О добрых делах

Первая встречная

Подле дороги сидела дряхлая старушонка в латаном черном платье и рваной шали. Пегие волосы были стянуты в узел на затылке, бородавки покрывали нос и подбородок. Внушительная охапка хвороста, перехваченная веревкой, лежала у нее за спиной.

Дорога была уже давно заброшена — когда-то она соединяла две деревни и шла дальше до города, но с тех пор, как одна из деревень пострадала от мора прошлой весной, жители покинули ее, и дорогой пользовались только случайные странники, желающие срезать путь до Морица. Впрочем, эта дорога доброй славой все равно не пользовалась.

Очень уж темные истории про нее рассказывали, и будто разбойников много там водилось... хотя, конечно, брехня это все. Какие ж разбойники сидят на заброшенных дорогах, их всё на наезженные и людные тракты тянет, где есть чем поживиться.

Люди тем не менее пропадали, а виновных не находилось.

Этот путник шел споро и уверенно, явно не опасаясь ничего. Однако же не забывал посматривать по сторонам и внимательно прислушиваться, мягко ступая обутыми в хорошие кожаные сапоги ногами.

Когда он поравнялся со старушонкой, та вскинула голову и жалобно протянула: «Помоги, добрый человек, помоги бедной слабой женщине!»

Путник быстро оглядел окрестности и, убедившись, что никого вокруг нет, остановился. Старушка, встретившись глазами с ним, невольно вздрогнула, сама себе подивившись. Желтые равнодушные глаза путника цепко глядели на нее. Сам он был среднего роста, одет в черные, старомодные, но добротные одежды. За плечами был ранец, похожий на солдатский, но тоже черного цвета, на поясе висела пара подстреленных голубей. Встрепанные, неровно обрезанные черные волосы, высокомерный взгляд, ровная осанка и серебряная серьга в ухе говорили о том, что юноша — отпрыск какого-нибудь обедневшего дворянского семейства.

Старуха вздохнула пожалостливее и привычно зачастила:

— Не пройди мимо, господин! Помоги больной старухе! Я набрала хвороста, но сил дотащить до дому нет. Холодно, и старые кости болят, без огня я долго не протяну. Помоги донести вязанку, господин! В благодарность я угощу тебя сладкой ключевой водой, свежим хлебом и сыром. Уж я-то знаю, как долог и утомителен этот путь, а ты и половины не одолел, господин.

Путник прищурился.

— Кой черт тебе знать, куда я иду, старуха, чтоб говорить, сколько я уже прошел! — сердито произнес он.

Голос его был неприятным, тихим и хриплым, будто скрип ржавых дверных петель. Юноша подошел к вязанке, проверил веревку и узел, а потом одним легким движением закинул хворост на плечо.

— Ну, показывай дорогу.

Старушка поднялась на трясущиеся ноги, выпростала из складок коричневой юбки палку, и опираясь на нее, похромала вглубь леса. Еле видная тропинка вела в гору.

— Как зовут-то тебя, добрый человек? — ласково спросила старуха. — Не боишься один ходить?

— Раду, — буркнул юноша, не отвечая на второй вопрос, и, обернувшись напоследок, зашагал за старухой.

Почти сразу после того, как они свернули с дороги, тропинка стала куда заметнее и ровнее. Старуха достаточно споро ковыляла по ней, следом шел Раду, цепляясь связкой хвороста за ветки и постоянно оглядываясь вокруг. Тропинка ровно бежала вверх по холму, иногда извиваясь и ныряя в небольшие овражки. Осеннее солнце мягко светило сквозь кроны деревьев. В прозрачном воздухе пряно веяло опавшей листвой.

Домик старухи был достаточно далеко от дороги, притулился на склоне, окруженный черным покосившимся плетнем. Полусгнившая калитка была просто прислонена к опорному столбу. Сам домик был не лучше: потемневшие от времени стены, некогда беленые, поросли мхом и лишайником, а в некоторых местах проглядывали прутья основы, высокая крыша горбом вздымалась над домом, щерясь дырами от сломанной дранки. Войдя во двор, Раду равнодушно окинул взглядом и эти полуразрушенные стены, и хлипкий навес для дров, и черный от времени сруб колодца.

От дома несло гнилью.

—Так у тебя там дрова лежат, — указал Раду старухе и кивнул подбородком на навес.

— Сил нет, сил нет, господин, да и топор затупился, — забормотала старуха.

— И воду из колодца небось по полведра таскаешь?

— Да, господин, — осторожно сказала старуха.

Раду несколько мгновений смотрел на нее, раздумывая, потом сбросил вязанку у крыльца, снял свой ранец и длинный кафтан.

— Я тебе воды достану и дров наколю, — спокойно сказал Раду.

Старуха попыталась было возразить, но Раду посмотрел на нее очень тяжелым взглядом, и та замолчала.

Сноровисто натаскал воды в дубовую кадку, что стояла в сенях, прежде вылив из нее остатки затхлой воды.

Дальше в дом дом бабка его не пустила — неприбрано, мол. И Раду сморщил нос, чуя душный дурной запах из-за покосившейся двери. Бабка суетливо сгребла мусор и плесневелые кости, валявшиеся на крылечке, снова пожаловалась на немощь.

Раду только проворчал что-то, потом вынул из ранца точильный камень, довел до ума топор и пару ржавых ножей, которые быстро подсунула старуха. Сама бабка тем временем становилась все мрачнее и молчаливее, с подозрением поглядывая на странного благодетеля. Раду не переставая цыкать и ворчать, отправился во двор колоть дрова.

Там старуха поднесла ему воды и хлеба, как обещала, Раду покривился на черствую горбушку, но тем не менее принял то и другое и отослал старуху за солью. Подкрепившись, Раду взялся за дрова. Видно было, что дело это не очень привычное для него, полешки выходили неровные, да и махать топором Раду вскоре утомился, но, сжав губы, наколол достаточную груду. Бабка все это время суетилась позади, внимательно приглядывая за юношей. Когда тот останавливался передохнуть, она пыталась незаметно, бочком подобраться ближе, но стоило ему вновь взмахнуть топором, бабка отшатывалась назад.

В конце концов, сложив поленницу под навесом, Раду присел на колоду, утирая лоб ладонью. Потом сжал виски руками, склонив голову. Старуха немедленно начала подкрадываться сзади. В руке у нее был зажат нож. Губы ее беззвучно тряслись.

— Хватит уже, — не оборачиваясь бросил Раду. — Не пил я твоей воды, а так тебе со мной не совладать, ведьма.

Он встал, потянувшись, и твердо взглянул на нее.

— Эх ты, старая, до чего ж дошла, посмотри на себя... Людей жрешь, спишь на плесени и грибах... На первое время я тебе голубей-то оставлю, себе других поймаю. Воды тебе хватит, и дров на дюжину дней. А там, бабка, решайся, или в город тебе надо подаваться, или ученицу искать. Одной тебе не выдержать.

Он помолчал немного, желая, чтобы она хорошо поняла его.

— Я обратно идти буду, зайду к тебе. Если останется все как прежде, я тебя сожгу, как ведьм и полагается по закону.

Старуха выпрямилась насколько могла и сурово взглянула на юношу.

— Чем обязана такой… милости?.. Ты, мальчишка, мне не указ. Я сама себе хозяйка, и так впредь будет.

— Я одной ведьме задолжал в свое время, — Раду сплюнул. — Так в оплату за свою услугу она взяла с меня обещание: помочь первой ведьме, что встречу. А ты, стало быть, первая ведьма в беде, что мне повстречалась.

Раду сходил за кафтаном и, надевая его, задумчиво щурился.

— Ты, бабка, если думаешь, что мне сил с тобой не хватит справиться, то не думай. Ведьма мне по зубам.

Он подумал еще и твердо кивнул:

— Точно по зубам.

Уговор

— Вначале у нас был уговор: не вмешиваться, не разговаривать с чужими, идти мимо, что бы мы ни видели… тогда война только закончилась, чего только ни встречалось по дороге. Мы ведь всего лишь… мы ведь всего лишь две девушки, и Раду еще долечивал раны. У нас был кинжал и складная балестра, вот и все. Мы старались прибиваться к обозам, чтобы не путешествовать одним, а нелюдимость Раду и его резкие отповеди держали людей на расстоянии. Мы не хотели ничем выдать себя. Поэтому и уговор придумали — мы решили, что спасать будем только себя. У нас не было сил на других.

Тию вскинула подбородок, с вызовом глядя на Корнелия. И, хотя он и не думал осуждать, Тию продолжила, будто бы оправдываясь:

— Мы сами шли по грани, и это был наш способ выжить. Мы проходили мимо тех, кто грабил более слабых, мимо всех несправедливостей… пока не случилась та история с малышом. Мы тогда в обозе шли, приплатили одной торговке, и она пустила нас на свою телегу. А перед нами ехала семья. Я сразу поняла, что они из знатных, очень уж слабо они скрывались, да и при них была служанка с мужем и ребенком. Забывались постоянно, приказывали ей то одно, то другое.

Тию помотала головой и прикрыла глаза, вспоминая.

— Нет, не так. Эта женщина, служанка, не при них была. Она их спасла, укрыла и помогла выехать. Они продолжали ею помыкать, не считали человеком. А у нее младенец был, уж она разрывалась, и не оставишь ведь его, маленький совсем, на руках. И вот у нас на глазах она отказалась что-то сделать, потому что младенца кормила. Муж ее тогда сидел правил лошадьми и задремал от усталости. А этот… князек… разошелся. Шипел, плевался. Потом ударил ее по лицу, младенца выхватил — и выбросил.

Тию сцепила перед собой руки.

— Живого человека! Выбросил!.. Совершенно беспомощного, маленького — в грязь! — она прикусила губу, потом спокойнее сказала: — Правда, хорошо, что в грязь. Малыш не пострадал, только испачкался и ушибся немного. А мать его… не бросилась, за ним, а прощения стала просить. За то, что не так себя вела. Муж вступился было, да этот князь выше да толще был, и его ударил тоже. А Раду… Раду тогда совсем не такой был, не как сейчас. Он почти не разговаривал, и, казалось, будто ему ни до чего дела нет.

— И… что случилось? — спросил Корнелий, потому что Тию примолкла.

— Телеги остановились. Муж женщины бросил поводья, наша встала следом, и все остальные. Обычно никто в такие дела не влезает, разве что это мешает обозу, и мы раньше тоже… но тут Раду сказал мне «Забери мелкого» и просто прыгнул вперед. Он прошелся по остальным сидящим в той телеге, раскидывая их в стороны. Он даже пнул ту женщину, мать ребенка. Добрался до князя и молча ударил. Тот ругался, кричал, отмахивался в ответ, но Раду просто бил, потом выбросил его из телеги. А я как раз малыша подняла. Он… знаете, младенцы такие теплые, такие маленькие и хрупкие. Как можно их обижать? Он ревел, даже задыхался от плача, а я не знала, как его держать, как повернуть… Раду спрыгнул следом и бил князя, пока у того лицо совсем красным от крови не сделалось. Я не останавливала. Мне казалось это правильным. Ужасно, да?

Корнелий пожал плечами.

— Мне кажется, вы и сейчас считаете это правильным, — сказал он. — А у Раду, как я уже заметил, крайне обостренное чувство справедливости. Своеобразное, должен сказать. Я вас не осуждаю.

Тию кивнула.

— Да, наверно, вы правы. Если бы это повторилось, я и сейчас не стала его останавливать. Женщины — жена и дочери князя кричали и плакали, но боялись подойти. А я… я даже сначала не хотела отдавать малыша. Он успокоился, и мне было страшно возвращать его матери. Меня так поразило, что она просила прощения у князя. Если бы это со мной было, то я… Раду той женщине так и сказал: «В следующий раз дерись за него». Он вообще всех учит драться, будто другого ничего делать нельзя. Вот после этого Раду перестал соблюдать уговор. Если ему казалось, что надо за кого-то вступиться, он так и делал. И я ему не напоминала.

Тию криво улыбнулась и опустила глаза на сцепленные руки.

— Мы ведь всё равно умрем, господин Тенда. Рано или поздно. Пусть уж это произойдет со спокойной совестью.

— Может быть, — пожал плечами Корнелий, не споря. Прежде ему не было нужды составлять свое мнение о таких философских вопросах, поэтому даже стало как-то неловко, и он сменил тему. — А с тем князем что потом было?

— Не знаю. Его погрузили на телегу, перевязали, и на следующем перепутье они свернули в другую сторону, так что мы их больше не видели.

— Мне кажется, за время вашего путешествия вы себе столько врагов нажили, — задумчиво сказал Корнелий.

— Врагов? Не думаю. Обиженных разве что. Но у Раду есть привычка — если кто начинает говорить что-нибудь вроде «А! Это ты! Это ты тогда!..», то Раду сразу бьет. А потом уже выясняет, о чем была речь.

— Кто бы сомневался, — пробормотал Корнелий.

Погоня

*****

Внимание! Ничего из описанного далее, не происходило в основной истории (разве что вошло отдельными моментами). Все эти люди, село (предшественник Тичан), происшествие с разбойниками, все осталось в черновиках.

По некоторым деталям можно догадаться, что и время действия и место впоследствии сместились.

*****

Билька осел на землю, пачкая штаны пылью. Схватил голову руками и закачался. Пустота. Ни мыслей, ни идей, один лишь страх. Губа разбитая саднила. Он глянул вверх, на старосту торгового квартала, но не нашелся что сказать.

Вокруг тоже молчали. Это пока еще молчали, но скоро прорвется, вон толстая Лемиха трясется уже, кусая губы, слезы бегут по круглым сдобным щекам. Еще чуть, и запричитает, забьется в плаче, и его сразу подхватят все бабы.

Им легче станет: вроде и сделать нечего, а так хоть что-то.

Бильке не выплакаться.

Грохнула где-то дверь, мягкий торопливый перестук босых ног, и на улицу вылетел мальчишка, старший внук старостин.

— Там господин Раду!.. там господин Раду едет!..

Люди запереглядывались, кто-то с надеждой, кто-то с еще большим испугом.

Ленивая рысца каурой кобылки очень скоро привела Раду на площадь.

— Что за черт, — недовольно проскрипел он, натягивая поводья. — Что вы тут собрались?

Если что Раду и не любил, так это неожиданности разные. Он спешился, держа поводья в руке и подозрительно всех оглядывая. Слезы женщин, угрюмые лица мужчин, разбитые губы Бильки.

— Где Тию? — отрывисто спросил он. — Должна была ждать меня на постоялом дворе, а там пусто, будто черт всех повымел.

Бильке стало еще страшнее.

Раду... кто его знает, что заберется ему в голову? Не ровен час и достанется еще раз... Староста откашлялся, с тоской чувствуя, что ему и говорить, как старшему, остальные рта не раскроют.

— Господин Раду... как же и сказать-то... с час назад увели их, и Лемишинку, и двух ее подруг, и сестрицу вашу...

Раду, мертвенно бледнея, сжал поводья в руке.

— Что... нет, кто?..

— Чупорцы приходили, человекоторговцы... похватали вот... кто понравился...

Раду остановившимся взглядом обвел собравшихся. Ни у кого, кроме Билька, и следа не было, ни побоев, ни ран. Они все правильно поняли, отшатнулись единым духом, отводя глаза.

— Дык ведь... оружные они были, — пробормотал, опустив кудлатую бороду Дягиль. — уставили на нас дула, что тут делать...

— Спирю-солдата и Кривоглазого положили сразу, они даж не сделали ничего...

— И сказали, коли пойдете за нами... — с прорвавшимися наконец слезами, завопила Лемиха. — Только услышим, что идете за нами, сразу порежем всех девок! И по дороге, ироды проклятые, пошли по той самой, что к Иркису идет, и не позвать никого, не минуя их!

Раду вздрогнул, приходя в себя. Внимательно глядел на Лемиху, которая вдругорядь принялась повторять то же самое, да закатилась, закрутила головой, прижав кулаки к вискам, взвыла.

— Заткнись, дура, — сосредоточенно сказал Раду.

Соседка Лемихи тут же с готовностью отвесила той пощечину и вздохнув, прижала сразу к своей впалой груди, поглаживая встрепанные волосы. Сама же с надеждой следила за Раду. Тот думал.

— Ты, — ткнул пальцем в Бильку. — Стрелять умеешь?

— Из самострела... из лука плохо.

— Тащи болты. Ты, — ткнув пальцем в старостину бабу, — неси холстину и веревку, чтоб лошади копыта обвязать. Еще нужен конь, тоже копыта ему надо обвязать. И этого, кузнецова сына зовите сюда. И еще арбалет нужен второй. Быстро.

Он стянул с себя кафтан, чтобы не мешались широкие отвороты на рукавах. Надел перчатки, проверил снятый с луки седла арбалет.

Люди, позабыв недавний ступор, носились вокруг. Старостина баба и дочка ее резали холстину на куски, подходящие для обмотки копыт. Лемиха, пришедшая в себя, побежала воды налить во фляги, хотя Раду отругал ее за лишнюю суету. Принесли из караулки разболтанный старый арбалет и горсть болтов к нему, потом еще по горсточке от кузнеца и мясника (тот развел красными руками, сказав, что еще с войны завалялись). Староста оседлал своего Гнедка.

Тощий, совсем негрозный, с узкими плечами и худыми руками — без его обычных одежд это сильно бросалось в глаза, — Раду кратко и отрывисто говорил:

— Пройдем Ведьминой балкой через лес, срежем путь, если успели они пройти дальше первого поворота, срежем еще раз. Поймаем их на одном из поворотов. Ты, Волчик, дальше поедешь, в город за помощью, а мы их отвлечем и задержим.

— А ну как... а ну как они зарежуть девок-то? — тоненько спросила Лемиха. — Тогдысь они резали, в войну-то еще... не забоятся Матери-заступницы, порежуть...

— Что ж, лучше их продадут, — сухо отозвался Раду, уже сидя в седле. — Пусть сдохнут под каким-нибудь ублюдком, или от гнилой болезни... Пошлите еще кого-нибудь в имение господина медикуса, пусть передадут, что мы... задерживаемся.

Билька и Волчик вдвоем взгромоздились на великолепного Гнедка, нетерпеливо гарцующего. Парни были достаточно худосочными, чтобы мощный жеребец с легкостью нес их. Обеим лошадям обмотали морды тряпками, чтоб не заржали в неурочный час, но копыта пока не обвязывали, пока таиться было не от кого. Будь времени больше, Раду бы приказал снять подковы, но решил, что слишком сильно задержатся. Кратко кивнув своим товарищам, Раду толкнул лошадь пятками и сорвался с места. Гнедок, миг помедлив, без понукания полетел следом, и вскоре всадники исчезли, лишь затихающая дробь копыт еще долго была слышна в помертвелом замершем городе.

Успеют ли? Удастся ли им?

Лемиха вдруг грузно осела на землю, хватаясь за сердце.

— Не дышится, — просипела она. — Аж сперло...

— Вставай, — потянула ее соседка. — Пойдем в церковь. Молиться будем, да ждать.

Тию не молилась. Прошло то время, когда сердце ее успокаивалось, умиротворенное кроткой молитвой, обращенной к богине-матери или брату ее, защитнику слабых. Может, забот у тех много было, или же Тию не заслужила, но молитвы ее более не приносили спокойствия.

Тию лишь склоняла голову так, чтобы не встречаться глазами с чупорцами, чтобы казаться такой же испуганной как другие три девушки. Украдкой она смотрела по сторонам, изучала разбойников и дорогу. Руки были связаны за спиной: не так уж и крепко, но и этого было достаточно, не освободиться.

Я расслабилась, думала она. Я снова стала рассеянной и слабой, как раньше, забыла, что надо быть начеку, и нельзя просто так смеяться или ходить где вздумается. Забыла. И попалась.

Начало моросить, потом дождь усилился, монотонно барабаня по краям телеги, заливая непокрытые головы девушек и бранящихся, накинувших на себя плащ, чупорцев. Дорога размывалась, лошади начали оскальзываться, и телега пошла медленнее.

Молитвы могли не достигать богов. Или же девушки не достойны были их милости. В этой жизни не было могучих рыцарей, случайно оказывающихся в нужном месте и спасающих девиц в беде. Не было волшебников, готовых восстанавливать справедливость. Но в одном была Тию уверена: придет Раду. Рано или поздно придет, чтобы забрать ее отсюда, а потому как только увидела заваливающегося набок возницу, не удивилась. Один из чупорцев, что ехал впереди на лошади, тоже грохнулся в грязь, лошадь заржала, беспорядочно закрутилась вокруг, волоча тело, застрявшее ногой в стремени.

Телегу остановили, и едва это случилось, Тию, навалившись на Мартуцу, которая сидела справа от нее, вместе с ней кулем вывалилась из телеги.

Упала удачно, прямо на Мартуцу, которая взвизгнула, конечно, отбив себе свой пышный зад. Чупорец, который как раз кинулся к ним, застыл на миг, приоткрыв от изумления рот, полный гнилых зубов, но опомнился быстро, заорал: «А ну, стой, куррва!» и бросился к ним, огибая телегу.

Тию кое-как, путаясь в юбках, встала на ноги и попыталась бежать.

Мартуца все возилась на земле и - вот же растяпа, - случайно подсекла Тию, так что та растянулась лицом вниз, и снова, мучительно долго стала возиться, чтобы встать, путаясь в этих юбках, пытаясь связанными за спиной руками хотя бы оттолкнуться... И чупорец этот подскочил как раз, схватил грязной пятерней ее за совсем уже развалившуюся прическу...

Захрипел. Разжал руки и отвалился назад. Тию через плечо видела и закатившиеся белые глаза его, и раскрытый в смертном изумлении рот. И темную лужу, что растеклась по его одежде, из широкой, резаной раны через грудь. И ноги его, которыми он сучил, сдирая стоптанными каблуками размокший дерн. И сгорбленную черную спину Раду, развернувшегося, чтобы встать между ней и телегой.

Пришел.

Кто-то все равно стрелял в чупорцев, хотя Раду стоял тут, а значит, — пришел он не один. Чупорцы давно уже определили, откуда летят болты, укрылись за телегой, так что лишь шапки торчали и переругивались там. Этот второй бил более заполошно, чем Раду, ни разу не попал и заряжал долго. Но это было уже нестрашно. Теперь тут был Раду, и Тию вздохнула, вдохнула полной грудью, вдруг поняв, что до этого дышала еле-еле, будто ком мешал в горле. Раду, не поворачиваясь спиной к телеге, обошел Тию и Мартуцу, разрезая веревки.

Двое чупорцев, которые были вооружены ружьями, лежали сейчас мертвыми в дорожной грязи, так что подобраться к ним было нельзя: товарищ Раду обстреливал тех, кто пытался доползти до ружей. У остальных чупорцев не было при себе ничего дальнобойного, только ножи и сабли, поэтому они сидели пока за телегой.

Не надо было уже ничего делать. Только развернуться и бежать, прятаться в лесу. Прятаться у них всегда хорошо получалось. Даже вместе с Мартуцей, наверно, вышло бы, хотя вдвоем было бы лучше.

Но Раду, видимо, тоже расслабился и смягчился, в этой их новой спокойной жизни. Раньше он бы не думал более ни о чем и не полез бы помогать тем двум квочкам, что скорчились в телеге, боясь быть задетыми. А он пошел, снимая с пояса небольшой арбалет и бросая через плечо ей мешочек с болтами. Тию торопливо развязала его онемевшими руками и вынула болт, чтобы быть готовой сразу заряжать. С двумя арбалетами было бы гораздо сподручнее, но, видимо, второй был у невидимого товарища Раду.

— Беги в лес, — через плечо кинул Раду Мартуце. — И прячься там хорошенько, пока не позовем.

Потом обратился к разбойникам.

— Эй! Уважаемые!

Ответом ему были пара крепких ругательств, от которых Тию стиснула зубы, сжимаясь за спиной Раду.

— Мы обходом послали в Иркис гонца, так что сюда уже едет вооруженный отряд, — сообщил Раду, не моргнув.

— Ты, сука, не слышал, что мы девок порубим, ежели вы рыпнетесь? — заорал один из чупорцев, который таскал Лемишинку за косу, когда та вздумала отбиваться.

И сейчас опять привстал, чтобы схватить девушку, скорчившуюся на дне телеги.

Раду снял его болтом, прямо в лоб. Заливая кровью и телегу, и девушек, чупорец, качнувшись, рухнул вбок. Раду кинул Тию разряженный арбалет и та, трясущимися руками, зарядила его.

— Валите-ка подальше, — сказал он. — Оставьте их и валите, будто вас не было. Будете ждать дольше, вас повяжут.

Лемишинка вдруг пришла в себя, полезла неловко через борт телеги, упала, перевалившись. Товарка ее, зарыдав ни к месту, перепугалась, что ее оставят одну, поторопилась следом.

Тию, по молчаливому кивку Раду, помогла обеим, разрезав путы. Девушки, подбирая юбки, покачиваясь на онемевших от долгого сидения ногах, побежали в лес, вслед за Мартуцей.

Раду и Тию не знали, что Билька, который был оставлен на прикрытие, едва все девушки покинули телегу, и сам бросил свой пост, чтобы не дать им заблудится и отвести обратно. Он ни капли не сомневался в могуществе Раду и не думал, что с тем что-то может случиться.

В конечном итоге чупорцев было-то всего пятеро, один из них был ранен. Главаря вот не задело, незадача.

Он-то и понял первый, что теперь никакой поддержки у этого пацана с девчонкой нет.

Дождь усилился, закрывая все серой пеленой. Волосы прилипли к лицу, мешая глядеть, и Раду откинул их раздраженно, открывая шрам и худое усталое лицо. Он хотел было уже дать сигнал отхода, но чупорцы опередили его. Выпрыгнули разом с двух сторон телеги, Раду выстрелил, но промазал, болт едва скользнул по бритой голове одного из бандитов, срывая клок кожи. Замахиваясь саблей, тот заорал дурным голосом и налетел на Раду.

— Беги! — скомандовал Раду, и выхватив свой короткий тесак, отразил по касательной удар кривой саблей, одновременно подныривая под руку чупорцу и выбивая из него дух ударом плеча.

Тию, стараясь не думать ни о чем, стремительно полетела в сторону леса, подхватив юбки так, что видно было даже колени. Приказы не оспаривались, об этом они давно уговорились. Приличия не соблюдаются, если есть угроза жизни.

Когда Тию настигли, и, схватив за волосы, поволокли обратно, она едва могла видеть. Слезы и дождь заливали глаза, но, тем не менее, спрятаться от действительности было некуда. А она была отвратительной и безысходной: маленький круг чупорцев, в котором сейчас танцевали с ножами в руках Раду и светловолосый главарь, куда как более высокий и сильный.

Это длилось дольше, чем хотелось чупорцам: Раду сопротивлялся несмотря на ощутимую разницу в силе и опыте. Сопротивлялся и отбивался, хотя был уже несколько раз ранен. Главаря он достал всего раз, и видно было, что тот всего лишь игрался.

Забыли они о предупреждении Раду? Или же не поверили браваде глупого юноши? Но распаляясь злобой от урона, причиненного тощим, похожим на встрепанного ворона, парнем, чупорцы никуда не торопились, подзуживая его и атамана едкими подколками. Один лишь бритоголовый, с залитым кровью лицом, жутко матерился, требуя смерти, так что Тию холодела от ужаса.

Атаман ловким движением всадил Раду в живот свой узорчатый волнистый клинок, всадил и сразу же выдернул, и едва Раду начал падать, добавил еще коленом в лицо. Раду беззвучно упал плашмя, в жидкую черную грязь, щедро взбитую их ногами.

Ее Раду, непобедимый и всемогущий, был повержен.

Все так же шел дождь, и так же стояли люди, только тихо уже было, и черная сгорбленная фигура Раду казалась такой маленькой и незначительной.

Тию выдохнула, вдруг ощутив, что не осталось воздуха. Едва не осела на землю, но чупорец, что держал ее за локоть, грубо дернул, впиваясь пальцами в кожу.

— За кума тебе моего, — сплюнув кровавую слюну, брезгливо сказал атаман, пнув еще раз лежащего и отворачиваясь. — Сдох, сука! Сколько ж от тебя муки-то, ублюдок, а сдох все одно...

— Раду... — тоненько позвала Тию. — Раду, миленький, вставай...

— Все уже, отпрыгался, — грубо ответил атаман, двигаясь к ней.

— Раду! — закричала Тию. — Раду, вставай!..

— Че? — растерянно вдруг сказал чупорец, что держал Тию.

Медленно, пересиливая себя, покрытый густой грязью и кровью, Раду вставал. За шумом дождя его не было слышно, так что атаман начал оборачиваться, лишь увидев удивление на глазах своих подчиненных.

Не успел. Под колени его резко ударило лезвие, подсекая, он потерял равновесие и едва успел отмахнуться своим клинком, но тот встретил только пустоту. Тесак Раду вошел ровно в кадык атаману.

Почерневшие и страшные глаза паренька, — вот и все, что видел атаман чупорцев перед смертью, захлебываясь в крови.

— Я подыхал уже, — сипящим голосом сказал Раду. — Подыхал уже, и не боюсь больше.

Он покачивался как пьяный, не обращая внимания ни на рану свою, ни на все еще подрагивающего у его ног атамана. Его взгляд сфокусировался на сестре.

— Тию, — тяжело сказал он. — Иди сюда.

Будто привязанная, она немедленно пошла к нему, волоча за собой вцепившегося чупорца.

Помертвев от пережитого, она больше не боялась.

— Никто. Не уйдет, — повторил Раду и даже попытался усмехнуться. — Ты следующий? Уходи, Тию.

Жуткая усмешка его расколола маску из грязи, в которую превратилось его лицо. Чупорец, что держал Тию, отшатнулся невольно, осеняя себя защитным знаком. Тию сразу же вырвалась и бросилась мимо Раду прочь.

— Да он... едва живой, — притихнув неожиданно, сказал бритоголовый. — Чего пересрались?! Как навалимся, а ну!..

Он взмахнул саблей, показывая пример и шагнул к Раду. Остальные два лишь взяли сабли на изготовку, рассудив, что под удар бритого попадать не хочется — очень уж тот широко размахивал. Раду едва покачнулся и принял другую позу, более устойчивую. Атаман, когда вышел с ним один на один, саблю-то спрятал, решил поиграть честно. Против сабли и в таком состоянии у Раду шансов не было.

Но только все равно уже. Тию ушла, осталось только прикрыть ее отход. Не надо сомневаться. Всего лишь потянуть время.

От первого удара даже удалось увернуться. Но в ответ достать не вышло. Обычная тактика быстрых наскоков теперь не действовала — не было сил, и тело слушалось хуже и хуже. Бритоголовый все понял правильно и, гадко усмехаясь, стал наседать.

Взмах сабли. Раду едва ушел в сторону, не успевая увернуться полностью. Сабля задела правое плечо, но не глубоко. Бритоголовый вдруг хакнул, споткнулся и сплюнул кровью, пошатнувшись вперед. Раду не стал разбираться, наотмашь полоснул по открывшейся груди, а когда бритоголовый упал, увидел у того в спине торчащий болт.

Неужели Билька вернулся?

Тию отбросила разряженный арбалет и подняла второй, прицеливаясь в чупорца, который был ближе. Промазала. Тот, уже поняв, откуда стреляют, заревел и бросился было на нее, но Раду перехватил. Всадил в спину почти до упора свой почерневший от крови клинок.

Третий чупорец уже лежал, так и раззявив в удивлении рот. Когда бритоголовый упал, Раду резво перепрыгнув его, навалился на бандита всем телом и не давая опомниться, вспорол живот. Откуда только силы взялись...

Впрочем, ненадолго их и хватило. Хотел было спросить, откуда она второй арбалет взяла, почему не послушалась, но слова замерли на губах, и Раду, сделав еще по инерции пару шагов, тяжело опустился на мокрый истерзанный ногами дерн вдоль дороги.

Тию хотела опуститься рядом и долго плакать. Ее трясло. Хотелось, чтобы было тепло, чтобы снова уютный плед, из квадратиков мягкой ткани, огонь в камине и обжигающий чай. Хотя бы отдохнуть. Растянуться на земле, пусть и под этим дождем, холод от которого стал уже проникать до самых костей, и лежать долго-долго, пока не приедет на помощь отряд из Иркиса. Пускай они все сделают.

Останавливало только то, что Раду мог застудиться, лежа на мокрой земле.

Оскальзываясь на пропитанной кровью грязи, Тию пошла к лошади, в стремени которой застряла нога покойника, и та, хоть и косилась на него дурным глазом, все же никуда не шла, стояла у обочины. Девушка долго выдергивала из стремени его ногу, и никак не получалось, и лошадь еще пугалась, пыталась уйти.

Потом она искала хотя бы пару болтов, чтобы зарядить арбалеты, нашла только один, а из чупорцев побоялась вытаскивать. Она вообще обходила их далеко стороной, опасаясь, вдруг еще живые.

Вдруг ударила мысль: кровью истечет! Тию ужаснулась тому, что в замешательстве не догадалась сделать главное, а тратила время на покойника и эту пегую лошадку. Она метнулась к Раду, снова плача и размазывая по лицу слезы и грязь, разорвала уже мокрые нижние юбки и перетянула везде, где нашла глубокие раны.

Едва получилось Раду взгромоздить в седло. Он хоть и пришел немного в себя и даже сам попытался приподняться в стремени, лошадь напугал еще больше, чем давешний покойник, и Тию, сорвавшись вдруг, отхлестала ржущую и косящую взглядом скотину по морде, визжа такие слова, которые совсем недавно слышала от бритого чупорца и сама боялась.

Потом поплакала, обнимая вздрагивающую лошадь за шею. Попыталась поправить в седле обмякшего Раду, но не вышло. Тогда она срезала поводья у толстого битюга, что был впряжен в телегу и сейчас медленно перемещался дальше, к траве и кустам на обочине, и привязала ими Раду к седлу.

Один головокружительный момент она не знала, куда ехать. Потом сообразила и пошла в сторону, противоположную той, куда двигалась телега.

Должно быть, странную картину они представляли со стороны. Лежащий почти на шее лошади встрепанный изрезанный Раду, привязанный к седлу кожаными поводьями. Тию в мокром грязном платье едва шагала, медленно передвигая онемевшие от холода ноги. Одной рукой она держалась за стремена, второй сжимала арбалет. Она пробовала сесть в седло вместе с Раду, но не вышло: оба едва не упали. В длинных юбках у нее никак не получалось .

Где-то почти под городом им встретился отряд, вооруженный чем попало, в котором были и староста, и Билька, и кузнец, и многие другие.

Тию никого не узнала. Подняла арбалет и сквозь зубы сказала:

— Застрелю. Разойдись.

Злое помертвелое лицо ее поразило горожан даже больше, чем обвисший в седле бесчувственный Раду. Молча они расступились, давая дорогу, и когда кто-то попытался заговорить, Тию так резко повернула арбалет, что всякие вопросы тут же испарились. В тишине люди смотрели, как растворяются в густых уже сумерках медленно бредущие фигуры, и не смели сказать ни слова.

Тию не нашла бы дороги домой. Она переставляла ноги только по инерции, с тоской ожидая, что каждый следующий шаг будет последним, и она упадет, не в силах больше двигаться. Будь еще это лошадь их собственная, она бы хоть до конюшни могла дойти сама, но эта... Тию не могла позволить себе упасть. Арбалет стал казаться очень тяжелым, но она продолжала в него цепляться окоченевшими от холода пальцами, другой рукой почти повиснув на стремени. Каурая тоже шла еле-еле, то ли устав, то ли ленясь.

Прогрохотало что-то совсем рядом, и на лицо легли теплые отсветы фонарей.

— Тию! — воскликнул кто-то, и девушка попыталась снова поднять арбалет, чтобы преодолеть помеху.

Им надо домой. Раду ранен.

Арбалет вырвали у нее из пальцев и саму ее вдруг окутало блаженное тепло, пахнущее табаком, лошадьми и мокрой шерстью.

— Да она едва в себе, — встревоженно сказал кто-то у самого уха. — Что там с этим? Жив?

— Ра... ду..., — выдохнула Тию.

Надо рассказать, что у него много ран. Что самая страшная на животе. Что плечо ранено.

— Да Раду, Раду, — ворчливо отозвался очень знакомый голос. — Отпустите уже стремя, сейчас мы вас довезем.

Едва ее подхватили на руки, она стала терять сознание. Страх едва не задушил ее. Раду все еще привязан к лошади. Надо домой.

Она попыталась освободиться, но на деле это выглядело скорее как вздрагивание. Лучан бережно перехватил ее, вглядываясь в почти прозрачное бледное лицо. Корнелий тем временем, чертыхаясь, разрезал стремена, которыми на совесть был опутан Раду.

— Живой, — крикнул он через плечо и, пожалуй, в этом возгласе было больше облегчения, чем он от себя ожидал.

Он стянул на себя Раду и донес его до кареты. Последний час они караулили на одном из въездов в город, споря о том, стоит ли ехать навстречу или можно разминуться с Матеями. Сейчас их обоих укутали в теплые накидки и устроили в карете. Корнелий не мог не признать, что был неправ и надо было выдвигаться. Оба Матея были практически на полном издыхании. Лучан, воспользовавшись тем, что братец без сознания, баюкал Тию на коленях. Корнелий не стал ничего говорить, со вздохом покосившись на грязное застывшее лицо Раду. Выкарабкается ли?

Две кумушки из Тичан

— Ах, милочка, эти кружева просто чудо, чудо! Но кузина мне писала, будто бы в столице сейчас кружева не носят. Вышивку вот тут и вот тут, а кружева совсем нет.

— А кузина ваша разве выезжает? Вы рассказывали, будто она болеет и в свет не выходит.

— Разве ж надо для этого в свет выходить? И так все известно, по журналам, да по видам.

— Ну что ж, пусть и так. А все ж таки подобных кружев и в столице вы не найдете, мне по знакомству привезли из Аржансона. И вот увидите, уже в следующем сезоне кружева носить будут все. У меня чутье.

— Ах, чутье, да… действительно. Скажите, дорогая, а вы идете на вечер у госпожи Браскау? Кажется, намечается что-то грандиозное. Будто бы они выписали даже морские ракушки к столу. И осьминогов.

— Какая гадость! Никогда не понимала этой моды… а вы пробовали когда-нибудь? Правда ли, что их каким-то особенным способом надо есть?

— Не знаю, дорогая, не знаю. Мой медикус говорит, что морское вредно для желудка, я и смотреть на эдакое не собираюсь.

— Какая жалость… что ж… вот вы, кстати, медикуса упомянули, а слышали, тот, заезжий медикус, господин Тенда, возвернулся в наши края?

— Это у которого убили помощника в прошлом году? Помню, такой юноша… угрюмый. А что вы шепчете? Я вас еле слышу.

— Так вы, может быть, не слышали, что юный князь Воскову-Гроза, был влюблен в подопечную этого медикуса? И будто бы поэтому он разорвал помолвку с девицей Эвену. Княгиня тогда гневалась изрядно.

— Что вы говорите! Как ин… печально. Я слышала, что он подался в столицу, якобы кукушечьим стражем заделываться. Но мне говорили, что это от ссоры с отцом произошло.

— Нет-нет, дорогая! Я вам точно говорю, от любви это он. Девица-та незнатного роду, да еще сирота, экономкой осталась при доме. Медикус потом в столице женился, а девицу эту они оставили при себе. Князь грозился оставить сына без наследства.

— Страсти какие, матушка-заступница! А я и не знала. Думала, от молодости бесится, места найти не может. Стало быть, не разрешили им жениться?

— Какое! Она отказала ему. Я тем днем у княгини в гостях с визитом была. Княгиня при мне получила об этом вести и не знала, радоваться или гневаться. Кем она себя возомнила, эта девушка? Другая на ее месте счастлива была бы, что на нее внимание обратили… А эта!.. И вот сразу после отказа юный князь уехал в столицу. А что вы говорите, кукушечьим стражем стал? Я не знала этого. Но, дорогая, как по мне, это почетно, раньше абы кого не брали. Мой дедушка по материнской линии, светлая ему память, в кукушечьих стражах служил.

— Ваш дедушка, при всем уважении, князем не был… дорогая, не обижайтесь, не обижайтесь. А все ж для князя пойти служить… ах, не знаю, даже, как и сказать.

— И не говорите, раз не знаете.

— …

— А за девицей этой, кстати, еще один ухаживал. Родственник их какой-то. Проездом здесь бывал в прошлом году. Очень обходительный юноша, и одет с большим вкусом…

— Помню, помню, очень славный юноша. И что же?

— А и ничего. И ему отказала, он и не появлялся в наших краях.

— Что ж… жаль, право, что иные более достойные девицы такого внимания не удостаиваются… а что вы думаете, кроме морских гадов, у госпожи Браскау будет что-то более съедобное?