На краю Земли, на краю судьбы

Глава 1

Там, где пена морская целует зелёные склоны, Где туманы скрывают следы уходящих веков, Шёл бродяга средь тех, кто крестом осенял капюшоны, И скрывал свою суть под одеждой простых пастухов.

Он помнил топор, пришедший в мирные чащи, Чей яростный взмах вековые дубравы крушил. Он помнил костёр, во тьме беспощадно горящий, Оставивший пепел среди холодных могил.

По родной стороне и печаль, и тоска разлилась, Сколько б зим не сменялось одна тяжелее другой, Но искра жива. Эта тайная, древняя связь Согревает надеждой и манит за синей волной.

В многоцветных пределах, где небо встречается с морем, Где бескрайний простор не отравлен людскою враждой, Там раскинулся край, не изведанный битвой и горем, Где изгнанник отыщет свой дом и обрящет покой.

Дождь в Ирландии не просто вода — это холодные слёзы тех, кого больше нет. Он вымывал из земли кости моих братьев, но не мог смыть ту человечью заразу, что засела занозой в самом сердце — моём и этого острова.

Я смотрел в низину, где хижины разрослись, будто поганые грибы. Из дымоходов лениво полз густой дым. Там было тепло. Там пахло жареным мясом и уверенностью в завтрашнем дне. А здесь, в старой тисовой роще, ветер срывал алые ягоды, словно капли крови. Мои башмаки давно превратились в хлюпающие лохмотья, а куртка отяжелела так, будто я нёс на плечах всех убитых сородичей. Это моя земля. Каждая кочка, каждый ручей. О, как я ненавижу всех этих захватчиков. Но если я не согреюсь этой ночью, я сдохну. А желание выжить — это единственное, что остаётся лепрекону, когда люди отняли даже право на гнев.

Я спустился к окраине села. Мимо жертвенника пройти не удалось — нутро требовательно заурчало. Под бревенчатым, надо сказать, ухоженным навесом, защищавшим от непогоды, на плоской каменной плите покоился идол Праматери фейри. Она была вырезана из тиса, почерневшего от времени. В волосах Праматери угадывались маленькие рожки, из-под длинного подола виднелись оленьи копыта. Изящные пальцы бережно сжимали массивную чашу — в ней лежали дары: кувшин молока и ароматный пирог. Жалкая попытка людей умилостивить тех, кого они сами же извели несколько веков назад.

Ох-хо-хо, подаяние вместо добычи. Я жадно уплетал пирог, чувствуя на губах вкус их лицемерия. Они принесли это «лесным соседям», которых их же пращуры гнали волкодавами и пригвождали к земле железными крестами. Народ Книги пришёл с учением о всеобщей любви, и эта любовь оказалась такой горячей, что род фейри сгорел в ней дотла.

Теперь они нас боятся и чтят, потому что мы стали легендой. Удобно почитать того, кто не может плюнуть тебе в лицо. Правда, стоит им увидеть фейри живьём, как все их почести куда-то улетучиваются, сменяясь вилами и мотыгами. К счастью, такое случается нечасто. Теперь уж почти никогда.

Я перевязал волосы в хвост и поправил пряди, скрывая заострённые уши. Внутренний голос орал: беги! Спрячься в норе, подохни в одиночестве, но не заходи к ним! Или подопри дверь и подожги. Но всё это хуже смерти — мне до одури хотелось коснуться хотя бы тени той жизни, которую они у нас украли. Сдохнуть в одиночестве — значит не иметь даже свидетеля своей ненависти.

Я подошёл к тяжёлой, обитой кованым железом двери медового зала и замер. Оттуда доносился хохот, весёлая музыка и запах мёда — селяне праздновали весеннее равноденствие. Я толкнул дверь и вошёл. В лицо ударило теплом и хмельными голосами.

— Извини, — прошептал я в пустоту, обращаясь не то к убитым братьям, не то к самому себе. — Не могу иначе. Я буду жить. Даже так, среди этих выродков.

Облокотившись о бревенчатую стену, я издали наблюдал за шумной попойкой — медовый зал был добротным и просторным.

Когда с моей одежды на доски натекло чуть не целое озерцо, ко мне подошла рыжая курносая девчоночка. Веснушки облепили её лицо, как пчёлы — медвяный вереск. В волосах — лента цвета морской волны, а в глазах — добрая хитринка.

В руках она сжимала тяжёлую кружку мёда. За края кружки выплеснулось немного живительной влаги янтарного цвета, когда девушка остановилась в паре шагов. В её широко распахнутых глазах отразилось не то любопытство, не то смутное узнавание, от которого у меня по плечам разлился жар.

— Ты промок, — голос её прозвучал тонко и чисто, разрезая тягучий праздничный гул, как острый нож — мягкое масло. И, обождав, продолжила: — От тебя пахнет лесом. Настоящим, старым лесом, где деревья умеют шептаться.

Я не шелохнулся, вжавшись лопатками в бревенчатую стену. Я чувствовал, как бешено колотится сердце — маленькая, загнанная птица в клетке из рёбер. Один вскрик девушки, одно неосторожное слово — и эти хмельные селяне, что сейчас обнимаются и поют, в мгновение ока превратятся в стаю псов, почуявших запах добычи.

— Лес — суровый хозяин, малявка, — сказал я, стараясь придать голосу человеческую надменность. — Он не любит тех, кто далеко забредает.

Девушка склонила голову набок, и её длинные рыжие волосы качнулись. В её взгляде таилась странная, почти забытая мною искренность, которой не место среди людского гомона.

— Моя бабушка говорила, что в лесу живут те, кто был здесь до Ард Ри, — шепнула она и шагнула ближе. — Она оставляла им сливки на пороге. Говорила, что их мир ушёл под землю, но их тени ещё бродят среди нас.

Я почувствовал, как к горлу подступил горький ком. Сливки на пороге… Жалкая плата за украденное небо.

— Твоя бабушка была сказочницей, — ответил я грубо. — Иди к своим. Здесь веет холодом, занедужишь.

Но девушка протянула кружку.

— Пей. Мёд крепкий, отец говорит, он выгоняет любой холод из костей. Даже тот, что из самых тёмных чащ.

Я посмотрел на её маленькие пальцы, испачканные мукой, и на искрящийся напиток. В этом жесте было столько невыносимой, наивной доброты, ранящей почти так же, как много зим назад раскалённые кочерги людей, решивших замучить «лесного зверёныша» ради забавы. Это была милостыня от правнучки палачей, но я, Фионн О'Коннал, последний из своего рода, был слишком слаб, чтобы оттолкнуть её руку.

Я взял кружку. Пальцы мои, узловатые и когтистые, на мгновение коснулись руки девушки, и я увидел, как она вздрогнула от странной крошечной молнии, пробежавшей между нами.

В этот миг к нам подошёл рослый мужчина с красным лицом и рыжей бородой, он опустил тяжёлую ладонь на плечо девушки.

— Эй, Ифа! Кому это ты подносишь наше лучшее питьё? — прогремел он. — Что за бродягу привечаешь?

Я замер. Одна выбившаяся прядь — и меня поднимут на вилы, как нечисть. Мир вокруг начал быстро сужаться до размеров наконечника стрелы.

— Отец, это мой друг, — быстро сказала Ифа, и в её голосе прозвучала неожиданная твёрдость. — Он устал и хочет отдохнуть с дороги.

— А у друга есть имя?

— Фионн, — сказал я и добавил не без усилия: — Мир вашему очагу.

Мужчина оглядел меня с ног до головы, потом махнул рукой.

— Ладно, ладно. Зови меня Шон и без глупостей мне тут. Ифа, родная, покажи Фионну место у огня.

Ифа схватила меня за руку и потащила к очагу.

Я пробрался следом вглубь медового зала, где людской гомон становился громче, а воздух — гуще от запахов жареного мяса, свежего хлеба и забродившего мёда. Справа от входа громоздились дубовые столы, уставленные мисками: тут была и похлёбка из репы, и ломти копчёной ветчины, и горшки с кашей, и целые горки тёмно-золотистых лепёшек. Дальше был вход в клеть.

Сколько дней я не ел? Три? Четыре? Ещё больше? Прошли сотни зим с тех пор, как люди выбросили меня в канаву, посчитав мертвецом. Еле живой, я убрался тогда вглубь острова и с тех пор питался чем придётся, лишь бы скрыться от крестов и проклятых красных полотнищ с чёрным вороном. Теперь скрываться сложнее — люди заселили весь остров, нигде не спрячешься. Спасибо на том, что здесь таких полотнищ нет.

— Садись, — сказала Ифа, указывая на свободную лавку у стены. — Ешь, пока не остыло.

Я не заставил себя упрашивать. Сел, схватил лепёшку — она была ещё тёплой, с хрустящей корочкой, пахнущей дымом и родной землёй. Впился зубами, глотая кусок за куском, и чувствовал, как по телу разливается живительное тепло. За лепёшкой последовала ветчина — солёная, жирная, тающая на языке. Потом похлёбка, густая, наваристая, с кусками мяса и овощей.

Я ел, как голодный зверь, почти не замечая никого вокруг. Лишь когда миска опустела, я поднял глаза и увидел, что Ифа сидит рядом, наблюдая за мной со странной смесью любопытства и чего-то похожего на сочувствие. Этого мне ещё не хватало!

— Голод у тебя зверский, — сказала она.

— Давненько так вкусно не ел, — признался я, вытирая ладонью жир с губ. — С тех пор, как…

Я остановился. С тех пор, как что? С тех пор, как мой народ вырезали? С тех пор, как я остался один в лесу, прячась, как крыса, в норах и пещерах?

— С тех пор как? — переспросила Ифа.

— С тех пор, как мне было что есть, — соврал я. — Лес сейчас скуден.

Ифа кивнула, будто поверила. Или просто не стала спрашивать. И тут дверь медового зала распахнулась — на пороге появился невысокий широкоплечий мужчина в одежде, отороченной мехом. На плече его висела сумка, а на поясе — топор. Волосы вошедшего были светлыми, борода и усы — с проседью. Двое попутчиков, по виду — младшие братья, следом затаскивали тюки.

— А-аа, Лофтар! — сказал отец Ифы и направился к гостю. — Рад вам.

— Мир тебе, Шон, — сказал гость. — Всё ли в порядке в твоём доме?

Мужчины обнялись, хлопая друг друга по плечам, и начали шумно обсуждать дорогу. Под этот гул голосов Ифа поднялась и протянула мне руку:

— Пойдём. Музыка играет, а я хочу танцевать.

Я посмотрел на её маленькую ладонь — белую, с мозолями от работы. Такую человеческую. Такую хрупкую.

Я взял её за руку.

Мы вышли на середину, где уже кружились пары. Барды выдавали что-то быстрое, закрученное и с переливами: один бегло касался пальцами толстых серых струн кру́ти, а двое других, раздувая щёки, пыхтели в костяные фяда́ны. Ноги сами пустились в пляс: кейли, танец моего народа, тот самый, что люди позаимствовали у нас и переиначили на свой лад.

Ифа кружилась рядом, её рыжие волосы полыхали, точно языки пламени. Она была дивно ловка в танце — дикая и складная, такими я запомнил юных эйли. Я смотрел на неё и видел уже не врага, а кого-то другого. Кого-то, кого я не хотел называть.

Последний отзвук фяданов растворился в шуме веселящихся селян. Уставшие после пляски люди возвращались к столам: кто-то втискивался на общие дубовые лавки, кто-то опускался прямо на брошенные у стен шкуры поверх соломы. Гул голосов стихал, прекращался стук кружек и рогов с хмельным мёдом — зал замирал, готовый слушать сказания.

В наступившей тишине круть отозвалась уже иной, медленной и плавной мелодией. Под эти звуки к бардам вышла пожилая женщина — седая, с глазами, похожими на две голубые льдинки. Она запела. Её голос был как ветер над морем — то затихающий, то вздымающийся:

В цветущем краю, средь красот несказанных, Жили народы в веках первозданных. Их дряхлость и смерть стороной обходили, И годы забвенья над ними не выли…

Я знал эти слова. Она пела о благословенном крае для всех и каждого где-то на краю земли, в стороне заходящего солнца. Фейри называли его Маг Мелл и верили, что именно оттуда в незапамятные времена в Ирландию пришли первые из нас. А люди нарекли те далёкие края Винландом.

Слушать, как селяне воспевают чужое наследие, было выше моих сил.

— Я бы отдохнул в тишине, — сказал я девушке.

Ифа задумалась, затем кивнула на клеть:

— Можно там. Все уже пьяны, нам не помешают.

Я шёл за Ифой, она приоткрыла тяжёлую дубовую дверь в клеть и затворила её, когда мы вошли. Певучие переборы струн и само пение разом стихли, оставшись снаружи:

…Внемли же песне под синей луною, В стране Многоцветной, дивной весною. О, край лучезарный — венец земной, Где облака мерцают живой белизной…

Клеть пахла зерном, сушёными травами и тем особым запахом, который я мог бы назвать уютом. Вдоль стен громоздились мешки с овсом и ячменём. Тут же стояли бочки, схваченные ивовыми прутьями, из которых пахло солониной, а рядом — другие, с хмельным мёдом. На полках выстроились глиняные кувшины с маслом и мёдом пчелиным, а под потолком висели вязанки чеснока, вяленая рыба и копчёные окорока. В углу было несколько плетёных коробов со свёклой, морковью, репой и золотистым луком, а ещё корзины, полные яблок и груш, — их будто только что достали из погребов, где плоды всю зиму пролежали в листве дуба, не потеряв аромата и свежести.

Мы сидели вдали от входа в общий зал на шкурах, поверх мягкого настила из вереска и папоротника. Света едва хватало, чтобы разглядеть девушку.

— Ты не боишься? — спросил я. — Что нас застанут.

— Ой, кому какое дело. Да и жениха, говорят, искать пора давно.

— Какой из меня жених? — покачал головой я.

— Это уж я сама решу! — сказала Ифа твёрдо. Помолчала, потом добавила тише: — Сегодня сон приснился. Вещий.

Я молча ждал. Девушка продолжила:

— Будто встречусь с лесным человеком, и он мой суженый. Так хорошо было утром!

Ифа смотрела без стеснения и немного с вызовом. Я улыбнулся.

— Не смейся! Моей бабушке часто снились такие сны!

— Часто? Сколько? — ухмыльнулся я.

— Что?

— Ну… если бабушке часто снились такие сны… выходит, к ней частенько лесные гости захаживали?

— Фионн! — Ифа начала щекотать меня.

Я перехватил её руку и положил себе на пояс.

— Она была провидицей, — тихо продолжила Ифа. — А её далёкая-далёкая прабабушка, та из эйли, от неё частичка волшебства фейри и моей бабушке передалась. Она видела вещие сны и заговаривала урожай.

Глядя на Ифу, я готов был поверить, что в ней не просто капля крови фейри, а она — самая что ни на есть родная дочь одной из эйли. Увы, невозможно. Или возможно?

— Интересно, значит, твой далёкий прадед был человеком?

— Получается, — ответила Ифа, подсела ближе и прижалась плечом. Так близко, что я чувствовал запах её кожи. Смотрел на её мягкие губы — чуть приоткрытые, тёплые, манящие.

Ифа подняла руку. Медленно провела пальцами по моим волосам. Нужно бы отпрянуть… А, будь, что будет. Я приблизился и коснулся губами её губ.

Девушка обняла меня за голову, прижимаясь, и её пальцы коснулись острого уха.

Ифа засмеялась и отодвинулась.

— Фейри, — прошептала она с улыбкой. — Лепрекон… А я думала — вы все исчезли.

Её рука осталась и гладила волосы.

— Остальные мертвы, — ответил я и нахмурился: — Убиты людьми.

Ифа покачала головой.

— Я не знаю, зачем люди сделали это в прошлом. Знаю, чего хочу сейчас, — сказала она и внимательно, выжидающе посмотрела на меня.

Я тоже этого хотел и поцеловал её снова. Сначала робко — как целуют что-то хрупкое, что может исчезнуть. Но Ифа ответила, и поцелуй стал глубже, жарче, и я почувствовал, как дощатый пол уходит из-под ног — не от ворожбы, а от чего-то более первобытного.

Мы лежали на шкурах и неторопливо ласкали друг друга — впереди долгая ночь. Клеть была тёмной и тёплой, за стеной пылал очаг и пела сказительница, селяне большей частью были пьяны, а я влюбился в человека.

* * *

Из медового зала не доносилось ни звука — все спали. Ифа лежала, положив голову мне на грудь, её пальцы играли прядями волос и то и дело касались острого уха.

— Ой, а это что? — спросила Ифа.

— Хвост…

— Какой ми-и-илый!

Ифа начала играться с хвостом — он был без тонкий, с локоть длиной и с шерстяной кисточкой на кончике. Наигравшись с ним, Ифа тихо произнесла:

— Бабушка как-то говорила, что последний фейри ушёл на куррахе далеко за море, где одни снега и белые медведи. Скажи, Фионн, это был ты? Ты вернулся?

Я покачал головой.

— Не, то выдумки скорее всего. Но и я думаю уплыть — тут совсем не дают мне жизни.

Ифа приподнялась и поглядела с обидой.

— Почему?!

— Ты — другая. Но эти селяне — они вскроют мне живот своими острыми ножами и заставят мерить шагами собственные кишки, если узнают, кто я. Или, чего доброго, начнут пытать.

— Пытать? Для чего?!

— Для чего? Знала бы ты, сколько раз было: проснусь — а у горла кинжал. Чудом спасался. Люди думают, что лепреконы припрятали в глубине холмов самоцветы и золото.

— А это не так?

Я покачал головой.

— Мы были лесным народом и общались с лесом, а не искали руду. Строили хижины на вековых дубах — такие уже не растут, все сожжены и выкорчеваны, а те, что сейчас, — не ровня, потому что в их кронах не звучат песни фейри. Мы веселились под луной и горя не знали, никому лиха не чинили. Ваш праздник напомнил такое веселье.

Ифа всхлипнула и опять прижалась ко мне.

— Лесной народ… А о чём говорит лес сейчас?

— Лес стонет, люди его вырубают под пожни и пахоту. Жалею, что не могу, как прабабка, оборотиться в зверя — спокойно хотя бы жилось.

— Она могла превращаться в медведя? В волка?

— Что? Н-нет. Это гоблины могли в крупного зверя оборачиваться. В быков там, может, и в медведей. Прабабка обернулась кошкой.

— Кошкой?! — прыснула Ифа. — Как это было?

— Хм-м… Время моей прабабки пришло, и она отправилась к холмам памяти. Это место, куда фейри перед смертью идут вернуть душу. А через несколько дней к нам забрела серая полосатая кошка с зелёными глазами — у всех фейри они зелёные. Взгляд кошки — он был таким пронзительным, таким лепреконьим. Она заняла бабушкино место на лежанке, и мы её оставили. Если кто-то болел, она ложилась рядом, и болезнь отступала. А когда пришли люди жечь и резать родичей, кошка выцарапала одному человеку глаз. Думаю, это была моя прабабка.

— Ум-м… А какой была твоя мама?

Я помолчал.

— Она была, как солнечный свет в лесу. Красивая, молодая, с глазами цвета листьев бузины.

— У тебя её глаза, — сказала Ифа.

— Наверное, — ответил я. — Когда мама смеялась, а смеялась она часто — в листве и травах вспыхивали огоньки, словно светлячки. Она была лекарем, но когда пришли жечь фейри, она билась наравне с мужчинами. А я тогда совсем мальцом был, зубы все молочные.

— Грустно, — сказала Ифа. — Мы прошлой зимой бабушку похоронили. Мать свою я не помню. У меня отец и три сестры. И ты.

— Ифа, я… не могу быть тебе хорошим мужем.

— Понимаю… — вздохнула Ифа.

— Хотя, — сказал я, переворачиваясь на бок, — если в Ирландии мне жизни нет, отправлюсь за море, где фейри не истребляли. Обустроюсь и вернусь за тобой. Дождёшься?

— Дождусь, — робко сказала Ифа. — Да-да-да.

Ифа начала быстро целовать меня в щёки и шею.

— А помнишь того, Лофтара? — продолжила Ифа. — Он с братьями из фианны нашего вождя. Отец говорил — путь к Винланду ищут. Может, с ними туда?

— Я тоже думал о Винланде.

Ифа придвинулась и начала целовать в губы. Всё складывается слишком хорошо, чтобы быть правдой. Не забывайся, Фионн. Не забывайся…

* * *

Холод пробрался под шкуры на рассвете. Ифа спала, прижавшись ко мне, и её дыхание было мирным и спокойным. За стеной — ни звука.

Я приподнялся и понаблюдал за ней. Впервые я проснулся рядом с девушкой, позволил себе немного полюбоваться ею и, осторожно, стараясь не потревожить её сон, встал. Собрал одежду — она успела высохнуть за ночь, хоть и оставалась жёсткой. Оделся, спрятал хвост и уши. Бережно сложил вещи Ифы рядом на шкуры и вышел из клети.

Столы были завалены мисками с застывшими остатками похлёбки, обглоданными костями и крошками хлеба. Кружки лежали опрокинутыми, а пролитый на пол мёд за ночь превратился в тёмные липкие пятна.

Люди спали прямо там, где веселились. Кто — на лавках, кто — на полу, кто — прислонившись к стене. Кто-то храпел, кто-то бормотал во сне. Трое воинов, прибывших в дом среди ночи, спали у остывающего очага, укрывшись плащами.

Я вышел наружу и жадно вдохнул влажный, прохладный воздух. Дождь, ливший всю ночь, наконец прекратился, оставив после себя белёсый туман. Поселение ещё спало. Лишь дым из некоторых труб тянулся в небо тоненькими струйками. Рядом с медовым залом сиротливо мокли три телеги — накануне вечером их здесь точно не было.

Чтобы не стоять у всех на виду, я укрылся в стойлах, опустившись на охапку прелого сена. Из полумрака доносилось сонное лошадиное фырканье. Отсюда хорошо просматривался весь двор у медового зала.

Время тянулось медленно, но я умел ждать. Постепенно из тумана стали доноситься голоса, послышались шаги, где-то со скрипом распахнулись двери. Люди пробуждались. Я вышел наружу, чтобы согреться и поразмять затёкшие ноги.

В это время на крыльцо вышел заспанный Шон. Оглядев двор, он заметил меня и дружески помахал рукой; я ответил тем же. Потянулись к колодцу первые селяне. Из дверей скользнула Ифа — она отыскала меня взглядом, коротко улыбнулась с крыльца и быстро пошла к окраине, унося с собой тепло прошлой ночи.

Ближе к полудню на пороге показался Лофтар. На ходу затягивая ремень на плаще, он уверенно направился к телегам. Следом вышли его братья-воины и лениво побрели к стойлам.

Я обождал ещё немного, собираясь с мыслями, затем подошёл к Лофтару.

— Мир твоему пути, — сказал я, и слова дались легче, чем вчера Шону.

Лофтар обернулся.

— Чего тебе? — спросил он. Голос его, как плеск волны о борт курраха.

— Слышал, ищешь Винланд.

— Тю-ю, с нами хочешь, — сказал Лофтар и оглядел меня. — Качку переносишь? Что умеешь?

— Охотой промышляю, травами. Лечить могу и в море бывал.

Лофтар цокнул языком. Его братья-воины в это время вывели из стойл лошадей.

— Дайре, Тадг, гребцом возьмём лекаря?

— Который с дочурой Шона в клети был? — спросил один из них. — Отчего не взять, наш человек.

Другой обрадовался:

— Йа-а! Будешь у поводьев!

— Собирайся, — сказал Лофтар, — скоро отъезжаем. Кормёжка сразу, серебро по возвращении. Сюда нескоро вернёшься. Уговор?

— Уговор.

— Но на вёсла сядешь со всеми, лекарь! И помоги с грузом.

Мы с Дайре и Тадгом погрузили на телеги тюки, свёртки кожи, корзины со съестным и наконец отправились в путь. Поводьев мне в руки пока не дали, и я шёл рядом с последней телегой.

На окраине увидел Ифу. Она стояла у небольшого ухоженного домика, подбежала и обняла, повиснув на плечах.

— Главное, найди для себя место, — сказала она в ухо, — где можешь жить счастливо и спокойно, Фионн.

Её лицо такое доверчивое, такое беззащитное — я не смею её подвести. Я найду Винланд. Найду место, где можно жить счастливо и спокойно.

— Найду для нас обоих, Ифа.

Мы поцеловались. На прощание она ещё раз сжала мою руку — и отпустила. Я развернулся и зашагал к телегам, что уже отъехали.

Ненависть к людям никуда не делась. Спустя много лет после резни она всё так же жила во мне. Да и стоило кому-то заметить острые уши, как начиналось: крик, угрозы, пытки ради лепреконьих сокровищ. Но Ифа промолчала. Она узнала — и не выдала. Первая за всю мою жизнь.

А эти вот… Служить людям — не значит предать род. Служить им — значит выжить.

* * *

Вечером на привале мы ели ячменную кашу, заправленную салом и сушёным луком. Тадг, младший из братьев, подмигнул:

— Славная у тебя девка, Фионн. У меня тоже в Лоу-Гарман — рыжая, с веснушками. Как мёд с крапивой.

Дайре, второй из братьев, сказал:

— А кухарка-то в давешнем селе! Косы — как змеи, а грудь — во!

— Кухарка? — хмыкнул Тадг. — Да она бревно бревном, а нос — слива.

— Зато задница — что надо, — ответил Дайре.

Они засмеялись. Я молчал.

— А вон, помнишь, дочь знахарки, — продолжал Тадг, — девка — ну просто красавица. Золото, а не волосы. Я бы её…

— Срамота, — усмехнулся Лофтар. — Про девок только и можете, вот мать бы вам всыпала.

— А что? Правда ведь — хорошие девки, — пожал плечами Тадг. — А можем и не про девок.

— Ну-ка, — оживился Лофтар. — Давай, трави.

— Ну что… — Тадг на миг призадумался. — О! А вот места тут лихие уже начались, дозорного назначим?

— Дозорного? — переспросил Лофтар. — Да от кого? Разбойников, почитай, как с десяток зим наша фианна подчистую извела, а новых бабы ещё не народили!

— Мало ли, — сказал Тадг. — Фейри. Лес рядом. Помните эти сказания про оборотней.

Я провёл рукой по волосам — надёжно ли спрятаны уши.

— Фейри-оборотни? — переспросил Дайре. — Это которые на монахов напали сотни три лет назад?

— Ага, эти. Бабки сказывают — в лесу до сих пор живут. В холмах. В озёрах. Нечисть. Тьфу.

Я сжал кулаки — так, что ногти впились в ладони. Фейри напали на людей. Как же! Порешить бы этих блудней, да путь к Винланду закроется. Потерпи, Фионн, изучай их.

— Да, — сказал Лофтар. — Слыхали мы эти сказания. Появись оборотень, нас дозорный вряд ли спасёт.

— Почему? — спросил Тадг.

— Да их топором якобы не зарубить. А вот копьём из можжевелового дерева — враз. Говорят — можжевельник для них — что отрава.

— Что за бред! — воскликнул Дайре. — Как деревяшка убьёт оборотня, если железо не справится? Эй, Фионн, а ты что молчишь? Что местные про фейри слышали?

— Да говорят, — ответил я с вызовом, — будто бы это не фейри на людей напали, а прямо-таки наоборот.

А про себя я подумал, что очень даже могут быть предания правдой — ведь гоблины возникли, когда Отец-небо ударил молнией в можжевеловое дерево, что росло на скалистом холме. Камни и щепки сплавились, и появились первые гоблины; и лишь немногие среди них владели оборотничеством. Как можжевельник породил гоблинов, почему бы ему их не убить?

— Н-да, — сказал Лофтар, — тогда тут порядка не было. Викингам вырезать село — что сплюнуть. Из черепов врагов мёд пьют. Один ярл, слыхал, уснуть не мог, пока под ноги не кинет голову врага… свежезарубленного. А фейри там, не фейри, им всё равно. Чума — а не люди.

Викинги? — чуть не сорвалось у меня с языка. Мне знакомо это слово — убийцы с чёрным вороном на красном. Так их и сами люди ненавидят? Пытаясь скрыть подступившую от воспоминаний дрожь, я спросил:

— А вы не пьёте?

— Чего не пьём? — уточнил Лофтар.

— Мёд из черепов.

Все трое переглянулись, да как расхохочутся.

— Конечно, пьём! — сказал Тадг. — Дважды в день. И не только мёд, но и кровь.

Лофтар поднял раскрытую ладонь:

— Ша! Напугаешь человека. Нет, Фионн. Мы из фианны — вольного братства. В оба глядим, чтобы люди спокойно жили. Черепа — это для тех, кто против нас. А мы люди мирные.

— Мирные, — хмыкнул Дайре. — Сотня мирных душ с топорами.

— Двенадцать кнорров, — кивнул Лофтар. — Винланд ищем. Землю свободную. Не грабить — строить.

Я тоже посмеялся, будто пошутил.

— Так а где этот Винланд? — спросил я. — Кто-то там уже был?

— Да кто его знает, — пожал плечами Тадг. — Одни говорят — под Путеводной звездой. Но мы там уже были, там по полгода ночь и стужа.

— Да, искать Винланд в ледяных землях — дело пустое, — сказал Лофтар. — Я думаю, Винланд меж полуднем и сумерками, нужно плыть совсем в другую сторону. Один верный человек клялся, будто виноград там растёт прямо на деревьях, а форель сама из реки в руки прыгает, и холодов там нет вовсе. Вожди-то наши не зря три зимы готовились — Винланд того стоит.

— Как бы твой верный человек не приврал, — сказал Дайре. — Ну а что вожди-то говорят?

— А вожди говорят — плыть будем сперва к этим вот полуночным землям, что уже изведаны — острог поставить.

— Острог им зачем там сдался? — спросил Тадг.

— Поди, от викингов защищаться, — ответил Лофтар. — Эти ж во́роны, тоже ищут Винланд. Ну вот, как острог отстроим — на закат. А уж коли не найдём там — пойдём в сторону полудня. Путь не близкий, но верный.

— Ну и петля, — сказал я. — Сколько же займёт плавание?

— Две-три зимы, — ответил Лофтар. — А что поделать? Кто не рискует — тот Винланда не найдёт.

Три зимы притворяться человеком и прятать уши и хвост. За множество зим я привык к этому, но не под самым же носом у людей! Но выбора нет. Я должен найти себе дом. Себе и Ифе. Если меня не забудет. Забудет, поди. Нет, гони прочь дурные мысли, Фионн, гони их прочь.

Лофтар с Тадгом легли спать тут же, у костра. Дайре залез под телегу и с тихим скрежетом правил нож об осёлок. Я устроился у корней старого дуба неподалёку и обдумывал услышанное: вольное братство фианны — они против викингов? Нет, всё равно, люди есть люди. Два пса грызутся, лиса — не лезь.

* * *

Мы прибыли в огромное селение, которое попутчики называли Лоу-Гарман. Селение встретило нас частоколом, солёными брызгами прибоя и смоляным запахом вара, исходившим от причалов. Тесные бревенчатые дома жались друг к другу, а сколько там было людей! Сотни… нет, тысячи — никогда я столько их не видел так рядом.

На мелководье рыбаки делили улов, хмурые мальчишки латали сети и таскали из куррахов корзины с уловом, а молчаливые девочки в длинных суконных рубахах пониже колен продавали черемшу, ароматные лепёшки и живое, ещё трепещущее серебро — сельдь и лосося. На берегу некоторые мужчины растапливали вар в железных котлах над кострами, обмазывали им перевёрнутые вверх днищем куррахи; другие — закатывали дубовые бочки на кнорры, уже спущенные на воду. Тут же, вдоль берега, над весами со слитками и монетами шумно спорили краснощёкие менялы, и важно расхаживали в плащах изысканной отделки торговые люди — по всему было видно, как они разбогатели на сборах похода к Винланду.

К счастью, в этом людском улье мы не задержались — последние приготовления к отплытию почти завершились: на кнорры погружены тёплые вещи, еда, вязанки чеснока, жгучая горчица, крепкий мёд, хозяйственная утварь и даже скот. А ещё — дюжина полосатых мышеловов и несколько волкодавов.

Мы покинули Ирландию в конце весны, когда солнце поднималось высоко, а дни были долгими. На двенадцати кноррах мы пустились в море — искать Винланд. Чтобы не встретить драккары викингов в проливах, кнорры шли в обход, огибая побережье с полуденной стороны. Благополучно оставив позади три острова Аран, населённых монахами, мы повернули прочь от берегов.

В ночи направление указывала Путеводная звезда — она единственная никогда не знала движения.

* * *

Спустя множество лун, проведённых в непрерывной качке, на одном из кнорров раздался крик:

— Земля!

То была едва различимая полоса вдалеке, где небо встречается с морем. А назавтра мы уже явственно видели берег — зелёные скалы, укутанные туманом, и люди радостно выдохнули:

— Винланд!

Мы высадились в укрытой от штормов бухте, где река впадала в море. Но радовались люди рано. Зелёные берега покрывали мхи и лишайники, вода в реке была холодна, лес был мельче ирландского, и на ветвях не рос виноград — нет, это не Винланд. Здесь не было ни людей, ни тем более — фейри, лишь злые духи могли обитать в таких краях.

Мы принялись за работу: охотились и рыбачили, рубили лес, копали, строили. Острог рос. Нужно перезимовать и весной — снова в путь, в сторону сумерек.

Наступила зима. Здешняя зима намного суровее ирландской: солнце едва поднималось и не давало тепла. День не приходил. Опускались сумерки и вновь наступала кромешная темнота. По ночам за частоколом слышались волчьи завывания: близ острога постоянно кружили вечно голодные твари, которые, возможно, и были злыми духами.

Люди чахли. Лофтар, казалось бы, пышущий здоровьем, и тот сдал. Чтобы рты не кровоточили, а зубы не выпадали, мы жевали чеснок и пили можжевеловый отвар. Припасов было вдосталь, а укрытые дёрном землянки надёжно держали тепло. Сквозь щели у входа всё же тянуло стужей; кошачье племя жалось прямо к моим ногам у очага. Видно, чуяли старшего родича из леса и искали защиты.

Наступила весна. Лёд сошёл с моря, вскоре в путь.

Мы шли разведать мыс в стороне восхода — там будто бы видели чьи-то лодки. Мы ещё не добрались до мыса, когда Лофтара скрутило и он разошёлся лающим кашлем. Дайре потрогал лоб брата.

— Дело дрянь, — сказал Дайре. — Он, что уголь. Фионн, Тадг — заберите брата, дальше я сам.

Мы с Тадгом довели Лофтара до острога и усадили у очага. Он весь дрожал, от него пахло кислым горячечным потом, а из его груди начал доноситься хриплый свист. Когда я протянул ему рог с целебным отваром, Лофтар не смог удержать его, расплескав половину на колени.

— Ну и погодка, — проворчал Лофтар, чихая и фыркая. — Промёрз… Обогреюсь и на ноги встану…

— Тебе нужен барсучий жир, — сказал я.

— Медвежий тоже годится… — предложил Тадг.

Для человека, который считает викингов чумой, медвежий жир я добуду.

— Считай, добыт, — пообещал я.

Я оставил острог и пошёл через редколесье вглубь этой неприветливой земли. По пути подобрал выломанную сходом льда толстую можжевеловую ветвь и кинжалом очистил древко от наледи, сучьев и хвои, обтесал и заточил развилку. При встрече с медведем я упру древко в землю и встречу зверя остриями. Рогатина удержит медведя, как бы он ни наседал, — задавить не сдюжит.

Сырой весенний ветер подтопил снег, и он слегка покрылся звонким искрящимся настом. В этом белом безмолвии не было видно ни медведя, ни барсука, а попадались лишь старые заячьи тропы, да пару раз из кустов взлетали белопёрые куропатки, испуганные скрипом наста.

Солнце клонилось к вершинам гор, когда я вышел к ущелью. В самой его глубине мерцал крошечный огонёк. Что-то внутри дрогнуло — не то предчувствие, не то воспоминание, которому я сам не верил. Я пошёл на свет.

Багровые сумерки опустились на заледеневшие скалы, когда я дошёл. Вход в пещеру закрывала потрескавшаяся шкура белого медведя. Местами она была изодрана, сквозь прорехи ярко сиял свет и слышался треск огня. Значит, и вправду у того мыса на восходе могли видеть чужаков! Перехватив рогатину, я тихо, по-лепреконьи прокрался внутрь.

Костерок был сложен из тонких веток, над пламенем на палке висел закопчённый котелок. В пещере вкусно пахло густой похлёбкой из грибов, рыбы и щавеля. Рядом старик в шкурах неторопливо помешивал булькающую похлёбку длинной деревянной ложкой. Он сидел на бревне вполоборота ко входу, понурив голову. В носу старика блестело массивное металлическое кольцо.

— Ты кто? — спросил я на ирландском.

Старик повернул голову. Его глаза были алыми, и в них плескалось пламя костра, но не тёплое, а голодное. Кожа его серая, как пепел, лицо и шею изуродовали шрамы и ожоги.

— Р-р-ря-яя, — завыл он, и у меня подогнулись колени.

Шея старика хрустнула — три раза, словно что-то внутри переломилось. Из-под волос проступили рога. Пасть раскрылась, обнажив клыки.

Фейри! Бугган.

Я знал об этом народе. В далёком детстве старейшина учил маленьких лепреконов, что этих гоблинов-колдунов лучше избегать — они опасны даже для своих родичей. Бугганы заселили Ирландию первыми, и сражались, когда остальных фейри извели. Но крестами вытравили и бугганов.

— Ша! — огрызнулся я, нацелив рогатину на буггана.

Бугган не предпринял иных действий, осмотрел меня, и в его глазах ярость сменилась безразличием. Он повернулся к котлу.

— Эка тебя занесло, лепрекон, — наконец просипел он, уже не поднимая головы. — Тебя тоже Патрикий изгнал?

Бугган разговаривал на языке фейри! Как давно я не слышал этих слов.

— Патрикий? — переспросил я на этот раз на родном языке фейри, но рогатину не опустил. — Святой Патрикий? Он давным-давно умер.

— Вот как?.. Святой… Мы его звали Проклинаемым.

— Как ты здесь оказался? Есть ещё выжившие?

Бугган молчал. Его руки сжимались и разжимались над огнём — длинные, подёрнутые синевой, будто мёртвые. И я понял, что он плачет. Не как фейри или человек — без слёз, без всхлипов. Просто плачет — пустотой, болью, которой слишком много, чтобы вместить её в тело.

— Нет выживших, — тихо проговорил он. — Нет фейри.

— А что есть?

— Что есть? Есть мой крест.

Бугган кивнул в сторону, где тени были гуще всего.

Я прошёл вглубь пещеры, там лежали охапки шнурков и цепочек. Поднял несколько. Кресты. Здесь были сотни нательных крестиков: деревянных, костяных, металлических — почти на всех тёмные пятна. Старая кровь. Засохшая, но всё ещё различимая.

— Откуда это? — спросил я.

— Добыча, — прохрипел бугган. — Символ веры первых монахов, что строили чуждые нам святилища на наших холмах.

— Ты защищался? Когда они начали истреблять фейри?

— Не так, лепрекон. Они не испросили дозволения. Они несли чуждую веру. Я убивал их. Одного за другим. Думал — уберу тех, кто сеет чуму, спасу остальных. И кресты здесь не одних лишь монахов, но и принявших веру — и людей, и нескольких фейри.

— Даже фейри? — ахнул я.

— Другим в назидание, — кивнул бугган. — Собратья-гоблины почувствовали вкус человечьей крови и пошли резать людские селения без пощады уже без разбору — слишком долго мы их терпели! И вот тогда-то монахи нарекли бугганов демонами, других фейри — остроухими чертями, и призвали викингов. И они явились. С железом и пламенем. Жгли и резали всех фейри поголовно.

Я не верил своим ушам. Так это мы начали истребление?!

— Викинги сперва вырезали простых фейри — с ними хлопот немного. С трудом уничтожили и братьев-бугганов, и лишь меня не смогли убить, — прохрипел бугган. — Я был слишком силён даже в своём роду, слишком могущественен, слишком зол. Они рубили мечами — я срастался. Жгли огнём — я не сгорал. Топили — и я не захлёбывался. Ни меч, ни огонь, ни вода не брали меня.

Он расхохотался — и этот смех был хуже волчьего воя в глухой чаще.

— А потом я встретил Патрикия. О, в нём была Сила, в отличие от этих монахов-заморышей в их мерзких серых рясах. Сила эта старше и людей, и первых фейри, и самого Маг Мелла.

— Патрикий, ты его сразил?

— Сразил? — бугган злобно хмыкнул. — Патрикий заклял меня. Велел убираться туда, где царят вечный мрак и холод, где нет ни единой разумной души, и там нести свой крест. Кресты. О, как я ненавидел воду, но переправился через Великую Реку, потому что ослушаться я не смел… И вот я здесь.

— Погань, — прошипел я сквозь зубы. — Какая же ты погань.

Он посмотрел на меня.

— Я думал, что защищаю нас, думал, что изгоню беду, а принёс беду на наши головы. Гоблины, бугганы, эйли, лепреконы — все фейри. Но мы были слабы, мы забыли, каково это — жить по заветам предков. Перенимали их веру. Делили ложе. Иногда от этой скверны рождались ублюдки с нашей кровью…

Я смотрел на связки крестов. Сотни отнятых жизней лишь одним этим зверем и сколько ещё убийств совершили его озверевшие родичи. Моя ненависть к людям — она была не моей. Она была его. Я откинул рогатину и метнулся к буггану — мои руки впились в его шею, сжались, пытаясь сдвинуть, опрокинуть, растерзать.

Потому что он был причиной. Он — один-единственный. Не викинги с их чёрно-красными полотнищами, не монахи с их крестами и не Патрикий — причиной был бугган. Его гордыня. Его ярость. Его глупость.

Я бил и душил, сжимал изо всех сил, но бугган сидел неподвижно, как будто я тряс не его, а сам свод пещеры, под которым мы укрылись. Он смотрел с тоской и не сопротивлялся.

— Души́, — прохрипел он. — Меня не прикончить. Ты думаешь, викинги не пробовали?

Я со всей силы ударил кулаком в нос.

Бугган скривился, моргнул и принюхался. Его длинные тонкие пальцы сомкнулись на моём запястье. Не больно. Но я понял, что он мог перемолоть руку одним движением. Бугган поднялся и подтянул мой кулак к носу, обнюхивая.

Я едва вырвался и отпрыгнул. Какой он большой. Слишком большой для этой пещеры, для этого мира, для этой жизни.

— Лепрекон, — сказал бугган медленно и тихо, — а как ты сюда прибыл?

Голос буггана преобразился — стал как скрежет металла по камню. Холодный. Безжалостный:

— От тебя разит смрадом. С кем ты сюда явился?

— На кноррах, — ответил я, — с ирландцами. Мы ищем Винланд.

— Ирландцами, — повторил он, словно пробуя яд на вкус.

Его глаза разгорелись — и в них появилось что-то похожее на радость. Не ту радость, что была на сельском празднике, а остервенелую радость викингов.

— И сколько вас?

— Тебе это зачем?

— Добыча сама явилась ко мне… — Бугган улыбнулся, обнажив клыки, и от этого оскала у меня пробежал мороз по спине.

— Добыча?

— Люди. Они всегда были добычей — и без крестов, и с ними. Мы изредка резали их и до монахов, но другие старейшины фейри не позволяли истребить людской род… Значит, вот что я решаю. Патрикий приказал убраться и не сметь чинить вреда людям на землях народа Книги. Но раз он давно мёртв, и мы вдали…

— Ты хочешь убить их? — спросил я и шагнул к выходу.

— Хочу? — он рассмеялся. — Я буду убивать их, лепрекон. Всех до одного. Тех, кто пришёл сюда — и тех, кто ещё придёт. И ты мне в этом поможешь — ведь мы оба фейри. Поверь, тебя ждут незабываемые ощущения.

— Н-нет, так не пойдёт. Эти люди ничего плохого мне не сделали.

— Ради Матери-земли, лепрекон! — Бугган шагнул ко мне, и тьма вокруг стала плотнее. — Сколько же ты пробыл с людьми? Я хвост даю на отсечение, ты дрожишь перед ними, поджав свой собственный. Они тебя вскроют заживо, стоит им узнать, кто ты.

— Не согласен, — сказал я.

Бугган осклабился:

— С чем не согласен?

— Неправильно убивать людей ни за что. Я тебе не позволю.

— Ты? — Бугган затрясся от смеха. — Будешь защищать людей?

— Я защищаю правду.

Бугган глубоко вдохнул и выдохнул, посмотрел на свои облезлые руки, все в болячках, потом перевёл взгляд и внимательно осмотрел меня. Тень улыбки мелькнула на его лице:

— Ты молод и силён, а вот это тело уже никуда не годно.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что раз Патрикий мёртв — то и в Эрин меня никто не остановит. — Бугган оглядел связки трав и кореньев в пещере. — А если я вселюсь в другого фейри, заклятие наверняка спадёт. Та-а-к, для ритуала вроде бы всё есть.

Нужно предупредить ирландцев и убраться с острова. Я подхватил рогатину, одним звериным прыжком выскочил из пещеры и помчался по ущелью так быстро, как никогда не бегал прежде.

— Беги, беги, лепрекон, — неслось вслед, нараспев. — От меня не сбежишь.

В голове одна мысль — спасаться. Я должен предупредить. И уплыть. НЕМЕДЛЕННО!

Снег хрустел под ногами сухо и звонко. Каждый шаг отдавался в груди эхом, словно последний удар сердца перед вечным забвением. Что будет, если эта тварь вселится в меня? Внутренний голос подсказывал: ничего хорошего.

Я бежал. Небо пылало: зелёные, фиолетовые, синие, розовые всполохи трепетали в предчувствии крови.

Пещера далеко позади, но до острога ещё сотня перестрелов. Я бежал — и понимал, что бег напрасен.

Бугган подготовит ритуал. Он выследит меня без труда — хоть по следам, хоть по нюху. И он непременно догонит.

Со стороны пещеры донёсся рёв. Низкий, протяжный, с подвыванием — не то боль, не то ярость, не то торжество. Рёв катился по ущелью, отражался от скал, множился и возвращался эхом.

Я остановился.

Бежать некуда. По бокам гряды скал уходили ввысь — гладкие, отполированные ветром и льдом. Нигде ни единой зацепки. Ни единой тропы. А позади — смерть.

Я перехватил рогатину. Древко холодное, пахнущее смолой. Оскепище я упёр глубоко в снег, подпёр его ногой и направил острия навстречу тьме:

— Иди сюда, мразюга.

Рёв повторился — ближе. Гораздо ближе. Из темноты показалось существо. Бык. Огромный, лохматый, с телом, покрытым спутанной шерстью цвета пепла. Он не касался земли — скользил над снегом, как призрак, как тень. Копыта не оставляли следов. И приближался он так быстро — неестественно быстро для живого существа.

Некуда отступить. Негде укрыться. Только можжевеловая рогатина, бесполезная против такого чудовища.

Но я не сдамся. Я вцеплюсь в него и не отпущу, пока хоть что-то во мне ещё дышит.

Бык приближался.

Пятьдесят шагов. Десять.

Руки твёрдо держали древко, зубья рогатины нацелены в пасть.

Бык прыгнул. От страшного удара древко едва не вырвалось из рук. Волна острой боли прокатилась по телу, выбивая воздух из груди, и темнота накрыла с головой.

* * *

Крупными хлопьями падал снег. Он кружил надо мной, искрился в свете небесного сияния, ложился на лицо, плечи, волосы. Всё кругом мягко, пушисто, бело.

Я стоял, где прежде. В руках — обугленное древко без зубьев. Под ногами — труха, рассеянная на снегу.

Ущелье было пустым. Ни призрачного быка. Ни крови. Ни следов схватки. Лишь снег и пепел. И тишина.

Бугган исчез. Я жив. И вроде бы я тот же, кем был с утра.

Всё же что-то было не так. Холод не тревожил, дышалось легко и свободно. И меня словно подталкивало вернуться в пещеру.

Я легко ступал, сугробы не задерживали ни на миг. А моё зрение! Каким-то удивительным образом я видел ночью так же ясно, как и днём.

...Пещера встретила тишиной. Костёр догорел, но ещё дымился. Ночным зрением легко нашёл буггана — он лежал в углу, на соломе, в обличье старца, вокруг — связки подпаленных трав. Я подошёл ближе. У него было грустное лицо, как у покойника.

Облизав палец, я поднёс его к носу буггана — не дышит. Помер.

Без ран и без крови. Просто — тело.

Сила во мне дрогнула. Она была связана с ним. Она была его частью — частью его сущности, его колдовства, его… души? Да. Его дух не смог проникнуть в меня, но часть силы буггана неведомым путём перетекла в меня в тот момент, когда мы столкнулись в ущелье. Неужто сказания оказались правдой, и можжевеловая рогатина сильнее колдовства буггана? Во всяком случае, других идей у меня не было.

Хотелось сжечь тело, будто бугган ещё мог воскреснуть, и что-то мне подсказывало: медлить не стоит. Я вышел из пещеры и как-то легко нашёл тропу через гряды скал наверх — к лесу. Голыми руками наломал веток и сухостоя, приволок всё к пещере и сложил для костра.

Сходил в пещеру и взял буггана — тело было почти невесомым. Уложил его на ветви. Затем вернулся за охапками нательных крестиков и опустил их рядом с бугганом — возвращаться пришлось несколько раз. Сотни крестов — пора освободить загубленные души.

Неясным движением, будто делал это сотни раз, а не впервые — уверенно и привычно щёлкнул пальцами, и в ветви с ладони слетела синяя трескучая искра. Пламя занялось сразу.

В костре вместе с бугганом и крестами его жертв сгорала моя ненависть: к людям, к буггану, к себе. Я взял кинжал, собрал в кулак волосы на затылке и осторожно их обрезал. Кинул в пламя.

Становитесь же пеплом — страх и ненависть. Развейтесь на ветру. Отныне я не стану скрывать своих острых ушей из-за страха. Я — лепрекон, и горжусь этим.

Затем я сел и обхватил колени руками, уткнулся в них лицом, и что-то горячее потекло по щекам. Когда поднял лицо, две влажные полоски остались на коленях.

Так я просидел всю ночь, глядя на ущелье, сияние в небе и на пламя.

* * *

Заалел бледный рассвет. Костёр прогорел, остался лишь пепел. Даже от металла ни следа. Всё сожжено в волшебном пламени, всё, что было, теперь прах.

Широким шагом я шёл обратно в острог. Медвежьего жира не добыл, но добыл кое-что получше: то, что и исцелить поможет, и убить, если придётся. Но чем ближе острог, тем явственнее ощущался запах — будто воздух всюду стал чумным. Запах горящей плоти и ярости.

В бухте множество незнакомых кнорров. Берег усыпан чужаками — сотен пять. Они суровы и сильны, и среди них… среди них на красных стягах чёрные во́роны. Викинги!

Крики. Лязг железа. Брызги крови на снегу. Земляной вал перед частоколом за ночь ощетинился кольями — не иначе Дайре заметил викингов на мысе и успел вернуться и предупредить.

Ирландцы отбивались со стен, но исход очевиден — викингов впятеро больше. Острог — бойня.

Я быстрым шагом направился к викингам, огибая острог. На ходу расстёгивал и сбрасывал одежду — она начинала давить. Заметил Тадга на стене острога — двое викингов теснили его щитами. Я усилием воли влил в пальцы чуть больше мощи, чем ночью во время розжига костра, и махнул ладонью во врагов. Белая трескучая искра слетела с руки и пронзила викингов. Щиты и тела разорвало, прежде чем они успели вскрикнуть.

Тадг отступил и обернулся, перевёл дыхание — и сощурился, разглядывая меня.

— Фионн, — крикнул он, — твою же фианну, ты — фейри!

— Фейри, фейри, — тихо сказал я, не оборачиваясь.

А штаны, сапоги и рубашка — что не успел снять, начали расходиться. Ещё несколько мгновений, и они спали, как старая кожура на орехе. Оголённое тело увеличивалось, кожу покрыла жёсткая серая шерсть. Захотелось опуститься на четыре лапы — так правильнее для нового тела. Я был выше частокола, выше дозорных башен и мачт кнорров.

Со стен острога разом сорвался ошалелый вопль ужаса: ирландцы не могли поверить, глядя, как на их глазах я превращался в исполинское косматое чудовище.

Пусть викинги вопят, подумал я и одним гигантским прыжком достиг их.

Я мстил — за каждую каплю пролитой крови фейри, за каждую замученную душу, за каждого сожжённого сородича. Клыки мои, что клинки — острые, беспощадные. Когти — что серпы, срезали жизни одним взмахом. Ни топоры, ни копья, ни стрелы викингов не брали меня. Позабыли они мудрость пращуров и не прихватили можжевеловых копий. Или просто не знали, что под Путеводной звездой встретят оборотня.

Викинги пытались скрыться в лесу — я настигал их и сметал вместе с деревьями. Другие поплыли к кноррам — я врывался в ледяную воду, рвал и топил этих мразей вместе с их кноррами.

Вернувшись на берег, я оглядел побоище. Всё вокруг было окрашено в два цвета: белое и красное. Разорванные тела викингов лежали вповалку, их растерзанные щиты сиротливо плавали в ледяной воде, а пар от пролитой горячей крови ещё поднимался к небу. Я помочился на тела убитых и на их кровавые стяги. А внутри ощущал свободу и спокойствие.

И что дальше? Ирландцы целы, но едва ли захотят продолжить путь с «чудовищем». А я должен найти Винланд, должен…И тут я вспомнил то, о чём рассказывал Ифе. Да, можно попробовать. Не потому, что боюсь я, а чтобы не боялись меня.

В несколько огромных прыжков достиг леса и помчался дальше, скрываясь от ирландцев. Там собрал волю и заставил тело уменьшиться, пока не превратился в обычного кота — и куда могла деться такая гора мышц?

* * *

Позже я вернулся в острог и забрался в землянку — Лофтар лежал у очага, бледный и осунувшийся. Я прижался к нему боком и заснул.

…Наступило утро.

— Брат, как ты? — спросил Дайре.

Лофтар сел, покрутил головой. Встал.

— Ты знаешь, здоров как бык! — сказал Лофтар. — Что за чудеса?

— После вчерашнего я ничему не удивлюсь.

— А что с Фионном?

— Исчез…

Лофтар посмотрел на меня, почесал бороду и сказал:

— А ты не обращал внимания, у других котов глаза зелёные?

Дайре пожал плечами.

— Ну исчез, так исчез, — сказал Лофтар и погладил меня. — Нужно собираться.

* * *

Когда ирландцы достигли Винланда — он был, как и предполагал Лофтар, между полуднем и сумерками от Ирландии, — я был с ними. Приняв облик серого полосатого кота, я спокойно жил среди ирландцев, и ни одной живой душе было невдомёк, кто я.

Винланд встретил нас радушно — мягкие зимы без снега, вечнозелёные леса и тёплый ветер. Реки здесь были полны рыбы — лосось и форель так и норовили выпрыгнуть из воды прямо в руки. Ступи в кусты — вспархивают тетерева: жирные, ручные, не знавшие стрел. Сочные крупные сливы, сладкие незнакомые плоды янтарного цвета, дикий мёд в сотах и лозы сладкого винограда — всего вдосталь, стоило лишь протянуть руку. Казалось, воткни в землю копьё — зацветёт.

Местные люди — смуглые, с длинными волосами, они не носили бороды и были дружелюбны. Ирландцы назвали их скрелингами. Они приходили с дарами: рыбой, фруктами, шкурами. Ирландцы брали и зла не чинили. Учили людей ремеслу и сами перенимали хитрости выживания в новых местах. Это был край изобилия — край, о котором мечтали все, кто выходил в море. Дайре, Тадг и многие из ирландцев пожелали остаться.

* * *

Спустя почти четыре зимы после начала плавания кнорры тяжело подходили к берегам Ирландии. Трюмы были полны: драгоценные меха, моржовые бивни, гребни из зелёного камня, ожерелья из перламутра и россыпи небесно-голубой гальки. Тяжёлые мешки ломились от тёмного водного овса и целебных кореньев, похожих на крошечных людей. Рядом лежала чистейшая самородная медь, медные маски, наряды и фигурки, сработанные скрелингами. В дубовых бочках, бережно укрытые от морской сырости, ждали своего часа главные лакомства — завяленные на солнце диковинные плоды и сладкий виноград. На палубе, намертво стянутые кручёными пеньковыми верёвками, лежали брёвна красного кедра, не гниющего в воде, и тяжёлого чёрного ореха для медового зала самого Ард Ри. Вдоль бортов, оглашая кнорры резким клёкотом, в клетках сидели пёстрые заморские птицы, а на жердях — белоснежные соколы, привязанные ремешками, в глухих кожаных капюшонах на глазах. Даже малая часть этого добра стоила баснословных богатств в любом краю от Ирландии до Гардарики.

— Знаешь, вождь, — сказал Лофтар, — успешному походу мы обязаны Фионну.

— И тебе, — сказал пожилой мужчина, которого ирландцы называли Дир, — ты его нанял.

— Да, и у Фионна в одном селе девушка, знаю… Ей бы долю Фионна передать.

— А она хоть человек, или тоже — фейри?

— Это важно?

— Как сказать. Этих, остроухих, поди разбери. Они чем-то на скрелингов похожи. Вроде люди, а вроде и нет.

— Мы с её отцом в бане парились, — сказал Лофтар, — человек!

— Добро, — сказал Дир. — Возьми людей и отвези девушке двадцатую часть добычи.

* * *

Не дожидаясь, пока прибудем в Лоу-Гарман, я выпрыгнул с кнорра и доплыл до берега, растворившись в высокой траве.

Кот — я так свыкся за эти годы с серой шкурой, что готов был остаться в ней навсегда. И для себя я давно решил — если Ифа узнает в обличье кота, обернусь лепреконом. Если нет… что же, по крайней мере благодаря Лофтару и Диру она не будет ни в чём нуждаться до конца жизни, ещё и внукам хватит.

…Роса пропитала мою шерсть. Солнце ещё не перевалило через холмы, и его лучи были жидкими, как мёд. Свет стекал с холмов на крыши домов, разросшихся в низине, будто грибы, падал на жертвенник праматери фейри и золотил уютный домик на окраине.

Веснушчатая девушка развешивала вещи на бельевую верёвку. В траве возился малыш. Ему было года три — веснушчатый мальчишка с зелёными, как листва бузины, глазами. Он смеялся — звонко, беззаботно, как смеются только дети, не знающие горя — и в траве вокруг него вспыхивали искорки. Маленькие, золотистые, похожие на светлячков.

Я подошёл к малышу и обнюхал. Ифа заметила и замерла. Покрывало выскользнуло из её рук.

— Ты? — прошептала она.

* * *

— Вот это да, Фионн, Винланд и вправду прекрасен, — сказала Ифа и обняла меня и нашего сына.

СЛОВАРЬ

Лепрекон — персонаж ирландского фольклора, по преданиям имеющий власть над золотом. В ранних летописях описывался как человекоподобное существо, но в более поздних легендах значительно уменьшился в размерах.

Народ книги — христиане.

Фейри — общее название сверхъестественных существ.

Клеть — часть дома для хранения припасов и, иногда, для сна.

Ард Ри — верховный правитель в древней Ирландии.

Круть — струнный инструмент, имевший хождение в Ирландии в VI–XVIII веках, от ирландского cruit — ‘лира’; также крут или крота.

Фядан — свистковая флейта, вытачивавшаяся из полых костей птиц, от ирландского feadán — ‘дудка’.

Кейли — ирландский народный танец.

Эйли — здесь: то же, что эльфы.

Маг Мелл — благословенный край, от ирландского Mag Mell — ‘Многоцветная равнина’; остров вечной юности далеко на западе за океаном.

Винланд — земли Северной Америки, от скандинавского Vinland — ‘Страна винограда’.

Куррах — лодка с деревянным каркасом, обтянутая кожей.

Гоблин — человекоподобное создание, живущее в пещерах и не переносящее дневной свет.

Фианна — объединение воинов в древней Ирландии.

Путеводная звезда — традиционное название Полярной звезды, принятое в древности для навигации; самая яркая звезда в созвездии Малая Медведица.

Лоу-Гарман — портовый город в Ирландии, сейчас — Уэксфорд.

Кнорр — грузовое судно.

Бугган — гоблин-оборотень, стойкий к солнечному свету.

Эрин — название Ирландии в древности.

Великая река — океан в древности для некоторых народов.

Гардарики — название Руси в Западной Европе, ‘Страна городов’.