Новогодние сказки

Наваждение

Был канун Рождества по старому стилю. По заснеженной трассе из Нарвы в Ленинград плелась, словно старая кляча, серая «Волга». Актеры антрепризы Кай и Герда возвращались домой с гастролей. Кай – светловолосый, голубоглазый мужчина средних лет, сосредоточенно «крутил баранку», время от времени отхлебывая из термоса кофе. Герда, его супруга, женщина того же возраста, зеленоглазая блондинка, клевала носом на заднем сидении. Стемнело рано, снег падал и падал, ослепляя стекла. Позже и туман поднялся с болот. Лишь золотые вереницы фонарей вдоль шоссе приглушенно мерцали, робко намекая о наступавшем празднике.

– Сейчас будем проезжать мою малую родину, – горько усмехнулся Кай, показывая свободной от руля рукой налево.

Из-за плотной стены снега в боковые окна вряд ли можно было что-то разглядеть, но он чувствовал это место и нашел бы его даже наощупь. Неудивительно: когда-то в этих заболоченных, заброшенных краях стоял дом. Его родной дом, в котором он родился и прожил лучшие годы своей – еще довоенной, доблокадной жизни. Дом, в котором даже в самые мрачные годы горел свет, дом, в котором даже в трудные времена были рады гостям.

– Мы проезжаем ее каждый год, – пожала плечами Герда и вновь задремала.

Каю стало обидно и как-то... одиноко, что ли? Впервые за много лет он почувствовал себя забытым и никому не нужным. В самом деле: уже десять лет они катались по всему Союзу с одним и тем же репертуаром. Кай катал Герду на оленях, вернее, на «Волге». Герда из года в год показывала детям разных народов свой новогодний кукольный спектакль и пела старинные рождественские песни. А Кай, человек-робот, человек-функция, существовал лишь для того, чтобы эти спектакли состоялись. Да, дети и взрослые были рады, но Кай понимал: это не то. Не то, о чем они с Гердой мечтали. Не то, к чему готовила их Бабушка: родная ему, крестная – ей.

Но Бабушки давно уже нет. И Кай за многие годы как-то позабыл о ней. Только раз в год, проезжая по той самой трассе мимо заболоченного пустыря, он нет-нет, да и вспомнит. Обычно тоска исчезала бесследно, как только он покидал это место, но на сей раз старый сценарий не сработал. Туманная сырость начала заползать ему в душу. Чем ближе подъезжали они к тому самому заветному месту, тем сильнее туман охватывал его. Виски неприятно сдавливало, в глазах темнело, и будто кольнуло в сердце.

Из тяжелой полудремы Кая выдернула странная, ниоткуда возникшая мысль:

– Куда меня на ночь глядя несет? В Ленинград? А зачем? Зачем мне туда, к злым старухам с невыносимыми детьми, в тесную, пропахшую лекарствами и селедкой, коммуналку?! Нет, довольно! Пора домой, в поселок, Бабушка же ждет!

Странный, необъяснимый восторг, смешанный с болезненной тоской, охватил его, и вот, он уже остановил на обочине машину и, выскочив из нее, поспешно направился к дому. Мокрый снег и ледяной ветер хлестали по лицу, но Кай не обращал внимания: ему было весело, как никогда раньше, он засмеялся и ускорил шаг. И с каждым шагом он чувствовал себя все лучше и лучше: исчезла боль в суставах, тяжесть в ногах, да и весь он становился как будто легче и моложе. В маленьком, одиноко стоявшем, но как будто новом домике поблескивал блеклый огонек, и Кай с замиранием сердца, со звонким мальчишеским смехом бросился к нему. И заглянул в окно.

Ситцевые занавески, сквозь которые едва виднелись знакомые с детства очертания кухни: сервант с посудой и золоченым самоваром, ваза с крупными цветами на старом холодильнике, стеклянные дореволюционные игрушки на пушистой новогодней елке. Кай смотрел, затаив дыхание, слезы подступали к глазам.

Сколько лет он здесь не был? Десять? Двадцать? А может быть – целую вечность?

Вечность. Это слово эхом пронеслось в голове и растворилось в забытьи.

В окне промелькнул силуэт невысокой женщины с кудрявыми волосами, собранными на затылке. Этот силуэт Кай узнает среди тысячи многих.

– Бабушка! – громко крикнул он и от всей дури задубасил детскими кулачками в окно. – Бабушка, это я! Я вернулся!

В следующее мгновение свет в окне погас, в глазах начало темнеть, голова закружилась, и он вдруг почувствовал, как падает в пропасть, а кто-то трясет его за плечи и зовет по имени.

Резкий удар по щеке вернул его в сознание. Кай почему-то лежал в снегу и почти не чувствовал рук. Над ним склонилась незнакомая молодая женщина. Незнакомая?!

«Это же моя жена!» – вдруг вспомнил Кай.

– На наше счастье в машине оказалась аптечка, и мой опыт медсестры пригодился! – с досадой закричала она. – Хочешь повторить подвиг дяди – Героя Труда, замерзшего насмерть за рулем на Дороге Жизни? Не то время и место!

– Ничего не понимаю. Я нашел свой дом, а там Бабушка... – начал было Кай.

– Это не Бабушка, – со вздохом сказала жена, садясь в машину и кутаясь в клетчатый плед.

– А кто?

– Дед Пихто.

– Знаешь, я и в самом деле подумал, что уже пора…

– Рано тебе туда, – сказала, как отрезала, Герда.

– А почему нет? Я уже, кажется, в этой жизни все сделал, – вдруг горько хмыкнул Кай. – Еще пионером – деревья в Парке Победы высадил; еще комсомольцем, в стройотряде – несколько новых домов в нашем замшелом Московском районе построил…

– А сына не вырастил, – вздохнула Герда.

– Что?

– Сына. Не. Вырастил, – жестко отчеканила она. – Безотцовщиной, стало быть, будет?!

Кай вдруг все понял и устыдился тому безумному порыву. Надо же, как легко оказалось сбить его с толку!

Кай выбрался из сугроба и вернулся за руль, завел мотор и на самой высокой приемлемой скорости погнал «Волгу», нигде больше не останавливаясь.

Через два с лишним часа они были дома. Герда, напевая «Püha öö, õnnistud öö»[1], наливала в изящные фарфоровые чашки ароматный чай. Кай сквозь замерзшее оконное стекло вглядывался в ночное небо. Суровая сосредоточенность на его лице сменялась спокойной радостью; морщины над бровями разгладились, в глазах зажегся огонек. Оторвав взгляд от окна, он с нежностью посмотрел на Герду. И вновь, с улыбкой и благодарностью – на небо. Желание, загаданное почти десять лет назад, наконец-то исполнится.

Снегопад закончился, на небосводе белоснежной искрой сверкала Полярная звезда.

______________

Примечания:

[1] «Тихая ночь» по-эстонски

Автор: Alexander Oranienbaum

Дата первой публикации: 07.01.2025

Колыбельные белого рыцаря

Поздний вечер в Гатчине. Сумрак разрывают редкие блики звезд, тишину — завывания ледяного ветра. Хлопьями сыпется снег, укрывая невесомой периной деревья, поля, дома. И даже Дворец. В одном из его окон едва мерцает теплый свет.

Мари, прекрасная, кареглазая, черновласая Мари, в белом, как заснеженный парк зимой, платье, качает в бархатной люльке младенца, нежно, словно по-кошачьи, мурлыкая мелодию любимой сонаты. Маленький принц тем временем капризничать изволит и матушку перекрикивает.

— Ох, боюсь, придется генерал-адмирала звать! — журит избалованного сына Мари.

— Генерал-адмирал здесь! — слышится из галереи звонкий мужской голос, а следом — смех и грохот массивных каблуков по паркету.

Сердце Мари трепещет: это он. Дерзкий, юный, несмотря на годы. В белоснежном парике, в ослепительном изумрудном мундире со шпагой. Румянец играет на пухлых щеках, улыбка — на устах. В глазах искрится звездное новогоднее небо.

— Кто бунт на корабле устроил? — не снимая шубы, Павел направляется в залу, чтобы обнять и поцеловать жену и закружить в объятиях сына.

— Вернулся, мой храбрый рыцарь, — краснея от поцелуев, отвечает Мари. — Всем ли подарков досталось?

— Всем, даже более того, — воодушевленно восклицает Павел. — Отставным так целый бал с Шампанским, старшим чинам — каждому по золотой монете, матросам — сластей и всяких яств, еще вспомнят, когда меня уже не...

— Молчи, — Мари касается своим тонким указательным пальчиком с золотым перстнем к устам мужа. — Не думай о том.

— Не могу, — тяжело дыша, опускает голову Павел. — Вечор снилось: мыши меня грызли. Начали с пальцев, продолжили руками, а догрызлись до сердца. Я звал о помощи, но никто не пришел.

— Не должно христианину думать о снах, — вздыхает Мари и возвращается к бархатной люльке.

Младенец все так же надрывно плачет, словно и ему снится что-то ужасное.

— Позволь, душа моя, сам успокою его, — Павел подходит к люльке и берет ребенка на руки. — Почто маленький принц так яростно борется с ревнителями сна? — он грустно улыбается и вдруг запевает тихим мелодичным тенором:

Voi che sapete che cosa è amor,

Donne, vedete, s'io l'ho nel cor? [1]

Ребенок продолжает плакать.

— Надо же, капризнее меня! Даже Бомарше ему не угодил, а сколько я бился за него с Римским Императором? Сколько уговаривал разрешить к постановке гениальные пьесы о мудром плуте Фигаро? Ха-ха! И ведь победил!

— Победил, — скромно отвечает Мари. — А теперь, милый, помоги успокоить Мишеньку. Никак не могу справиться с ним.

— Возможно, другая песнь придется нашему мальчику по нраву.

Dies Bildnis ist bezaubernd schön,

wie noch kein Auge je gesehn!

Ich fühl' es, wie dies Götterbild,

mein Herz mit neuer Regung füllt. [2]

— Увы, и на сей раз Амадей нам не помог, — сдержанно усмехается Мари.

— Осталось одно, самое главное средство! Дар древних мудрецов — Волшебная Флейта!

Достав из сундука бархатный футляр и открыв его, Павел с благоговением извлекает из него хрупкий серебристый духовой инструмент, проверяя, все ли с ним в порядке, и начинает играть мелодию, которую сам только что сочинил. С первыми нотами ребенок успокаивается, а вскоре и засыпает. А Павел продолжает играть, дабы успокоить. Сына ли, жену, а может быть и себя самого, прогнать дурные мысли и предчувствия. Музыка постепенно наполняет стены загородного дворца и умиротворяет сердца смятенные.

— Наконец-то уснул, — радуется Павел, глядя на спящего царевича.

Мари вдруг вспоминает о чем-то важном.

— Погоди, тебе письмо от Амадея.

Она поднимается с кресла, подходит к старинному бюро и, открыв его серебряным ключиком, достает запечатанный конверт. И молча подает мужу. Павел с нетерпением вскрывает его и, поднеся письмо поближе к горящей свече, внимательно читает. С каждым словом лицо его мрачнеет. Дочитав, рвет письмо на две части: первую бросает в огонь, вторую — прячет в шкатулку. Повисает гробовая тишина. Мари и Павел молчат.

Дамы не задают лишних вопросов; кавалеры Ордена не раскрывают тайн.

В гнетущей, зловещей тишине, под свист ледяного ветра за окнами, глухо звучит неизвестная пока никому мелодия. И странные слова: «Lacrimosa dies illa...» Павел напевает ее себе под нос, но Мари ее слышит и кровь в ее венах холодеет от ужаса.

— Прошу тебя о немногом, но важном, — сжимая рукоять шпаги, вдруг молвит Павел.

— О чем? — все осознавая, спрашивает Мари.

— Когда придет время, отдай распоряжение: пусть музыку сию исполнит хор Певческой Капеллы. И исполняет ея каждый год, в день памяти Амадея. И моей.

— Обещаю, — слезы выступают на глазах Мари, но она гонит их прочь: сейчас не время, правда, не время. — Уже через минуту Новый год наступит. Что пожелаешь, любимый?

— Чтобы матросы от побоев не страдали. Чтобы корабли не гнили. Чтобы народ не бедствовал. Чтобы Россия цвела! — с последними словами Павел воодушевляется и радостно смеется, а затем, подхватив Мари на руки, стремительно кружит ее по залу. — Будем жить, будем надеяться! По заветам великого предка нашего, Петра Великого, поднимем Родину! У нас все, все получится, верь, любимая!

Мари с нежностью целует мужа. Тот, крепко обняв жену, незаметно смахивает слезы с глаз. Он прекрасно понимает, чем закончится его искреннее и самоотверженное правление. Но отступать некуда. И он молча, безропотно, принимает свою судьбу.

Ночь отступает. Небо светлеет. В старинном камине с изразцами медленно догорает огонь.

________________________

[1] Ария Керубино. Написана для сопрано, но вполне может исполняться тенором

[2] Ария принца Тамино из оперы «Волшебная Флейта»