Не храни, да не храним будешь

Глава 1

НЕ ХРАНИ, ДА НЕ ХРАНИМ БУДЕШЬ. НЕПРИКАЯННЫЙ.

Если вам вдруг покажется, что вы это где-то уже слышали, уверяю — вы абсолютно правы!

Глава 1

Я — хранитель, в принципе, потому что так называюсь, но никого не обязан хранить. Нет у меня подопечных — не доверяют, проштрафился, лишили права на хранение. Мотаюсь где хочу, делаю, что вдруг на лету приспичит, особо о последствиях не задумываясь. Захочу — котёнка с дерева сниму, захочу — человеку бесхозному пособлю, захочу — ничего не захочу и праздно шатаюсь. Людей теперь много, хранителей на всех не хватает, только мне ничего в зачёт не пойдёт, потому как наказали меня на сотню лет. Раскрасили в такой серый, что аж до чёрного, и отправили «тщательно обдумывать своё поведение». Хоть я завтра весь мир спасу, а санкции останутся неизменными. Таковы правила: никакой амнистии не предусмотрено, отбывай свой срок неприкаяния от и до. При нынешнем дефиците хранителей, я полагаю, это недопустимая растрата рабочей силы, тем более, что и обдумывать мне особо нечего — никому я нарочно не злил. Но не мне решать — правила есть правила.

Сотня лет по-нашему, конечно, капля в море, но их тоже проводить как-то надо. Куда себя серющего, девать? Иногда очень похранить хочется. Пролетал, было дело, рядом с человеком, который с горы катился кубарем, и должен был весь переломаться, судя по траектории. Подхватил я его, чудесной силой уложил на снег целёхонького, а мне его хранитель за это потом набил подобие лица, поскольку в больнице ждала его встреча с медсестричкой, на всю жизнь предназначенной. Как теперь их знакомить? Она скромница, по ресторанам не ходит, с незнакомцами не заговаривает, живёт челночком между домом и работай. Мужику, если он о такой, домашней лапочке, грезит, встретить её почти несбыточно. Ну я ж не знал, я мимо пролетал! Пришлось собственноручно мужчине на ровном месте лодыжку растянуть, чтоб хоть как-то оправдаться перед коллегой и обеспечить хорошему человеку старт с светлое семейное будущее.

Чаще, конечно, благодарят, потому как не успевают сами уследить за толпой подопечных, и любая помощь приветствуется. Один горит, другой тонет, третий напивается вусмерть, четвёртый придумает, что жить не стоит, пятый челенджи[1] себе не по силам устраивает… Сотый пожарный, тысячной жених в шампанское кольцо положил, двухтысячный лампочку в рот засунул, трёхтысячная окно без страховки моет… Про детей я не говорю даже, там на мам только и надежда. Много людей стало на одного хранителя — опрометью носись, а всё равно за всеми не углядишь. Шляюсь я неприкаянный, то подхвачу, то потушу, то отогрею, то успокою, так, без заслуг и благодарности, мимолётом. Когда человеку плохо, ему не важно, какой хранитель рядом окажется, допущенный или опальный, светло- или темно-серый — подсобил бы кто. Их хранитель может и не узнает, что было — когда ему, захлопотался! Целы, и то хорошо! В общем, истинной благотворительностью занимаюсь от нечего делать.

А ещё мы, хранители, на всякую земную красоту и феерию очень падки. В небытии у нас нет ничего: пустота она и есть пустота, из неё кроме пустоты ничего не слепишь. Хорошо хоть сквозь неё Землю видно. Наверняка специально так устроили, чтобы хранителей туда тянуло, к своим хранимым. Там куда ни глянь — всё глаз цепляет. Одни закаты в горах чего стоят! Сиди на вершине и смотри бесконечно. «Никогда не надоест», — думал я, пока мне не надоело.

Теперь и люди стали такие представления организовывать, словно они уже боги! Салютами небо рвут, аж северное сияние обижается, что людские огни его краше. А города по праздникам как украшают! Бывает зависнешь где-нибудь внизу, зазеваешься на красоту земную, светом новомодной иллюминации тебя обдаст со всех сторон, увидят люди и давай верещать: «Дьявол, домовой, человек-паук!» Обидно, конечно. Знали бы они…

75 лет прошло уже от моего наказания. В последнее время надоело без цели по небытию таскаться. Придумал занятие на каждый день: соорудил здоровенную мухобойку, и ну ей гонять тёмных теней. Мне они, заразы, сто лет службы испоганили, и за них точно ни один хранитель не вступится, так что, то самое для опального меня занятие. Вычислить их несложно — если прикинутся чем земным, то обязательно отвратительным: змеёй, крысой, псом бешеным, нетопырём, котом драным или чупакаброй[2] неведомой. С фантазией у них плохо всегда было, палятся на ровном месте. Я найду такого, понаблюдаю, как себя ведёт. Может ведь и так быть, что зверюга страшная с виду, а по сути — сама добродетель. Но если увижу, что она ничья и бродит по пятам за уходящим человеком, смерти его дожидается, так сразу занесу мухобойку… Хрясь! Останется красное пятно — значит мимо, обычную несимпатичную животину прихлопнул, извиняйте. А огнём полыхнёт, как петарда, значит угадал, прибил тёмную тень. Ай да я, ай да молодец! И лечу дальше гордый, ещё отгадывать. Какое-никакое, а времяпровождение.

Так вот в ноябре дело было. Год более чем хороший назначили, помню, много людей в мире довольны остались и хранителям полегче служилось, расслабились немножко. Проще ведь хранить тех, кто сыт, пьян и с носом в табаке, если не перебирают, конечно. Летать людям стало дёшево, они в самолёты попрыгали, принялись друг к дружке в гости по всему миру кататься. Праздник у них на празднике, тратятся на безделушки разные. Класть их уже некуда, приходится покупать сначала шкафы, чтобы купленное разместить, потом квартиры, чтобы шкафы разместить. Движение! Города растут, магазины отстроили такие, что в них заблудиться можно. Банки всем денег раздают направо и налево. Живи — не хочу, только не задумывайся, как отдавать будешь! Когда дойдёт дело до возврата, там у хранителя много работы будет, слёзы тазами выносить, но ведь это будет потом! Я даже слюнки глотал на них глядя, жалел, что сам в другую пору человеком пожил, такое завидное благоденствие на Земле организовали. Хороший год к концу шёл, с этим не поспоришь.

В тот день, 11.11.19, я особо не был на мухобойную охоту настроен. Думалось, что скоро Новый Год, хранителям опять будут «беловизором[3]» степень серости замерять и задания раздавать, а я ещё четверть века не у дел. Чтобы развеять нахлынувшее самоедство, полетел на смешной китайский праздник, День Холостяка. Очень его люблю, чуть не каждый год на него гоняю. Пять единичек — день, в который одиночество достигает максимального напряжения, и это, несомненно, стоит отпраздновать распродажами и студенческими гульбищами. Собраться толпой, чтобы праздновать одиночество, это очень по-людски. Хранителям наблюдать особенно забавно, потому много наших там зависает, своим скоплением ещё эффект одиночества усиливая. По сути-то это наш праздник, ведь нет одиночек больших, чем хранители: ни дружбы у нас, ни заботы друг о друге, ни к чему мы не привязаны, кроме всего человечества. Конечно мы все там, на Земле, когда-то были, но кем были, с кем были и где были, никто не помнит. На первых порах многих вновь прибывших в подмастерья обуревает идея найти на Земле своих из смутных воспоминаний, особенно детишек, но это остаточное, пройдёт. Их уверяют, что когда выучатся и допущены будут хранить, то в группе людей, которая им достанется, непременно будут те самые, «свои». Верят, дурачье, поэтому учатся рьяно, и хранят потом старательно тех, кого выдали хранить. Хотя там, если верить обещаниям, скорее всего уже внуки и правнуки земные. На хранителя долго учат, люди столько не живут. А я, так вообще в эти обещания не верю, для отмазки они. «Абсолютная справедливость и равное отношение к человеческим особям, независимо от национальности, пола, внешности, возраста, поступков, верований, прошлого, настоящего и будущего», — вот так у нас правильно. Мы — комки небытия, для простоты принимающие привычное людям «ангельское» обличие (хоть в природе либо руки, либо крылья — спасибо тому, кто придумал ангелу, как пауку, шесть конечностей пририсовать). Между собой нет у нас дружбы и быть не может. Поболтаем порой, или подерёмся — вот и всё общение. Одиночки мы, наш это праздник и точка, поэтому втихаря, как бы по делам, оказываемся в Китае. Вроде как, мимо пролетали, и зависли на минуточку-часик-денёк. Сверху на это смотрят снисходительно. Формально дисциплину хранительную не нарушаем, что к нам придираться?

В тот день что-то не пошло — не разгорелось настроение на праздник смотреть. Пол дня болтался над Хубеем, надоело, всё уже видено-перевидено, чуть было к себе в небытие от скуки не перебрался, и тут нетопырь рядом просвистел. Вроде обычная мышь летучая, нос подковой, а только что она посреди дня-то в небе делает? Не порядок, наверняка из тёмных теней, иначе с чего бы её на дневной свет понесло? Мухобойка у меня всегда с собой, пробовал хлопнуть нечисть на лету. Никак! Подобие рук моих отяжелело, отсохло, стало неподъёмным. «Ничего себе чернота, — думаю. — Точно тень, раз так сопротивляется!» Завела она меня своим неповиновением. Она к земле — я за ней, она по болотам — я за ней, она в пещеру хотела прошмыгнуть, раствориться среди тысяч таких же, но тут я собрал все свои силы, занёс мухобойку и прихлопнул её. Приложил к камню снаружи, у входа. Глядь, а она красным пятном разбрызгалась. Выходит, заурядная летучая мышь была, никакая не тёмная тень. Даже разочаровался немного, хотя не умею разочаровываться. В болотах плутать я сегодня не намеревался, а эта дрянь ушастая меня заманила, и обманула. Метнул я огонёк, сжёг тушку, как обычно, чтобы грязь за собой не оставлять. Не мой день, похоже. Собрался опять к себе в небытие.

Только слышу в пещере шум. Днём там тишина должна быть: мыши висят себе, в крылья укутались, спят, ночи дожидаются. А тут писки-визги, шелест крыльев такой, словно большой вентилятор включили. Редкие вампиры даже из пещеры вылетают, обжигаются о свет и обратно. Дай, думаю, загляну, что там за мышиные танцы? Смотрю, стоит посреди пещеры мальчишка китайчонок, лет может двенадцати, эдакий отрок, уже не ребёнок и ещё не взрослый. Машет сачком самодельным с металлической сеткой, ловит мышей без разбору, а как набьются в сеть, завязывает их, хватает следующий сачок заготовленный, и снова ловить. Нетопыри пищат, над ним вьются, на голову ему гадят, когда вяжет их за пальцы кусают. Пацан плачет, но ловить продолжает. «Упрямый какой», — думаю. Интересно стало, зачем они ему? Дай дальше подгляжу…

Пацан как четыре сачка набил, выбежал из пещеры. Моча мышиная по волосам его на плечи стекает, пальцы все в крови, мыши в сачках бьются. Он сетки оторвал от ободов, на палку приделал, за плечо закинул, как в давние времена узелки носили, и побрёл по болотам. Как пришёл в свою деревню, скорее прятать одёжу грязную и мышей в сарае. Меня ещё больше любопытство раздирает, что удумал?

Мать руки его увидела, распричиталась:

— Ай младший сын, что делаешь? Мать твоя больна, дед лежит, не встаёт, отец работает день и ночь, чтобы нас кормить. Старший сын уехал. Один ты помощник! А теперь какой ты помощник? Ай, младший сын, что ты наделал.

— Мама, не плачь! Я сделал так, что потом будет всё хорошо, и у тебя, и у дедушки. Ты подожди, поверь мне, не плач, — успокаивает тот, кого младшим сыном зовут, совсем как взрослый.

Вечерело. Мальчишка помог матери дедушку парализованного покормить, и в сарае спрятался. Отец вернулся по темноте уже. Мать ему риса и овощей подала, он рассказал, как на работе детей учил. Выходит, учитель отец, интеллигентная семья, уважаемая работа. Но не обмолвилась мать про проделки младшего сына, потому что устал кормилец, и негоже его тревожить. Назавтра выходной, но утром отец снова на работу ушёл. Пацан в сарай шасть, мышей в старый чемодан прямо в сетках упаковал и ходу из дома. Я, понятное дело, за ним, досмотреть чем дело кончится.

На перекладных добрался малец до ближнего среднего по Китайским меркам города[4], а там смотрю и не верю — идёт он на «Мокрый рынок». Остановился перед входом, морщит его, весь трясётся, как в пещере не дрожал, лоб испариной покрылся. Ещё бы не трястись — гаже места в мире вряд ли найдёшь! «Мокрым» его называют потому, что и зверьё, и гадов морских, и змеюк и насекомых, держат здесь живьём. Забивают товар для покупателя на месте, и потом с прилавка кровь смывают прямо под ноги, так что течёт по асфальту красная река. Продают и кузнечиков, и улиток, и удавов, и рыб, и крыс, и собак, и кошек — всё, что движется. Зверушки в клетках дрожат, жмутся друг к дружке. Вонь тут наверняка вызывающая, мне не унюхать — хранители слышат только запахи смерти и жизни человеческой, и переходные туда-сюда составляющие. Попробуй, заставь себя шагнуть в такое место? А мальчишка смог.

Пока младший сын между прилавками пробирается, глаз не поднимая, корёжит его запахами да звуками, беднягу, но терпит, вперёд идёт. Вот ведь упорный пацан! Воин! Наконец, дошёл до места, где крысы жареные на палочках лежат, у которых хвосты торчат как антенны. Продавец его увидел, оживился — явно знакомы. Младший сын открыл чемодан. Мыши в сетках ещё живые, но еле трепещут без воздуха-то. Продавец головой одобрительно качает, сетки взвешивает, хвалит пацана, а тот уже бледный как смерть, ноги подгибаются. Отсчитал ему продавец денег «котлету», и тут достаёт младший сын из-за пазухи красный конверт, ХунБао[5]. Так вот оно что! Мальчишка придумал на Китайский Новый Год родным подарок сделать! И ведь никто не видит, а то бы написали сказку или легенду о добром китайском мальчике, который своим болящим помогает! Наш пацан-то, из бессмертных, потом хранителем будет!

Продавец вдобавок к оплате протянул мальчишке жареную крысу на палочке, бонус, тот отказался и побрёл прочь с вонючего рынка, ругая его, под насмешки продавцов. Вот так ведь бывает: этот рынок дал ему денег, маме и деду на лечение, а он бранится и собирается в храм, Будду просить, чтобы это ужасное место закрыли. Люди, что с них взять. Неблагодарные!

А что я? Вроде как ничего не сделал, никому не помогал, не мешал, только подглядывал, но какое-то неуловимое чувство тревоги не давало мне покоя. Что-то напряглось во мне, как струна, натянуло всё моё существо, как будто я не крылатый хранитель, а змея с рынка, которая кроме как ползать не может ничего, и полон я какой-то гадостью, отчего стал неподъёмно тяжёлым. Гоню от себя наваждение это, а оно не уходит, сильней и сильней давит.

— Ну и что ты наделал? — спросил вдруг меня голос.

— Кто? Я? Как раз ничего не делал, — отозвался я, точно зная, что этому голосу нужно отвечать.

— Мышь где?

— Какая? — недоумевал я.

— Летучая мышь где? — уточнил голос гневно.

— Все, вроде, здесь.

— Все, да не все! Здесь главной мыши нет!

Я сроду не знал, что у летучих мышей главные бывают. По мне так все они одинаковые, и невдомёк мне было поначалу, чего же голос от меня хочет.

— Ты зачем мышь-то, ту самую, главную, убил?

— Я? — кажется я начинал понимать, что он имеет в виду. — Откуда мне было знать, что она главная? Я таких десяток могу в день хлопнуть! Нетопыри, это ж вместилище чёрных теней, известное дело. А эта была особо подозрительная.

— Вот, смотри, — передо мной на прилавок с птицей плюхнулся неизвестно откуда здоровенный неощипанный чёрный лебедь с длинной беспомощной шеей, разбрызгав жижу вокруг себя. — Он издох! Дохлый совсем, как его не откачивай! Баланс пошатнулся…

— И что теперь? Разве я его убил?

— Выходит ты.

— Кто-то мне сказал, что нельзя эту мышь прихлопнуть? Кто-то предупредил, а я не послушал? Всего лишь нетопырь. Дрянь редкостная!

— Нет. Но ты не мог сам не почувствовать…

— Ээээ! Стоп! На меня не валите! И в «не» своих меня не путайте! Есть те, чья задача предотвращать случайное прерывание важных событий! Я, с моим опытом, это знаю, как никто! Они НЕ могли допустить, чтобы я НЕ почувствовал. Да что там — лицом в землю бы меня уложили, при необходимости, и я не то что мухобойкой — пальцем бы не мог пошевелить!

— Помнишь, где выкинул? — перевёл тему говорящий, поняв, что имеет дело с видавшим виды и развести меня на признание чужой вины не выйдет.

— Помню. Сжёг на болотах, к западу от Уханя.

— Совсем?

— В пепел. Почистил за собой.

— Мы работали несколько лет, чтобы эту мышь мутациями прокачать, создать облегчённую версию пандемии, с которой людям под силу будет справиться. Мы вычисляли точку начала эпидемии здесь, распространение, реагирование. Каждый шаг, каждый метр считали, чтобы не как с испанкой или чумой — чтобы мягче, легче! Чтобы сносно! У нас получилась всего одна идеальная мышь, мы послали её заражать других в пещеру, а ты ей даже ни с кем пообщаться там не дал?

— Кх… Не дал. Разве что с моей мухобойкой пообщалась. Вот такой я, быстрый сокол!

— Идиот, — сказал голос и пропал, оставив меня висеть среди капающей с прилавков крови.

Ну нет, я так этого не оставлю! Да, я, возможно, накосячил, хотя не факт. А вот они точно хороши! Где были охранники важных событий? Почему у меня мухобойку не отобрали, и что это за манера оскорблять достойных опальных хранителей и не давать достойно ответить? И трус какой! Показался бы, так нет — голос. Понимаете ли, «персона», с надменностью мне вещает с небес. Целый год я своей мухобойкой загубил? А ты появись, зависни передо мной, если такой умный, и разберёмся на равных, кто обязан был эту мышь хранить, как зеницу ока! Терпеть таких не могу, наверняка из верховных заседателей. Можно подумать, я таким не был. Был! И заседал, и решал, и события хранил — всё со мной было. Теперь я опальный, да. C’est la vie[6] Он тоже потом будет. Все хранители через это проходят по правилам вечности — не получится быть всегда хорошим. А такого, как голос этот, вообще не понятно, как в хранители взяли! Трусливая ошибка проведения.

Я страшно разозлится и стремглав рванул в небытие. До Нового Года оставалось ещё больше месяца. Если я не прав, меня призовут и перекрасят в серый ещё темнее, чем сейчас. Хотя куда темнее-то? Или нет… Не положено. Когда я отбываю столетний срок, никто меня не может снова судить, если я правила служения не нарушал. А я не нарушал!

Тихо, серенький, тихо. Уймись. Было, что было. Будет, что будет. Сейчас не трогают тебя — летай, наслаждайся иллюминацией, пока горит.

Глава 2

Каждый день ждать, что тебя призовут наказывать — хуже нет наказания. Может на рынке мне всё прислышалось, напридумывал себе, и никакого голоса и дохлого чёрного лебедя не было? Я даже успокоился к Новому Году, и был бы дальше спокоен, если б Австралию не подпалили.

Обычно в январе судьбу приходящего года проворно решали наши заседатели. Положено им собираться, дымить и думать, каким его сделать, посложнее или порадостнее, событиями потемнее или посветлее наполнить. Пока решают, соберут они себе в камин дымков чёрных от печей новогодних: «Коптим, сосредоточились, не беспокоить»! Привычный сигнал, и очень доходчивый. Потом, как закончат, белым дымят, мол всё готово, принимайте результат к исполнению. И что там думать-то особо? Люди весь год просят одного и того же: здоровья, благополучия, достатка, любви. То есть жизни скучной, однообразной без потрясений и неурядиц. Только хорошего чисто белого им, конечно, никто и никогда на год не пропишет — правила такие, чтоб с ума от благодати не сошли. Если жизнь твоя молочная река с кисельными берегами, то течёт она в океан из диабета, а мы, хранители, как раз служим, чтобы этого не допустить и человека сберечь! Да и у нас самих чисто белых одна штука, в качестве эталона держим, в других же местах белый только в теории и есть. Сидит наш эталон на специальном пеньке посреди неба с каменным лицом, не шелохнётся, чтоб не испачкаться невзначай, сияет. Ни один художник на свете чисто белого ещё не видел, а то бы ослеп. Жалко же, вот и не показываем. Сами и то с трудом его можем выносить, такой он отвратительно белый.

В школе будущих хранителей экскурсии к нему водят, показывают: «Вот идеал, к которому вы должны стремиться, исполняя свою службу — практически без ошибок, только «белые» оценки!» Помню, я прицепился к учителю, давай выспрашивать, как достиг эталон таких выдающихся результатов? Подставил преподавателя неудобным вопросом. Оказалось, никто из хранителей такой «теоретической» белизны никогда не постигал, но чтоб был образец, этого выкрасили и посадили тут на долгую вечность. «Наградили?» — спрашиваю. Учитель крыльями на меня замахал: «Что ты! За большую провинность в качестве наказания. Сидит отбывает!» А ещё оказалось, отбеливают эталон регулярно чем-то ядовитым, для сохранности. Стремиться к нему всей нашей группе студентов сразу расхотелось. Поэтому, мы, хранители, не белые — светло-серые мы, не обманывайтесь картинками! Если ты хорошо хранишь, мало ошибаешься, то у тебя в окраске больше белого, чем чёрного, и допускают тебя к служению. Если же больше чёрного, и окрас твой тёмно-серый, как у меня, то назначают тебе исправление и от хранения людей временно отстраняют. Всё строго.

И совсем чёрного людям никто никогда не назначит. Чёрный эталон, кстати, тоже посреди неба на пеньке сидит, только это без толку — на чёрном каждая пылинка видна, всё равно приходится его чистить бесконечно от космической пыли и шерсти. К нему нас не водили, мы сами гоняли на красоту полюбоваться. Я и сейчас, бывает, слетаю посмотреть на его идеальный цвет. Он, в отличие от белого, глаз не режет, тёплый для приятия. Но человечки слабенькие, и нутром, и нервом, всё им разбавлять надо: и спирт, и цвет, и даже шоколад. Очень чёрный год не вынесут — никого не останется на Земле, и, выходит, хранители лишатся работы. Мы такие суеверные, что чёрный боимся даже упоминать лишний раз. Опыт имели уже почти чёрного, когда правила хранения другие действовали.

Многие люди знают сейчас цифру 536[7], а хранители знают её все, наизусть и чуть не по дням зубрят, что с того года началось. С него считаем мы новую эру хранителей, потому что аккурат тогда пришлось правила менять, и спасать остатки человечества, которое на Земле после 536-го, выжило. А всё потому, что в те времена не было никаких заседателей, верховных хранителей, с заботой о том, как год пройдёт, как лучше человеков беречь, чего никак нельзя допустить. Никто с людьми особо не цацкался. Были дирижёр и главный хранитель, Серафим, который следил за соблюдением установленных порядков: ни во что не вмешиваться, ничего не менять, хранить людей, как получится. Остальные, безымянные, летали неспешно и хранили по этим правилам — кто сохранится, тот сохранится.

В начале года Серафим носился по небытию, и старался осалить кого-нибудь из обычных хранителей. Кого осалит, тот потом дирижёром на год и будет. Только кому ж охота целый год посреди неба висеть и швырять на Землю то чёрных, то белых лебедей? Тренировались хранители в ловкости и быстроте регулярно, чтобы увернуться, осаленными не быть и дирижёром на год не зависнуть. Ну а главный, не будь дураком, как раз и выслеживал самого ловкого, прицеплялся за ним следом, измором его брал, салил, и на дирижёрское место выставлял. В том 536-ом, долго он за одним гонялся, в раж вошли такой — аж искры следом летели! Тот уже вроде увильнул и растворился в толпе слабаков, да махнул подобием руки неуклюже. Серафим вместо того чтоб просто осалить, хвать его со всей злости за подобие мизинца, притащил на помост, приколотил крылья гвоздями к небу, пальцем ему погрозил за излишнюю прыть и полетел дальше по своим делам.

Тогда дирижёру давали на год два короба, в одном вдоволь чёрных лебедей с бедами, в другом — вдоволь белых с радостями. Швырял их дирижёр на землю как его душеньке приспичит — такие были правила. Кто ж знал, что самый главный дирижёру, когда его ловил, случайно повредил подобие руки, так сказать, выдернул с места прикрепления. Состояние вымотанного погоней дирижёра никого тогда не заботило: поймали — значит объективно неудачник, виси, отдувайся за всех. Осталась у него рабочей только та рука, которой он до чёрных лебедей, несущих беду, дотягивался. Он с досады и начал швырять на Землю черноту, одного за другим, да каких — извержения. Распыхтелись вулканы и укрыли планету пеленой пепла. Не стало света. Пришли на Землю тьма, холод, за ними голод в очередь. Смерть посмотрела — условия неподходящие, работы привалило и ставят её невольно главной над всем земным. Везде она, и злится, что хранители за ней не поспевают.

Смерь, она, кстати, не тёмная сила, как привыкли думать на Земле, она из светлых. Мы с ней лично все знакомы, и даже в приёмной комиссии, когда на хранителя экзамен сдаёшь, она председателем сидит. Люди её рисуют чёрной старухой с косой, придумали себе. На самом деле ничего так тётка, многомерная[8], полнотелая, с юморком. Работа у неё, разве что, непрестижная — из одного мира в другой отправлять. Не каждый за такую возьмётся, у людей это совсем не в почёте, а она справляется. Шутит ещё: «Смерть, — говорит, — не любят, потому что не знают, есть ли жизнь до меня».

Пальцы у неё полные, влажные. Как кто телом умрёт, она ими щёлкает громко, как кастаньетами. Хранитель этот щелчок слышит, и вот тут и начинается наша самая важная задача — не носы живущим подтирать, а сопроводить переходящих на светлую сторону. Если не успеет хранитель по щелчку, подсуетятся тёмные тени и к себе сманят. Ворюги они и вруны. Брешут, мол, если с ними налево пойти, там все тридцать три удовольствия, интересное продолжение, «кто был рабом, тот царём станет», и прочая замануха. В общем, напирают на слабости человеку, который в этот момент сильно растерян, на новеньких — не каждый же день переходит, может обмануться и пойти с тёмными. Хранителю ничего и говорить не надо, сразу человек своего узнает и покорится. Подхватит тот подопечного и унесёт к свету. Главное успеть поперёд тёмных теней с их искушениями, иначе потом честно объяснить человеку, что идти ему надо на режущий глаза свет туда, где его отправят незнамо куда, мягко скажем сложно. А мы сами не знаем, как там дальше решат: смертый-бессмертный, где и как продолжится. Не в нашей это компетенции, поэтому нести лучше молча, без объяснений и возможности выбора направо-налево. В профессии главное исполнять своё дело на отлично, а в чужое не лезть. Говорят, что некоторые хранители для выполнения плана привирают, что на свету всё только самое лучшее и самое справедливое. Ну как привирают: знают, что на самом деле это так, а по человеческим меркам это не так, и очень может бывшему человеку тамошняя справедливость не понравиться, но для перевода на светлую сторону, якобы, все средства хороши. Я так не считаю и не делаю. Хотя я вот уже три четверти века никак не делаю — при моём наказании в жизни поддержать людей ещё можно, а к переводу на свет совсем не допускают.

Вот Смерть своё дело знает хорошо, осечек не даёт — никто ещё мимо неё не промахнулся. Как становится людям на Земле плохо да больно, организует им быстренько изменение места жительства с улучшением условий. Но жуть как она не любит неожиданных, тех кто не вовремя убывает. Нам так говорила: «Я, как порядочная женщина, по любви предпочитаю. Так, чтоб меня ждали, желали, так, чтоб после меня добрым словом поминали. Мол, пожил, успел, не намучился. Если хранитель проворонит своего человека, никто потом не говорит, что он виноват — смерть клянут, как будто я не вовремя пришла. Любой плохой исход — смерть-злодейка, а то, что я по факту прихожу, им невдомёк. Так что будьте добры, хорошо своё хранение исполняйте!» С 536-го много народу пришлось ей отправлять в лучшие миры, плохо стало на Земле жить.

Что ж поделать — правила, их не поменяешь. Год пускал однорукий дирижёр на Землю беды. Целый год смотрели на это хранители с ужасом, измучились метаться меж живыми и мёртвыми, крылья опалили, вымазались, одряхлели от перегруза. Только через год, как положено, поменял Серафим дирижёра на двурукого. Стал тот швыряться белыми лебедями, но не долетали они до Земли — пеплом в чёрных перекрашивались, жарились на лету и до планеты прибывали уже лысыми и Rare[9]. Тогда сами хранители, бедняги, против правил пошли, лопаты и мётлы у людей позаимствовали, давай дорожки чистить, чтобы хоть что-то хорошее с небес падало. Как в кёрлинге[10] — лебедь летит, а перед ним коридор расчищают.

Главный хранитель на это глядя принялся браниться: «Что такое вы делаете? Балаган устроили! Принимайте всё как есть! Лопаты с мётлами вернуть немедля и во внутренние дела планеты не вмешиваться!» Что дальше было не принято среди хранителей обсуждать — те, кто знает, помалкивают. Я тогда ещё тут не был, по сплетням только вопрос изучал. Поделились на небесах хранители на две части: те, кто за старые правила невмешательства, и те, кто за мётлы, и сохранение жизни на Земле любыми способами, и давай друг друга убеждать в своей правоте. Увлеклись так, что стенка на стенку ходили. Годы идут, а нет единства у хранителей — бранятся на небесах, доказывают. Вулканы извергаются, на Земле темень да холод, Смерть уже вымоталась щёлкать, на пальцах мозоли. И вот тут, видимо, тёмные силы подсуетились, потому что у нас в запасниках такой гадости не было и быть не могло: запустили они под шумок на Землю чуму[11], и пошла та косить людей целыми городами.

Конечно, когда вот так рассказываешь, кажется, что хранители дураки и гады, чуть не упустили целое человечество ради каких-то правил. Треть всех живущих на планете тогда потеряли! Со стороны-то легко осуждать. Может тёмные силы и тут приложились, может и просто взяла хранителей тогда такая яростная страсть, что застила им разум. Кстати, после этого-то и лишили нас всяких сильных страстей, почти окончательно. «Подрегулировали», чтобы стало хранителям всё равно: что воля, что неволя; что есть, чего нет. Только бы человечество жило, а то вымрут — кому мы, безработные, нужны, если ничего другого не умеем, кроме как людей опекать и потом на свет уводить?

Победили те, кто за сохранение человечества любыми путями ратовал. Говорят, сама Смерть к этому свободную руку приложила: поднялась к нам и раздала столько подзатыльников, сколько для возвращения в себя хранителям нужно было, да таких, что по всей Земле молнии и громы грохотали. Немудрено, что в то время появилось у людей пророчество о Рагнарёке[12]. Поменяли тогда и самого главного, и правила. Стали назначать среди лучших хранителей тысячи заседателей, которые в начале года принимают взвешенное решение, как планету аккуратно беречь. Среди заседателей назначать пару сотен верховных заседателей, которые за порядками следят. Самый главный с тех пор так и не меняется. Как и кто его на эту должность поставил, куда прошлый пропал, никто не помнит уже, но тогда так сложно было вырулить, что раз новый поставленный справился, то никаких вопросов по кандидатуре теперь не возникает. Главный есть главный — уважаем и слушаемся, тем более что он как будто поплотнее нас в пространстве ощущается, не просвечивает, или это спецэффекты, для пущей важности — не знаю. И имя у него есть, в отличие от нас — как обычно, Серафим.

Дирижёр-распорядитель, который на Землю чёрных и белых лебедей швыряет, как и прежде ежегодно к небу приколачивается. Конечно, никто за ним всамделе теперь не гоняется, чтобы осалить, понарошку только, для ритуала. Жребий в начале каждого года выбирает из лучших самых светлых хранителей в команду ровно 98 претендентов на будущего дирижёра. Должность эта нынче в почёте, и после исполнения этой службы непременно дирижёр в верховные хранители будет напрямую зачислен. Карьера, однако! Отличаются они от нас тем, что одеты в черно-белое, как земные клоуны. Поделены их одежды пополам, рукава широченные, фонариками — форма такая у команды распорядителей. Год никого не хранят, а только учатся лебедями кидаться, кто дальше, кто быстрее. Для этого кормят их исключительно отборной лебедятиной, а в рукава им складывают косточки от съеденных птичек. Махнёт дирижёр белым рукавом — полетит белый лебедь, добрая весть. Махнёт чёрным — чёрный лебедь беду понесёт. Весь год они в метании птиц соревнуются, мы за них болеем, и грешным делом даже в тотализаторе на лучших перья ставим. Когда следующий Новый Год случается, победителя объявляют, надевают ему медаль во всю грудь. Видит его самый главный, и понимает, что именно этот будет годом дирижировать. Начинаются у нас «ритуальные салки». Будущий распорядитель, вроде как, убегает — главный, вроде как, догоняет. Несколько шагов, и дирижёр уже осален. Все хранители галдят радостно, а главный прошлогоднего, иссякшего распорядителя, с почётом гвоздодёром от неба отколупывает, в отпуск отправляет отдохнуть, и нового приколачивает. Помощники набивают ему рукава ровно как надо на год, вразвес костями белых и чёрных лебедей, чтоб больше ошибки не случилось. Ровно такой год должен быть, как заседатели решили!

* * *

В 2020 году уже давно на шею победившего дирижёра медаль повешена, а никак не остановятся заседатели — коптят и коптят небо своими думами. Развесили бы, как обычно, почти поровну в жизни Земли чёрного и белого на год, и разлетелись, но нет — что-то в этот раз идёт не так.

У нас тут тоже, знаете, всё сильно поменялось с того времени, когда я в подмастерьях летал! Тогда мы чуть не все друг дружку в подобие лиц знали. Мало нас было. Школили нас так, что пух и перья летели. Держали в учениках, пока экзамены не сдашь настоящие, и не такие, как сейчас повадились на Земле делать: «Выбери из четырёх вариантов». Тьфу, халява! Нас бросали к человеку в затруднительной ситуации, тащи его сам, как знаешь, никаких подсказок. Вытащишь на светлую сторону — зачёт и белое пёрышко, умыкнут тёмные тени — незачёт и чёрное. И экзаменов таких тысячи, пока сама Смерь тебя хранить допустит. Вот это школа была, не то что теперь, все по-быстренькому, лишь бы хранителей нагнать побольше. Дефицит. А дефицит к хорошему не приводит. Не те уже умы у заседателей, не те… Простое решение никак принять не могут! Но это я так, к слову, поворчать по-стариковски…

Нам, хранителям старой ещё формации, вроде и скучно в бесконечности, и хочется чего-нибудь новенького порой, но скуку можно перетерпеть, а вот если начнётся что-то непредсказуемое, тогда столько работы будет, что уработаемся до бессилия! Всё горе и веселье ведь нам, хранителям, разгребать, как уже много раз было.

Теперь собрались вместе все хранители и подмастерья в небытии, ждут решения, переживают. До горизонта толпа. Смотрят с тревогой на чёрный дым, что валит и валит из камина заседателей. Раз чёрный, значит нет ещё решения, ждём-с, тревожимся: до белого дыма ничего не поделать, кроме как ждать и тревожиться. Им не помочь — они сами по себе.

— Мало заседателям в этом году печей, — сетуют хранители. — Целый материк спалить приходится, чтобы им решение принять!

— Только бы не война, только бы не война! — причитает хранитель посерее.

Да, многие готовы к перевесу тёмных событий, но небольшому, так чтобы слегка планету потрясло. Извержение какое-нибудь не ужасное, или цунами небольшое, или взрыв несильный. Помним ещё Вторую Мировую, когда даже верховных заседателей, пришлось в ополчение забирать, чтобы обеспечить транспортировку душевного материала к месту света. Ох, и битвы тогда были — ни сна, ни отдыха! Зависнешь на секунду, тёмные тени шасть, и утащили у тебя душу. Гоняешься потом за ними по всей вселенной, усталый, измотанный, уговариваешь людей, как можешь. Тёмные проворные, отоспались, наелись — поди их догони. Им допинг любой можно — они без правил играют, а мы, бедолаги, на одной амброзии и выживаем, кроме тех, кто в дирижёры готовится и на белковой диете лебединой сидит. Но они не в счёт — они не при делах. А пропитание амброзией, может олимпийским богам подходило, когда на планете людей по пальцам рук хранителей перечесть можно было, а теперь наплодились миллиарды, как за всеми угнаться? Я вот недавно понял, что мясоедение нам вполне годится, и сил от него в достатке, только тссс — это я в обход правил из-за своей мухобойной охоты узнал. А тогда так и теряли мы, усталые, душу за душой, и штрафы получали, и взыскания, и серыми в наказание становились надолго, без права претендовать на белый «почти ангельский» цвет. Я вот до сих пор серый — отвлёкся не ко времени, упустил целый эшелон душ на тёмную сторону, за это на сто лет и наказан. Ну вот и признался. Стыд и срам, конечно, но мы ведь тоже не железные, хоть и бесплотные, но комки, не куски какие-нибудь жёсткие! Комкам тоже отдыхать надо, поэтому я переживания серого очень понимаю. Только бы не война!

— Ну а что вы хотели-то? Должно было так случиться. Хлебом объелись, зрелищами насмотрелись. Скучают. Спасать пора цивилизацию от пресыщения и гибели, то есть пороть! — начал качать права радикальный, почти чёрный опальный. — Лучше средства веками не придумано, как драть нещадно и на колени на горох! Однозначно!

— Ты уж не перегибай, — отзывается почти белый. — Народ должен жить, а не выживать, и до пенсии доживать!

Ох, уж эти крайности! Подсмотрят у людей, нахватаются, потом не отучить. И главное кто — простые хранители. Не заседатели, не верховные, а рядовые исполнители. Уж они, кухарки, точно знают, как миром управлять нужно!

— Да понятно всё, — вступает в дискуссию тёмный заумный. — Всему виной мотивационные спикеры[13]! Сбили весь мир с панталыку, вот и перевесило.

— Что перевесило? — уточняет совсем молоденький, черно-серый, как воробышек, подмастерье хранителя.

Заумный усмехается высокомерно, мол, таких простых вещей грех не знать, но толпа ожидающих решения начинает рокотать неодобрительно — подрастающему поколению надо помогать, это правильно. А на самом деле никто не понял, наверное, о чём он, и я тоже. Спросивший явно первогодок, ничего ещё толком не знает, только приняли, таким ещё любые вопросы позволено задавать, даже самые глупые приветствуются. Против всех не попрёшь, заумный спешит исправиться, чтобы не терять баллы рейтинга. Видать, всё же мечтает выслужиться и посветлеть когда-нибудь.

— Сборище заседателей, уважаемый будущий хранитель, это орган абсолютной справедливости. В принятии решений он учитывает «ВСЁ», понимаешь?

Малой честно мотает головой. Как ему понять то, чего он никогда не делал и никогда не слышал?

— Расскажите, уважаемый чёрный хранитель, пожалуйста! — просит он искренне.

Тёмный скривился от его слов. На мальчишку зашикали: «Чёрным нельзя называть!» Он, похоже, и сам уже не рад, что влез в разговор, голову в плечи втягивает, словно колотят его словами.

— Вот вам и хранители! Дитё за неверное слово заклевать готовы. Клювы вам выдать вместо крыл! — вступаюсь я за мальчишку. — Примета плохая у нас чёрный цвет лишний раз поминать. Даже тени мы «тёмными» зовём, чтоб черноту лишний раз не притягивать, и условия служения себе не ухудшать. Чем меньше бед, тем легче хранителям работать. Усёк?

Мне бы молчать — я и так самый серый среди них. И раз меня никто не тронул за прихлопнутую мышь, выходит, была у них всё же ещё одна инфицированная. А если не было, то в любой момент могу пропасть невзначай, и никто, кроме меня, этого не заметит. У нас тут свой «новичок[14]»: был хранитель, человекоподобный комок едва различимый в пространстве — пшик, и нет его, и не поймёшь, куда девался. Так что лучше б мне молчать и не высовываться.

— Там, малой, сидит очень много заседателей. Представляют они все-все верования и просьбы человечьи. Не важно, кто в какой религии, или партии, или без веры вообще, хоть один с собой в пещере живёт. Просят все люди Земли здоровья — за здоровье там радеют все почти заседатели, и живут люди дольше и дольше. Просят люди счастья — и его там много представлено, просто не все на Земле своё счастье понимают, а иногда и за горе его примут. Разное у нас с людьми счастье получается: у нас оно для бессмертия, а у людей — для земной жизни. И так с каждой озвученной просьбой и с каждым верованием, — быстренько включился в объяснение тёмный, чтоб ему доброе дело засчиталось. — И ещё там есть весы. Все желания людей лежат на одной чаше, а на другой лежат всякие события, тёмные и светлые, которые даны людям будут, не только на сегодня, но и на далёкое будущее. Если есть равновесие весов, значит жить будет планета Земля. Нет равновесия — будут докладывать чёрно-белого до того, чтобы уровнять. Потом все положенные для равновесия события дирижёру выдадут, он их за год на Землю накидает. Так и храним. Понял?

Хранители засопели, задышали, и словно на стекле, покрытом морозным узором, от их несуществующего дыхания в проталине небытия вот что показалось: многие тысячи заседателей бегают, подбрасывают на перекошенные в сторону беды весы события. Красные, запыхались, и в огромном камине чадит несчастная Австралия. Подглядели мы немножко, и сами не рады.

— Понял! — довольный закивал пацан.

Чего ж не понять, когда так наглядно и с разъяснениями! Хранители заохали — увиденное не предвещает нам ничего хорошего, никак не могут «взвешенное» решение принять. Тёмный продолжает, уже для взрослых:

— Так вот получается, что жил мир нашими стараниями без больших бед. И стали кататься туда-сюда разные дядьки, целые стадионы собирать. На стадионах этих не как раньше, богам хвалы возносить — себе, любимым. Мол всё я могу, всё я сам сумею, а надо-то мне для этого только одно: выйти из зоны комфорта. Вскакивали, руки вверх тянули и хором в небеса орали: «Выведи меня из зоны комфорта», вот и доорались. Вместо покоя и благоденствия, хотят, чтоб их из седла вышибло, и желательно ещё по земле мордой протащило. Желание услышано, легло в чашу, исполнять надо, как положено, вот и перекашивает весы, я так думаю.

Хранители понимающе зацокали, качают подобием голов. Кто подтверждает, что таких видел, кто удивляется, что такое возможно.

— Да неужто наши такое изобрели? Всё наоборот — вместо покоя беды просить? Или тёмные тени? — спрашивает кто-то из толпы.

— Какая разница… Есть, как есть! Дымит теперь чёрным, никак не выровняются весы. Сидим, ждём, терпим, — урезонил заумный.

— Что терпим-то? Панды там выгорают, леса мрут. Тёмный перевес налицо! Какая тут справедливость? На всей планете климат подогрели! Уже антикризисная программа потребуется только за Австралию!

— Да уймите уже почти белого с его красной агитацией! — выкрикнули из толпы. — Здесь те не Земля, здесь глоткой не возьмёшь. Жди давай…

Продолжаем зависать, продолжаем ждать. Того гляди подерёмся…

Интересно, так есть у них мышь больная или нет? По новостям вроде никто нигде не слёг, а дым доходит уже до Южной Америки. Мне неудобно как-то. Может из-за меня Австралию спалили, потому что я им все планы поломал? Хотя какая разница. Что есть — то есть.

* * *

Только к середине января белый дым из трубы камина заседателей повалил. Справились, уравновесили. Хорошо, хоть что-то в Австралии несчастной осталось. Первым делом всех хранителей отправили тушить материк, «любим доступным способом». Даже меня послали. Во как сильно распалили, что даже опальные потребовались, наконец! Потушили, но теперь наводнения с оползнями там пошли. А заседатели бранятся, велят всем вернуться, потому как пора им решение своё оглашать. Мы все в саже, обгорелые, к ним покорно явились, слушаем.

Затрубили. Серафим неспешно проявился, подсвеченный холодным. Умеют же эффектно себя подать!

— Уважаемые хранители, распорядители, подмастерья и опальные. Долго нам пришлось на сей раз решение принимать, и не потому, что стали мы хуже думать, а потому что дошла ситуация до точки кипения, и нельзя больше без внимания к ней быть. Начну по порядку. Многие из вас помнят, что в начале нашей эры хранителей, на Земле проживало всего двести миллионов человек. Одному хранителю тогда полагалась на год всего сотня подопечных, и уберечь каждого из них можно было только с индивидуальным подходом. Помните, старики?

— Помним, — отозвались немногие угрюмые старики из того времени.

— А ещё многие из вас помнят, как хорошо мы их хранили, что уже в их девятнадцатом веке стало человеков на Земле миллиард. Пришлось нам тогда и наращивать хранящие силы, и увеличить нагрузку на каждого хранителя вдвое. Помните ли, хранители?

— Помним, — откликнулись многие, включая и меня.

— И больше половины из здесь висящих знают, что теперь, к двадцать первому веку, мы их так хорошо сохранили, что стало человеков аж семь миллиардов. Знаете ли, хранители?

— Знаем, — ответили хором почти все, кроме последних наборов совсем зелёных подмастерий.

— Долго мы справлялись и обеспечивали каждой человечьей единице индивидуальное хранение и абсолютное принятие, но теперь законы больших чисел вынуждают нас менять правила игры.

Он обвёл взглядом толпу, которая молчала, как немые, вся превратившись во внимание. Бездыханные умеют тишину делать абсолютной, даже в толпе.

— Мы с вами хорошо понимаем, что люди были, есть и будут непредсказуемыми, странными, не подлежащими дрессуре существами. Один человек способен выкинуть такую глупость, что вся Земля содрогнётся и до небес волна добьёт. Как уследить за ними? Как удержать их и помогать им, нам, увы, стало непонятно — мы не успеваем за их размножением наращивать армию хранителей, да и если вдруг успеем обучить новобранцев, то само предоставление услуги «хранение человека» в толчее, которую создадут в небытии десятки миллионов необходимых для этого хранителей, станет невозможным — каша небесная не позволит. Такая плотность пространства нам не подойдёт, завязнем друг в друге. Сама жизнь снова требует от нас перемен, желательно быстрых и качественных настолько, чтобы вернуть планете управляемость.

«Да ладно! Я один это слышу? — я повертел головой в стороны. — Это ж смена всех правил, с ног на голову. Неужели всё из-за той мышки?» Многомилионная армия ангелов разных оттенков серости заворожённо слушала, не покрываясь, как я, подобием нервных пятен.

— Мы долго старались этого избежать, мы были терпеливы и верны своим клятвам, но теперь, как никогда, нужно чтобы земляне почувствовали себя человечеством. Одним единым огромным человечеством, живущим на планете. Им уже посылали тяжёлые болезни, войны, голод, разруху, немного приостановив разрастание популяции. Они переживали трудности и снова пускались «в пляс», но каждый на свой лад. Не достучались мы до них пока, но больше ждать нельзя. Или их должно стать много меньше, или они должны стать разумней, и осознать, как огромное человечество влияет на будущее планеты!

Серафим снова сделал долгую паузу в абсолютной тишине.

— На 2020 год принято непростое решение. Я зачитаю:

«На Землю будет направлена большая стая тёмных лебедей, версия Light, состоящих из обычных сложных событий и лёгкой версии пандемии.

Хранителям придётся уменьшить внимание к сохранности людей при жизни, особенно старше 65 лет, в зависимости от их личных достижений. Взрослым давно приготовлены в небытии тёплые светлые места, так что с их переходом проблем быть не должно. Всем людям даём абсолютное принятие — пусть живут, как получится. Меньше направляем, меньше подхватываем — больше свободы. Кому уделять особое персональное внимание — не мне вас учить, решайте сами.

Всё человечество должно быть отправлено пандемией по своим норам, «посидеть и подумать о своём поведении» с ограничением разгульной удали и перемещений.

Хранителям нужно перевести фокус внимания с хранения особей на земле, на сопровождение их к свету при переходе. Процент потерь в тёмную сторону вырос непозволительно! Тёмные тени наступают нам на пятки. Главная цель хранителя теперь — вести своих к свету.

Вот такое, непростое решение. Пандемия — наше всё! От единичного хранения мы переходим к хранению больших групп и контролю главных событий, включая численность».

Он замолчал. Хранители, похоже, пока не поняли до конца, что произошло. Даже самым быстрым потребуется время, чтобы осознать новые правила. А как же посидеть у кровати, подсмотреть мечты, за руку к любви и удаче привести, за шкирку из опасности вытащить? То, чему учили, то, что самое главное — индивидуальный подход? «Каждый человек имеет право на хранение», теперь стёрто-стёрто? Ведь по сути получается, будет то же самое от чего в 536-ом ушли? Люди будут сами по себе по Земле болтаться, как придётся, без поддержки хранителей!

Главный не стал ждать, пока до всех дойдут эти простые истины. Ответа не требовалось: раз сказал, значит надо исполнять!

— А теперь вернёмся к нашим добрым традициям! Лучший дирижёр, где ты? Догоню! — крикнул главный, сделал вид будто выискивает дирижёра, который прямо перед ним в первом ряду стоял, потом сделал вид, что нашёл, и начались «как-бы салки».

Вот и у хранителей Новый Год наступил, решилось всё, и я ни в чём получаюсь не виноват! Фуф, выходит есть у них мышь запасная, во всеуслышание пандемию объявили!

Новый дирижёр первого на Землю чёрного лебедя отправил. Там было что-то про Иран и третью мировую войну. Один верховный хранитель подошёл к главному и что-то долго шептал ему на ухо. Я стоял, зевал на это зрелище подобием рта, как вдруг мне сзади по плечу постучали, и под руки взяли:

— Полетимте!

Дождался. Пренеприятнейшее ощущение, скажу я вам.

Глава 3

Ну и компания! Я предстал перед всеми верховными заседателями и главным хранителем, бессменным и мудрым. На суде, когда я эшелон заспал, такой представительности не было. Когда я миром дирижировал много лет назад, когда верховным, как они, служил, и то пожиже было общество, а тут — весь цвет. Что-то будет…

— Принесли? — уточнил Серафим, неприязненно скривился глядя на меня, и отвёл глаза.

Ещё бы! Предупреждать же надо! Я за долгие годы привык быть никому не нужным: лишний раз не чешусь, не моюсь, только из Австралии вернулся, даже сажу не стряхнул. А они словно только что из ванны с кондиционером вынырнули, пёрышко к пёрышку! Хотя, похоже, самый главный зол на всех, независимо от степени загрязнения.

— И так, мы дополнили наше заседание случайным генератором событий, для полноты представления ситуации. Да, да, этот тот самый опальный хранитель, который, как оказалось, прихлопнул нашу единственную правильно заражённую летучую мышь.

— Здрасьте, — кивнул я всем с недовольством пялящимся.

— Напоминаю, что всё произошедшее имеет право быть. Попрошу убрать с подобий лиц это осуждающее выражение! Мы находимся в ситуации с вот такими вводными: этот опальный, — главный указал на меня подобием пальца, — прихлопнул нашу особо ценную летучую мышь, разносчика пандемии.

Я интенсивно покивал подобием головы, ещё раз подтверждая его слова.

— Этот сгусток, — он с отвращением указал на кого-то мне незнакомого из верховных заседателей, — не только не уберёг пандемию, но зачем-то умолчал об этом знаменательном событии. И неизвестно ещё, что хуже!

Видимо тот, на кого он показывал, был обладателем строгого голоса с «Мокрого рынка», который ругал меня там идиотом. Похоже сейчас ему самому было очень-очень стыдно, потому что висел он от всех поодаль и подобие глаз держал долу. «Сгусток» — нет хуже у нас ругательства, в простонародии за такое морду бьют сразу, но тут он вряд ли бы вышел победителем. Верховные на него так посмотрели, что в их подобии глаз отразилась тёмная, которую они бы ему учинили, дали бы им волю.

— Таким образом означенные сегодня решения ни мягкими, ни жёсткими — никакими методами невыполнимы. А значит мы с вами только что, нечаянно, обманули всех хранителей, подмастерий, опальных, распорядителей, и заседателей, благодаря вот этим двум особям, — и он снова на нас указал. — Давайте решать узким кругом, теперь уже без дыма и огня, и так чуть понапрасну материк не спалили, как выруливать будем, а? Верховные заседатели? Иначе опять придётся хранителям вспоминать минувшие дни, и битвы, что вместе продули они, как в 536-ом, который никто, похоже, не помнит, а жаль! Как обеспечим такой баланс белых и небелых лебедей, чтобы люди всё поняли, ощутили себя ответственными за продолжение жизни своей планеты, и, при таком плохом перевесе в сторону небелого, не поубивали друг друга, не оставив на ней, несчастной, камня на камне. Видели, какого тёмного лебедя запустил новый дирижёр? Третья мировая, ребятки!

Мне очень хотелось слиться: «Вы меня, опального негодяя, всем предъявили, уличили, можно теперь я пойду, а вы, умные, тут уж как-нибудь сами?» Но места в чужих речах, куда можно было засунуть эту мою просьбу, не нашлось, главного ведь не перебьёшь. Если вдруг до меня очередь дойдёт, попрошусь непременно!

— Может мы их всё-таки это… Астероидом? — говорящий верховный заседатель красноречивыми жестами подобия рук показал удар, дрожащими пальцами разлетающиеся обломки, а подобием губ: «Буф, фрррр». — И не надо долго думать!

— Всё бы вам что-нибудь побыстрее, попроще. Это как те сапоги всмятку, нереально абсолютно, — неодобрительно отозвался самый главный. — Астероид, чтобы он правильно сделал: «Буф, фрррр», когда надо было запускать? Сколько веков назад? Теперь где мы его возьмём?

— Ну так развернём какой-нибудь летящий уже, было бы желание! — предложил заседатель с военной выправкой.

Интересно, он на Земле такую подсмотрел или она у него из прошлого намертво приклеилась?

— Ближайший к нам приличный астероид, Апофис[15], метров триста который в диаметре, близко к Земле пролетит аж в 2029-ом! Вопрос ведь не в том, можем ли мы всё изменить. Вопрос в том, можем ли мы всё изменить достаточно быстро, в 2020-ом!

— Так может много маленьких метеоритиков. Шлёп, шлёп, забросаем! Сейчас же не пускаем их от греха. Ни один ещё серьёзный камень в населённых пунктах не приземлялся. Бережём, как хранителям положено! Позволим им немножко людей пожалить, пусть боятся.

— Жидкий метеоритный дождик не поможет, — возразил кто-то из заседателей. — Разозлит только, как укусы комариные.

— Так давайте этот Апофис ускорим! — не унимался любитель событий космического масштаба.

— Ага. Бурлаки в космосе. «Эй ухнем!», и он кааак ускорится, как прилетит в 2020-ом и как пролетит мимо! Или как бухнет свои … эммм… А! 1700 мегатонн! И устроит перекос климата, землетрясения и цунами? Историю! Историю Земли зубрите! Не надо так повторяться! Я не уверен, сохранили ли вы связь с реальностью. Вы словно находитесь в другом мире! Мы на Земле порядок не можем навести, мышь и ту упустили, а вы в космос лезете! Не хватает ещё среди небесных тел устроить бардак и потом армию хранителей отправлять, чтобы метеоры от планеты отгонять, — негодовал Серафим. — И, кстати, в этом году погибнет одна большая звезда. Проследите, чтобы оттуда всё, что нужно на будущее, к нам полетело!

Хорошая, крепкая версия погибла под страхом Армагеддона, а главный подчеркнул в который раз, что нет его умнее, особенно когда за каждым подобием уха по сотне консультантов висит.

— Тогда давайте по старому плану. Пару вспышек на солнце, которые приведут к отключению электроэнергии по всей планете. Выбросы корональной массы, помните пару лет тому рассматривали уже? — предложил очень умный с виду хранитель.

— В солнышко играть категорически не будем! Знаем же, что через семь миллиардов лет солнце прекратит своё существование и превратится в какого-то карлика. Очень огорчает такая перспектива, и не надо его торопить! Помним, как его затмили в 536-ом, и оставляем солнышко в покое.

— Уж больно вы критичны. 536 да 536… Если самим в себя не верить, так ничего не придумаем! Астероиды не подходят, вспышки не подходят, — прокомментировал кто-то очень смелый.

В подобии глаз Серафима мелькали картинки с пылающими вулканами, тёмным небом, вымирающими городами, рыдающими над голодными детьми матерями. Как не вызревали плоды, как снег летом ложился на посевы. Как тела людские покрывались бубновыми отметинами чумы, и бессчётные жертвы не успевали сжигать в общих ямах. В картинках этих стон звучал по всей Земле, такой, от которого страх пробрал хранителей до самой глубины их комков.

— Да, я очень осторожный хранитель, но не пессимист. Пусть это будет позитивным мышлением с оглядкой на реальность и 536-ой год! — с трудом заговорил главный, вынырнув из воспоминаний. — Мы открываем ящик Пандоры, полный небелых и белых лебедей, каждый из которых должен быть продуман и окольцован нашим инвентарным номером! Только так мы сможем сохранить эту планету, которая является и нашим местом обитания, а значит нашей не в меньшей степени, чем людской!

— А давайте разберёмся как следует, не были ли засланы к нам вот эти двое? Может быть они подслушивают сейчас, а потом понесут наши решения тёмным теням! — выдвинул гипотезу один из нервозных верховных заседателей.

— Знаете, почему я бы вас всех снял? Разжаловал? В отставку отправил? — неожиданно заявил Серафим.

Верховные встрепенулись, замотали подобием голов, и умоляюще уставились на правителя.

— Потому, что вы веками ничего, кроме решений, не делаете! Работка эта не пыльная, не то что у хранителей. С реальными людьми не соприкасаетесь, шляетесь от нечего делать по Земле, смотрите представления пританцовывая, в кинотеатрах чуть не на всех премьерах зависаете. И не надо мне «неткать»! До принятия такого решения я лично за вами проследил! Набрались киношной шпионской чуши! Давайте не будем развивать тут шизофрению. Кто-то какие-то секреты, какой-то стороне… Не надо! Известно же: кто нас обидит, тому в течение трёх дней мало не покажется. А кто нас обидит? Невозможно общение хранителей и тёмных теней. Они просто не видят и не слышат друг друга. Знаете, почему опальный, — все опять вцепились в меня подобием глаз, — хлопнул нашу накачанную правильным вирусом мышь? Потому что он не может отличить тёмную тень от обычной зверюги, и мочит всё, что ему покажется нечистью!

Я снова закивал подобием головы, и зачем-то предъявил всем мухобойку.

— А вот этот, знаете почему промолчал и не доложил, что пандемийная мышь пропала? Потому что он, как вы, держится за своё место здесь. Понимал, что разжалуют его в опальные надолго и решил пару месяцев ещё «гульнуть». Теперь он — легенда, а предпочёл бы быть обычным верховным хранителем. Ради пары месяцев своего благополучия он всех нас, всех людей, горящий континент — всех подставил! Слушал, как мы планируем, словно инфицированная мышь уже пошла в люди и начала пандемию; смотрел, как мы не можем выровнять из-за этого весы; видел, как огонь жрёт материк; наконец подшаманил весы и молчал, когда мы позорились, объявляя пандемию. Как он при этом удержался от дьявольского смеха Мефистофеля, ума не приложу. Сгусток!

Тот, кто ругал меня на китайском рынке идиотом, залился красной краской стыда до самого подобия пяток. Впервые видел я абсолютно красного хранителя, и от души позлорадствовал — идиоту до сгустка далеко!

— Я это знаю, потому что собираю реальные человеческие эмоции, настоящий людей, а не по киношкам и танцполам зависаю, — продолжил главный. — Вот спуститесь с небес, пару веков каждый по паре тысяч людей сохраните, с тёмными тенями силами померяетесь и потом, я уверен, снова научитесь верно решать, без всяких весов взвешенно!

Подобия лиц верховных заседателей залило подобие слёз. Они были так печальны, что будь у меня сердце, облилось бы и оно кровью. Но сердца у хранителей, к счастью, не имеется, даже подобия, потому что зачем? Никакого смысла комкам внутренние органы придумывать. Внешнего сходства с людьми достаточно, чтобы их не пугать и нас не путать.

— Так что вспоминаем старый добрый анекдот: «Перед отправкой на Землю Бог сказал Адаму с Евой: «Ничего личного ребята, просто бизнес». Крылья в руки, ноги туда же и на Землю. Э... Стоп. Потом, когда додумаемся, сейчас ещё служим большому делу и создаём себе приемлемые условия для будущей работы! — остановил Серафим направившихся к выходу неожиданно разжалованных верховных заседателей, и он, похоже, тоже злорадствовал.

Ошарашенные неожиданностью все притихли и принялись сосредоточенно изображать «думание», хотя головы их явно были заняты другим.

— Значит надо программу в школах хранителей глобально менять, учитывать эти случаи, изменения правил, переподготовку открывать, — сказал заседатель, ответственный за образование хранителей в надежде, что его оставят.

— Вселенная не будет ждать Землю, пока она будет заниматься самокопанием, вместо того, чтобы решать насущные проблемы. Гарантий никаких нет, ни у людей, ни у нас. Ни у кого и никогда. Но мы остаёмся их гарантами навечно, просто потому, что подхватим, если что, и вынесем на свет (если не упустим во тьму). И они, — он указал на Землю, просвечивающую миллионами огней под босыми ногами собравшихся, — это хорошо знают и в вере, и в неверии. У нас же нет хранителей. Наверное, это не справедливо, но это факт. Их храним мы — нас не хранит никто. Если мы планету «упустим», то очень вероятно, что будем скитаться среди обломков льда и камней вовеки. Вот тогда метеоритами вдоволь нашвыряетесь. Вам это нужно?

Он обвёл нас глазами, и после того как убедился, что все до одного, включая меня, ответили отрицательно, продолжил:

— Тогда напрягитесь и думайте, думайте, думайте по-настоящему, а не как на утреннике, где добрый Дедушка Мороз вопросы задаёт, и что бы ты не ответил, подарок гарантирован. Мы не детский садик, мы — гаранты!

От ответственности и ощущения собственной значимости пух на верховных ещё хранителях встал дыбом, сделав их похожими на цыплят. Смешно, но что поделаешь, если так положено! Мой засаленный пушок было не поднять никакой гордостью. Остался я единственный тут серый до черноты и прилизанный, словно ворон.

— Надумали?

— А что если запустить другую инфекцию? Или параллельно несколько?

— Давайте природный катаклизм. Не такой тяжёлый, как в 536-ом. Цунами там или землетрясения, мягкая версия.

— Может быть им глобальную экологическую катастрофу устроим? Взорвём опять что-нибудь ядерное?

— Или полюса подогреем ещё, пусть уровень моря поднимется?

— Давайте войну всё же. Наверняка ведь!

— Пусть живут ещё лучше, чтоб совсем расхотели детей рожать! Пусть убывают, и проблем не будет!

— Нефть разлить, по всем морям!

— Рынки финансовые обрушить.

— Диктаторов им наслать!

— Слушайте… А может быть спасителя им отправить? Пусть им правду про смертных и бессмертных уже расскажет, и быстренько всё на свои места встанет! В соответствие с новыми реалиями…

Тут все замолчали, как по команде, и уставились на ляпнувшего, то есть на меня, вытаращив подобие глаз.

— Вот сразу видно, чем отличается позиция пусть опального, но хранителя! Он думает не как людей «прореживать», а как их спасать. Почувствуйте разницу, верховные! Я хочу, чтобы вы, разжалованные, на Земле вот этого набрались! Хранить нужно людей, мы здесь для этого. — подхватил главный, и повернувшись ко мне ответил: — Но идея, увы, сейчас уже не пройдёт. IT технологии развили, и никто не поверит. Скажут: 5D, графика, нарисовали спасителя, пудрят мозг, манипулируют и т.д. Я уже сам рассчитывал модель этой интересной версии.

— Ну давайте его не всем людям, а правящим формально или реально правящим отправим? — предложил зачем-то я, вместо того, чтобы попроситься меня отпустить, как планировал.

— Тоже хорошая мысль. Всё же были вы очень стабильным гением, и дирижёром хорошим, и верховным заседателем ценным. Остры умом и одарены интуицией. Жаль не выдержали!

Я развёл руками и крылами в такт. Приятно было, что сам ОН меня помнит. Сколько таких прошли тут, пока он правит, а запомнил меня. Я думал, он ставит себя выше всех. Возможно, он комок другой материи, лучше, плотнее. А он, выходит, такой же комок, как все мы. Значит когда-нибудь и он сорвётся, и станет как я, опальным. Не выдержит бессчётного числа повторений, и однажды, когда надо будет в очередной раз изображать салки, крикнет: «А пошли бы вы!» и пропадёт в небытии. Здесь это только вопрос безвременья.

— Глобальный вирус компьютерный запустить и положить весь интернет, по всему миру! Чтобы никто не мог ни общаться, ни платить, ни передвигаться. Вы же хотели всех по углам рассадить, чтобы думали над своим поведением и не общались? Летать не смогут — системы навигации лягут. Всё встанет на Земле. Снова начнут в глаза друг другу смотреть! — предложил с виду молодой верховный заседатель, наверняка из недавних дирижёров, свеженький ещё, инициативный.

— Хорошее предложение! Сколько времени уйдёт у нас на провокацию создания такого вируса? Пусть модель рассчитают. Ждём! Пока продолжайте набрасывать! — обрадовался Серафим.

— Нашествие саранчи! Большое нашествие саранчи!

— Уже в планах.

— Самолёты падают, корабли тонут, поезда сходят с рельсов…

— Как и каждый год. Ещё!

— Беспорядки внутри стран, протесты против власти.

— В работе!

— Развалим крепкие союзы.

— В работе. Ещё.

— Перессорим нефтяные державы.

— Принимается.

— Подпалим склады с взрывчаткой.

— Сделаем!

Когда резвые выкрики прекратились, главный усмехнулся:

— Что, иссякли? Хотя так послушать, мы не хранители, а варвары-разрушители! Но что поделать. На Земле нет идеального землянина — в небытии нет идеального хранителя. Что там, посчитали вирусы?

— Так точно, — отчиталась техническая поддержка. — Создать запрошенный IT вирус получится к середине 2021 года.

— А если повторим мутации лабораторных мышей и всё же запустим пандемию, сколько времени уйдёт? — неожиданно уточнил Серафим.

— К ноябрю 2020 мышки будут готовы. В 2021 пандемия заколосится.

— То есть повторить больную мышь быстрее, чем создать компьютерный вирус?

— Да. Люди в IT неприлично сильны, особенно юнцы. В IT вирусу сложнее пролезть.

— Дожили. В виртуальном бытии жить становится комфортнее, чем в реальном!

— О! Так может их туда и переселим? Пусть зависают в виртуальных мирах, без шума, без пыли, без инфекций, без протестов. Сидят себе, пальцами по клавиатурам стучат, — предложил снова юный.

— Так будет, но потом, это рано ещё. Хотя, несомненно, было бы нам очень удобно для хранения. Проект в разработке, — похвалил главный. — И вас я, пожалуй, оставлю в составе новых верховных заседателей.

Выслужился. Все устали, поникли крыльями в мыслях о перспективе разжалования, а тут ещё новый дирижёр-распорядитель принялся истерить. До принятия решения ему запретили лебедей выпускать. Время идёт, а отвечать-то потом ему. Он висит, к небу прибитый, с полными рукавами костей, требует разъяснений. Серафим к нему слетал лично, успокоил кое-как, уговорил подождать ещё, потом вернулся к нам, оценил нашу неспособность продолжать, и изрёк:

— В общем так, хранители, из всего надуманного запускаем практически всё понемножку. С 2020 придётся нам глобально поменять правила, вариантов нет. Сейчас по-быстрому все события сами, пока без пандемии, развесим на этот год. Я вас всех разжалую, за то, что не уследили за мышью. Поставлю новых верховных заседателей, и с ними будем готовить к 2021-му лёгкую эпидемию, как по-прежнему самый лучший из существующих на данный момент вариантов. Проекты с виртуальной реальностью, астероидом, компьютерным вирусом и спасителем ставим в приоритетную разработку…

— Вы обещали, что пока вы главный, правила меняться не будут, — тихо булькнул кто-то из бывших верховных.

— Аха. Прибавьте к этому: «После 536-го года, столько-то веков назад, когда всё было иначе, вы обещали, что…» Так ведь вернее будет! Перемены не остановить, они объективны, иначе все полетим в тартар вместе с Землёй этой несчастной. Подумаем, как такие новые правила написать, чтобы всех помнящих «не то что нужно», и думающих не в ту сторону, утихомирить. Хранить, хранить и только хранить — все мысли должны быть об этом! Годы разборок в небытии за «правильные правила» нам сейчас непозволительная роскошь! Реагирование в такой толпе должно быть молниеносным. Научитесь великому искусству — забывать. Двигайтесь дальше, не впадайте в идеализм и в мечтания о том, чтобы в прошлом что-то пошло иначе, что вы жили бы в сказке, где всё и всегда кончается хорошо. Сказал, не сказал. Вы же не люди, честное слово, чтобы за слова цепляться!

Я знал — что-то будет! Вот оно! Как не хотел я от всего этого сбежать, а на моём подобии глаз творится история. Впервые за всё безвременье хранители будут повторять случайно прерванное событие. Хранители, которые с молодых ногтей зубрят: «Любое событие объективно, примите его, обдумайте его и идите с ним дальше», не нашли ничего лучшего, чем повториться! Как так?!

— А представьте себе, что больную мышь вы повторили, пандемия побежала, Земля заболела, но не стали люди ощущать себя человечеством, — не удержался я от комментария.

— Как так? Модель показывает, что должны. Беда объединяет и учит видеть главное…

— А вот так! Страны продолжили бы мериться, всем чем можно: бомбами, медалями олимпийскими, баррелями, даже жертвами пандемии. Устроили бы гонку каждый за своей вакциной, чтобы потом её продавать и дарить угодным вразвес. Стали подделывать статистику смертей, валить биржевые котировки, кидаться друг в друга санкциями, словно обезьяны, раскачивающиеся каждый на своей люстре. Воры воровали ещё больше, про запас; «свои» богатели, наживаясь на беде; властвующие не справлялись с управлением. А одинокий маленький человечек сидел бы в своём углу, зажатый новыми правилами, масками и страшилками, и думал, как выжить ему и его близким, в мире где сильные играют их жизнями. Как получить свой аппарат ИВЛ, если вдруг заболеешь, как уберечь своих стариков, которые наперекор запретам идут гулять, потому что отсчитывают последние дни своей жизни на Земле? И так как «по закону больших чисел» теперь каждому хранитель не положен, некому было бы в серые перья уткнуться, поплакать, поэтому плевать бы всем стало на какое-то «человечество» — каждый за себя, чтобы выжить! Может ведь быть такой исход?

— Ну что мне вам ответить, опальный с мухобойкой? Не должно быть так. Нам придётся задержать несуществующее дыхание на целый год, и подождать. Похраним — увидим! Решено. Переписывайте 2020!

После недолгих приготовлений Серафим приказал снова собрать хранителей, вышел ко всем, нахмурил подобие бровей и признал, что решение было принято ошибочное, но теперь злодея-виновника развенчали и дальше всё будет хорошо. Управляющая группа верховных заседателей была распущена, и заменена новым верховными, за то, что, мышь больную прошляпили. Хотя, когда главный свою самую любимую многовековую управляющую группу снимает, так значит впереди всё плохо будет. Стояли они, разжалованные, как воины, нос в затылок, плакали подобием слёз. В прошлый раз так делали, когда хотели на кого-то другого, не такого любимого, дефолт управления повесить.

Выдали дирижёру новый набор костей лебединых в рукава. Хранителя, который меня идиотом на рынке ругал, судили показательно перед всеми, разжаловали вовеки неприкаянным быть — самое суровое наказание назначили, чтобы другим неповадно было. Поговаривали, что он белый эталон сменит. Тот, вроде как, отмучился, искупил. Про меня, почему-то, промолчали, будто меня и не было. Говорили: «Летучая мышь погибла на болотах, не долетев до планового места распространения инфекции». А что, можно ведь и так сказать — истинная правда. Только не отпустили меня, попросили подождать, и к вечеру того же дня потихоньку разжаловали из хранителей узким кругом заседателей. Пшик и всё. Нашли какую-то лазейку в статьях, признали меня для хранения по совокупности промахов не подходящим, и отправили в тенеборцы, прямо с моей мухобойкой. А мне что — есть я, уже хорошо, куда пошлют, там и буду. Мне, так вообще кажется, что не разжаловали, а повысили, ведь тенеборцы над хранителями следующая ступень. Так что бойтесь меня теперь тёмные уродцы!

А может хлопнуть её опять, мышь эту летучую? Отныне мне не только можно, но и положено, и никакая дрянь слабохарактерная меня за это идиотом не обругает!

М. Москва 02.01.2021

Иллюстрации автора Мария Волощук Махоша

[1] Челенж — жанр интернет-роликов, в которых инициатор выполняет задание на видеокамеру и размещает его в сети, а затем предлагает повторить за ним.

[2] Чупакабра — сказочное существо, неизвестное науке, которое пьёт кровь домашних животных.

[3] Беловизор — выдуманный прибор, который определяет соотношение белого и чёрного цвета.

[4] Ухань — средний по размеру город с населением порядка 11 млн человек. Для сравнения в самом крупном, Чунцине - 30 млн человек, в Шанхае 24 млн.

[5] Красные конверты с деньгами хунбао — самый популярный подарок в Китае. Красный символизирует энергию, счастье и удачу. На конверте пишется пожелание удачи и процветания их получателю.

[6]C’est la vie,французский, «Такова жизнь»

[7] 536 ой, високосный год, признанный худшим в истории человечества, так как положил начало самому тяжёлому периоду нашей эры. Тогда извержения вулканов предположительно привело к позднеантичному малому ледниковому периоду на 18 месяцев, далее ещё извержения, следом за которыми в 551 году пришла Юстинианова чума.

[8] Под многомерностью имеется ввиду способность находиться одновременно в разных точках пространства за счёт того, что время для неё является ещё одной единицей измерения.

[9] Степень прожарки мяса, Rare (“сырое” или “с кровью”) когда в разрезе большое количество крови, но по краю уже сформировалась прожаренная корочка.

[10] Кёрлинг — командная спортивная игра на льду, в которой толкают камни, а команда натирает лёд перед ними, чтобы катились в нужное место.

[11] Чума́ — заболевание, протекающее с исключительно тяжёлым общим состоянием, лихорадкой, поражением лимфоузлов, лёгких и других внутренних органов с очень высоким уровнем смертности. Переносится блохами, передаётся людям через крыс, сусликов, кроликов и проч. грызунов.

[12]Рагнарёк, в германо-скандинавской мифологии гибель богов и всего мира, следующая за последней битвой между богами и хтоническими чудовищами.

[13] Мотивационные спикеры — модное в 21 веке явление, когда по миру ездят ораторы, выступления которых призваны мотивировать и воодушевлять аудиторию на действия или изменение мировоззрения.

[14] Здесь в смысле: непонятное, но очень опасное вещество.

[15] Апо́фис— астероид, периодически сближающийся с Землёй по расчётам столкновение с Землёй в 2029 году исключено, а в 2036 году — маловероятно.