Не тот цвет

Глава 1

Новички должны использовать для слоя скалы только чёрный цвет. Это знали все. Поэтому, когда Широнг гордо принёс статуэтку с белым слоем базовой краски, мастер Ваосин схватился за палку.

Схватился, но бить Широнга не стал. Внимательно присмотрелся к ярко окрашенной фигурке в руках, усмехнулся и повернулся к ученикам:

— Глупые рыбьи хребты, почему основной слой краски называется слоем скалы? Отвечайте!

— Все остальные цвета слоятся на нём, как наш мир покоится на скале, — нестройным хором ответили ученики, не поднимая голов от своих статуэток. Смесь красок на палитре сохла быстро — отведёшь взгляд, и найденный оттенок ты не создашь больше никогда; момент озарения останется твёрдым и мёртвым пятном на дощечке.

Учитель медленно кивнул и спросил:

— Правильно. Базовый слой краски скрывает бесцветную серость голой скульптуры, создавая основу для вашей работы. Гоушен Собачий Объедок, встань и объясни, почему ученики должны использовать чёрный слой скалы?

Гоушен зажмурился с досады — пока он ответит, его тончайший переход цвета из десятка слоёв леса высохнет незаконченным — но всё же вскочил:

— Чёрный цвет прощает ошибки. Кисть новичка толста и глупа — она часто пропускает узкие и глубокие места. Чёрный цвет в этих зонах выглядит простыми тенями, которым и положено быть в такой глубине по самой их природе.

— Правильно.

Покрасневший с досады Гоушен облегчённо рухнул на место и схватился за статуэтку. Краска уже безнадёжно высохла, но попытаться спасти работу всё же стоило. Наказание за недостаточную прилежность страшнее, чем за испорченную миниатюру.

Мастер Ваосин встал, сжимая трость в трясущихся руках, и неторопливо прошёлся сквозь ряды сидящих на полу учеников. Он ловко ступал промеж тесно расставленных бутылочек и чаш с красками и водой, попутно показывая ученикам статуэтку Широнга поближе. Широнг мысленно застонал, но остался стоять у стола.

Закончив обход, учитель поставил фигурку на стол и сказал:

— Первую глупость Широнга вы увидели сами. Белый цвет скалы — цвет мастеров. Он не прощает ошибок. Каждое пропущенное место сияет звездой на небе. Места в глубине резьбы, обязанные быть тёмными по своей природе, светятся белым цветом, оскорбляя взор смотрящего. Но единственные, кого оскорбил Широнг — это его предки.

Ученики с готовностью рассмеялись. Уже знакомый хохот прокатился гремящими булыжниками по душе Широнга, оставляя привычные раны. Мастер Ваосин подождал, пока утихнут последние смешки, после чего спросил:

— Кто увидел вторую глупость?

В зале повисла тишина. Кто-то нарушил её осторожным постукиванием кисти в чаше с водой для промывания, но тут же испуганно затих.

Внезапно сидящий в первом ряду Канг произнёс, не поднимая головы:

— Слишком толстый слой скалы.

Мастер Ваосин радостно стукнул палкой об пол и ткнул пальцем в Канга:

— Отлично! Как истинный дворянин, Канг увидел то, что крестьянскому сыну Широнгу не понять. Вам, простым ученикам, не дают плотную белую краску, которую используют мастера для слоя скалы. Поэтому Широнг попытался использовать полупрозрачную, лёгкую и тонкую краску слоя леса. Ему пришлось наносить её толстым покрытием, чтобы создать необходимую плотность цвета. Этот толстый слой задушил и убил все тонкие детали резьбы, превратив лицо миниатюры в плоскую тарелку. Видимо, Широнг попытался создать то, что привык видеть каждый день в зеркале.

Опять этот рокочущий смех — гра-гра-гра-гра. Мастер снова стукнул тростью в пол, прервав веселье, и сказал:

— Какое оскорбление для мастера-резчика. Никогда не забывайте об уважении к тем, кто создаёт миниатюры для ваших рук. Но кто увидел, в чём Широнг был прав?

На этот раз тишину не нарушил никто.

— Мастера используют белый слой скалы не просто так, — сказал Ваосин негромко, но его слова услышал каждый, — тонкие слои леса на белом основании сияют ярко и чисто, словно омытые весенним дождём. Белый цвет скалы просвечивает сквозь полупрозрачность верхних слоёв, подчёркивая не только ошибки. Он подчёркивает и умение. Широнг это понял.

Услышав слова учителя, Широнг встрепенулся и с надеждой оглядел своих соучеников, но увидел лишь множество коротко стриженых макушек. Едва зародившаяся радость тут же была потушена словами Ваосина:

— Понял, но воспроизвести не сумел. Поэтому Широнг каждый день на протяжении семи дней будет стоять во дворе и просить критики на свою работу у каждого, кто пройдёт мимо.

В зале пронёсся общий судорожный вздох.

Вытянутые руки ощущались обледеневшими поленьями. Широнг почти ожидал увидеть отёчные красные морковки вместо пальцев, но статуэтка лежала на всё таких же бледных и тонких ладонях.

— Уважаемые зрители, пожалуйста, молю вас, выскажите справедливую оценку моего труда… — сказал он в сотый, или, может, в тысячный раз. Голос ослаб и превратился в хриплый шёпот.

Ученик стоял посреди двора прямо на гравии, держа миниатюру в руках перед собой. Неподалёку, под скатом черепичной крыши, неподвижно сидел учитель. В руках он баюкал пузатую бутыль вина — каждый день новую. Под его взглядом, обманчиво расслабленным и равнодушным, младшие ученики вжимали голову в плечи и быстро семенили через двор, молча кивая Широнгу. Каждый из них знал, что в любой момент может оказаться на этом же самом месте, сжимая статуэтку или кисть в руках — или в зубах.

Ученики постарше наслаждались развлечением в полной мере. Каждый день после занятий проводились соревнования в остроумии и умении анализировать художественные приёмы. Каждый мазок кисти Широнга, каждый переход между слоями и каждый выбор цвета подвергся тщательному осмотру. И столь же тщательной издёвке.

— Благодарю за ценную критику… — склонив голову, шептал Широнг. Периодически мастер Ваосин вставал со своего места, с мучительной неторопливостью ковылял к наказанному ученику и требовал благодарить громче и выразительнее.

— Всей признательности всех моих предков недостаточно за столь умные и меткие замечания, благородный господин!.. — Широнг напрягал последние остатки голоса и фантазии, пытаясь вспомнить ещё не использованные похвалы чужим оскорблениям.

На следующий день Гоушен Собачий Объедок потратил три часа, объясняя Широнгу во всех подробностях, почему его оттенок потёртой кожи на доспехах миниатюры похож на рвоту больной свиньи. После чего пошёл дождь.

Всё ещё деревянными руками Широнг хмуро водил кисточкой по деревянному генералу. Генерал, усердно и тщательно покрытый правильным слоем чёрной скалы, хмурился в ответ тонким резным лицом с тонкими деревянными усами.

Этому генералу не повезло. Широнг сочувственно кивнул статуэтке в руках — раз уж миниатюра генерала попала в эти самые руки, значит, тот явно в опале. Какой-то вельможа хотел выразить максимальное неуважение, преподнеся в дар старому усачу не просто поделку из дешёвого дерева, но подарок — страшно даже подумать!.. — покрашенный крестьянским сыном. Худшим учеником.

Неизвестно, бил ли этот генерал своих крестьян палкой. Может, даже рубил саблей, как грозный и толстый владелец замка в родной провинции Широнга. Но даже такой человек заслуживал лучшей участи.

Краска ложилась на чёрную основу тускло и скучно. Полупрозрачный слой цветных красок назывался слоем леса не просто так — сотни тонких мазков и аккуратно смешанных цветов покрывали друг друга, вырастая на слое скалы словно деревья в лесу. Как и деревьев, количество этих слоёв могло быть безграничным.

Широнг сердито поболтал кистью в чаше для промывания. Какая потеря времени и усилий. Долгие размышления над цветом, осторожное смешивание оттенков на дощечке, а потом работа быстрее вздоха, тоньше волоса — добавить красителя в драгоценное мокрое пятнышко на палитре, размешать, нанести мазок на фигурку, добавить ещё краски, размешать, нанести мазок, добавить-размешать-мазок… Слой за слоем ложится гладкий, идеальный, незаметный глазу переход между цветами, без полосок, без видимых границ.

Но стоит только моргнуть — и созданный на дощечке тончайший баланс оттенков высыхает, как рыба, выброшенная на берег. Как воссоздать утерянный цвет? Высохший, умерший, он уже не даёт подсказок, каким он был в сыром, сочном и живом виде. Подбор цветов заново, по капле, по мазку, мог занять часы. Или дни.

Кто-то пытался скрупулёзно подсчитывать краски по каплям и записывать математические пропорции. Таких умников мастер Ваосин переводил в подвалы — набирать из мешков привезённые издалека сухие красители и смешивать их в строго отмеренных количествах. Заведующий складами Чэнь, толстый, лысый, сладострастный, вовсю пользовался тем, что ученики не выходили из подвалов неделями. А значит, никто не видел на их коже синяков. Или багровых цветков любви.

После подвалов считать капли не пытался никто.

Но до чего же уныло выглядели эти старания на чёрной скале!.. Широнг воткнул кисть в подставку, отставил неудачливого генерала на просушку и огляделся на других учеников. Мимо как раз проходил Канг — уже понёс статуэтку на проверку.

Широнг успел присмотреться к его миниатюре. Ни одной дрожащей линии, ни одного слабого места. Канг держал кисть, как опытный ветеран сжимает рукоять меча — уверенно и крепко, но в то же время расслабленно и мягко. Невозможное сочетание, которое нельзя понять разумом — только выучить сердцем.

Канг возвёл слой леса на чёрной скале как настоящий мастер. Но статуэтка всё равно была мертва — такая же тусклая и бледная, как грустный генерал Широнга.

Мастер Ваосин одобрительно кивнул Кангу, после чего вдруг закатал рукава. В его дрожащих, ходящих ходуном пальцах как по волшебству возникла чёрная палочка с почти незаметным взору пучком тончайших волос на конце. Широнг прикусил палец, задержал дыхание и во все глаза уставился на невероятное, не замечая, как ученики вокруг повторили его реакцию. Учитель взял в руки кисть.

Сначала он промахнулся мимо чаши с водой, ткнув дрожащей рукой в циновку на столе. Широнг болезненно поморщился — нежный ворс кисти наверняка пострадал от такой грубости. После чего мастер с трудом, помогая себе второй рукой, зачерпнул на палитру светлых оттенков — перо золотого фазана, розового лепестка пиона и даже чистого белого — цвета, который не встречается в природе, а потому никогда не должен использоваться на миниатюре сам по себе, выше слоя скалы.

Широнг недоуменно нахмурился, почувствовав медленно вползающий в душу страх. Учитель сошёл с ума? Слабыми, как у ребёнка, руками, да ещё и такими цветами, он просто уничтожит работу Канга.

Неуверенно и криво замешав пятно оттенков на дощечке, мастер взял в одну руку миниатюру, а в другую — кисть. Два предмета в трясущихся руках гуляли в замысловатом, хаотичном танце, то почти касаясь друг друга, то расходясь снова. Учитель сгорбился. Прищурился. Вдохнул. И в тот же миг его руки окаменели, обретя почти неестественную твёрдость и уверенность.

Тут же игольчато острая кисть метнулась по миниатюре, касаясь поверхности тут и там. Всего несколько секунд продержалась твёрдость рук, но большего и не понадобилось — учитель вдруг расслабился, кисть и статуэтка из его пальцев выпали в бережно подставленные ладони Канга.

Канг высоко поднял фигурку и пронёс её по рядам, показывая ученикам; по его щекам катились слёзы гордости. Широнг пригляделся к работе учителя и не поверил своим глазам: неожиданные, несочетающиеся, возмутительные оттенки белого и жёлтого тронули коричневый, зелёный и чёрный слой леса; но из этого абсурда вдруг возникло ощущение объёма, глубины, чёткости. Жизни. Словно невидимый свет огладил своими лучами каменный портрет чьей-то дочери, оставив на нём тёплое сияние.

— Это, бесполезные комья заушной шерсти, называется слой солнца, — устало сказал мастер Ваосин. Его узловатые коричневые пальцы, похожие на корни старого лавра, снова дрожали, сжимая потёртую бамбуковую палку-трость.

Вместе со словами учителя к Широнгу пришло понимание. Слоёв леса, как и деревьев, бесчисленное множество. Но слой солнца, как и наше светило, может быть только один. Именно он своей яркостью вдыхает жизнь в тёмную и тусклую фигурку, как солнце дарит жизнь миру вокруг.

Широнг схватил деревянного генерала и смело зачерпнул на дощечку по капле персикового и лимонного.

Громче стука кистей в чашах только стук палочек в тарелках. Столовая оживала три раза в день на пять минут, не больше — утомлённые ученики опустошали свои миски как дикие гуси; еда проскакивала в желудки, не задерживаясь во рту.

Почти все места за столом были уже заняты. Длинная скамья, тесный ряд спин, склонённые головы и бешено работающие локти. Широнг торопливо протиснулся вдоль скамьи, пару раз получив жестокий тычок локтем пониже спины, и присел было вместо вставшего ученика, как вдруг раздался голос учителя:

— Похоже, Широнг стал настоящим мастером, раз в порыве вдохновения забыл о еде.

Ученики с готовностью навострили уши, но смеяться не стали — глотки слишком заняты едой.

Опоздавший Широнг только вздохнул про себя. Он действительно забыл о еде, увлёкшись волшебством слоя солнца. Но учителю об этом говорить не стоило — после такого запросто можно лишиться обедов до конца года.

— Наш повар тоже увлёкся и не рассчитал, — продолжил мастер Ваосин, — так что на Широнга мяса не хватило. Впрочем, крестьянскому сыну не привыкать быть рисоедом, так что все в порядке.

Жалкий жилистый ошмёток, гордо названный мясом, тут же исчез из тарелки Широнга. Он даже не успел увидеть движения — только чьи-то палочки щёлкнули, и плохо прожаренные волокна распределились по соседним тарелкам, чтобы сразу же исчезнуть в чужих ртах.

От правдивости оскорбления стало только горше и больнее. Дома Широнг, как и все крестьяне, действительно не видел мяса — рис и редкие овощи поддерживали жизнь в теле, но не давали силы тощим детским рукам. Он не мог орудовать мотыгой, не мог таскать кирпичи. Поэтому держал кисть. Когда-то это казалось большой честью.

— Возможно, насытившись привычной едой, учитель Широнг даст глупому Ваосину несколько уроков? — безжалостно продолжил мастер.

Услышав, кому дали звание учителя, ученики не выдержали и засмеялись, плюясь и кашляя рисом на доски стола. Широнг скрипнул зубами, но промолчал. Только мотнул опущенной головой.

— Нет? Какая жалость. Понимаю, очень тяжело расставаться со знанием, которое с таким трудом получил сам. Поэтому мастер Широнг окажет честь этой школе и пойдёт чистить палитры и чаши для промывания во двор.

— Но там идёт дождь, — удивлённо сказал Широнг, подняв голову, и ткнул пальцем в окно. За рамой шуршали косыми линиями крупные капли — их дробный перебор по крыше давно стал привычным, тихим фоном летних занятий.

— И что с того?

В тишине послышался скрип и лёгкий треск бамбуковой палки. Обычно слабые, пальцы мастера теперь сжимали трость так, словно хотели выжать из дерева воду.

Широнг метнулся во двор, не чуя под собой ног.

Плоп-плоп-плоп — ныряли стрелы дождя в без того полные чаши. Шлёп-шлёп-шлёп — разбивались водные снаряды о сгорбленную спину Широнга. Ветхая рубаха мгновенно промокла, облепив тощее тело. Прямо сквозь ткань выпирали позвонки и рёбра измождённого ученика.

Вода почти тёплая, и в другой день промокнуть под таким дождём было бы почти приятно. Но только обиднее и тяжелее от этого становился бессмысленный труд. Казалось, постоянно льющиеся с небес потоки должны отмывать краску сами — но нет, от этой воды нет толку, она только усложняет работу, размывая остатки красителя и разнося его по всем поверхностям вокруг.

Очередная чаша превратилась сначала в радужный водоворот, а потом в бурое месиво. Широнг в отчаянии бросил щётку и уставился невидящим взглядом на гравий, сглатывая то ли слёзы, то ли дождевую воду.

Сбежать из школы легко — за учениками никто не следил, а забор едва виднелся в сплошных зарослях диких слив с крепкими и длинными ветвями. Но куда пойдёт слабый и неумелый мальчишка? Такой не сгодится даже в рабы. Домой вернуться Широнг, конечно, не мог. Единственной пищей в родной деревне для него был бы только его собственный позор.

Говорили, что к страшному греху самоубийства людей склоняет злой дух, предлагающий отчаявшемуся золото и драгоценности в обмен на жизнь. Говорили, что решиться на такое от тягот жизни, а не в порыве героизма, мог только эгоистичный и злой человек. Злым человеком Широнг себя не считал. Но и чёрных духов, потрясающих связками сверкающих ожерелий, он тоже не видел. Значит, всё-таки врали.

Сам того не замечая, мальчик уставился на гладкий и плоский камешек, лежавший на сухой полосе гравия под скатом крыши. На серой поверхности камня примостились рядом друг с другом яркие брызги краски — по капле синего и жёлтого; Широнг слишком яростно орудовал щёткой и раскрасил веснушками цвета своё лицо, руки, землю вокруг и даже немного скамейки.

К цветному камню слепо ползла поблёскивающая змейка дождевой воды, постоянно подпитываясь каплями с карниза. Оставляя за собой темнеющий след, она соединилась с каплей синей краски, напитав её влагой и жизнью. Повременив секунду, как будто в нерешительности, змейка, теперь уже синяя, набралась сил и протолкнулась к жёлтой краске.

Широнг пристально уставился на путешествия дождевой дорожки как на битву враждебных армий. Вихрем столкнулись два оживших пятна цвета, закрутились в танце, смешались, но не полностью. Край синего остался нетронутым, как и жёлтого. Посередине же, на линии воображаемого фронта, цвет переходил в зелёный таким плавным и гладким образом, какой давался не всякому мастеру.

Ахнув, Широнг огляделся вокруг: на камнях, в грязных чашах, на коже его собственных рук — повсюду природа одной только водой создавала оттенки и переходы, требующие от учеников сотен мазков кистью. Хрупкий баланс тут же разрушался и смешивался в привычную бурую грязь, но на одно неуловимое мгновение дождь создавал картины странные — без смысла, без формы и границ — но невыразимо прекрасные.

— Хотел бы я быть тобой, глупый дождь, — буркнул Широнг, но потом невольно заулыбался, — уж тебя-то Ваосин не может отлупить палкой.

* * *

Собранные, серьёзные, одетые в лучшие свои одежды, ученики сидели перед своими столами. Уже не мальчики, но юноши. Никто больше не отмораживает тощий зад на жёстком полу — у каждого своя циновка, свой набор кистей и красок. Сегодня экзамен.

Людей в зале поубавилось с тех времён, когда тощие гусята дрались из-за кусочка мяса. Те же, кто остался, приобрели характерный прищуренный взгляд, привычную сутулость и уверенную твёрдость пальцев, которой позавидовали бы лучшие швеи империи. Рисовать иглой для них пустяк, провести линию волоском — часть ремесла.

Широнг ссутулился перед своим столом, не понимая, как здесь оказался. Год за годом он держался на грани исключения, чудом оставаясь в учениках. Выгнаны неловкие и медленные, ушли нетерпеливые и гордые, кто-то из них издевался над Широнгом, кто-то нет — но их всех он обошёл, как черепаха обгоняет подстреленных зайцев.

На секунду в его душе загорелся огонёк веры в то, что он тут по заслуженному праву.

В зал неловко прошли слуги, удерживая большой поднос, накрытый покрывалом. Таинственный поднос со всеми предосторожностями втащили на учительский стол, и мастер Ваосин почти нежно снял с него тонкую ткань. На блестящем металлическом диске рядами выстроились миниатюры древних императоров, выточенные с немыслимой тонкостью. Множество скульптур из непроницаемо чёрного камня. Одна скульптура из безупречно белого.

— Вы не какие-то глупые ученики, — без лишних предисловий сказал Ваосин, — вы почти мастера. Не стоит тратить ваше драгоценное время на скучный слой скалы. Сама природа в этом камне дала нам нужную скалу.

С этими словами он взял с подноса единственную белую фигурку и протянул её Кангу. Кто-то зашипел от зависти, кто-то вздохнул восхищённо, но все знали — Канг получил работу для мастера по праву.

Слуги осторожно и торжественно принялись разносить чёрные миниатюрки по залу — для каждого ученика свой маленький император. Высшая честь и высшая ответственность.

Широнг крутил головой, пытаясь увидеть фигурку, предназначенную для него. Но вот поднос опустел, слуги скатали в трубку полог и пошли к выходу. Всё ещё нет работы для Широнга.

Рядом с его столом остановился учитель. Худший ученик почувствовал холод, ползущий по спине — предчувствие неизбежного.

— Наши резчики увлеклись и не рассчитали, — улыбаясь, возвестил на весь зал Ваосин, — поэтому, кажется, мастеру Широнгу не хватило работы.

Вокруг уже вовсю стучали кисти в чашах, шуршала растираемая краска, разворачивались холщовые узелки с подогретыми камнями для согревания рук. Но Широнг знал, что учителя сейчас внимательно слушает каждое ухо. Слушает и ждёт.

— Но учителю Широнгу и не нужно сдавать экзамен, правда ведь? Пусть поработает в своё удовольствие. У меня тут завалялась вещица — не император, но почти. Любимый конь императора Фань Хайфэна.

Покопавшись в складках одежды, Ваосин достал и горделиво поставил на стол перед Широнгом стеклянную фигурку лошади. Детскую игрушку. Прозрачную, как горный лёд.

Никто в зале не засмеялся, но тонкие, выверенные улыбки резали страшнее ножа. С прозрачной, стеклянной ясностью Широнг понял, почему и зачем он здесь.

Сердце болело, стонало, но никак не желало разрываться на куски. Из зажмуренных глаз не желали литься слёзы. Только сухой, отчаянный кашель душил горло, удерживая не крик — рёв и вой смертельно раненого животного.

Шаг за шагом раскрывалась хитроумная многосложность оскорбления. Ученикам раздали статуэтки из чёрного камня, а потому не оставили на столах плотных красок для слоя скалы. Нечем закрыть позор слабого, хрупкого стекла. Широнг взял себя в руки и попытался повторить трюк, из-за которого когда-то семь дней простоял во дворе: наслоить толстым покрытием белую краску леса. Но гладкое стекло не желало держать мазки, отталкивая и собирая их огромными, выпуклыми каплями.

Плавные, крупные и простые черты игрушечной лошади не давали достаточной сложности, простора для раскрытия истинного мастерства. Такую плоскую, безыскусную миниатюру раскрасил бы и ребёнок... Не будь она стеклянной.

Последним оскорблением жгли слова учителя. Император Фань Хайфэн, ещё при жизни называемый, пусть за глаза и только шёпотом, «глупым императором», достался именно Широнгу. И не просто глупый император, а конь его! Жестокая шутка длиной в несколько лет. Но истинный мастер терпелив.

Широнг поднял голову и помутившимся взором оглядел своих одноклассников. Все давно забыли о нём, никто не улыбался. Каждый занят своим делом.

Гоушен, давно потерявший звание Собачьего Объедка, лихорадочно мельтешил тончайшей кистью по голой поверхности камня. Вместо множества слоёв, перекрывающих друг друга и создающих плавные оттенки, Гоушен хлестал игольчатой кистью по чёрной скале, оставляя сотни, нет, тысячи мельчайших полосок. Линии разных цветов не смешивались, не переходили друг в друга, а переплетались, скрещивались, удивительным образом обманывая глаз — поверхность статуэтки приобретала странную, почти осязаемую текстуру, призрачные нити которой расплывались, образуя мягкость и плавность оттенков не в глазу, а прямо в разуме.

Ага, «путь тысячи штрихов» — вздохнул про себя Широнг. Экономия времени на смешивании оттенков, но не каждый выдержит покрыть всю статуэтку мельчайшей вязью почти хаотичного, и в то же время строго упорядоченного узора. Широнг вспомнил, как Гоушен несколько часов обсуждал в том злополучном дворе неправильный оттенок дублёной кожи. Да, только у него хватит терпения закончить такую тяжёлую и нудную работу. Он в этом зале по праву.

Чуть дальше сидел Канг. Широнгу хватило одного взгляда, чтобы узнать эту технику. Тяжеловесный, старинный и традиционный «путь семи царств». Идеальный в исполнении Канга. С бесстрастным, спокойным лицом он обрушивал слои цветов на белоснежную поверхность, словно полководец, движением руки посылающий в бой свои армии. Участками захваченных земель ложились пятна красок, медленно, уверенно, неостановимо. Канг не окрашивал скульптуру — он строил свою империю.

От увиденного что-то в душе Широнга наконец не выдержало и сломалось. На стеклянного коня закапали горькие, тихие слёзы.

Одна слезинка скатилась по гладкой поверхности и закрутила в себе капельку оставшейся на стекле краски. Шмыгая носом, Широнг смотрел сквозь слёзы на крутящийся водоворот цвета в катящейся капле и вспоминал очередное унижение — бесполезную чистку чаш под летним дождём. Ах, как ловко красил камни неразумный дух воды!..

Что-то сломанное вдруг шкрябнуло Широнга изнутри. Сдвинулось со звяканием. Развернулось. И медленно закрутилось.

Почему учитель сказал ему, что это любимый конь императора Фань Хайфэна? Это же просто игрушка, которых сотни. Неужто только ради оскорбления?

Император получил прозвище «глупый» из-за одного единственного случая. Однажды ночью к нему в спальню проник наёмный убийца, вооружённый кинжалом. Тучный Фань проснулся вовремя и отразил смертельный удар подушкой. Но убежать не смог, а потому принялся бегать от убийцы вокруг колонны дворца. И смог продержаться в этой гонке на одном месте так долго, что к нему на помощь смогли прибежать стражники.

В детстве Широнга на этом месте рассказа взрослые всегда смеялись, но он не понимал шутки — император ведь остался жив. Почему же он глупый? Он был бы гораздо более глупым, если бы умер.

— Глупый Широнг, — сказал Широнг сам себе. После чего взял на ворс немного зелёной краски и клюнул остриём кисти прямо в жидкий водоворот белого на стеклянной поверхности. Зелёная капля пустила щупальца цвета в белое озерцо и приготовилась раствориться в бурую кашу. Широнг тут же остановил её волосинкой тончайшей кисти и осторожно замешал щупальца в светло-зелёную смесь слезы и двух красок. Замешал не на дощечке. На скульптуре.

От осторожного дуновения слеза мгновенно высохла, оставив на стекле один единственный слой, но слой такого нежного и плавного оттенка, что Широнг испугался и отставил скульптуру на стол.

Свет стоящей на столе свечи отразился в глубинах стеклянной фигурки, прошёл сквозь толщу и подсветил слой полупрозрачной краски изнутри, окончательно разрушив вызубренное понимание красок и цветов, которое всё ещё держалось в голове у Широнга. Он схватил кисти, отбросил палитру и с головой кинулся в открывшуюся ему радужную пропасть.

Учитель Ваосин осторожно взял из трясущихся рук Широнга немыслимую, оскорбительную статуэтку. Прозрачные пятна цвета без границ и порядка светились изнутри, не превращая стеклянную фигурку в миниатюрную копию лошади, но передавая понимание, инстинктивное ощущение мускулистого тела, покрытого короткой и жёсткой шерстью, пышной и блестящей гривы, напряжённого движения и свободы.

Поставив миниатюру на стол, Ваосин медленно придвинул к ней свечу. Свет пронзил стекло насквозь, отбросив цветные тени. По залу за спиной Широнга пронёсся порыв ветра, неся в себе призрачный топот копыт и запах степной травы. Ученики поражённо зашептались и закрутили головами. Это случайный сквозняк распахнул неплотно закрытое окно? Или полевые духи на мгновение ворвались в душный зал, чтобы тут же унестись обратно в им одним известные дали?

Канг отставил свою статуэтку и пристально уставился в спину Широнга — впервые за все годы обучения на его лице возникла тень неуверенности.

Помолчав, учитель Ваосин сказал:

— Конечно же. «Путь города в облаках», один из путей без скалы. Ещё и водное смешивание. Немного корявенько, но достойно и остроумно. Как и ожидалось от мастера Широнга.

Всё ещё оглушённый от пережитого позора и собственной смелости, Широнг молча воззрился на учителя. Тот глядел в ответ совершенно серьёзно, но через мгновение легко улыбнулся и сказал:

— Ну ты же не думал всерьёз, что сам изобрёл «путь города в облаках»? Должен признать, ты действительно немного туповат.

Каждую секунду ожидая взрыва смеха за спиной, Широнг мотнул головой, но снова не смог ничего сказать. Увидев это, мастер Ваосин вздохнул, достал из рукава ещё одну фигурку и поставил её на стол рядом с лошадью.

Простая стеклянная рыбка. Никакой тщательно прокрашенной чешуи, только цветные пятна, создающие плеск воды, стремительное скольжение упругих плавников, жёлтые разводы тёплого солнечного света, проникающего лучами сквозь толщу ручья. В воздухе Широнгу почудился запах речного ила и надломленного стебля рогоза.

— Ч-чья это работа?.. — хриплым голосом спросил он.

— Моя, конечно!

Учитель Ваосин расхохотался и треснул Широнга по спине палкой. Широнг привычно вжал голову в плечи, но вдруг с удивлением понял, что ему совсем не больно.