что Смальто лет тридцать не посылало на Украину исследователей. Только эвакуаторов – взял и увёз. Сейчас, может быть, и эти рейды прекратились.

За окнами царила непогода, в мире мутилось нестроение. Зато у Николы изыскания мало-помалу продвигались к цели.

Письмо, добытое Дионом Глухим, было куплено в государственном архиве как «не представляющее документальной ценности». Типичный мотив для коррумпированных стран, беспечно относящихся к историческому наследию. Наверняка Веган хотел перепродать автограф Обществу с большой наценкой. Он первым оцифровал текст и процитировал, на чём и сгорел.

Виллем ван Свитен в Россию с Петром не являлся, хотя намёк на это мог скрываться в строке «…и прочие иноземцы, изъявившие желание служить в Российском государстве». Зато неизвестно откуда возник «Василий Борисов сын Свитенский, перекрещёнец, чужеземец дворянин с немецкой слободы Кукуй». Крёстным отцом его был – боярин Борис Шереметев! тот, что позднее стал мальтийским рыцарем и первым графом на Руси.

А крестился сей дворянин в 1693 году, то есть не мог прибыть в Россию одновременно с Дидриком. Держась своего патрона, он же il padrino 1, новый русский Василий был с боярином в походах, путешествовал с ним по Европе, рос в чинах и вскоре был высочайше пожалован селом с деревнями в лесном углу Московии – отдалёнными, но с пятью сотнями душ. Женился на сестре соседнего помещика Азарьева, родилась дочь…

…Клеопатра! не Варвара, не Тамара и не Феодора!

Вот где ключ. Клеос – великая слава, патерас – отец. Слава отца, или Отчеслава. Она предвосхитила ономастику 1740-ых!

Записав этимологию имени, довольный Никола потянулся. В стеклянной переборке, разделявшей места работы посетителей архива, прозрачно отразилась соседка сзади – с приятным лицом античных пропорций и доброй улыбкой; казалось, она наблюдает за ним и хочет к нему обратиться…

Он обернулся – сзади никого.

«Флешбэк памяти. Я видел её где-то раньше… в антикафе, наверное, когда работал. Запомнилась. Мила́. Хорошо бы вновь с ней встретиться… Сходить туда ещё раз, в то же время. И познакомиться?.. поговорить...»

Мысль показалась ему заманчивой.

Итак, Клеопатра Свитенская, она же Отчеслава, автор (авторка? авторесса?) сочинения, известного в начале XVIII века как минимум наравне с опусом Стефана Яворского, эзоповски направленным против Петра Великого. Жалкие попытки остановить шествие (нашествие?) прогресса.

Бурное преобразование России в первой четверти помянутого века всегда вызывало у Николы недоумение. Конечно, со свершившейся историей не спорят, но кто запретил осмысливать те или иные события?

С точки зрения XXI века петровские реформы выглядели как врезка в голову модема (молотком и стамеской, без анестезии, с кровью и воплями), на входе-выходе преобразующего опашень в камзол, бороду в бритые щёки, порты в кюлоты, застолье в ассамблею, дьяка в коллежского ассесора, и так всё, чтобы во имя удобства торговли добиться интеграции мегастраны с кучкой склочных, вечно враждующих стран-интриганок.

Причём это совершалось в суматохе, на бегу, с криками, в обычной жизни принятыми у мошенников – «Скорей! До конца акции осталось полчаса! Поезд уходит! Сейчас или никогда! Стопятьсот народов уже сделали выбор в пользу табака, ассамблей и обер-фискалов, а вы останетесь позади всех, как лузеры! Режь бороду, или проиграешь! Чик-чик-чик! Из Амстердама привезли цивилизацию, ну-ка в пляс, ну-ка вскачь, а кто не скачет, тот медведь и отсталый московит!»

Потом ажитация схлынула, царь помер в страшных муках, не оставив внятных распоряжений о наследовании престола. Все остановились, огляделись – тут могилы, там могилы, чьи-то кости торчат, волк бежит, ворон каркает. В мишуре триумфальная арка стоит, позолота с неё осыпается. Догорают фейерверки, измельчавшие наследники копошатся.

Слияния с Европой не случилось, а вышла прослойка, прокладка – правящий класс. К Западу передом, к народу задом – франкофил, англоман, прогерман, чужебес; спереди презирают, сзади ненавидят.

За отсутствием иных светочей, в память поколений вколачивался образ Его, Великого, который что-то реально смог, пусть даже палкой и дыбой. Чем дальше, тем фигура становилась сказочней. И наконец, попала в рекламные клипы, восхваляющие то кофе «три в одном», то партию власти, с лозунгами типа «И водку пить будем, и Россию поднимать будем!» Может, её ронять не стоило?..

Но что касалось Клеопатры, тут удивительный царь, совмещавший черты кризисного менеджера, рейдера-захватчика и иностранного военспеца, неожиданно показал себя с хорошей стороны. Ссылаясь на несохранившийся отчёт преображенского сержанта Фёдора Щеглова, Пётр «в честь ратных и иных заслуг родителя ея» прибавил к владениям дворцовое село Василки и просватал девицу за дворянина Одинцова, владельца 1500 душ – «и зваться их детям потомственно Одинцовы-Свитенские, в сохранение матернего шляхетского рода», но со странным условием – «впредь ей сочинений не писать, о чём надзор поручить мужу».

Итак, Никола получил точное направление поиска – род Одинцовых-Свитенских, его потомки и архивы, если они избежали огня, который только и ждёт, чтобы пожрать бесценные автографы.

В последнем Никола лишний раз убедился, добравшись до недавно (вы не поверите, только в 2013 году!) рассекреченного всеподданнейшего доклада особой комиссии III отделения Собственной Е.И.В. канцелярии об освидетельствовании архива и библиотеки графини Клеопатры Михайловны Вельяновой, урождённой Одинцовой-Свитенской, 89-и лет, подлежащей опеке из-за умопомешательства.

«Это сколько же… Сто семьдесят лет под запретом! и по какому случаю этакое единодушие у охранителей? Причём и имперские, и советские, и демократические службы исполняли запрет, как сговорились, невзирая на различие идеологий. Я понимаю, когда хранят тайну убийства Джона Кеннеди – но то первое лицо державы-гегемона, а тут что? выжившая из ума старуха-графиня из замосковской глухомани. Не придворная, не приближенная к венценосным особам, то есть в высоких интригах не замешана – земляная барыня в глубинке, пережила мужа, слушает романы в исполнении крепостной чтицы, тиранит дворню и родню по нисходящей, пугая то одного, то другую исключением из завещания…»

– Кто-нибудь уже запрашивал этот доклад?

Сотрудница хранилища справилась в компьютере:

– Да, один раз. Учёный, автор книги об архивах николаевских времён. Но документ он в книге не цитировал.

«Чистую фактографию не все историки способны соблюдать; не захочешь, а впадёшь в тот или иной уклон. Видимо, это зависело от общего тона книги – похвального или осуждающего. От того, к какой группировке принадлежит учёный, как он трактует факты. Либерал и консерватор видят одно и то же по-разному. Поборника свободы возмутил бы сам факт, что жандармы едут в захолустный Клюсинский уезд, вторгаются в барынин особняк, в кабинет, бесцеремонно роются в книгах, бумагах, а полубезумная старуха в вольтеровском кресле лишь машет клюкой и бессильно шамкает: «Ироды! антихристы! Вон отсюда!» Между тем доклад на удивление спокойный, краткий, даже суховатый, и аргументов как для охранительной, так и для либеральной точек зрения не содержащий. Для автора – только факт, что эмиссары Николая I не гнушались забираться в самую замшелую глушь, чтобы проверить, всё ли благонамеренно в письмах и дневниках провинциальных дворян».

Рассуждения такого рода умиротворяли Николу, пока он не дошёл до слов:

«…при тщательном рассмотрении архива была обнаружена рукописная тетрадь в конверте с сургучной печатью, озаглавленная «Manuscript van Vaderglorie» 2, датированная 1709-1710 годами, о каковой специальная инструкция предписывала «Brûler sans lire» 3, что и было исполнено немедля, по разожжении камина».

* * *

Из архива Никола вышел в глубокой задумчивости. Дождило, смеркалось, хлестал ветер, всё было прямо по Брюсову -

Улица была – как буря. Толпы проходили,

Словно их преследовал неотвратимый Рок.

Мчались омнибусы, кебы и автомобили,

Был неисчерпаем яростный людской поток 4

Вспыхнули фонари, заблестел тротуар. На воинственном плакате нарисовалась огнём литера Z, будто знамение.

Николе захотелось поесть горячего, выпить кофе.

Z – знак Зорро, что за нелепость лезет в голову. Знак, знамение, запрет, завет…

Завет! что за «специальная инструкция»?

По теме книги, автор знал это николаевское «Сжечь, не читая».

Отчёт Щеглова – похоже, он встречался с Клеопатрой… и что? Увидел убитую горем сиротку, ушедшую жить в монастырь, вместо чтобы тосковать в Лихудах или томиться у дяди, доложил о её сиротстве царю – а тот сразу жалует ей село и находит подобающего жениха.

По протекции Шереметева?.. Возможно, он весьма ценил своего крестника и адъютанта.

Но тогда к чему условие «впредь ей сочинений не писать»?

Значит, Пётр наверняка знал, что неугодный ему (почему?) «список» барышни Свитенской уничтожен, а муж проследит, чтобы он не был воссоздан вновь. Только от её руки он будет достоверен и значим. Даже труд копииста – уже сомнителен, если не заверен надёжными свидетелями, а вдобавок официальной печатью.

Но через сто двадцать лет Истомин пишет – правда, ссылаясь на молву, то есть заранее отводя от себя обвинения на случай, если письмо перехватят, – о сочинении, известном более, чем «Знамения…» патриаршего местоблюстителя Стефана.

Были копии «Списка Отчеславы»?

Возможно.

Тогда что нашли жандармы в архиве…

…Клеопатры!

«Опять то же имя! Традиция именовать в чью-нибудь память? Взгляни в витрину – увидишь традицию… сам такой».

Он шёл, погрузившись в размышления, автоматически лавируя в потоке тёмных, мокрых, лоснящихся под фонарями москвичей.

Впереди в полумраке над крышами возникло и разгорелось зарево – прожекторы высветили сеть дождя, золотую, стеклянную, а за ней колоссальную, далёкую фигуру Петра под мачтой с парусами, на корабле-подножии, венчающем ростральную колонну. Идол стоял – чёрный, безглазый, жуткий, вроде титана-людоеда из аниме, готовый сгребать и поглощать людишек, мятущихся у его ног. Левая рука на штурвале, направляющем Россию невесть куда, в вытянутой правой – золотой свиток, словно император похвалялся отнятым у сироты «Списком Отчеславы».

Поразительно, до какого великанского размера смог вырасти в инфополе (благодаря госзаказу и трёхвековому пиару) этот долговязый и нескладный субъект с его злобным упорством эпилептика.

Никола видел в этом назойливом возвеличивании нечто болезненное.

Почему-то русским предписывалось обожать и восхвалять в первую очередь не действительных патриотов Отечества, а интегратора, положившего тысячи тысяч жизней ради беспрепятственного доступа русских товаров на Запад.

И, да, создавшего эффективную армию – для охраны этого процесса и своего ЗАО «Российская Империя».

Что-то ещё?.. всё прочее, им затеянное, служило тем же целям – созданию витрины, обеспечению экспортных отраслей и обороны.

Это был царь не народа, а войска.

Заметил ли народ, что у него есть окно в Европу?.. Судя по фотографиям российских деревень 1910-ых, позади правящей прокладки ничего не изменилось. Разве что бурлаков сменили пароходы, а на каторгу стали возить поездом.

Щурясь, Никола пытался разглядеть лицо огромной статуи.

«Мы живём в тени мифических фигур. Должно быть, это неизбежно – иметь кумиров для поклонения, символические образы, воплощения государственности, величия, олицетворения эпических времён и героизма. Без них и без памяти народ – хаотический сброд. С ними, но без памяти – тупое пасомое стадо».

Его, застывшего посреди тротуара, молча и быстро обходили люди.

«Мы должны знать, кого и за что чествуем. Да, принятая Петром страна цела, не в пример державе Чингисхана – но он ли её строил? спасал ли он её? возрождал?.. Надо ли было изменять её такой ценой? Сталин сделал больше, но его в центре Москвы высотой сто метров не поставят. Чудовище, тиран, кровавый деспот и так далее, зато Пётр – почти божество».

Никола поймал себя на том, что он стоит и мысленно обращается к чёрному великану, сверкающему в дожде и свете прожекторов.

«Чего ты так боялся, император? Ведь не смерти – ты был храбр. И не бесславия – сделанного хватило, чтобы тебя запомнили навек. Чего?»

* * *

Кто бы мог снять кино о политическом сыске николаевских жандармов?

Вряд ли американцы – для них существуют лишь всемирно признанные, враз узнаваемые персонажи или авторы. Лучше в одном флаконе – Наполеон и Толстой, война с миром. Уже путч декабристов, столь знаковый в России, для них пустой звук.

Французы? англичане? Эти сосредоточены на себе, любимых, что нормально.

Скорее, немцы. Их можно соблазнить тем, что Николай I был Гольштейн-Готторп (Романовы к тому времени вымерли) и русский только на 1/8, это терпимо. Наконец, на николаевскую Россию можно без риска спроецировать свои тайные комплексы.

Итак, исторический фильм производства студии «Das Kino und die Deutschen» 5.

Короткий метр (а вдруг не окупится?).

Чёрно-белый (так дешевле, опять же – стильно, под артхаус и хронику).

«Фильм не содержит никаких намёков. Возникающие у вас спонтанные болезненные ассоциации вы можете обсудить со своим психологом» (следует подстраховаться от исков альтернативно одарённых борцов за социальную справедливость),

«Все исторические персонажи являются вымышленными» (а то русские протест заявят, или ныне здравствующие Гольштейн-Готторпы обидятся).

Титры: «Санкт-Петербург, 1842 год».

На экране аскетичный кабинет Николая I. Железная кровать, застланная волосатой солдатской шинелью. Стол, стул, шкаф. За большим окном – зима (в России всегда зима). Виден Медный Всадник, десницей указующий славянским ордам направление экспансии Drang nach Westen 6, плац-парад с бесчисленными марширующими солдатами. Слышна однообразная музыка – барабан и флейта, – звуки шпицрутенов и глухие стоны.

На голой стене портреты в ряд – Пётр I, Пётр III, Павел I с крестом командора мальтийского ордена и Александр I.

По кабинету взад-вперёд медленным строевым шагом ходит Николай I – высокий, подтянутый и целеустремлённый. Чёрный мундир, белые лосины, неразборчивые руны на воротнике.

(Примечание: все актёры в фильме для аутентичности говорят по-русски – так, как их учили в бундесвере на курсах «Допрос вероятного противника», слегка в духе Учителя Йоды)

Остановившись у портрета Петра I, Николай восклицает:

– О, мой великий предок по отцовской линии! Научи меня, как быть соразмерным тебе. Как объять всё бдительностью, как добиться, чтобы ать-два, ать-два, и никаких превратных толкований?

Затем он подходит к портретам Петра III и Павла I:

– Ваши скорбные биографии, гроссфатер унд фатер, явили мне урок о том, что надо содержать тайную государственную полицию, способную предотвратить любой заговор.

И, наконец, печально качает головой у портрета Александра I:

– Что ж вы себя не бережёте-то?.. Правил бы ты, братец, и правил, а я бы полком командовал, у нас обоих славно получалось!.. А то выдумал тоже – в старцы! в Сибирь!.. Если все вот так повадятся, кто будет печься о России?

Входит Пушкин (титры: «Знаменитый русский поэт»). Это негр, очень курчавый, с кокардой растаманских цветов. Странно, как он ещё жив, его ж убили в 1837-ом. Но это кино! тут всё взаправду.

– Весь услугам к вашим, император государь.

– Ну что, брат Пушкин?

– Да так как-то всё.

– Поручаю тебе разбор архивов времён Пугачофф. Напиши мне роман про тогда, с героем и с императрицей, моей гроссмуттер. Если увидишь документ, ложно трактующий события – сразу в огонь его, в огонь! Жжение бумаг есть очищение от скверны.

– Стараться рад, но где же кружка?

Пушкин удаляется. Входит граф Бенкендорф, едва не вскинув руку в приветствии (тут все немцы, все свои, кого стесняться), но сдерживается и лишь козыряет:

– Желаю здоровья, Величество Ваше.

Титры скромно аттестуют его: «Шеф гестапо».

– Какие новости, граф?

– Дурные, мой император. В уезде Московия вновь появилась рукопись Отчеславы, порочащая славного Герр-Питера нашего. – Бенкендорф глазами указывает на портрет; Пётр I грозно хмурит брови.

– Как? кто посмел? куда смотрит мой гауляйтер? Я буду его строго расказнить!

– Список ходит по рукам, из-под полы, в большой тайне. Чего изволите, мой государь?

– Копии собрать и сжечь. Но главное – оригинал. Он должен навсегда исчезнуть, раствориться как дым, чтоб впредь никто не мог ссылаться на него. Твой долг, Бенкендорф – пресечь злонамеренные слухи о Петре Великом…

Взгляды императора и графа сходятся на портрете.

– …потому что он – это мы, вся созданная им вертикаль власти и спасительного единоначалия, неколебимая вершина, венчающая необъятную страну мужикофф. Ни тени сомнений, ни двояких толкований сей венец не допускает, а персона его зиждителя – тем паче. Посему, граф, иди и уничтожай любое несогласие с официальными воззрениями. Ересь выжигают огнём! Если же истина противоречит державным установлениям, то и она должна быть искоренена. Отечество зовётся потому, что я его отец, – с этими словами Николай I снимает с портрета Павла I мальтийский крест и вешает себе на грудь. – Отечество, Величество и Крепостничество – вот моя идеология, её столпы и стены!.. передай это министру Уварову, пусть обдумает.

Звучит музыка и торжественное хоровое пение: «Славься, славься, наш Русский Царь!»

Николай приосанивается и замирает в величавой позе, словно с него самого пишут портрет, а Бенкендорф отступает на второй план и молодцевато отдаёт честь.

– Само собою, изучи всё рукописное, что попадётся – переписку, семейные хроники, ежедневники, мемории. Любые очернительства любых сторон российской жизни, малейшие критические выпады против властей предержащих, признаки тайного общества, преступные намёки – повод арестовать бумаги, отправить их для изучения в особую комиссию, а бумагомарателей – в тюремный замок. Действуй, Бенкендорф! Готт мит унс!

Гимн плавно сменяется задорной песней «Wenn die Soldaten» 7.

Затемнение.

Титры: «Московия, Клюсинский дистрикт».

Большой аляповатый барский дом в голом безлиственном парке. В Петербурге зима, а тут поздняя осень. В кино так бывает. Чёрный парк жутко шевелит голыми ветвями, земля устлана ковром палой листвы. Дом белый, с колоннами, балконами, угловой башенкой. Подъезжает карета, запряжённая цугом в две пары, и трое всадников.

– Передай, братец, хозяину – приехал генерал Бенкендорф, по именному повелению.

– Тотчас передам-с, что как у господина Гоголя – инкогнито, с секретным предписанием.

– Болван! Барыня из ума выжила, и дворня туда же!.. зови дворецкого!

– Барыня! Матушка Клеопатра Михайловна, вас тут приезжий бесчествует! Говорит, вы умом ку-ку!

На балкон выкатывается барыня, старая, рыхлая, но подвижная, из-за обилия кофт, юбок и шалей схожая с грелкой для чайника.

– Вот он кто нужен! – скрипуче квохчет она, взмахивая руками как наседка крыльями. – Сёмка! Андрюшка! Ведите господина под руки ко мне, гостя драгоценного! А Никитку гоните в шею – не будет он играть у меня Хлестакова, рожей не вышел и текста не помнит!.. Добро пожаловать, гостюшка! выпрячь его коней, в конюшню поставить, с дороги почистить и корму задать. Спутников накормить, упоить, в баньке попарить и спать уложить. Не извольте сомневаться, голубчик, в Клюсине умеют принимать! не хуже удовольствуем, чем встарь, при матушке Екатерине!..

На крыльце немного ошалевшего Бенкендорфа обступает с приветствиями целая толпа сельских бар, баричей, барчуков, барынь и барышень, от пожилых до самой мелкой барыньки лет десяти.

– Вельянов, статский советник… Вельянова, статская советница… А я Лизанька! Вы не смущайтесь нашей бабушки, она того-с. Но безобидна, да-с! Главное, ей не перечить, во всём соглашаться. Лизавета, веди себя комильфо!.. вот непоседа… Вздумалось ей ставить «Ревизора», что тут поделаешь. Слуг и комнатных девок в труппу собрала, от дел оторвала.

– Позвольте… Я по поводу архива госпожи Вельяновой. Был извещён от губернатора, что старшая госпожа из Клюсина не в ладах с рассудком.

– Всё правда! Три лекаря её экзаменовали, признали невменяемой. И бумага есть на сей предмет. Но она врачей велела гнать в шею…

– Так надо ей в монастырь, к черницам. За известную мзду присмотрят, как следует.

– Когда предложит вам изображать Хлестакова, откажитесь со всей вежливостью.

– Как же вы унять её не можете?

– …и от угощения не уклоняйтесь.

– Хм… в чём же состоит её умопомешательство?

– В семейной традиции-с. Старшую дочь всегда Клеопатрой называют, в честь пра-пра-пра-бабушки. И помстилось ей, дескать, она и есть та, давняя, прародительница, дочь голландца.

– Кого?..

– Был в старину голландец Виллем. – Словоохотливая внучка барыни, тоже Клеопатра, не прочь поговорить со столичным гостем, вдобавок видным мужчиной в чинах. Такие люди редкость в Клюсине. – В своей стране Виллем кого-то убил на дуэли и тайно бежал, пустив молву, будто утоп в море. Концы в воду, как говорится. После странствий по миру осел на московской Кукуй-слободе и свёл знакомство с ближними Петровыми людьми…

Бенкендорф внимательно слушает, порой поощряя рассказчицу кивками и междометиями – «О!..», «Да?», «Ну надо же!» Он впервые слышит предысторию «Списка Отчеславы» – вернее, ту её часть, что касается голландца.

– …полюбив русский обычай, крестился в нашу веру и сделался адъютантом боярина Бориса Шереметева, который к нему благоволил. Женился на девице из Азарьевых, имел от неё дочь. А тут откуда ни возьмись с посольством государя из Голландии приехал его младший брат Дидрик, да ещё с особым пору…

– Клеопатра, душенька, – перебивая, ласково вмешивается муж, – вспомни Святое Писание, стих двадцать пятый восемнадцатой главы из Книги Судей.

– …как раз тогда ходили слухи, что государь вернулся сильно изменивш…

– Если забыла, я напомню, что там писано, – говорит муж твёрже и громче. – «Молчи, чтобы мы не слышали голоса твоего; иначе … ты погубишь себя и семейство твоё».

– А… – Внучка барыни будто возвращается из упоения историей в хмурую явь, где на неё смотрят гость, муж и младшая Лизавета – первый пристально, как подобает шефу жандармов, второй с мрачным озлоблением, третья с неподдельным интересом.

– …всё это выдумала бабушка после того, как возомнила, что в ней возродилась Виллемова дочь, – закругляет внучка свою повесть. – Ничего подобного нет в летописях. Это сказка, грёза.

– Довольно складно для выжившей из ума, – замечает Бенкендорф. – Ну-с, я зван вашей бабушкой – пора к ней явиться. Вдруг она закончит сию сказку – для меня.

Бенкендорф покидает общество дворян и идёт по коридору. Позади слышится тонкий голосок Лизаньки:

– А я люблю эту сказку. Зачем вы всю её не рассказали? Мне очень нравится, как государь взял в жёны замарашку – прямо как в истории мсье Перро про ослиную шкуру, – а она оказалась…

Тут речь девочки внезапно прерывается, словно ей закрыли рот ладонью, и раздаётся глуховатый, сдавленный, как сквозь зубы, мужской голос:

– В детскую. Запереть. Не выпускать.

Голос диктора проговаривает мысли нахмуренного Бенкендорфа:

«Увы, зараза распространяется. Эту мелкую болтушку надо куда-нибудь определить, раз не умеет сдерживать язык и не понимает намёков. Скажем, Мариинский институт для благородных девиц. С предписанием – выбить дурь и внушить основы чинопочитания».

Затемнение.

В следующем кадре бабушка Клеопатра, одетая как кочан капусты, сидит напротив изящного, щеголеватого генерала от кавалерии. Бенкендорф уже утратил свежесть, болезни начали подтачивать и угнетать его, но пока он сохраняет выправку и выглядит довольно бодро. На экране ему лет за сорок (плюс нездоровый образ жизни), на деле шестьдесят, и сердце пошаливает. Пора на воды.

– Так вы не желаете мне Хлестакова играть?

– Нижайше прошу уволить. Лишён актёрского дарования… вдобавок, и персонаж Гоголя молодой, холостой, худенький живчик.

– Жаль, жаль. По-моему, вы бы справились. Всего-то надобно – врать напропалую, в лице не меняясь. Неужели не сможете? с вашей-то выслугой лет…

– Угощение у вас отменное. Такого не едал ни в загранице, ни в столице.

– Польщена вашей похвалой. Теперь давайте к делу – не ради же застолья вы в такую даль катили.

Бенкендорфа не отпускает ощущение, что старуха – ряженая, ненастоящая, маскарадная. Да, близкие обращаются с ней как с помешанной, стараясь не раздражать, не злить, не противоречить, терпят её юродства и чудачества, но…

…подлинно ли она умалишённая? Её вопросы странны, но не безумны, просто они какие-то нелепые, будто их задаёт женщина из иного века.

Или из иного мира.

– Велела принести мне бестужевских капель, сиречь élixir d'or blanc de Lamotte 8 – не нашли! де, их уже не готовят аптекари. Как такое может быть? Им же цены нет, столь они пользительны!

– Я не застала, чем кончилось дело с Иваном Антоновичем. Он царствовал, достигнув совершенных лет?..

– Слышала я, что князь Меншиков диктовал в Берёзове свои воспоминания. Что о них известно, найдены ли?..

Порой шефу жандармов делается неловко. Например, что касается мемуаров Меншикова. Поиск их длится уже век с лишком – так велико убеждение всех, что в тех листах скрыты великие тайны великого царствования, а не просто обиды опального царедворца. Но поиски тщетны.

– Церковь, построенная Меншиковым, сгорела в 1765-ом. Возможно, мемуары погибли в том пожаре.

– О, нет, поверьте, князь Александр Данилыч был не тот человек, чтоб просто оставить бумаги в тайнике. Отец говорил, что он знал Шестистрочие с присловьем, его научил один дьякон-пьяница…

Прикрыв глаза, Бенкендорф слышит голос, принадлежащий не старухе, но взрослой, уверенной и широко сведущей женщине.

Но стоит взглянуть – перед ним расплывшаяся в кресле барыня. Побуревшие пальцы в узлах суставов гладят толстую рыжую кошку, нижние веки отвисли, щёки в красных прожилках, глаза слезятся. Напудрена и нарумянена по старой моде.

Однако её улыбка странно молода.

– Вы слышите меня, Александр Христофорович? Что привело вас в Клюсин?

– Государь Николай Павлович повелел проинспектировать архивы – сенатский, Синода и прочие, пребывающие в нерадении. Много уникальных автографов было спасено. Из верных источников ему стало известно, что в Клюсинском поместье сохраняются бумаги вековой и более давности. Я уполномочен провести здесь тщательное изыскание…

– Как, при живой хозяйке?

– Увы, госпожа Вельянова, доктора считают, что вы не в состоянии здраво решать свои дела. Есть и заключение их, сделанное под присягой. Права на обладание бумагами перешли к вашей внучке Клеопатре Сергеевне Озеровой. Я вправе распоряжаться в архиве по её разрешению… а то и без оного, полномочия мне позволяют. Но я могу отступиться от сего и покинуть Клюсин, если вы отдадите мне всего один документ.

– Так бы сразу и сказали, а то всё ходите вокруг да около, – с неожиданной лёгкостью отвечает барыня, и голос её отнюдь не старческий. – Вот ключ, – бросает она его на стол. – Открываете бюро, в правом выдвижном ящике лежит конверт, в нём то, что вам нужно. Камин растоплен; велите подкинуть дров – и приступайте.

Осторожно, опасаясь потайных ловушек – бывает ключ с отравленным шипом, бывает жало на пружине в ящике бюро, – Бенкендорф достаёт объёмистый пакет и делает шаг к камину.

– Даже не заглянете? – раздаётся за спиной лукавый голос.

– В общих чертах я знаю, что там. В нашем кругу это передаётся изустно. А вот прочим знать не положено.

– У вас секта, орден или ложа?

– Круг посвящённых, хранителей тайн во благо России.

– Во благо?.. даже осознавая, что там написано?

– Благо подданных – незнание. Лучше не знать, чем умствовать лукаво, предаваться тлетворным теориям и рассуждениям, ведущим к неповиновению, смуте и бунту.

Он боится оглянуться, чтобы не увидеть в кресле ту, другую, дочь Виллема. Он почти уверен, что она – так или иначе, – присутствует здесь.

Так недолго ощутить себя Германном из «Пиковой дамы». Ну что, близок успех? Старуха-графиня открыла тебе три заветные карты, но что потом?..

Гофман, Гауф, Одоевский – мечтатели и сказочники, – в чём-то правы. Иногда завеса реальности разрывается, и с той стороны в прореху глядит кто-то посторонний. Или потусторонний.

«Нет, не может быть. Она давно умерла. Но тогда – что же происходит?..»

– «Мы ленивы и нелюбопытны», как сказал поэт, – вздыхает позади барыня. – Сержант Щеглов тоже вот решил остаться верен долгу – и что? Вы его знали? Преображенского полка.

Бенкендорф разрывает пакет.

– Мяу, – произносит кошка, будто обозначая: «Свершилось».

Он открывает обложку тетради. «Manuscript van Vaderglorie», оно!. На первой странице написано красным:

Кто сие ввергнет в печь,

Самого будет жечь.

А отдаст кто воде,

Будет в мокрой беде.

Кто замыслит сгноить,

Будет заживо гнить.

К сему читай присловие.

«Шесть строк. Шестистрочие?.. Две первые строки подчёркнуты – зачем?..»

– Сколько всего списков?

– Один. Он всегда один. Уникум.

– А копии? кто снимал копии?

– Эка важность – копии!.. Что они такое? басни, россказни… Сказки, которыми выжившая из ума старуха потчует правнучку… кто этому поверит?

– Я буду ходатайствовать перед государем императором, чтобы вашу Елизавету взяли на казённый кошт в Мариинский институт. Ей следует научиться держать язык за зубами. В сельской жизни не получишь правильного воспитания.

Он укладывает тетрадь обратно в конверт.

– Это я заберу с собой.

– Умён, – кивает старая графиня. – Всё-таки генерал – не сержант.

* * *

Как ни быстро ездят государевы посланцы, им нужен отдых в пути. Бенкендорф останавливается на постоялом дворе в Бронницах и ночью жжёт свечи, читая записки Отчеславы и тем нарушая инструкцию«Brûler sans lire». Может быть, для сержантов инструкции святы, но шеф жандармов обязан вникать во все тонкости и быть посвящённым в дела до мелочей.

Да, эта тетрадь разрушительна для государства.

Как же некстати у Виллема проснулась совесть!.. Брал бы пример с брата Дидрика – тот наравне участвовал в большой межгосударственной интриге, но молчал и никаких разоблачительных записок не оставил. А этот видите ли, раскаялся, решил доверить покаянье дочке и бумаге. Знал же: стоит заявить публично о содеянном – трёх дней не проживёшь.

Случайно ли он был сражён турецкой пулей? и турецкой ли?.. Вдруг граф Шереметев заподозрил, что адъютант его склоняется к измене? что-то заметил в его поведении? или Василий Свитенский проговорился, что диктует воспоминания?.. Не желая верному офицеру пыток и позора, граф устраивает ему смерть, смывающую всякое бесчестье.

Или тот не в силах был сдержать в себе тайное знание, как брадобрей Мидаса, нашептавший в ямку – «У царя уши ослиные!»

«Ваш царь – вернее, тот, кого вы считаете царём...»

Пфуй! пфуй! Это нельзя ни думать, ни цитировать!

На постоялом дворе Бенкендорф через прислугу раздобывает кирпич, кусок холстины и просмолённую дратву. Обернув и обвязав тетрадь вместе с кирпичом, он прячет его в ковровом саке среди вещей.

На следующей стоянке, в Клину, он устраивает так, чтобы пойти на прогулку без спутников, причём вечером, в сгустившихся сумерках. Скрыв мундир плащом, подходит он к реке Сестре и, размахнувшись, бросает груз в текущую тьму. Всплеск, и кончено.

«Всё!»

Два года спустя, возвращаясь с карлсбадских вод через Амстердам морем, на пароходе «Геркулес», Бенкендорф вдруг чувствует приступ тоски.

– Где мы?

– Минуем Моонзунд. Остров Даго на траверзе правого борта. Скоро будем в Ревеле.

Скорей бы увидеть родную Эстляндию, ступить на землю! Земля спасёт, защитит…

Тоска не отступает, она всё сильнее, острее. С трудом собравшись, Бенкендорф всходит на палубу.

Старуха-графиня в осеннем Клюсинском поместье открывает чернильницу, обмакивает в неё гусиное перо и подчёркивает красным строку –

«А отдаст кто воде».

Кругом вода, со всех сторон! Ужас охватывает Бенкендорфа.

И следующую строку –

«Будет в мокрой беде».

Вода подступает изнутри, медленно и неотвратимо заполняя его грудь. Дыхание становится клокочущим, на губах выступает пена.

– На помощь! Господину плохо!

Суета, топот, тело пассажира изгибается в приступе удушья на руках матросов.

– Er sieht aus wie ein Ertrunkener, 9– бормочет старый, опытный моряк.

Он обретает вечный приют на фамильном кладбище в парке Кейла, что на мызе Фалль. Позже там располагается разведшкола Абвера «Лагерь №2». Любознательные и сейчас могут посетить могилу Александра Христофоровича – правда, там он русским не притворяется и значится тем, кем является. General adjutant Graf Alexander von Benckendorff.

Графиня Клеопатра Михайловна Вельянова, урождённая Одинцова-Свитенская, почудив ещё с годик, однажды просто не просыпается. Её находят со счастливой улыбкой на лице, словно ей напоследок приснилось что-то радостное. Всего жития её на памятнике значится 92 года. В 1930-ых памятниками с кладбища в Клюсине мостят дорогу, и от надгробного камня графини остаётся лишь старая, мутная и пожелтевшая фотография, которая лежит где-то в запасниках районного краеведческого музея.

Голос за кадром медленно проговаривает:

– И доныне люди верят, что старая барыня не успокоилась в земле. В осенние тёмные ночи, в ненастье, фигура её появляется в заросшем парке. Идёт она, опираясь на трость, а слева бежит, сопровождая её, верная кошка, умершая с графиней в один день. Так они обходят полуразрушенный особняк и службы, пока не замкнут круг, коим незримо очерчено поместье. Лишь в почитаемый русскими день Покрова Богородицы, когда первый снег, словно саван, ложится на мёрзлую землю, барыня покидает парк и засыпает до поры. Если жизнь и рассудок вам дороги, держитесь подальше от руин барского особняка в тёмное время года, когда царствуют древние силы…

Затемнение постепенно скрывает чёрные силуэты барыни и кошки, стоящие между голых деревьев.

* * *

1 (итал.) крёстный отец; в переносном смысле – глава ОПГ

2 (нидерл.) Рукопись Славы отца

3 (фр.) Сжечь, не читая

4 Валерий Брюсов «Конь блед», 1903

5 (нем.) «Кино и немцы»

6 (нем.) Натиск на Запад

7 «Когда солдаты маршируют по городу» – немецкая народная песня середины XIX века

8 (фр.) эликсир белого золота де Ламотта или «капли датского короля», спирто-эфирный раствор полуторахлористого железа, изобретён гр. А.П.Бестужевым-Рюминым в 1725 г.

9 (нем.) Он похож на утопленника

3. Великий пал

– Прошу извинить, если я покажусь вам излишне назойливым…

Столь витиеватая прелюдия к знакомству с девушкой сделала бы честь кавалеру галантного века. Но Никола избрал такой подход, памятуя о недавней работе в Штатах. Там приходилось быть предельно осторожным.

По итогам изучения загадочного рейса 8873 властям даже не требовалось уличать его в копировании бумаг. Янки арестовали под надуманным предлогом даже директора-распорядителя МВФ, что уж говорить о мелком архивисте.

Но молчать и продолжать сидеть, когда увидел её, ту самую, что явилась в стеклянном отражении, в тиши архива – было выше его сил.

– …мне кажется, что я видел вас раньше. Здесь же, в этом месте. Я работал, вы тоже.

– Может быть, – улыбнулась она. Мягкие черты её лица, простая причёска, скромный дресс, спокойный ровный голос и полные достоинства манеры невольно подкупали, располагали к ней. Ободрённый её взглядом, Никола поспешил встать и подать свою визитку. Для России у него был запас их с добавкой русского текста.

– Позвольте представиться.

Она несколько раз перевела глаза с визитки на него и обратно.

– Лишний раз убеждаюсь. – тихо промолвила девушка, – что чем больше город, тем скорее встретишь того, кого, казалось бы, на целом свете не сыскать. Присаживайтесь за мой столик.

«Мне везёт! Ура!»

Душа его встрепенулась, словно он нашёл оригинал редчайшей рукописи.

– Нико́ла. Или Николай, как вам угодно.

– Клавдия. – Она протянула свою визитку.

– Поверить не могу, что вы меня искали – и вдруг такой счастливый случай.

– Не лично вас, а вообще тверских ван Свитенов, в прошлом владельцев Марьицина. Удивлены?

– Немного. Хотя, если вдуматься, пасьянс сложится – архивы сгруппированы в столице, в её историческом центре, рядом модное антикафе, где можно продолжить работу и закусить, и все сойдутся именно здесь. Не хватало лишь меня.

– Вот видите, как легко. Это как ловля кота – надо поставить коробку и ждать.

Клавдия продолжала тепло улыбаться, а Николе на миг стало не по себе. Выходит, мало избегать ключевых слов в сетевом поиске и переписке, надо ещё не совершать предсказуемых шагов. Но куда денешься, если условия ставят тебя в колею без вариантов?..

– Отчего же такой интерес к нашей фамилии?

– Было время, когда власти активно привлекали инвестиции в любые отрасли. В том числе звали бывших владельцев реставрировать поместья. Среди прочих и вас приглашали.

– О, да!.. я помню. Отец мне рассказывал; сам я тогда был ребёнком.

– А я ещё не родилась.

– Ну какая реставрация… Наша семья небогата, а там парк, столько построек, их надо восстанавливать строго по правилам, под контролем… Нужны миллионы, где их взять?

– Тогда ещё не вполне разбирались в западных реалиях. Пропаганда внушала, что барон, граф, князь – богачи, купаются в деньгах, – а между тем земля, всё их богатство, осталась у большевиков. С собою они увезли, дай Бог, саквояж ювелирных изделий, если не променяли на еду.

– И сейчас, как мой отец тридцать лет назад, я повторю – таких денег у меня нет, а в кредит под проект восстановления усадьбы в России мне никто не даст. Они потребуют нарисовать им перспективы – я их видел, в фильме, снятом с квадрокоптера, в группе… как это называется, заброшка? abandoned…Туда я сознательно не ездил. Там чёрт ногу сломит, и не факт, что он сможет вызвать себе «неотложку». Да, российские власти не собрались ещё устроить реституцию? ведь Марьицино отнято у нас незаконно, без вины, за то, что мы дворяне и землевладельцы…

– Увы, мне нечем вас порадовать, Никола.

– …всё же приятно, что о нас не забывают.

– Было три баронских рода из Голландии, признанных в России – ван Геккерн, ван Свитен и банкиры Де Смет. Как тут забудешь?

Оба они легко, непринуждённо рассмеялись, и тень недоверия, появившаяся между ними при упоминании коробки для кота, рассеялась и побледнела.

– Чуточку неловко идти в комплекте с Геккерном, чья роль в истории России выглядит неоднозначно, если не сказать – мрачновато.

– А кто знает роль ван Свитенов в её истории?.. Разве не за этим вы приехали – чтобы узнать?

Никола немного смутился, а тень вновь стала сгущаться.

– У меня работа по заказу. Никакой политики, никакой коммерции, чистая наука. Вы, как я понял из визитки, краевед. Вам это должно быть знакомо – поиск исторических деталей, недостающих кусочков мозаики. Люди готовы платить, чтобы восстановить целостную картину мира. А с ролью моей фамилии более-менее ясно – служба, военная и статская, чины, ордена, походы, свадьбы. Всё как у людей. И ещё… мы оплатили время, чтобы здесь работать, но занимаемся совсем другим. Может быть, перейдём в кафе обычное? Позвольте мне угостить вас. Я считаю такую встречу подарком судьбы и должен отблагодарить Провидение за удачу. Ваши обычаи позволяют принять бескорыстный дар?

– Я принимаю. Ещё пара часов у меня свободна, а потом намечаются сборы. Сетевая работа в целом выполнена, остаётся поле, куда надо завтра ехать поездом.

– Поле?..

– Полевое исследование. Выезд на природу, на натуру. На пленэр, если угодно. Поглядите, как чудесно на улице!

В самом деле, с позавчера Москва нежилась в теплоте «бабьего лета». Небо очистилось, засияло солнце; даже листва желтела весело и опадала красиво. Лишь с приходом сумерек звёздный холод напоминал о поступи надвигающейся осени, да багровела у горизонта луна, растущая ночь за ночью.

– …у меня электричка, долго ехать, потом рельсобусом. Лесные места, золотая осень, очарование.

– Искренне завидую. Я же прикован к метро и архивам… Будете выкладывать фото?

– Непременно.

– С удовольствием посмотрю.

– Там мой адрес.

– Клива, привет! – остановился проходящий хипстер, скорее учёного, чем тусовочного вида, хотя поди разбери их. – Добрый день, – кивнул он и Николе. – Я Роман, если это имеет значение.

– Будем знакомы. Нико́ла.

– Барон ван Свитен, – с хмурым видом представила его девушка. – Он хорошо понимает по-русски.

– У тебя не бывает обычных знакомых. Что там с губерской программой?

– Торги через неделю, я буду в комиссии по приёму заявок. Рома, ты хочешь что-нибудь купить? Задаток по минимальному лоту – двадцать миллионов. Подожди октября, там пойдут бесхозные объекты на окраинах, можно приобрести по цене двушки. Каталог в сети, погляди.

– Хорошо, спасибо.

– Он немного чудной, но в принципе толковый. Айтишник, – пояснила девушка, когда Роман отошёл и сел неподалёку. – Часто с ним пересекаюсь, то тут, то там.

– Клива… Странно звучит.

– Просто по-дружески. – Выражение её лица стало кисловатым. – Не все же именуются, как в паспорте… Мою крёстную все зовут Галя, и я тоже, а на самом деле она Гортензия. Родители отчудили. Поэтому для большинства я – Клавдия.

– Пусть, – согласился Никола. – Но интересно, что в России краеведы миллионами распоряжаются.

– Ох, если бы… Я бы знала, куда их применить. Это программа «Усадьбы Подмосковья». Как бы отдача в опеку брошенных усадеб. Можно устроить там дачу, отель, музей, но требуется восстановить и поддерживать вид. Семь лет на ремонт, а потом на сорок девять лет аренда по цене меньше евроцента за квадратный метр. Краеведов нанимают как экспертов. Потому что чиновники не смыслят ни в архитектуре, ни в истории. Я оцифровываю для программы всё, что касается местных усадеб.

– Завтра, – озарило Николу, – вы едете на очередной объект?

– Именно. Усадьба Вельяновых в Клюсине. Вот это действительно заброшка, грустное зрелище. Оно тем печальнее, что в прошлом было моё родовое гнездо. А мне придётся снимать его с дрона, чтобы представить покупателям товар лицом. Ещё разрешение на дрон оформлять, вот морока… надеюсь, что ходатайство от губернатора поможет.

– Могу ли я составить вам компанию? – осторожно спросил Никола, стараясь не выдать охватившего его волнения.

Клюсин! Вельяновы!.. вот и сложилась мозаика. Стоит явиться в нужный момент в нужное место, как кусочки смальты собираются воедино, словно притянутые магнитом.

«…и магнит этот – я!»

– Если моё общество по каким-то причинам вас не устраивает, то ваш отказ я восприму как должное, без обид. Мы едва знакомы, вы вправе не доверять. Но уверяю – мой интерес отнюдь не праздный, я вовсе не стремлюсь навязаться в попутчики. Для меня это уникальная возможность посетить усадьбу в Клюсине с человеком, отлично знающим место и его историю.

– Вот как?.. а прикованность к архивам и метро?

– Забудьте. Откуда мне было знать, куда вы едете и какая связь у вас с Клюсином.

– А у вас?

«В конце концов, официально я приехал затем, чтобы уточнить биографии предков. Чем и занимался. Любая сотрудница архива подтвердит».

– У моего далёкого предка был брат. Считался пропавшим без вести в море, но я встретил свидетельство… Оно может означать, что он попал в Россию и натурализовался здесь. Он владел имением в Лихудах, а его потомки по женской линии – в Клюсине.

– Может оказаться, что мы с вами родичи, – задумчиво проговорила Клава.

Или Клива? от какого имени такое сокращение?..

– Как бы встреча через века… занятно, да? – продолжала она. – В любом случае приятно встретить человека не только родственного, но и сведущего в генеалогии. Это куда лучше, чем если бы вы оказались воякой, плейбоем или снобом. И как там у вас сложилось в эмиграции?.. честно – я подробно не доискивалась. Живы, и слава Богу. В сети всех нынче найти можно.

– Как?.. выжили. Тёплый край, лазурный Ядран. Свили новое гнёздышко. В войну помогали партизанам, двое наших погибли. Преподавали, рисовали, лечили, писали… но там полностью своим не станешь. «Русский барон» – это как вывеска на доме. А ваша линия?

– Наш линьяж? – улыбнулась она, потом посерьёзнела. – По-всякому приходилось. Лишенцы, известное дело. «Графья», как до сих пор говорят. Были потери, и в тюрьмах сидели, и в ссылках бывали, но честь сохранили. Обосновались в науке, а там то Сталинская премия, то Ленинская. Я вот краевед, хотя училась в техническом вузе. Склонность! История – моё всё.

– Какие гарантии нужны с моей стороны?

– Рома заснял нас, у него веб-камера с ноготь в серьге, а я объявила, с кем сижу.

– Ммм, а это законно в России?

– Да, если не публиковать без моего и вашего согласия. С этим у него порядок. Таких всё больше… как киборги, вся их жизнь – один стрим. Даже удобно – если где-то нет слежения, но есть Рома, он автоматически свидетель. Очень полезный в этом смысле человек.

– Когда мы едем?

– Завтра без пяти двендацать с Казанского вокзала, Москва-Костень, потом пересадка на Клюсин. Посёлок мелкий, даже не райцентр, рельсобус ходит трижды в день. Всего езды часа четыре.

– А зачем вам разрешение на дрон?

– Как, вы не знаете?.. вы вообще куда приехали?.. Хорошо б сегодня всё с этим решилось.

* * *

Говорят, в даркнете можно без опаски купить и продать всё, что угодно – людей целиком или по частям, оружие, вещества, краденые антики в розыске, любые аморальные услуги, даже самоё жизнь и смерть. Но дороже всего стоит информация.

В даркнете установился новый канал связи, и пошёл диалог невидимок:

– Вы размещали запрос на сведения о значимых контактах особы по имени Клеопатра Ленская. Подтвердите актуальность.

– Да. Запрос актуален. Что вы можете предложить?

– Запись об очной встрече особы с бароном Николой ван Свитеном и их ближайшие совместные планы. В Москве, сегодня, три часа назад.

– Это нам интересно. Подтвердите наличие записи.

– Как ознакомительный фрагмент прилагается начало записи. Остальное – после предоплаты.

Некоторое время на другом конце канала анализировали запись. Кое-что в ней было старательно затёрто – продавец скрывал свою личность. Но его ухищрения не волновали покупателей, куда важней был запечатлённый им факт.

– Мы покупаем. Условия транзакции?

Сговорившись и оплатив, они получили товар. Все при своём; контрагенты расстались, довольные друг другом.

Но продавцу казалось мало заработанных биткойнов. Хотелось ещё. И незримая рука рынка принялась делать ему чарующие знаки, как бы коммерческие мудры или слова на языке жестов: «Продай это ещё раз. Ты же знаешь, кому». Ну да, есть заказ на особу, среди краеведов известную как Countess Claudia 1, касающийся её рисков.

– Вы размещали заказ на сведения…

«Мне всё равно, кто вы и чем занимаетесь. Главное, что вы платёжеспособны. И надо всем дать шанс. Это честно. Состязайтесь, пусть победит сильнейший. Ничего личного, Клива, просто бизнес».

* * *

Когда покидаешь столицу на поезде, сначала путь проходит среди старых домов, потемневших, тяжёлых на вид; за придорожными складскими корпусами то и дело поблёскивают кресты и золотые купола церквей. Чем дальше от вокзала, тем выше, светлей и воздушнее становятся дома, сверкающие сотнями окон, шире улицы, ярче рекламные щиты – но вот поезд вырывается за кольцевую дорогу, и дома постепенно редеют, разбегаются в стороны. Затем рельсы входят в зелёный коридор посадок, за которыми пестрят, мелькают дачные коттеджи, домики, участки, изредка магазинчики.

И наконец ореол Москвы гаснет, поглощённый природой – кругом лес, окрашенный багряной, золотой и янтарной красками осени. Порой в разрывах меж массивами деревьев мелькают убранные поля, порой деревушки у окоёма – ширь, тишь, глушь, пустынность. Здесь кончается Москва и начинается Россия – тот невообразимый простор, где обитают русские, где живёт Загадочная Русская Душа.

Иногда эта мистическая душа представлялась Николе в образе седой волчицы с человеческими глазами – легко и жутко было вообразить её невесомый размашистый бег по заснеженным полям, её заботу о волчатах в укромном логове, её охоту на злых чёрных тварей, их визг и кровь. И одинокий вой под луной, когда в тоске и надежде она призывает с вершины холма своего белого волка, своего героя, ушедшего на войну – он ведь всегда возвращается, правда?..

Как раз настало полнолуние, остался всего шаг из тёплого сентября в стылый октябрь – самое время для неминуемых встреч.

В поездках сюда Никола порой заступал за ту незримую черту, что отделяет уютную цивилизацию от русской бесконечности. Он бывал в Нижнем, в Ярославле – да, тоже города, но подобные островам в море природы, крепостям среди средневековой no man's land 2, и только сильные духом, близкие к натуре люди могут выжить вне городов. Городские неженки, не мыслящие себя вне тёплых стен, именуют их где реднеками, где селюками, где деревенщиной. Здесь эта разница между народами России и Московии была особенно заметна. Хотя и в Штатах Никола нагляделся всякого.

Теперь Клавдия побудила его вновь ехать вглубь России.

Для путешествия она оделась по-походному, в туристический комбинезон. В вагоне они сидели друг против друга, между ними стояла сумка-кейс с квадрокоптером и снаряжением к нему.

– Вы всегда ездите в регион одна?

– Почти. Иногда, если работы много, нас бывает двое, трое, редко больше.

– Надеюсь, в Клюсине безопасно.

– Есть карты, где обозначены посёлки гастарбайтеров, зоны преступной активности. Клюсин – спокойный. Снять жильё там не проблема, за день что-нибудь двадцать долларов. Это край области. Край света.

Солнечный свет хлестал по вагону сквозь окна – поезд шёл среди густых и высоких деревьев. «Зона отчуждения, – вспомнил Никола. – Мы отчуждены от столицы, мы на иной территории».

За окном показалось озеро, красиво обрамлённое пожелтевшими ивами. Там кто-то купался!.. Русалка?.. За узкой полоской пляжа купальщицу ждала бордовая, рубленых очертаний легковушка.

– Не могу понять, отчего Дидрик не оставил никаких упоминаний о том, что встретил в России брата. Даже если он его стыдился, как убийцы… но дело шло о защите чести, а не нападении из-за угла. Наконец, оба они вступили в русскую службу, приняли православие – что им мешало общаться, поддерживать связь?.. Быть может, потомкам Виллема это известно?

– Не касаясь вашей работы в России, я вижу, что история предков вас серьёзно волнует.

– Ещё бы. Это загадка, а расшифровывать их – моё призвание. Чувства обостряются, когда есть тайна, которую надо разгадать.

– Видите ли, Никола… С каждым словом, открывающим вам подлинную новую страницу, вы будете стремиться прочесть всё больше, и забыть уже не получится. Это станет частью вашей жизни… как говорят англичане, «пока смерть не разлучит нас». И это может идти вразрез с тем, чему вас учили, что вы считаете непреложным фактом. Вы точно хотите услышать, почему Виллем и Дидрик сторонились и не упоминали друг друга?

– Да. Я архивист, моя цель – истина.

– Поймите, обратного пути не будет.

– Мои знания станут богаче – что тут плохого?

– Некоторым невмоготу нести груз причастности к истории, к её поворотам, меняющим судьбы народов.

– Да какая может быть великая причастность у адъютанта графа Шереметева или пехотного секунд-майора? рядовые персоны, пусть и родные мне.

– Меняющим судьбы на века – страшно, непоправимо.

– Ван Свитены, конечно, род достойный, но исторические бифуркации – не для нас. Это удел государей и лидеров.

– Государей… итак, вы готовы и согласны выслушать? Не говорите потом, что я вас не предупреждала. Исправить уже ничего не удастся… как и Дирику, и особенно Виллему. Бедняга Виллем… Вы читали Некрасова?

– О, как же! разумеется. Многое знаю наизусть.

– Тогда поймёте, что испытал Виллем. «Вдруг у разбойника лютого совесть Господь пробудил».

– Ну уж нет. За своё убийство он расплатился потерей родины…

– Причём тут дуэль?.. речь о другом -

Так на сотни лет, до скончанья дней

Миллионы душ закрепил злодей,

С родом, с племенем; что народу-то!

Что народу-то! С камнем в воду-то!

Всё прощает Бог, а Иудин грех

Не прощается…

– Вы неточно цитируете.

– Как раз я – точно. Так вот, Дидрик привёз Виллему прощение от штатгальтера Вильгельма III, в ту пору правителя и Нидерландов, и Англии. Принц Оранский обещал снять с Виллема вину, если тот вместе с братом исполнит в России одно поручение весьма деликатного свойства и державной важности. И Виллем исполнил. И всю оставшуюся жизнь не мог себе этого простить, но покаяться мог только в исповеди или рукописи, иначе был бы убит. Да он и был в конце концов убит, когда в нём заподозрили раскаяние. Но исповедь его – осталась. Вы же за нею приехали, верно? А вы знаете, кто и зачем вам это поручил?..

* * *

Во тьме загораются титры:

«По заказу Гостелерадио»

«При поддержке Прачечной из Москва-Сити, на углу спросите»

«Фильм основан на реальных событиях»

Предпремьерный показ. Среди всяких приглашённых – комиссия из Прачечной, режиссёр, продюсер, ещё люди из съёмочной группы и неизвестно кто в очках. Присутствуют два учёных консультанта – Артём Потапыч (от сохи) и Аркадий Соломонович (от стоматологов).

Шёпоты в зале:

– А где автор сценария?

– В Тбилиси.

– Ах, так.

На экране появляется кабинет Сталина. Суровые мужчины в форме выносят портрет Ленина, обметают тут и там пипидастрами. Зеркало занавешено чёрным крепом. За большим окном – унылая, словно пылью присыпанная Москва, мрачная и траурная, кирпичных и тёмно-серых тонов. Все сорок сороков звонят за упокой. Вокруг Кремля идёт огромный крестный ход, оцепленный милиционерами в чёрном.

Консультант Аркадий Соломонович: – Недостоверно. Форма милиции была тёмно-синяя.

Консультант Артём Потапыч: – Да что вы понимаете?.. Это спецом, для саспенса и катарсиса. Режиссёр подчёркивает тлен и безысходность.

Из зала на консультантов шипят, те недовольно замолкают.

В кабинет входит Никита Сергеевич Михалков, в шарфе а ля Айседора Дункан, с бумагами, но вдруг осознаёт, что не туда попал, и спешно скрывается в дверях. С ним убегают мужчины-горничные, наступая на шарф. За кадром задушенный хрип, шум падения тела.

Вместо ушедших появляется Никита Сергеевич Хрущёв – лысый, в вышиванке, живот дынькой. Деловито, по-хозяйски похаживает по кабинету, трогает лампу на столе, бювар, пресс-папье. Вид у него недовольный, насупленный.

– Всё, всё поменяю! Камня на камне не оставлю от этой сталинской ампир! До основанья, а затем… Внесите живопись!

Мужчины-горничные вшестером еле вносят и вешают на стену громадную картину в массивной золочёной раме – «Лев Троцкий вручает Никите Хрущёву большую кукурузину».

Консультант Аркадий Соломонович: – Это анахронизм. Троцкий с Хрущёвым не встречался.

Консультант Артём Потапыч: – А как, по-вашему, было наглядно подчеркнуть преемственность троцкизма? как? не знаете? вот то-то же!.. Из рук в руки! как ведьма – наследнице!

В зале ропот, кто-то бросает в консультантов ведёрко от попкорна.

Хрущёв подходит к окну. Крестный ход совершает уже пятую или шестую циркуляцию, постепенно превращаясь в уроборос.

– Попы… кресты… иконы… Развёл тут патриархию, понимаешь!.. Я это прекращу. Последнего попа им покажу в кино – и бороду ему отрежу. По-петровски! да! Эй, там, кто-нибудь! убрать этих, с хоругвями!..

Входит высокий мужчина в генеральском мундире.

Кто-то сзади наклоняется к Аркадию Соломоновичу и угрожающе шепчет: «Если ты ещё раз что-нибудь скажешь про форму…»

Титры: «Иван Серов, председатель КГБ»

Консультант Артём Потапыч: – Неправда, первый зам Берии.

Консультант Аркадий Соломонович: – Неправда ваша, Берию уже расстреляли. Министром был Круглов. Учите матчасть!

Консультант Артём Потапыч: – Идите в пень, кто этого Круглова знает? А Берия – это имя! Афиша, публика, касса! Смертельный блеск пенсне!

Консультант Аркадий Соломонович (собирает манатки): – Вот и снимайте сквозняком про Берию, делайте сбор сам-десять, а я пошёл в проект по научной исторической фантастике. Первый наш фильм про попаданцев. Бомж и калдырь Игорёк попал в тело царя Михаила Романова – и всё заверте…

Хрущёв (в гневе указывает пальцем с экрана на консультантов): – Это что такое? Вы мужики или кто? Есть у вас совесть? Гнать их к кузькиной матери! Вон отсюда! Геть! Ганьба!

В просмотровый зал врываются спецназовцы в балаклавах, без лиц, заламывают консультантам руки и вытаскивают в коридор. Раздаются приглушённые крики.

– Дякую за службу, панове! – душевно говорит Хрущёв, приложив ладонь к вышиванке.

– Служу Радянському Союзу. Завжди будь ласка, пане! – отдавая честь, высовывается из двери образина в балаклаве.

Хрущёв говорит, словно на съезде доклад с трибуны читает:

– Итак, товарищ Серов, ставлю перед вами наиважнейшие партийно-хозяйственные задачи. Крестный ход – перенаправить на задворки, чтоб он там рассосался. Участников – переписать, партийных – вон из партии. Церкви позакрывать, попов расстре…

Иван Серов сдержанно кашляет в кулак; Хрущёв спохватывается:

– …поставить под контроль. Далее – украинских этих… ну… которые там это… ну, вы поняли? помиловать, освободить и обласкать. Вони ж зовсім невинні. Віддати їм Крим, хай потішаться. Прості, як діти!.. Потом – прижать деревенских как следует. Они – нестойкий мелкобуржуазный элемент и великорусский шовинизм, как нас учили классики…

Он посылает воздушный поцелуй Троцкому на портрете, тот отвечает тем же.

– …и всегда готовы повернуть революцию вспять. Урезать у них огороды, сады, отнять курей, свиней и коз. Пусть в сельпо ходят за едой, а то ишь! будто сами себе господа! а мы господ в семнадцатом году…

Хрущёв свирепо показывает руками, как кого-то растирает в порошок.

– Затем– подобрать кадры, способные для предстоящих перемен. Чтобы по-ленински – не думали, а выполняли. Чтоб честно служили, но чуть что – налево кру-гом! и всем личным составом правильно меняют ориентацию. То за социализм, а то за… ка… кап… коммунизм! И всем по миру, кто такую же готовность выкажет – давать золота без счёта. Пусть всюду полыхает наша победоносная, перманентная…

Тут Хрущёв вновь оглядывается на Троцкого, но тот с укором качает головой, показывает ледоруб и прикладывает палец к устам, типа «Тсс, не спеши оглашать!»

За окнами вновь приближается пение крестного хода.

– Когда ж это кончится?! Гнать их отсюда!.. И последнее, – добавляет Хрущёв уже тише, за локоть отводя Серова в угол, чтоб даже Троцкий не услышал, – хочу я знать, какие рукописи и церковные святыни онхранил скрытно от всех. Ну?.. ты ведь что-то знаешь, да?.. Было что-то такое, особенное… говори, Иван, выкладывай. Какая-то особая тетрадка, старая, старинная, а в ней запись о том, кто Россию купил… или продал… Где это хранится, в каком сейфе?

Высоченный – чуть не на голову выше Хрущёва, – Серов мнётся, жмётся и смущается как недотрога:

– Было у него кое-что… важное… Бокий с Барченко раздобыли, нарочно в Париж посылали людей, чтобы выкрали… даже убили там кого-то…

– Тьфу! два хохла-масона!.. что они могли добыть? Помню я этих стрекулистов – один в свитке и смушковой шапке ходил, кушаком подпоясанный, другой на картах и по ладони гадал. Правильно их Ежов расстрелял, только деньги зря тратили. С Блюмкиным эту искали, Шалалу…

– Шамбалу.

– Ну, и чем они его дурачили?

– Тут всё серьёзно, Никита Сергеевич. Привезли ему не что-нибудь, а… – Серов переходит на шёпот, озираясь, – Августову крабицу!

– Эт-то что ещё за чушь?..

– Сердоликовая чаша, в золото оправлена, а на крышке её – золотая змея кольцом свилась, то есть знак вечности… Из этой чаши государей российских на царство помазывали. И кто священным миром из неё помазан будет, тому жить суждено пятью пятнадцать лет и править. Это, – уже громче и смелее говорит Серов, – поповские басни. Будто раньше чаша принадлежала римскому императору, а после – византийскому…

В кабинете Сталина темнеет, за окном мреет беловатое свеченье с синевой, как отражение полной Луны от свежевыпавшего снега. Хрущёв оглядывается в страхе, сутулится, вжимая голову в плечи; фигура Серова размывается в полутьме, а голос его становится гулким, далёким, будто звучит с потолка или выше:

– …и на чаше наведены инкрустацией златые монограммы Β.Β. 3, что значит «Царь Царей», и P.D. 4, «Порфирородный Владыка»…

Свеченье из окна становится сильней, от чего мрак в кабинете почему-то лишь больше сгущается. Картина с Троцким тускнеет, её совсем не видно, зато проступает, словно наваждение, картина, где изображён Сталин в полный рост – он курит трубку и усмехается в усы.

Из-за окна доносится, приближаясь и усиливаясь, хоровое пение Иисусовой молитвы. Хрущёв пытается стряхнуть с себя морок, плюёт в сторону призрачного Сталина, показывает ему пальцами «козу» и торопливо бормочет:

– Сгинь, рассыпься! Крест, замок, аминь десять раз! Не я тебя убивал, не я отраву наливал, не я в стакане подавал!.. Уйди, уйди, окаянный!

Серов, демонстративно зажав уши, делает вид, что ничего этого не слышит.

На месте Сталина вдруг проступает кино, как маленький босой Хрущёв пасёт свиней, учится в сельской школе и живёт в посёлке Сучий, а потом – бац! Случайно знакомится с Аллилуевой, потом случайно так в секретари парткома, дальше чистки в рядах партии, и вот он уже пляшет гопак для Иосифа Виссарионыча. Бррр! противно вспоминать!..

Пение стихает, лампы в кабинете вновь разгораются ярче. Хрущёв распрямляется и с облегчением переводит дыхание:

– Ффу!.. погода плохая, давит. Ну, я так и знал, что этот семинарист-бомбист был тайным веруном и поповствующим. И чашку эту себе притащил, чтоб боженька его хранил. К Матроне ездил, икону вкруг Москвы катал на самолёте… где чашка-то?

– А вот в тумбе стола.

– Я из неё плевательницу сделаю. Чтоб все туда харкали.

– Я бы не советовал, – мямлит Серов, отводя глаза.

– Что так? Ты разве воцерковленный? а?

– Нет, член партии. Но вот вы про тетрадку спрашивали…

– Да, чуть не забыл. И где она?

– Тут её нет. Утоплена в нечистом месте. Чтоб сгнила.

– Та-ак… а что в ней было такого, этакого… запретного?

Склонившись к уху Хрущёва, Серов долго и очень тихо шепчет.

– Да ты что говоришь?!..

Серов продолжает шептать.

– Быть не может!..

– А вот так, товарищ первый секретарь.

– И что ж, мы это соблюдаем до сих пор?!..

– Он отверг. Предлагали ему мальтийский крест получить – отказался.

– А тот майор госбезопасности, который…

– Сгнил в астраханском лепрозории. Скоротечная проказа. И пока язык изо рта не вывалился, всё лопотал о каком-то Шестистрочии, где ему это было предсказано. Повторял видуй 5 – мол, согрешил, оскорбил труд писца и свидетельство истины. Хотел свидеться с цадиком, но ему отказали. Всё-таки коммунист, майор, и тут такое.

Хрущёв глубоко задумывается, затем решительно говорит:

– Ну к чёрту. Храни Бог от таких тетрадок и чаш. Убрать эту крабицу куда подальше. Если был договор с голландцами, будем о нём толковать, а нет – значит, нет. Но если ещё раз эта рукопись всплывёт – сжечь, не читая. Лучше её спалить, чем всей страной спалиться. Кто ж мы будем, если её прочтут?.. были «передовой отряд», «руководящее ядро», а получится – бурмистры, барином назначены. Что нам советские граждане скажут?.. Мы-де были Союз нерушимый, в войне победили, а на самом-то деле – пристройка к Голландии, флигель дощатый, сарай или хлев… Все учебники вновь переписывать… Нет, жечь! в печь!

– А вы как полагаете? – обращается он в зал.

– Конспирология какая-то… А мне понравилось. Где это можно почитать? – откликаются зрители. – Как оно называется-то?.. О чём вообще разговор? какие голландцы?.. Не, вот про крабицу прикольно, можно мистический триллер снять. Крабица это самка краба, да? Такая здоровенная, с автобус… клешни, челюсти, класс. Боевой сай-фай «Сталин VS Крабица». Потом она откладывает роковые яйца…

Не выдержав, среди рядов зрительного зала встаёт молчавший до сих пор неизвестно кто в очках, снимает с головы очки и кожу с волосами. Оказывается, он был в латексной маске, под которой – слепок головы без рта и глаз из тёмно-синего стекла с движущимися золотыми искрами. На воротник сорочки и пиджак стекает его кровь, похожая на купорос.

– Я незримый куратор Прачечной и всего остального, – говорит он внятным и чётким нечеловеческим голосом. – От имени Прачечной я отзываю прокатное удостоверение этого фильма и приказываю растворить плёнку в ацетоне. Любые сведения о сделках с Оранской династией, а также с Суверенным военным гостеприимным орденом Святого Иоанна, Иерусалима, Родоса и Мальты являются трефными и не могут быть оглашены. Все свидетели оглашения подлежат милостивой элиминации без мучений. Пустите газ, – обращается он к кому-то наверху, подняв безглазое лицо.

Раздаётся еле слышное шипение, из вентиляционных решёток вытекает клубящийся дым. Все присутствующие, кроме существа из тёмно-синего стекла, как бы засыпают.

Куратор всего обращается лично к вам:

– Надеюсь, вы хорошо поняли намёк?.. Конец фильма.

Экран постепенно гаснет, звучит проникновенный шансон:

Предо мною икона

И запретная зона,

И маячит на вышке

С пулемётом чекист.

За кадром слышен удаляющийся голос Хрущёва:

– Списки на расстрел, что я подписывал, все сожжены?

– Все до единого, Никита Сергеевич, я лично проследил, – отвечает Серов. – И протокол о сожжении – тоже. Подписали – и в огонь. Не осталось ничего.

– Оце добре! Ах, як файно! як чудово! Тепер я чистий, я ні в чому не замазаний!.. Заспіваємо!.. Несе Галя воду, коромисло гнеться, за нею Іванко, як барвінок в'ється…

* * *

Первой реакцией Николы было, конечно, отрицание. Принять сказанное Клавдией его разум с возмущением отказывался. Стоит с ней согласиться – и можно вступать в клуб сторонников плоской Земли, или полой Земли, или какие там ещё есть общества голимых сумасбродов.

За время, пока он пылко возражал, приводил аргументы в пользу официозной истории и взывал к логике, они успели пересесть на рельсовый автобус и под металлический звук колёс и урчание дизеля катили по одноколейке между лесных стен. Тут не было и телеграфных столбов – то ли до Клюсина провода не дотянули, то ли их уже сняли и продали.

– То, что вы говорите – невозможно. Это теория заговора.

– Это практика заговора, причём успешного.

– Но невозможно подменить человека так, чтоб выдать одного за другого.

– Было, и не раз. Пара первых Лжедмитриев охотно бы с вами поспорила. Затем Шолохов, Броз Тито – вполне вероятно, что они удачные подменыши, очень способные; второй даже страну возглавил. Довольно мутные биографии у Сталина, Андропова, Косыгина, да и к нынешнему лидеру всея Руси есть кое-какие вопросы. Но это ещё ждёт своих исследователей, в то время как с Герром Питером всё ясно – Дидрик сопровождал сменщика в Россию, а Виллем свёл его с особой, предназначенной ему в супруги…

– Абсурд. Вымысел. Зачем было штатгальтеру с помощью столь сложной комбинации внедрять сюда эти фигуры? Не проще ли обаять, прельстить, совратить реального Петра соблазнами Европы? его и так уже споили в Кукуй-слободе.

– Вильгельм III встречался с ним лично, мог оценить его свойства и склонности. Возможно, он заподозрил в Петре любовь к России – бо́льшую, чем восхищение Европой. Тогда всё дальнейшее объяснимо. Чем иметь дело с неуправляемым, непредсказуемым царём московитов, куда надёжней заменить его своим, послушным человеком. Даже больше – династией. Уж в чём, а в махинациях и комбинациях Оранские поднаторели… А потом держать семейку самозванцев на поводке, время от времени то поощряя, то угрожая разоблачением. Вспомните – Нидерланды и Пруссия тотчас признали Петра императором, едва он был так назван. Остальные долго медлили…

– Пруссия… при чём тут Пруссия?

– Есть мнение, что Герр Питер был из нижненемецких земель. Бастард, но очень хороших кровей, родня Оранским. С этим у коронованных строго – доверить страну можно лишь своему, кровному, даже если его сапоги без подмёток, а кафтан в заплатах. Дидрик знал, кем был Питер, но молчал. Лишь раз обмолвился, что тот служил во флоте.

– Пусть… да… но дать ему в жёны неизвестного рода ливонку Марту – это не дар родственнику, а издёвка и бесчестие. Так свои не поступают.

– Вы так полагаете?.. – Клава рассмеялась. – «Неизвестного рода» здесь главное. Балтийские правители не сдерживали муравьёв в штанах, их незаконного потомства там не счесть… и породниться с ними считалось за честь. Особенно какому-нибудь шкиперу Петеру, волей штатгальтера ставшему смотрящим по России. Легитимность по крови – превыше всего! А позор… в некоторых орденах можно возвыситься только через унижение. Надеть шутовской колпак, показать зад, поцеловать жабу, жениться на шлюхе. Все посвящённые будут аплодировать и поздравлять с новым левелом. Так что ничего русского в Романовых нет вообще… и не было, учитывая, что их прародитель – прусский релокант Андрей Кобыла. Андреас Штуте.

В задумчивости Никола смолк.

Всё оказалось куда хуже, чем он полагал.

Молчаливый Дидрик пожалел ван Свитенов, не открыл им цель своего приезда. Зато совестливый Виллем не сдержался. И спецслужбы всех режимов, правивших Россией, охотились за его уникальными мемуарами, чтобы сжечь, утопить, сгноить, не дать показаться на свет ни единой строке, иначе…

…да что «иначе»? Разве простолюдинам в Клюсине, Пронске, Ряжске, Весьегонске, Глупове, Муроме не всё равно, кто ими правит? Куда и почём царь Пётр отправляет лес, воск, пеньку, поташ, а генсек Леонид – нефть, газ, железо, удобрения? Как зовут силовика – участковый или околоточный? кто над тобой доминирует – статский советник или мэр?

Но в том-то и беда, что все они – губернаторы, цари, партийные секретари, – убеждали, заставляли, принуждали верить, что они свои, родные, местные, соль, поташ и мочевина земли русской, тобой званы на царство, тобой единогласно избраны, тобою делегированы в совет мудрых, чтобы заботиться о благе Отечества и о тебе лично, россиянин.

И вдруг откроется, что они – внешние управляющие, неизвестно кто, перелицованные немцы, шумеры, ливонцы, перевёртыши, тайно получающие ярлык на княженье в Амстердаме, а потом и явно – мальтийский крест.

И обожаемый, всуе цитируемый с придыханьем император – changeling 6, шкипер северных морей, пьяница и драчун, назначенный в цари за знание манер, языков и навигации, за жестокость и неумеренное честолюбие.

Поставьте всё это в учебники вместо знакомых вам восхвалений – и вы получите стадию отрицания, потом гнева, а что дальше, неизвестно.

Разумеется, Смальто с радостью примет этот документ в свои хранилища. Раз уж Оранская династия и её ставленники не преуспели.

Одно не давало Николе покоя среди сомнений нынешнего дня:

«Странно, «Список Отчеславы» был уничтожен, но сведущие уверены, что он цел. Иначе бы мне не оплачивали работу. Джудекка не даёт денег на заведомо пустые поиски. Он сделал на меня ставку… и хочет выиграть».

* * *

Они сошли на маленькой бедной станции, дошли до трёхэтажного дома, где сняли квартиру. Хозяйка равнодушно передала им ключи. Было уже начало пятого, солнце клонилось к закату; съёмку с воздуха Клавдия назначила на завтра, а остаток светлого дня предложила посвятить прогулке в парке.

Собственно, посёлок Клюсин находился между станцией с её поржавевшими путями и заброшенным, одичавшим господским парком. Местные алкоголики предпочитали распивать спиртное в сквере у памятника Ленину, а хулиганы – дебоширить в Гурьево, на семь километров северней, где трасса оживлённее и магазинчик 24/7. Усадьба Вельяновых была, на их взгляд, не приспособлена для культурного досуга.

Зато для романтических прогулок она более чем подходила.

Закатный свет мягко озарял желтеющие деревья. Воздух был сух, прозрачен и напоён тонким ароматом увядания. Клавдия шла, подняв лицо и медленно вдыхая, а потом вполголоса стала читать из Лидии Чарской:

Снова осень настала… Осыпался сад…

Обнажённые клёны его сторожат.

И шуршит под ногами сухая листва,

Всё лепечет чуть слышно слова – не слова:

Шепчет сказку о жизни короткой своей…

– Почему вы молчите, Никола? Полюбуйтесь парком… как он красив! Если прислушаться, вам откроются звуки минувшего – цокот копыт, шуршание колёс кареты, звуки музыки… Однажды здесь гостил сам Бенкендорф…

– Я читал об этом. Да, прелестные места… – Никола взглянул на идущую рядом девушку, и она показалась ему особенно милой на фоне листвы.

– А вон там виден шпиль усадебной церкви. Ей двести семьдесят лет. Освящена во имя блаженной Клеопатры Палестинской. Меня там крестили…

– Вас?..

– О, нет, я оговорилась. От вдохновения. Мою пра-пра… много раз «пра»-бабушку. Меня всегда охватывает высокая и сладкая печаль при входе в этот парк. Когда я приезжала сюда девочкой, то забиралась в церковь и представляла, как тут было. Может, поэтому я стала краеведом. Мне нравится сохранять память о минувшем. Но вы всё равно опечалены… Неужели история Виллема так вас задела? Это же правда. Да, горькая. Но с ней надо жить. И не подчиняться ей, а противостоять. Не отвергать её, а…

Они уже вошли в парк и оказались на поляне перед парадным крыльцом особняка – полуразрушенного, опустошённого, зияющего провалами окон. Дома Клюсина скрылись из глаз за поворотом тропы.

Из-за деревьев к ним быстро и бесшумно вышли двое в маскировочной форме, в мягких шлемах-масках – только глаза видны, – с оружием и портативными рациями на поясах.

– Вы нарочно меня привели сюда, – сдавленно проговорил Никола, останавливаясь и остро ощущая себя безоружным. Приехал. Посмотрел Россию. – Вы всё это знали заранее… Зачем?

– Это всё Рома… я уверена, что он, – так же тихо отозвалась Клавдия.

– Добрый вечер, Клеопатра Георгиевна, – чуть наклонил голову один, видимо, старший. – Мы вас заждались. Наконец-то вы вместе с родственником. У вас призовая игра – вы находите то, что все мы ищем, объясняете, почему оно такое… стойкое, и как его устранить. Ведь есть же объяснение и способ, верно?

– А какой приз в игре?

– Самый ценный – вы остаётесь живы. Потому что без автографа любые слова – ноль, ничто. Да, причём устранить автограф вы должны сами, своими руками. А то есть поверье, что это приносит несчастье.

– Ну, а моя-то роль какая? – мрачно спросил Никола.

– Вы её уже сыграли, приманив к себе графиню. Она не могла остаться равнодушной, почуяв, что кто-то ведёт поиск в нужном направлении. Вообще, за вами наблюдали от Флоренции, и вы не обманули наших ожиданий. Кстати, Джудекка передаёт вам привет. Он велел сказать, что вы приняты в штат NSSS.

– Но я не нашёл документ.

– Сейчас найдёте. Графиня покажет нам, где он лежит, а вы достанете его из тайника. Так ваша щепетильность не пострадает. Не бойтесь – вы ван Свитен, на вас тетрадка не подействует. Итак, графиня?..

При всём напряжении и предчувствии смерти – оно висело в воздухе как статическое электричество, – Никола заметил, что Клавдия… нет, всё же Клива, Клеопатра!.. как-то поразительно спокойна, даже небрежна. Она вздрогнула лишь в первый миг, когда двое пятнистых появились из зарослей, а потом вновь овладела собой.

– Нужен лом, – объявила она.

– Имеется. Давай, – обратился старший к напарнику, не отрывая глаз от замершей перед ним пары.

– Вторая ступенька крыльца. Вот этот камень. Подцепить и отвалить.

Напарник выполнил это с точностью опытного силача. Открылась тёмная сырая ниша, в которой лежало что-то вроде книги, обёрнутое в кожу и стянутое ремешком.

– Барон, ваш ход. Доставайте свёрток.

– Нет, – вдруг сказала Клива. – Так не пойдёт. Нужна жертва.

– Уточните, какая. – Старший относился к делу технично, даже зная, что это касается неких неосязаемых материй.

– Что значит – «какая»?.. кровавая. Служенье муз требует жертвенной крови. Или жизни. Иначе обряд не свершится. И всё вернётся на круги своя…

– Ну, если вы настаиваете…

– Я требую.

– Тем более. Понял, выполняю.

Все посмотрели на Николу, и он осознал, что погиб.

В следующий момент голова старшего – вернее, та её часть, что выше бровей, – как-то подпрыгнула и разметалась в стороны кусками вместе с клочьями шлем-маски. На Николу брызнуло тёплым и мокрым. Он замер.

Вторая пуля смела напарника.

– Снайперская крупнокалиберная, – задумчиво проговорила Клива, не меняясь в лице. – Чтобы уж наверняка. Они думали, что идут на захват… Быки тоже что-то думают, идя на бойню.

– Господи, что это?.. – обрёл голос Никола.

– Жертва, как сказано. Достань тетрадь и обмакни её угол в кровь. Дымящаяся кровь угодна и богам, и музам. Рукопись должна насытиться, тогда она продолжит путь во времени.

– Кто это сделал?..

– Тот, кто не хочет, чтобы рукопись пропала. Такие люди тоже есть… а другие должны помнить – истина жива. Пусть они остаются в вечном страхе перед разоблачением. Если открыть страницы и прочитать Шестистрочие, никакие мальтийские обереги их не спасут. Делай же, Никола!.. Прими наконец своё служение – и идём вместе!

И удивительное дело – когда он, преодолев себя, погрузил уголок «Списка…» в тёмно-красную лужицу, кровь всосалась в листы без следа. Он нарочно пролистал желтоватые страницы, покрытые старинным почерком Клеопатры Свитенской – ничего! словно тетрадь жадно выпила жертву.

На последней странице он прочитал:

Кто это напишет

И к Богу отыдет,

Тот снова задышит

И солнце увидит.

– Вот и разгадка, – сказала Клива за спиной. – Не бессмертие, конечно, но жизнь в воплощении. Как сохранение памяти в рукописях.

– Вряд ли мы будем снимать парк с воздуха.

– Сегодня на такси уедем. Срочные дела в Москве.

– У меня вся куртка…

– Поводи по ней тетрадью.

– А эти трупы…

– Их уберут. Но они, ныне покойные, должны были отчитаться о проделанной работе, однако сделать этого не смогут. Через час начнётся суматоха. Надо быстро добраться до Спас-Затишья, заночуем в монастыре, а завтра отправимся дальше с паломниками. У меня там знакомые, они помогут. И упаси тебя Боже скрываться на квартирах, которые подсказал Джудекка. Именно там тебя и будут ждать.

* * *

– Никколо, я очень удивлён, – дружески ворковал великий секретарь, пока специалисты пытались установить, откуда ведёт разговор беглый архивист. – Ваше место – в штате Светлейшего Общества, а не в схронах каких-то сомнительных российских организаций. Вас ждёт щедрая награда, если вы доставите нам рукопись.

– Синьор Джудекка, я убедился, что ваши задания печально кончаются для исполнителей. Дион Глухой уже погиб, а я должен был стать следующим. Каждый, нашедший свидетельство о документе, отправляется на тот свет.

– Но вы-то уцелели. Мало того, у вас замечательные перспективы.

– Тверь, – сообщил специалист, и Джудекка поощрил его кивком – ищите, ищите точнее.

– Да, кое-какие перспективы есть, и я постараюсь их использовать. Архив тамплиеров, похищенный Мальтийским орденом, двухтомник Воланского «Письма о славянских древностях», сожжённый по приказу Николая I, тетради раскольника Талицкого против Петра I, за которые автора закоптили заживо… есть много уникумов, которым стоит посвятить время.

– Сиреневая улица, дом два. Это гостиница.

– Быстро группу захвата туда… Тем же самым, Никколо, вы можете заняться под эгидой Смальто.

– Не могу. Потому что вы знаете, что я знаю, а это вас не устраивает. Вы хотите уничтожить эту память, а я – сохранить.

– Вы взрослый и разумный человек. Вам должно быть ясно, что не вся история годна для публикации. Иначе массам грозят потрясения, а государствам – мятежи и беспорядки. Мы призваны скрыть опасное, чтобы сохранить для будущего.

– Да, я повзрослел достаточно, чтобы понять, кто вы. Теперь мы по разные стороны. И добрый совет – не ищите меня. Отзовите группу, которую вы – я уверен, – уже послали. Они найдут в мусорном ящике мобильный телефон с приставкой и системой самоподрыва. Вдруг кого-то поранит, а я не хочу лишней крови. Прощайте, синьор великий секретарь.

– Никколо! я найду вас! Я найду эту тетрадь, будьте уверены!

На том конце канала связи собеседник расхохотался, и Джудекка услышал вместе с мужским смехом – женский. Кто-то ещё слышал весь их разговор, какая-то посторонняя женщина.

– Удачи, синьор Джудекка! Список Отчеславы ждёт вас!

– А теперь, Клио, – сказал он, отключив связь, – мне возвращаться некуда. Я остаюсь с тобой.

* * *

© Людмила Белаш, Александр Белаш, 2023

Пенза, 13 сентября – 7октября 2023

1 (англ.) Графиня Клавдия

2 (англ.) ничейная земля

3 (греч.) Βασιλιάδων Βασιλιάς, титул византийских императоров

4 (лат.) Porphyrogenitus Dominus, титул византийских императоров

5 покаяние в иудаизме

6 (англ.) подменыш, оставленный феей взамен похищенного человеческого ребёнка