Летняя королева

Глава 1

ЛЕТНЯЯ КОРОЛЕВА

1. Рим, январь 1689 г.

«Гори, гори ясно»

Секретарь апостольской канцелярии епископ Корелли смотрел на сидящую перед ним женщину. Разговор предстоял неприятный, но необходимый. Его святейшество выразил свои пожелания в недвусмысленных, даже резких выражениях. Однако секретарь вынужден был оказывать посетительнице любезность. Бывших королев, как говаривал покойный папа Климент, не бывает. Как бы давно она не отреклась, для римской толпы она все равно королева. А если вдобавок ее сопровождает твой предшественник на этой должности, проявлять грубость вдвойне не подобает.

Надо сказать, ее внешность к любезности не располагала. Епископ, несмотря на сан, был ценителем дамских прелестей — но тут прелестей не было и в помине. Женщина была смугла до оттенка терракоты, сухощава, длинноноса и главное, немолода. Впрочем, она и в молодости явно красотой не блистала. Можно было посетовать на несправедливость природы, что дает иным дурнушкам преимущества над красавицами, либо восхититься ее мудростью. Ибо былая красотка сейчас бы стремилась заштукатурить морщины либо завесить их вуалью, а этой хоть бы хны, возраст над ней словно не властен, только черные волосы тронула седина. Она говорят, и любовников меняет — куда там красоткам. Впрочем, при присутствующих (и о присутствующих) лучше умолчим.

Возраст ее сказывался внешне еще в одном — она перестала расхаживать в мужской одежде, потому что так, мол, удобнее. Правда, не совсем отказалась от этой привычки — вместе с юбкой носит мужской кафтан. Ну, хоть в этом она соблюдает видимость подчинению папскому указу о запрете платьев с вырезом, вызвавшем столько насмешек. Его святейшество — праведник и после смерти его непременно причислят к святым. Или к блаженным. Но при жизни его благие начинания, призванные улучшить общественную нравственность, вроде запрета на декольте и азартные игры, вызывают хулу, ненависть и скрытое противостояние. А иногда и явное. Собственно, из-за этого и была назначена встреча.

— Светлейшая госпожа, — ну не «государыней» же ее называть, в самом деле. И не «милостивой государыней». — Я должен передать вам пожелания его святейшества.

Тут скользкий момент. Она может спросить, почему папа не встретился с ней лично. А он не захотел. Сказал, что эта женщина избалована милостивым отношением предыдущих наместников святого Петра, но он их ошибки повторять не намерен. Она, однако, не спрашивает, ждет.

— Он хочет, чтобы вы, в соответствии с его указом, прекратили оказывать убежище в своем дворце лицам, виновным в нарушении церковных и светских законов. Также он желает, чтобы вы распустили вооруженный отряд, именующий себя «гвардией Кристины».

— Его святейшество отказывает мне в праве на милосердие? — она, наконец, отверзает уста.

— Какое милосердие, мадонна миа? Речь о преступниках! Грабителях и нищих, число коих в Риме умножилось, и которым вы оказываете покровительство! Его святейшество запретил...

— Предоставлять убежище тем, кто ищут приюта в иностранных посольствах. Вряд ли дипломаты привечают нищих и бродяг. Это был политический ход, не станете же вы отрицать очевидное.

— Раз уж речь зашла о политике, то понтифик крайне недоволен вашими контактами с маркизом Лаварденом. Как вы можете! Выступать заодно с послом Франции, страны, которая нанесла вам такое оскорбление!

Уж это верно, подумал Корелли. По крайней мере, можно было ожидать, что Иннокентий ХI с его антифранцузской политикой найдет у экс-королевы полное понимание. Папа ненавидел все, исходящее от Короля-Солнце и его окружения настолько, что даже осудил отмену Нантского эдикта, хотя, казалось бы, кому приветствовать торжество католической веры, как не ему. Осудила его и Кристина, но тут все понятно, правительство Франции не оказало ей чаемой помощи и фактически выслало из страны. Да и вообще подобное было вполне в духе ее выходок. Но это был тот случай, когда благочестивый понтифик и королева, пренебрегающая приличиями, совпали в своих взглядах. И вот теперь такое...

— Не надо напоминать мне об оскорблениях. Всем известно, что я их не прощаю. — Она улыбнулась. О да, это было известно. — Но маркиз здесь не при чем. Кроме того, он проявил заботу о моей безопасности.

— Мало того, что он содержит в апостольской столице личный полк из наемников худшего разбора, он стакнулся в этом с вами!

— Да, маркиз помог мне с подбором личной охраны. И что в этом дурного?

— Это разбойники и душегубы, угрожающие спокойствию Рима! И в ваш дворец продолжает стекаться всяческое отребье!

— Это бедные голодные люди, которые лишены, стараниями папы, крова и средств к существованию. Одним я даю приют, другим — возможность заработать, охраняя дворец.

— Это прямое нарушение папского указа! В то время, как вы, напомню, получаете пенсион от Святого престола!

— И на кого я трачу этот пенсион? На тех, кому всегда помогали прежние папы, все, кроме нынешнего — на римских художников, музыкантов, ученых, а теперь также на сирых и голодных.

— Его святейшество неустанно печется о благе верующих, и не поощряет распущенность нравов. Благодаря мерам по сокращению дефицита бюджета турки были отброшены из Европы!

— Да? А я думала, турок остановила армия Яна Собеского.

— Она не могла бы существовать без наших дотаций! В то время как вы своими необдуманными действиями подрываете мир и покой в Риме!

— Довольно! — она встала, выпрямившись во весь свой невеликий рост. — Долг особ королевской крови — защищать обездоленных, помогать сирым — и Бенедетто Одескальки не будет указывать мне, как это делать!

Она резко развернулась и вышла из кабинета, прежде чем Корелли успел что-либо сказать. Кардинал Адзолини последовал за ней.

Корелли едва сдерживал гнев. Вот уж истинно — благодаря милостям прежних пап она решила, что ей все дозволено. И то — в свое время ликованию курии не было предела. Дочь величайшего врага веры, протестантского чудовища, чьи полчища были худшей угрозой для Европы, чем турки, обращается в католичество! Какое торжество истинной веры! Папа Александр VII, крестный отец новообращенной, и его преемники сделали все, чтобы пребывание Кристины в Риме превратилось в праздник. Но не может же это длиться до бесконечности! Сколько лет прошло с ее отречения! Пора меру знать.

Адзолини, проводив Кристину до кареты, вернулся в кабинет Корелли.

— Прошу простить меня, domine. Но у королевы весьма пылкий нрав, и она бывает резка.

— В ее лета пора бы и уняться!

— Я не это хотел сказать...но, поймите, монаршую особу не научишь смирению, а «бывших королев не бывает», да. Она всегда была экстравагантна...

— Экстравагантна? Эта женщина сумасшедшая!

— Будьте снисходительны. Не забывайте, из какой страны она родом.

— Эти северяне... брр... у них там по полгода лежит снег, стоит ночь и воют волки. Немудрено, что они все лишаются рассудка, даже если он у них был.

— Да, и не забывайте, что она стала королевой в шестилетнем возрасте. Это накладывает отпечаток на характер.

— Воистину, безумен народ, который принял такое правление.

— О, Густав-Адольф пользовался огромной популярностью у своих еретических подданных. Никто бы не поднял голос против его воли. Вдобавок Снежный король был серьезно намерен сделать из дочери великую правительницу. И распорядился, чтоб ее едва ли не с пеленок обучали языкам, истории, естественным наукам...

— В таком случае, он был еще более безумен, чем все они. Учить такому девицу! Немудрено, что она свихнулась — слабый женский ум не выдержал.

— Ну так чего вы хотите. — Адзолини вздохнул. За многие годы общения с Кристиной у него сложилось собственное мнение о состоянии ее ума. Но он также знал, какое объяснение наиболее приемлемо для собеседников.

— И, воссев на трон в столь нежном возрасте, она правила тиранически и своенравно. — Корелли фыркнул. — Говорят, она заявила, что монаршей волей требует, чтоб в декабре наступила весна и возжелала, чтоб на Рождество зацвели апрельские первоцветы. Правда ли это?

— Правда. — Адзолини покачал головой. — И что самое забавное — на Рождество корзина первоцветов была доставлена во дворец.

* * *

Из ее карет эта — самая претенциозная, изготовленная по рисунку Бернини. И самая старая. Подарок папы Александра. В свое время Кристина мало ей пользовалась, поэтому карета неплохо сохранилась, «как и я сама», язвит про себя королева. Но, как бы не стремилась она показать, что года над ней не властны, но время, когда Кристина гарцевала верхом в мужском седле, что по римским улицам, что по горным тропам, безвозвратно кануло. К тому же лучше не рисковать, говорит командир ее гвардии, капитан даль Монте. Сам-то он рискнуть только рад — вот он скачет рядом с каретой, этот самозваный капитан из наемников, перешедший к Кристине от маркиза Лавардена, и на физиономии у него написана — а ну, подходи, кому жизнь недорога!

Никто не подходит.

Может, в иное время, завидев громыхающий по брусчатке золоченый рыдван, злоязычные горожане не преминули бы обсмеять давно вышедшую из моды карету. Кристину это нисколько не смущало. На брошенное вслед ее экипажу бранное слово, она, высунувшись из окна, отвечала двадцатью — за что, помимо прочего, и была любима римской чернью. Но народу на улицах особо не было. Только что утих один карнавал, до другого еще оставалось время, зевак и праздношатающихся поубавилось. Кроме того, в середине зимы не жарко даже в Риме. Хотя, конечно, о том, что такое настоящие холода, здешние жители понятия не имеют. О, она-то хорошо знает, что такое зима, ее научила этому родина, «страна медведей, мешанина скал и льда», как выразился наставник. И началось все зимой, в канун Рождества...

Глава 2

— Ваше величество, теперь, когда вам исполнилось тринадцать, вы должны занять свое место в королевском совете.

Суровый человек, рыжебородый, в строгом сером кафтане, беседует с девочкой в мужской одежде — она только что вернулась из фехтовального зала. Фехтование и верховая езда, наряду с занятиями науками, входят в программу, своеручно начертанную Густавом-Адольфом для дочери сразу после ее рождения. У королевы должно быть крепкое здоровье. Еще бы! Она поднимается в четыре часа утра, а с пяти начинаются уроки, которые занимают не меньше двенадцати часов в день.

Девочка — невысокая, смуглая, носатая — внимательно слушает. Они беседует каждый день. Риксканцлер Аксель Оксеншерна — самый могущественный человек в стране, сверх того - глава Протестантского союза, сверх того — мудрец, которому ведомо скрытое. Когда пуля сразила короля в битве под Лютценом, он мог бы без труда перехватить корону и водрузить ее хоть на себя, хоть на ставленника по своему выбору — сводного брата Кристины, бастарда, или кузена Карла-Густава. Но он предпочел сохранить верность памяти короля и друга, Льва Севера, и сделал все, чтоб укрепить на престоле его дочь. Помимо того, он посвящал ее в хитросплетения политики и экономики, открывал механизм государственной власти. Сие было безусловно достойно восхищения. Однако Кристина, восприняв его уроки, понимала — канцлер действует из чувства долга, не по велению сердца. Кроме того, у нее имелись не только мозги, но и уши, и она улавливала дворцовые пересуды о том, что Оксеншерна рассчитывает на замужество Кристины со своим сыном Эриком. Она чувствовала огромную разницу между отношением канцлера и отца, Густава-Адольфа. Но отца не стало слишком рано, и, хотя память о нем согревала сердце, образ его становился в сознании все более смутным. Что до матери, она даже не смотрела в сторону Кристины. Королева Мария-Элеонора так любила мужа, что для любой иной привязанности не оставалось места. После его гибели она затворилась в своих покоях, обитых черным крепом, закрыла окна, не впуская дневного света, почти не пила и не ела, неустанно молясь у ковчега с набальзамированным сердцем супруга. Сначала Кристина страдала из-за того, что не существует для матери, потом жалела Марию-Элеонору, потом стала ее презирать. Да и задумываться — так ли уж необходимы в жизни любовь и брак, если они так калечат душу? Или это лишь следствие женской слабости?

Лучше она послушает канцлера. Он знает, что говорит.

—... и вам нужно будет получить власть над советом. Но предупреждаю: многие станут подчиняться лишь для вида. Они считают вас маленькой девочкой, капризной и неразумной.

— Что же вы посоветуете сделать, граф?

— Об этом я и собираюсь говорить с вами, ваше величество. И разговор этот важен. Однако, к какому бы выводу вы не пришли, он должен оставаться в тайне.

— Я обещаю вам это.

— Королевская власть священна. Она дарована силами, лежащими за пределами человеческого понимания. В наш век, к сожалению, об этом многие забывают, в том числе и сами короли, и считают сказанное лишь метафорой. Но это чистая правда. Буквальная. Наши предки знали это. Король связан со своей страной узами, что дают ему сверхъестественную власть. Поверьте, моя королева. Я изучал древние обычаи и традиции, и мне известен обряд, что подтверждает связь монарха и его земли. Я говорил о нем с вашим батюшкой.

— И что же?

— Он отказался. Счел его языческим. И погиб во цвете лет. Его называли его Снежным Королем, и враги говорили, что он растаял, не вынеся солнечного света. А если б он остался жить и править, наша страна стала бы сильнейшей державой Европы, и зараза папизма была бы уничтожена навек! — мрачное лицо канцлера оживляется. — Так что же лучше — во всем следовать букве вероучения, или сделать уступку обычаям наших предков и победить?

— Лучше победить, — произносит юная королева.

— Но предупреждаю вас — обряд этот суров, и требует от вершащих бесстрашия и силы воли. Ибо дело укрепляется, когда скреплено кровью. Хватит ли у вас храбрости?

— Я — дочь своего отца. Я ничего не боюсь.

— Так! И тогда вы получите силу, способную зиму обратить в лето, заставить цветы появиться на снегу. И держава наша в бесконечной этой войне одержит победу!

Да. Так и было. Она заявила об этом в совете, и мало кто тогда не смеялся в кулак, а то и в голос над своенравной девчонкой.

Был сочельник. И дальнейшее она вспоминала, как сон.

Солдаты сопровождали их с канцлером в Эльфаллен, ветераны кампаний Густава-Адольфа, абсолютно преданные его дочери, люди, на чью поддержку Оксеншерна мог положиться во всем. До леса ехали верхами и в санях, потом пришлось спешиться — лошади бы не прошли вверх по крутому склону, среди елей и сосен. Наверное, они достигли Эльфалленского леса еще днем, но она помнила путь во мраке — неудивительно, темнело в конце декабря едва ли не после полудня, к тому же заснеженные кроны деревьев заслоняли небо. Накануне была сильная метель, теперь же она улеглась, и грянул мороз. Они шли, проваливаясь в сугробы по пояс, это было трудно, вдобавок на ней была тяжелая шуба. Она шагала, разбивая сугробы, пыхтя, вытряхивая из одежды снег, набившийся повсюду, даже за шиворот, потому что она несколько раз падала. Но она не жаловалась — она обещала, что выдержит. Потом канцлер приказал солдатам поднять ее на плечи и нести. Стало легче — и гораздо хуже. Потому что, пробираясь пешком, она не чувствовала холода, жарко было аж до пота, а теперь мороз быстро пробрал до костей. В ту ночь она замерзла, как никогда в жизни, и возненавидела зиму пуще горькой беды. И, стуча зубами, дрожа, она проваливалась в небытие, и дальнейшие события этой ночи вспоминались ей вспышками бреда. И в иные минуты жизни она уверяла себя, что это и было бредом. Но — было.

За лесом — гора, и вход в пещеру — черным зевом. А перед пещерой — каменная плита, большая, грубая. При солнечном свете она бы сказала — просто валун, которому ветер за века придал форму стола или... алтаря?

Алтарь, говорит канцлер. Она слышит его голос как бы сквозь сон. По всей стране стоят такие камни, на которых творили обряды наши могучие предки. Ныне в забывчивости своей народ кличет их эльфийскими алтарями, но иным силам посвящены они. Тем, что воплощались в древних богов, и духов гор и лесов. Вела же обряд непорочная дева благородной крови, служительница Фрейи, великой богини, и ныне дева с нами, и она принесет жертву.

Кристина стоит, убаюканная речами канцлера, и не вздрагивает, когда в руку ей вкладывают тяжелый нож с изогнутым клинком. Она не боится оружия, разве она не посещает уроков фехтования?

Канцлер еще продолжает говорить, а спутники их складывают у каменной плиты дрова для костра, и поджигают его. Дрова не занимаются долго, наверное, они лежали в пещере и промерзли. Кристина приближается к костру, чтобы согреться, она следит, как рыжие языки лижут смоляные поленья, и не сразу замечает, что на плите распластана человеческая фигура. Откуда? С собой привезли кого-то или скрывали в пещере? Она не знает. Но до нее начинает доходить значение слова «жертва», повторяемого канцлером.

Нынче самая длинная ночь в году, говорит он. Земля умерла, солнце поглощено тьмой, вечный холод сковал мир. Чтобы вернуть тепло и свет. Нужна жертва. В этом смысл обряда. Земля оживет, если дать ей жизнь, и пробудится, если напоить ее соком, питающим жизнь. Приносящий жертву получит силу, и призовет Силы, что даруют нам победу в войне!

У окруживших алтарь в руках тесаки. То есть они и раньше были, но Кристина думала, что это ради охраны от волков и грабителей. И они приближаются к человеку, простертому на камне.

— Не бойтесь, — говорит канцлер. — Вам нужно нанести только один удар. Остальное довершат они. — Кристина медлит, и канцлер настаивает: - Сделайте это! И свершится чудо, и страна будет процветать, и победа будет наша!

В нянькиных сказках, которые Кристина никогда особо не слушала, нечистая сила всегда жертвовала Врагу младенцев. Или девственниц. Но перед ней распластан мужчина. Нет, юноша, лишь на несколько лет старше Кристины. Потемневшие от пота русые волосы, едва пробивающаяся борода, в голубых глазах – ужас и недоумение. Но сбит он крепко, и не зря его пришлось связать по рукам и ногам. Кто он? Солдат-новобранец, еще не познавший битв? Крестьянский парень из ближней деревни?

–Чтобы получить силу, надо отдать силу, – говорит канцлер. –Жертва не должна быть слабой. Иначе это будет оскорблением земле.

Она все еще колеблется. Ей страшно ударить ножом человека. А еще потому, что — она никогда никому в этом не признавалась — что она вовсе не мечтает о победе. Она просто хочет, чтоб война, которая длится десятилетиями непонятно из-за чего, и забрала у нее отца, наконец прекратилась.

Жертва дрожит на алтаре, клинок тяготит руку. Это сон, говорит себе королева. Это не может быть явью. И шепчет: «да будет мир!»

Рука взлетает, и клинок вонзается с чавканьем. На уроках фехтования ее этому не учили. Она хотела все сделать быстро, покончить одним ударом. Но ей всего тринадцать, у нее нет опыта и умения, по части лишения людей жизни. Она может лишь заставить жертву страдать.

И, как по сигналу, остальные участники церемонии бросаются к алтарю. Их тесаки довершают то, что начала королева. Что-то черное ручьями ползет по алтарю, скапливается в желобах по его краям, стекает на снег, и снег тоже становится черным. И черно в глазах у Кристины. Лишь упорно повторяемое «это сон» позволяет ей не терять сознания. И пронзительный, какой бывает только во сне, голос вопит:

Королева Кристина на праздник зовет,

Собирайся скорей, потаенный народ!

Чудесам в эту ночь совершаться пора,

Королеве Кристине ура!

Костер разгорается выше, выше, то, что лежало на алтаре, брошено туда, и пламя с шипением поднимается до самого неба. Кристине уже не холодно. Тепло растекается по ее жилам, жар приливает к лицу. И это не только из-за того, что на нее пышет пламя. Снег под ногами тает и отступает к кромке леса. Она слышит, как барабанит капель — обледенелые ветки освобождаются из плена. И неужто ветер, заглушая запахи крови и горелой плоти, принес дыхание свежей молодой листвы?

Невозможно, думает она. И успокаивается. Потому как убедилась, что попала в сон.

Канцлер хохочет, воздевая руки к нему, на лице его темные пятна — кровь? Сажа? Она что-то еще выкрикивает, поминая гору Блокула, другие хором повторяют за ним. И тогда...

Глава 3

2. Палаццо Корсини, февраль 1689 г.

«Рассуждения о методе»

Милые бранятся — только тешатся.

Научно доказанный факт.

Поэтому слыша ругань, доносящуюся из покоев королевы, прислуга лишь пожимала плечами. Даже если там слышался грохот падающей мебели и звон бьющейся посуды.

Ничего особенного. Королева выясняет отношения со своим фаворитом. А нрав у обоих — не дай боже. Другая бы, будь она хоть трижды королева, заведи она любовника почти вдвое моложе, гонор-то бы поумерила. А Кристина не собирается меняться ни ради королей, ни ради пап, ни ради любовников. А кавалер даль Монте — тот еще гусь. Вернее, орел. Ну, в общем, птица, видная по полету. Наемник - он наемник и есть. И ладно бы деньги вымогал, оно понятно. Да и деньги у Кристины водятся. Два пенсиона — от родимой Швеции, и от святого престола. Только она их тратит на всякую чепуху. Обсерватории строит, факультеты новые в университетах создает, книжки издает. На развлечения, правда, тоже хватает. При всей своей заученности Кристина обожает развлечения и удовольствия — вкусные кушанья, доброе вино, музыку, театр, и карнавалы, разумеется, карнавалы. Ах, как ее понимали в Риме! Чтобы радоваться этому, стоило бросить королевский престол, если престол этот — в холодной мрачной Швеции. Что за страна! Там оливкового масла днем с огнем не найдешь, готовят на коровьем, а оно, как установили врачи — причина всех болезней, и может, даже протестантской ереси.

Общение с теми, кто ей нравился, тоже занимало изрядное место в списке удовольствий. Весь вопрос — до какой степени нравится. И даль Монте мог задать этот вопрос — и задавал — в самой грубой форме. За чем и следовали упомянутые сцены с метанием посуды и мебели. Правда, бурные ссоры неизменно заканчивались столь же бурным примирением. Потому, как выше сказано, слуги в палаццо Корсини и не вмешивались в скандалы между Кристиной и даль Монте. Себе дороже, да и забот сейчас во дворце хватает. После того, как Кристина объявила, что предоставляет право убежища, отмененное папой, сюда потянулась вереница самых разношерстных личностей — от выходцев из городского гетто, стараниями святейшего отца впавшего в полную нищету, до иностранных дипломатов, коим была высказана нежелательность их пребывания в Риме, но не имевших возможности немедленно его покинуть. Но главным образом это были люди явно причастные к разнообразным преступным промыслам. И всех их надо было разместить, накормить, проследить, чтоб они не передрались и не ограбили друг друга. А королева и командир ее гвардии как-нибудь сами разберутся (когда даль Монте не занят своими прямыми обязанностями, и не разбирается с этой публикой лично).

С чего начался сегодняшний скандал, они уже успели позабыть. Кажется, с кардинала Адзолини. Даль Монте завил, что тот, мол, слуга двух господ, то крутится здесь, то бежит доложиться в курию, и нет ему никакого доверия. Но что было отвечено, что Джулио — не слуга, а самый старый и верный друг с первого дня ее пребывания в Риме, что неоднократно доказал. Последовало - знаем мы, что он доказывал, и до чего такие друзья доводят. Ах так? Ты прямо скажи, о чем и ком, без намеков! И скажу!

И понеслось.

— Был у тебя, твое величество, такой дружок, Сантинелли звали. Преданность свою доказывал. И во что он тебя своей преданностью втравил?

— Ты мне еще Мональдески припомни!

Пресловутые европейские дипломаты, услышав, о чем они говорят, и в каком тоне, ужаснулись бы. Что бы ни делала в своей жизни Кристина — добивалась установления мира в Европе, вела переписку с Декартом, поддерживала университеты и библиотеки, составляла энциклопедию, писала памфлеты в защиту гугенотов и евреев, о ней помнили только следующее — она отреклась от престола и убила своего любовника. Особенно последнее. Но говорить об убийстве вслух, да еще в присутствии самой Кристины — совершеннейший моветон и некомильфо.

А вот в Риме к этому относились по-иному. Подумаешь, зарезала изменщика. Дело житейское.

Даль Монте, однако, гнул свою линию.

— Мональдески — да тьфу на него! Что он заслужил, то и получил. А вот дружок твой Сантинелли, коли уж уличил его в предательстве, должен был как мужчина поступить, а не на тебя перекладывать. Прикончил бы мерзавца по тихому, тебя не впутывая, никто б в этой Франции не тявкнул. Помогли б тебе, и был бы ты сейчас государыней в Модене, или где ты хотела править. А дурак Сантинелли устроил все так, что шум поднялся...

— Он за это поплатился головой, — тихо говорит королева, и вид у нее такой удрученной, что даль Монте сам по себе прекращает орать.

Короче, когда появляется предполагаемый виновник скандала, между королевой и капитаном уже полная идиллия. Но кардинал, кажется, намерен ее разрушить. У него дурные вести. Иннокентий ХI не хочет мириться с выходками Кристины. До сего момента папские сбиры во дворец не совались. Но если так будет продолжаться, он намерен выдворить отсюда нежелательных личностей силой оружия.

Даль Монте хохочет.

— На что они годятся, эти папские стражники! Сказал бы я, да рот марать неохота... и вообще, зажрались вы все у себя в Риме. Успокоились. В этом веке Рим тихо живет, не то что в прошлом, когда наемники подчистую его разграбили, а тогдашний папа, не помню, как звали, в замке святого Ангела отсиживался. Забыли, забыли здесь, что такое уличная война. Но ничего, если папские шавки рыпнутся, мы с ребятами его святейшеству это живо напомним.

Адзолини смотрит на него с подозрением. Друг-то он Кристине друг, но он все же кардинал и римлянин. И ситуация в Вечном городе ему не безразлична. А здесь под началом даль Монте собралось несколько сотен головорезов. И если к ним прибавятся еще те, кто остался при Лавардене... дело надо уладить миром. Но даль Монте его не понять. Он чужой.

— Вы ведь пьемонтец родом? — уточняет кардинал.

— А вам что за дело? Может, пьемонтец, может, и нет.

Вообще-то нищие дворяне из богом забытых краев не упускают случая похвастаться древностью своего рода и былым его могуществом. Если кавалер не сделал этого, дворянин он скорее всего поддельный. И фамилия вымышленная.

— Действительно, - произносит Адзолини. — Вы ведь с гор, а мало ли где есть горы.

Кристина отворачивается. Машинально проводит левой ладонью по правой, крутит украшенный рубином перстень на пальце. Но она как будто ищет другое кольцо.