Ламия

Глава 1

ЛАМИЯ

Ночь опустилась на город резко и сразу, как чёрное бархатное покрывало падает на тесную клетку с попугаями. Мегаполис слегка поутих; наступление темноты не могло помешать торговле, веселью и платным удовольствиям. Полная луна оторвалась от горизонта и повисла в небе ноздреватым кругом козьего сыра. Звёзды по сравнению с ней сразу стали казаться мелкими и колючими.

Камни, впитавшие за долгий день ярость южного солнца, медленно возвращали тепло. Прохладно на улицах станет только перед самым рассветом. Сейчас горожане готовились отойти ко сну. Люди спасались от духоты, кто как мог: кто-то открывал настежь все окна и двери, кто-то занавешивал спальни мокрыми тряпицами, кто-то ставил рядом с кроватью наполненную водой бадью. Обеспеченная публика на жаркие летние месяцы перебиралась за город, на виллы. Летом Палатинский холм пустел; в столице оставались лишь те, кого удерживали дела.

Фелисанта, жена сенатора Григоровиуса, махнула рукой служанкам, копошившимся в детской. Рабыни в спешке удалились, шурша подошвами. Дверь оставили открытой. По комнате гулял сквознячок, шевеля подвешенные к потолку влажные кисейные шарфы. «Нужно будет оставить здесь кого-нибудь, – подумала женщина, – смачивать ткань». Нянюшка ввела зевающих, сонных дочерей. На их коже блестели капли воды: детей только что сполоснули.

- Ну как? – наклонилась к ним мать. – Вы заснёте прямо сейчас или вам нужна сказка?

- Не нужна, – ответила за них няня. Пышная, пахнущая молоком, морем и свежим хлебом. – Ваши красавицы весь день провели у моря. Из воды не вылазили.

- Ещё бы! В такую жару.

- Много купаться – вредно, – заявила няня тоном, не терпящим возражений. Другую служанку за такой тон немедленно растянули бы на заднем дворе, но эта женщина нянчила саму Фелисанту, и ей многое дозволено. – К тому же там был Протей.

- Аполлоний? – Ахнула сенаторша. – И как он?

- Как всегда, – буркнула нянюшка. – Плескался в воде, как щенок.

- А говорят, будто…

- Мало ли что говорят, – ловкие руки няни обтирали детей, которые вовсе не хотели отправляться в постель. – Вомпер, оборотень… базарные слухи повторяете, госпожа Фелисанта.

- Но ведь…

- Детям кошмар приснится, – продолжала ворчать женщина. – Муж ваш весь в делах, весь в работе.

- Ты чем-то упрекаешь меня, няня? – Фелисанта скрестила руки на груди. Кисейная туника обтянула пышную грудь. – Я верна мужу.

Толстуха вздохнула – и по спальне пронёсся ветер посильнее сквозняка:

- В чём я могу тебя попрекнуть, сизая голубка?

- Тогда не говори об этом больше!

- Не буду, – нянюшка накрыла девочек простынями.

Фелисанта подошла к дочерям и поочерёдно поцеловала их в лоб. Подняв голову, она заметила, что служанка развешивает обереги рядом с раскрытыми окнами:

- Что это она делает, няня?

- А то не видите, госпожа Фелисанта.

- Ты разве забыла? Василевс запретил!

- Запретил, запретил, – кивнула толстуха. – К пифиям не ходить, оберегов не вешать. Не глухая, слыхала глашатаев на базаре. Только вот говорят – ламия в городе завелась.

- Мама, а что такое ламия? – Спросила сквозь дрёму старшая из дочерей.

- Неважно, детка, спи. Нянюшка, пойдём отсюда, – сенаторша уцепила толстуху за локоть и увлекла её в коридор. – Что за глупости ты городишь? Какая ламия?

- Обыкновенная. У взрослых кровь пьёт, детей живьём съедает. О ваших же дочках забочусь, госпожа Фелисанта. Они мне как родные внучки, – всхлипнула женщина, обидевшись.

- Ну ладно, хватит, – Фелисанта похлопала няню по руке. – Это только страшные сказки. Ламий нет, и вампиров нет.

- А Протей?

- Ты же сама сейчас сказала – базарные слухи.

Женщины, держась рядышком, шли по коридору, который пересекал весь дом. Тёплый ветер, врываясь в распахнутые окна, развевал иссиня-чёрные волосы Фелисанты. Служанка, развесив обереги, тоже ушла из спальни, задув светильник. В окно заглянула круглолицая безглазая луна. Девочки, утомлённые морем и солнцем, сладко спали. От намоченных водой кисейных занавесей веяло прохладой.

Внезапно кто-то спрыгнул с крыши на каменный наличник. Бесшумно влез на подоконник и с тихим хихиканьем принялся дёргать обереги. В неверном свете луны этот кто-то был похож на бродяжку. Худое тело изгваздано в грязи (хотя дождей не было почти месяц), ниже талии поблёскивали чешуёй странно изогнутые конечности. Тёмная грива сбилась в колтуны, глаза горели лихорадочным блеском. На пальцах, перебирающих обереги – длинные изогнутые когти, которым позавидовала бы и крупная кошка. Изо рта выглядывали огромные клыки.

Тонкие ноздри существа затрепетали, учуяв спящих детей. Бродяжка попыталась перебраться в комнату через подоконник, но что-то остановило её, помешало спустить на пол длинные чешуйчатые ноги. Поняв причину, существо тонко взвизгнуло, негодуя: оно могло только дотрагиваться до оберегов, изрезанные рунами костяшки не шли ему в руки, а кожаные шнурки служанка завязала так, что сдёрнуть оберег с вбитого в стену гвоздя было невозможно.

Старшая из девочек, разбуженная вознёй, открыла глаза.

Словно по мановению волшебной палочки бродяжка преобразилась. Исчезли клыки и когти, грязь и колтуны. От чешуи не осталось и намёка. Теперь на подоконнике сидела юная красавица в длинной кисейной тунике. Сквозь белую ткань просвечивало алебастровое тело.

Разглядев ночную гостью, ребёнок спросил:

- Тётя, ты кто?

Девушка улыбнулась и склонила голову набок. Правой рукой она поманила малышку к себе.

- Ты новая служанка, да?

Незнакомка кивнула и поставила на подоконник длинные узкие ступни.

- Няня сказала, что в городе завелась ламия. Ты знаешь, что такое ламия?

- Конечно, знаю, – голос девушки оказался высок и нежен, как дыхание свирели. – Подойди поближе и я тебе расскажу.

Девочка соскользнула с кровати и, шлёпая босыми ногами по каменному полу, подбежала к окну. Задержалась в прорисованном лунным светом квадрате:

- А ты не боишься упасть? Няня говорит, что здесь слишком высоко, чтобы рассиживаться на подоконнике.

- Зато отсюда видно много интересного, – улыбнувшись, красавица повела рукой: – Подойди – и увидишь.

Девочка послушно шагнула ближе. Длинные цепкие руки тут же обхватили её за талию, приподняли, поставили на подоконник. Пристальный взгляд – и она обмякла, стала похожей на тряпичную куклу. Перекинув ребёнка через плечо, бродяжка, вновь принявшая свой истинный облик, исчезла.

Так же, как и появилось: без следов.

- Ну, это уже никуда не годится! – Рослый мужик, косая сажень в плечах, с размаху ухнул кулаком по столешнице. Дубовые доски толщиной с ладонь затрещали, но не сломались. – До сих пор эта тварь только по Нижнему городу шастала, а теперь и на Палатин забралась!

- Наверное, там мясцо пожирнее, – буркнул кто-то из посетителей.

- Чего ты бушуешь, Леодий? – Усатый корчмарь тяжело опустил на стол глиняный жбан с пивом и кружку. – Можно подумать, зверюга к тебе в дом заявилась!

- Не в мой, – тряхнул головой богатырь, соглашаясь. – Не в мой. Но если защитить себя не могут даже там, что уж говорить о нас, простых смертных?

- А ты не говори, – спокойно, но от души посоветовал корчмарь, принимая оплату. За столами рассмеялись.

Некое подобие улыбки скользнуло и по губам высокого стройного человека, облокотившегося о стойку. Выгоревшие добела волосы были острижены коротко, как у военного или патриция. Серебристо-голубые проницательные глаза взирали на окружающий мир высокомерно и с подозрением. Когда он переменил позу, светлая туника не сумела скрыть игру великолепных мышц.

- Да, – сухо заметил человек. – Девочку жалко. Ещё вчера я видел, как она резвилась на берегу.

Смех замолк, словно по команде. Разношёрстная клиентура пристыжённо уткнулась носами в кружки с пивом и медовухой. Леодий смерил одобрительным взглядом неожиданного помощника:

- Ты ещё кто?

- Вряд ли ты меня знаешь, – небрежно заметил человек. – Я редко бываю в Вечном Городе.

- Вояка, что ли? Садись сюда, вояка. Сдаётся мне – тебе тоже не по нраву то, что всякая нечисть здесь по ночам шастает.

Высокого не пришлось уговаривать: прихватив со стойки оловянный кубок, он занял место напротив богатыря.

- Может, скажешь, как тебя зовут?

Незнакомец хмыкнул:

- В разных местах меня величают по-разному. Здесь я известен как Протей.

Сидевшие за соседними столами мужики недоверчиво зашумели. Имя Протея окружали разные слухи, и самый безобидный утверждал, что этот сильный загорелый мужчина – вампир.

Пристально глядя в расширившиеся зрачки богатыря, Протей отхлебнул из кубка. Над верхней губой застыли рубиновые капли.

- Это красное вино, – спокойно прояснил он недоумение окружающих. – Может, мне ещё кусок жареного мяса съесть?

В ровном голосе слышалась осязаемая угроза, обещавшая пару неприятных минут всякому, кто примет это предложение за чистую монету.

- В одном ты прав, Леодий, – сухо заметил мужчина. – Ламии всё равно, в чей дом забираться. Обычно она предпочитает маленьких детей, желательно девочек. Но это, как говорится, только при полном пузе. Голодная же ламия харчами не перебирает.

За столами зашушукались. Уши Протея невольно задёргались, ловя обрывки фраз: «…пьёт что-то красное…», «…да не вино это, врёт он всё…», «…откуда он всё это знает…», «…да потому, что сам такой…».

Леодий, глухой ко всему, что творилось за его спиной – если дело происходило не на арене – шумно отхлебнул из кружки:

- И что, нет способа извести гадину?

Протей равнодушно пожал плечами:

- Есть, конечно.

- И какой? – Спросил проходивший мимо усатый корчмарь. Он, как водится у хозяев подобных заведений, всё видел и всё слышал. – Осиновый кол в сердце?

Похожий на патриция мужчина приподнял бровь:

- Никак вы на охоту собрались?

- Может, и собрались, – буркнул богатырь, – тебе-то какое дело?

Оловянная посудина со стуком опустилась на деревянную столешницу; вино выплеснулось, смочив окружающих багряными брызгами.

- Верно, дело это не моё. Но и не ваше тоже, – чётко разделяя слова, вымолвил тот, которого весь Царьград называл Протеем. Кем его только при этом не считали – вампиром, оборотнем, бродячим магом. Молва сходилась на одном: Аполлоний по прозвищу Протей – чрезвычайно странный человек. А репутация, как всякая шелудивая псина, бежит впереди хозяина.

- Почему не наше? – Леодий съёжился под ледяным взглядом серебристо-голубых глаз. По его спине пробежала целая толпа мурашек. – Ты сам сказал: ей всё равно, в какой дом забираться.

- Потому что все вы в очах ламии – просто свежее мясо, – Протей назвал хищницу без суеверной боязни. – И лёгкая добыча. Потому что никто из вас не знает, как она выглядит на самом деле. Ламии хитры, они умеют отводить глаза. Кто знает, может, она сейчас сидит здесь, среди нас, и слушает, о чём мы говорим?

В наступившей тишине ворчание утробы корчмаря показалось громом.

- А я думал, они того, чисто бабы, – негромко произнёс кто-то.

Тишину разорвал многоголосый гомон: каждый стремился высказать соседям своё мнение о ламиях вообще и о той конкретной твари, которой вздумалось забраться на Палатин и выкрасть сенаторскую дочку.

Протей тяжело вздохнул. Бросив на стол мелкую монету, он вышел прочь из корчмы, под палящее летнее солнце. Леодий молча проводил его взглядом.

В доме сенатора Григоровиуса не объявляли траура, и потому Фелисанта не стала одеваться в чёрное. Однако тёмно-багряный наряд, в который заплаканная няня облачила свою госпожу, недвусмысленно намекали на горе, царившее в этих стенах. Увидев в холле одиноко стоящего мужчину в светлой открытой тунике, женщина машинально прикрыла волосы шитым золотом покрывалом.

- Ты хотел видеть меня, Протей?

Услышав пропитанный печалью знакомый голос, Аполлоний быстро обернулся:

- Я решил, что тебе может понадобиться моя помощь.

- Тогда ты должен был прийти вчера.

Аполлоний смутился. Это выглядело странно – обычно упрёки не проникали сквозь надетую им броню высокомерия. Измученная горем женщина окинула гостя оценивающим взглядом:

- Ты ничуть не изменился, Протей. Видно, и вправду не стареешь. Что же, посочувствуешь для виду, как остальные, а потом сознаешься в собственном бессилии?

- Остальные?

- Другие маги, – с глухой яростью пояснила жена сенатора. – Точнее те, кто нагло присвоил себе это звание.

- Я никогда ничего себе не присваивал, – возразил Аполлоний.

- Ну да, я и забыла: в этом тебе нет нужды. Тебя возвеличивают слухи и сплетни, – женщина замолчала, пытаясь проглотить подкативший к горлу комок.

- Именно слухи и привели меня сюда. Весь город трезвонит о том, что случилось у вас вчера ночью.

- Жалкие твари! Радуются, небось!

- Фелисанта, – прервал её Аполлоний, но женщина решительным жестом заставила его замолчать:

- Я – жена сенатора. Годы упорного труда потребовались мне, чтобы упрочить влияние мужа и улучшить положение в обществе. И вот теперь кто-то из наших недругов, этих жалких падальщиков, прослышав о давней интрижке между юной глупышкой и бравым воякой, решил сыграть на этом! Неужели ты не понимаешь – это политика! Мою девочку выкрали, выкрали…

Губы Фелисанты задрожали. Нечеловеческим усилием воли взяв себя в руки, она промокнула глаза уголком жёсткого от шитья покрывала.

- А ты уверена, что это – политика? – Протей скрестил руки на груди. Истерик оборотень не любил, считал их приступами жалости к себе и нежеланием решать навалившиеся проблемы. – Да сенатор Григоровиус – почти что ноль, шишка на ровном месте! Никто ради него пальцем о палец не ударит!

Фелисанта вспыхнула:

- Да как ты!..

- Подумай сама: весь город гудит, а распорядитель даже не прислал стражников осмотреть место события!

Женщина, взяв себя в руки, презрительно улыбнулась:

- А ты, жалкий бродяга, решил заменить собой палатинскую стражу?!..

Аполлоний проглотил оскорбление. Гордая красавица предпочитала видеть в нём туповатого служаку, а в муже – великого политического деятеля. Протей только диву давался, видя, как сильно искажается реальность в голове женщины.

И ради неё он несколько лет назад был готов бросить всё и осесть – построить дом, завести детей, основать школу.

Случись такое на самом деле, ламия бы не пересекла стен их дома.

Во всяком случае, живой.

- Расскажи мне о вчерашнем вечере, – сухо попросил он.

Фелисанта поправила накидку и уселась на стоящую возле окна резную лавку.

- Всё было, как обычно, – начала она, старательно отводя взгляд от пристроившегося рядом Аполлония. – Весь день девочки провели с няней.

- Да, я их видел на взморье.

- Вернулись, когда уже вечерело. Я уложила их спать, ещё прогневалась на служанку за то, что та вешает на окна обереги.

- А зря. Всё-таки защита.

- Защита?! От кого?! От людей? От ламии? Моя девочка пропала, – то ли простонала, то ли прохрипела женщина. – И никто не может сказать, кто её выкрал!

- Ну, это как раз легко выяснить.

- О чём ты говоришь, Протей?

- Покажи мне детскую.

Жена сенатора застыла с открытым ртом.

- Ты понимаешь, о чём просишь, Аполлоний? – спросила она после паузы. – Это ведь женская половина дома! Туда не может зайти ни один мужчина без соизволения моего мужа!

- И что с того?

- Да даже если бы сенатор Григоровиус был в городе, я сомневаюсь в том, что он разрешил бы тебе войти туда. Он откуда-то знает о… о том, что было у нас.

- И теперь ты думаешь, что он считает меня своим сердечным врагом? Полно, Фелисанта! Тут речь об уязвлённом самолюбии сенатора, а не о его ревности к красавице-жене. Кстати, о женщинах. Ты не могла бы попросить принести сюда что-нибудь из своего гардероба?

- Зачем? Ты выглядишь так мужественно, что никакой наряд этого не скроет!

Оборотень усмехнулся:

- Ты когда-нибудь спрашивала себя – почему меня называют Протеем?

Фелисанта на мгновение замерла. Слухи приписывали Аполлонию самые разные свойства, в том числе и способность перекидываться во всё, во что он пожелает – будь это человек, зверь или статуя. Неужели это правда?

Кликнув нянюшку, она приказала ей принести хитон – небесно-голубой, с узорной серебряной каймой по краю – и красно-коричневый плат, вышитый зелёной ниткой. Женщина принесла всё названное и молча, но с удивлением на лице передала вещи хозяйке. Дождавшись её ухода, Аполлоний, не стесняясь, сбросил одежду.

На мгновение порозовевшая от смущения Фелисанта отвела взор. Однако любопытство пересилило – и вот уже жена сенатора с изумлением смотрела на то, как оплывает мускулистый торс, раздаются бёдра, уменьшается рост. Через пару вздохов рядом с ней стояла невысокая полная тётка с обвисшим бюстом и наполовину седыми волосами. Кривые ноги, простецкое лицо – такие забываются сразу же после того, как отводят взгляд. Оборотень ловко нарядился в хитон (рост он подгадал в самый раз, только раздавшуюся талию нельзя было укротить никаким пояском) и накинул на голову платок:

- Ну как? – даже голос Протей позаимствовал у какой-нибудь зажиточной, но худородной матроны.

Жена сенатора изумлённо покачала головой:

- Я никогда не думала, что… Скажи, а ты теперь весь женщина?

- Разумеется.

- И надолго?

- На столько, на сколько потребуется.

- А?…

- И не мечтай. Я не желаю рисковать твоим общественным положением.

- Я только хотела спросить, у кого ты научился так изящно драпировать накидку? Это считается редким талантом даже у нас, женщин.

Ехидно улыбнувшись, красавица – а Фелисанта всё ещё оставалась ею, несмотря на бег времени и рождение двоих детей – поманила оборотня за собой. Аполлоний лебединой тенью скользил по пышно убранным залам, оценивая финансы сенатора. Финансы были ничего себе – только мраморные статуи из мастерской Фидия тянули не на одну сотню гривен золотом. Похоже, сенатор выгодно обращал в наличные упроченные женой политический вес и общественное положение.

Тем временем Фелисанта и лже-матрона поднялись по лестнице и оказались в большой зале, из которой выходил длинный, пересекающий здание коридор. Здесь, на третьем этаже добротного каменного дома проживали жена сенатора, её дочери и их прислуга. Убранство женских покоев нельзя было назвать богатым, даже в детской имелось только самое необходимое: лавки, стол, полки, подставки для светильников. Кроватями служили обыкновенные скрыни. Увидев такую «роскошь», Аполлоний презрительно фыркнул.

- Чего это с тобой? – спросила Фелисанта.

- Удивляюсь силе любви сенатора, – Протей смотрел на комнату сквозь призму магии. На стенах, полу и потолке следы человеческих эмоций сияли всеми цветами радуги. – Спорим – он чертовски недоволен тем, что ты не подарила ему наследника.

Женщина только вздохнула. Маг не обратил на это никакого внимания, сосредоточившись на впитавшихся в камень испарениях духа. У детей они особенно яркие, чёткие и почти не тускнеют со временем – на подушках до сих пор копошились сверкающие радостью сны.

Сердце Протея сжалось, но только на мгновение. Для того, чтобы проливать слёзы, существуют другие. Его предназначение – выслеживать и убивать Тварей Тьмы: ламий, вампиров, лаков, демонов. Всех, чьи следы попадаются ему в бесконечных странствиях.

Чуткие пальцы пробежались по аккуратно убранной постели. Он ещё не знал, чья именно кровать привлекла его внимание, но чувствовал: именно эту девчушку утащила прожорливая монстриха. Протей аккуратно вычленил следы ребёнка из покрывающей комнату ажурной вязи, проследил их направление.

Ну конечно – окно! Одного беглого взгляда на подоконник хватило, чтобы понять: обереги всё-таки не пустили ламию внутрь. Да ей это и не было нужно. Дотянуться до девочки она сумела и оттуда.

- Вы предупреждали девочек об окнах? – хрипло спросил оборотень.

Фелисанта вскинулась:

- Окнах? Каких окнах? Зачем?

- Тех, что выходят на улицу, – взгляд серебристо-голубых глаз пронзил женщину, словно ледяная игла. – У ламии очень длинные… лапы. Она и с подоконника дотянется до тех, кто внутри.

- Ламии? Разве они существуют?

- Существуют, – Аполлоний, как ни в чём не бывало, встал на неширокий каменный карниз, изучая следы, оставленные ночной гостьей. Даже в обличии дородной матроны он поражал кошачьей грацией движений. – Твою дочь похитила ламия. И политические махинации твоего мужа здесь ни при чём.

- Какие махинации? – жена сенатора прикрыла ладошкой приоткрывшийся в изумлении рот. – Мой муж – честный человек.

- Честный человек не может позволить себе статуи Фидия, – сухо заметил Протей, вновь оказавшись под крышей сенаторского дома. – Итак, это была ламия, и она утащила девочку через окно. Я полагаю, всё случилось так: тварь добралась до вашего дома по крышам, спустилась к окну. Охранные амулеты не пустили её внутрь. Тогда ламия чем-то заинтересовала твою дочь – а уж поверь мне, они это умеют – и подманила её как можно ближе. Затем обездвижила и унесла с собой.

Руки Фелисанты перестали теребить край тёмно-багряного платка, заплаканные глаза осветились надеждой:

- Значит… моя девочка жива?!…

- Была жива, когда эта тварь утащила её с собой: я не нашёл следов смерти ни тут, ни поблизости. – Протей не любил вселять пустых надежд.

- Аполлоний, – Фелисанта исступленно сжала в кулаке расшитую золотом дорогую ткань, – молю тебя, спаси её. У меня немного денег, но все они твои. Если их окажется мало – требуй, что хочешь.

- Я не стану ловить тебя на слове, – спокойно произнёс маг. – Просто сделаю всё, что смогу. И не потому, что она твоя дочь.

- А почему?

Аполлоний криво улыбнулся. Чтобы ответить на вопрос жены сенатора, требовалось рассказать слишком много. А обстоятельства, как ни крути, не располагали к пространным беседам. Жизнь девочки висела на волоске, который ламия могла оборвать в любой момент.

Даже сейчас.

Протей устремил вооружённый магией взор на личные вещи маленькой патрицианки. С хозяйкой их соединяли нити, невидимые простым смертным. И безделушки всем своим видом кричали: «Жива! Жива!».

Пока жива.

Молодой философ Мениппа возлежал в саду со своей возлюбленной. Скоро год, как он жил в её доме, в предместье Вечного Города, дивясь царящим здесь роскошествам. Поместье казалось небольшим, однако вмещало двухэтажную виллу, окружённую парком – таким густым, что за листвой деревьев не угадывалось и следа от пролегающей поблизости проезжей дороги. Везде журчали фонтаны, даря разгорячённому воздуху уютную прохладу. Вышколенные слуги по первому требованию приносили роскошные яства и изысканные вина.

С хозяйкой дома он встретился случайно. Юная финикиянка, писаная красавица, возвращалась в Рим от тётки. Мениппе довелось развлечь её в дороге. Перед расставанием красавица взяла юношу за руку и призналась ему во внезапно вспыхнувшем нежном чувстве. К стыду философа, он не устоял. То ли перед прекрасными очами, то ли перед чудесным пением финикиянки. Словно заворожённый, Мениппа отправился за ней в этот дом, готовый на всё, лишь бы услышать ещё раз дивный голос девушки.

Впрочем, он не жалел о своём решении. Красавица охотно услаждала его взор, слух и тело. Смущавшие Мениппу ежемесячные затворничества девушка объясняла вполне уважительной причиной. Они жили, словно два голубка. Неудивительно, что на предложение философа окончательно оформить отношения финикиянка ответила согласием. До свадебного обряда оставалось ровно три дня.

Вернувшись в привычное тело, Аполлоний брёл по Вечному городу, высматривая на стенах и крышах цепочку следов, заметную только его магическому зрению. Шёл спокойным, размеренным шагом, не ощущая и тени охотничьего азарта.

Времена, когда от близости добычи начинала бурлить кровь в жилах, когда его охватывало желание во что бы то ни стало уничтожить Тёмную Тварь, давно канули в Лету. Охота предполагает удовольствие; для мага же процесс отыскания обнаглевшей от безнаказанности нечисти являлся работой – привычной и рутинной. В этом смысле дом сенатора ничем не отличался от сельской хижины.

Скуки ради Аполлоний принялся раздумывать о причинах, по которым ламия могла рискнуть сунуть нос на Палатин. Голод? Вряд ли – еду она могла бы найти и на улицах города, как делала это раньше. Развлечение? Небольшое удовольствие скрываться от свор раздражённых стражников. Посвящение? Подумав об этом, Протей едва не потемнел лицом. Если тварь решила обратить в подобную себе нечисть одного или нескольких людей, то в качестве жертвы требовался не очередной кусок мяса. Но Изменённые люди опаснее существ, чей вид изначально помечен Хозяином Зла. К хитрости и коварству приматов прибавляются звериная сила и сверхъестественное чутьё. Те, кто раньше остерегался нарушать законы писаные и неписаные, начинают преступать их, не думая о последствиях.

Чем дольше Аполлоний думал над этим, тем больше он мрачнел. Наконец ему показалось, что в воздухе и в самом деле сгустилась тьма, но нет: просто поперёк дороги нарисовался здоровяк Леодий. Редкая туника могла объять мощный торс богатыря, так что обычно он обходился набедренной повязкой, как в те времена, когда он ещё носил рабский ошейник. Однако задевать борца охотников не находилось: те, кто принимал гиганта за клеймёную скотину, расплачивались выбитыми зубами и сломанными костями. Любимец царьградской публики уже давно выкупил себя на свободу.

Оборотень нашёл глаза Леодия:

- Что-то случилось?

- Мы тут прослышали, – замялся тот. – Ты, оказывается, не просто вояка.

- Мы? – удивлённый оборотень скрестил руки на груди. – «Мы» – это кто? Ты и твои приятели из таверны?

Богатырь насупился:

- Думаешь, если ты вхож на Палатин, так уже и патриций? Нет, дружок, ты такой же простой смертный, как и мы!

У Аполлония зачесался язык выдать в ответ что-нибудь обидное. Он не «простой смертный»! В его жилах течёт голубая кровь урождённого оборотня, после десятилетий упорных занятий он прошёл полное Посвящение – три ступени – и стал боевым магом высшей квалификации. Он – воплощение одного из духов, сотворённых Создателем Всего Сущего для защиты от Хаоса…

Прочтя про себя короткую мантру, Протей нашёл силы усмирить гнев. И только ухмыльнулся вместо отповеди:

- Надо же, какие сведения! Ворона на хвосте принесла? Или ты просто шпионил за мной?

Уличённый Леодий засопел:

- Мы просто хотим тебе помочь найти девочку.

- Или то, что от неё осталось, – жёстко заметил Аполлоний. – Обычно ламии не запасают впрок… – слово «еду» он благоразумно проглотил – лицо и без того сердитого богатыря багровело, наливаясь дурной кровью, – …свои жертвы. И вообще: с ними довольно трудно справиться.

- Цену набиваешь?

- Если бы так! – Тряхнул головой Протей. – Кто она тебе, Леодий? Сестра? Дочка? Племянница? Берегись: в Вечном Городе найдутся те, кто, увидев такую заботу, решат, что этот ребёнок имеет к тебе прямое отношение. И тогда тебе точно не поздоровиться.

Богатырь задумчиво поскрёб подбородок с пробивающейся щетиной. Получившийся звук вспугнул стайку воробьёв, вольготно расположившихся на плоской ближайшей крыше.

- Тут ты прав. Наш город – одна большая деревня. В кого не плюнь – либо брат, либо сват, либо какой иной сродственник. Но ламию всё равно нужно остановить.

Аполлоний закатил очи гóре:

- Сначала нужно узнать, под чьей личиной она скрывается. И как долго длится это притворство. Но даже тогда вы ничего не добьетесь: в глазах людей эти твари часто выглядят добрыми соседями и надёжными друзьями.

- Ну, это под силу не только ламиям, – фыркнул богатырь.

Маг задумчиво кивнул.

Внезапно Леодий уставился на пространство за правым плечом оборотня. На лице богатыря застыло удивлённо-испуганное выражение. Аполлоний обернулся, и его брови тоже поползли вверх: ордер палатинской стражи в полном парадном облачении – нечастое зрелище на улицах Нижнего города. Алые плащи, накинутые поверх блистающей на солнце брони, пышный офицерский плюмаж, трясущийся, словно в припадке, при каждом шаге.

- Аполлоний Тианский, прозываемый Протеем? – процедил капитан сквозь зубы: туго натянутый подбородочный ремень мешал ему открывать рот нормально.

- Да, – отозвался оборотень. – Это я. В чём дело?

- Ты арестован по обвинению в колдовстве, ведьмовстве и наведении порчи! Именем басилевса – следуй за мной!

Аполлоний окинул взглядом кипящий жизнью квартал. Скрыться в суматохе от ордера палатинцев – плёвое дело. Только хлопот с властями после этого не оберёшься.

К тому же неудобно заниматься розысками в то время, когда ищут тебя самого. В городе, известном продажностью жителей.

И оборотень покорно шагнул к офицеру.

Палатинцы удалялись, разрезая чётким строем пёструю цареградскую толпу. Гордо поднятая голова Протея возвышалась над полированными бронзовыми шлемами. На мгновение Леодию показалось, что присланный с Палатина ордер – не конвой, а почётный эскорт. Ну, а тот, кто идёт, окружённый солдатами – принц крови, не меньше.

Богатырь задумчиво поскрёб подбородок.

Да, непрост его новый знакомец!.. Леодий был не из тех, кто проводит целые дни в досужей болтовне, однако ж и он слышал про Протея немало чудного. Некоторые сплетники утверждали, что Аполлоний – большой дока в охоте за нечистью. Впрочем, в Вечном Городе немало странных людей. Не говоря уже о Тех, Кто Был Раньше. Тех, кого велят не поминать к ночи. И о ком – тайком от старших – дети рассказывают друг другу страшные истории. Ламии, оборотни, вампиры, веры и прочая, почти вымершая, нечисть. Беда, когда такие сказки начинают шастать по городу в поисках добычи. Красть детей и прятать их, пытая всех неизвестностью.

Богатырь не любил распространяться о том, что сенатор Григоровиус был его последним хозяином. Ведь тогда придётся рассказывать и о том, как приходилось защищать молодую жену сенатора от него самого. И о том, что хозяин снял ошейник в обмен на молчание о творимых им втайне делах.

Проверив наличность, Леодий отправился в Сумеречный квартал. Там исстари селились колдуны, провидцы и волшебники; и все указы басилевса не могли изгнать их из привычного лабиринта.

Эта часть Вечного города считалась самой старой. В узких извилистых проходах с трудом разъезжались две тачки со скарбом, новые этажи надстраивались прямо над старыми, нависая над узкой улицей; нередко жители квартала ходили друг к другу в гости, перепрыгивая из одного широкого окна в другое. Из-за тесноты Солнце редко заглядывало сюда, а ночью – колдуны имели привычку не обращать внимания на подобные мелочи – темноту рассеивали факела, лампады и магические светлячки. Потому квартал и звался Сумеречным.

Узкие улочки квартала сплетались и расплетались заколдованными плетями, здания нависали над ними угрожающе хрупкими арками. Со всех стен вспыхивали, мигали, горели волшебные вывески. Леодий давно привык к их несложной символике: ползущий скарабей означал медика и укротителя духов, оскаленный человеческий череп – некроманта, реторта – алхимика, глаз – прорицателя. Впрочем, под кричащими вывесками искала клиентов только мелкая шушера. Маги позначительнее не имели дел с первыми встречными.

«Предсказание будущего и советы духов. Только по рекомендации», – гласила небольшая медная табличка, прикрученная под непотребно подмигивающим черепом. Богатырь спокойно поднялся по узенькой, пропахшей мочой лестнице на мансарду. К двери, где была прикручена точно такая же табличка. Постучал.

Тонкая створка скрипнула, послушно отворяясь. Леодий осторожно перешагнул через натянутую поперёк порога верёвку.

И оказался в заваленной вещами комнате. Пергаментные свитки, мешочки с благовониями и пряностями, коробочки с ценной ерундой – всё валялось в беспорядке, озаряемое солнечными лучами. Почтенный старец с седой бородой, которого страсть к наукам согнула в бараний рог, восседал у раскрытого сундука.

- Поздорову будь, низари.

- И тебе поздорову, – буркнул почтенный маг. – С чем на этот раз, Леодий?

Богатыр замялся.

- Ламию хочу поймать.

- Зачем она тебе? – Старик извлёк из сундука трухлявый ковёр, зачем-то понюхал его, потряс – и швырнул в груду мусора, подняв тучу пыли. – Побороться решил?

Богатырь почесал подбородок:

- Оно бы конечно, неплохо, если бы я был уверен в том, что смогу её одолеть. Нет, с такими тварями нужно разбираться сразу – и наверняка.

- Вот тут ты прав. Кинь мне пару монет за беспокойство и топай домой. – Чародей вновь углубился в переборку магического барахла. Леодий остался на месте. Через пару минут старый авгур тяжело вздохнул и, приподняв зад с мягкой подушечки, дотянулся до стопки истрёпанных кожаных прямоугольников с нацарапанными на них непонятными значками. Перетасовал особым образом и начал выкладывать прямо на подол засаленной туники.

Выложил, озадаченно крякнул, смешал, снова выложил.

- Не будет тебе удачи, – наконец изрёк авгур. – Ламию изловит другой – более удачливый, более сильный… колдун?!..

Удивлённый прорицатель почесал затылок, вновь смешал карты, разложил их рядами по три. Тяжело вздохнул, глядя на сплетённый роком узор:

- Да-а… колдун твой новый знакомец, Леодий. Боевой, сильный. Не чета мне, старому и дряхлому. Будь с ним поосторожнее.

Богатырь нахмурился:

- Что ж мне теперь – бегать от него?

- Зачем бегать? – усмехнулся старец в усы. – Он тебя не съест. Особливо если ты ему поможешь.

- С чего это мне ему помогать?

Авгур посмотрел так, что Леодий сразу почувствовал себя несмышлёнышем. В самом деле – попробуй не помочь такому лихому! Сразу во враги запишет, себе дороже обойдётся.

- Ладно, – вздохнул богатырь. – Что мне нужно сделать?

- Всего лишь отправиться в Весёлый квартал этой ночью.

- И найти для него ламию? Она там что – среди девок прячется?

- А пёс её знает, – хмыкнул волшебник и, завидев хмурое лицо постоянного клиента, поспешно добавил:

- Точность невозможна там, где в дело впутаны Твари Тьмы. Всё, чем я могу помочь – продать тебе амулет, который их чувствует. Он укажет на Тварь, если та окажется рядом.

От тяжёлого вздоха Леодия в воздух взмыли клочья слежавшейся пыли.

- Ты просто старый жадный обманщик, – бросил он.

- Старый – да, жадный – да, – хмыкнул прорицатель, – но не обманщик. Мои видения не бывают ложными. Ты уже в этом убедился, ещё на арене.

И тут старый пень был прав.

- Сколько? – хрипло спросил богатырь.

Маг назвал сумму.

Леодий едва слышно выругался: он не носил при себе такие деньги.

Старичок хитро улыбнулся, и сказал, что постоянному клиенту он готов сделать уступку, а именно – подождать с оплатой.

«Что ж, – думал богатырь, протискиваясь по узкой лестнице обратно, – по крайней мере, мне не суждено погибнуть этой ночью».

Солнце медленно переваливалось по опрокинутой чаше неба, меняя её окраску – с белого на золотой, с золотого на лазурный. Дневную жару сменила ночная духота, но даже эта маленькая уступка оживила Весёлый квартал, находящийся в сонном оцепенении. На освещённых факелами улицах толпился народ, покупая и продавая нехитрый товар: тело, время и внимание.

Леодий медленно шёл вдоль домов, стены которых подпирали девицы – или те, кто выдавал себя за них – всех возрастов, форм и размеров. Блондинки, брюнетки, рыжие; полные и мосластые; с пышными грудями и без таковых, одетые и не очень.

У богатыря разбегались глаза.

Исчерканный рунами изогнутый клык на кожаном шнурке – купленный давеча амулет – мелко дрожал. Похоже он, как и хозяин, реагировал на всех местных шлюх. «Если это так, найти ламию мне будет трудновато», – подумал Леодий. Чтобы укрыться от соблазнов, Леодий нырнул в ближайшие раскрытые двери.

И оказался в центре какой-то вечеринки. Несмотря на широко раскрытые окна и двери, в доме стояла удушающая жара. Празднично одетые мужчины возлежали вперемешку с полураздетыми девочками, то и дело выкрикивая здравицы какому-то Мениппе. Вслушавшись, богатырь понял, что попал на самый обыкновенный мальчишник, устраиваемый женихом по случаю скорой свадьбы. В одежде преобладали голубой и синий – цвета извечных противников борца, венетов.

Леодий постарался как можно незаметнее проскользнуть на второй этаж. Сам он принадлежал к команде «красных», к русиям. Вид алой набедренной повязки мог только разозлить болельщиков соперничающей команды.

Проходя по нависающей над большой залой галерее, богатырь почувствовал, как дрогнул висящий на груди амулет. Клык настойчиво потянул хозяина влево, и тот, как все мужчины, подчинился призыву. В той стороне находился дверной проём, занавешенный какой-то тряпкой, которая не могла заглушить рвущиеся изнутри звуки.

Звуки, подозрительно походившие на чавканье.

Недолго думая, Леодий сдёрнул жалкие лохмотья. Его глазам открылась неожиданная картина: тощий чернявый человечек упоённо трудился над пышнотелой жрицей любви. Почувствовав на себе взгляд Леодия, чернявый приподнял голову и зарычал, оскалив измазанную кровью морду.

И в тот же миг прыгнул на богатыря.

Силы человечек оказался необыкновенной: мощи прыжка хватило на то, чтобы покрытый мышцами гигант вылетел из дверного проёма, пробил спиной хлипкое ограждение галереи и приземлился аккурат посередине залы, на уставленный едой и напитками достархан.

Женщины завизжали и прыснули в разные стороны.

Леодий потряс головой, разгоняя поплывший перед глазами туман. Крики, суматоха, восседающий верхом противник – всё это напомнило привычную обстановку арены. Ухватив чернявого за жилистую шею, он принялся кататься с ним в обнимку, расшвыривая посуду и светильники.

Кто-то догадался заглянуть в комнатку, откуда вылетела эта парочка и обнаружил истекающее кровью животрепещущее тело.

Поднялся крик. Побежали за факелами и магами.

Самые азартные забирались на галерею, орали и делали ставки.

Меж тем вампирские клыки щёлкали возле шейных вен богатыря. Всё, на что хватало его сил – держать на расстоянии злобную оскаленную морду с выпученными красными глазами.

Он уже не понимал, кто кого держит: он осатаневшего упыря или его – вошедший в охотничий азарт кровопивец.

Щепки брызнули в разные стороны.

Это разбилась лавка, которую кто-то с размаха опустил на вампирский затылок.

Ещё один добровольный помощник принялся размахивать факелом перед оскаленной мордой.

Упырь заверещал. Писк резанул по ушам. Леодий зажмурился, пряча глаза от огня. Отвернувшись, он снова их открыл.

За частоколом объедков, на расстоянии вытянутой руки, лежал обломок перил с хищно вытянутым остриём.

Собравшись с силами, Леодий отнял одну руку от шеи вампира. Потянулся к обломку. Зубы упыря жадно клацнули над самым ухом – и тут же по лицу прокатилась волна огненного жара.

Упырь снова взвыл.

Пальцы богатыря нащупали деревяшку.

Перехватили покрепче.

Рука поднялась, занося для удара подвернувшееся оружие.

Острый конец без сопротивления вошёл в вампирскую плоть.

Из окровавленной пасти вырвался страшный хрип. Заскрежетали клыки.

Упырь сразу обмяк, сделавшись мягким и податливым, словно выброшенная на берег медуза. Чёрные волосы облезали клочьями вместе с кожей, на глазах покрывающейся язвами.

Леодий с отвращением спихнул с себя разлагающееся тело; встал, отряхнулся.

Одетые в сине-голубое венеты смотрели на него с изрядной долей уважения. В руке одного богатырь заметил факел. Кто-то держал обломки перил, кто-то – увесистые подставки для светильников.

Самый удобный момент для того, чтобы лишить соперников лучшего борца.

Но венеты не стали начинать драку. Отбросили оружие в сторону и скинулись на бочку лучшего вина – отметить победу над вампиром.

Аполлоний не мог определить, сколько прошло времени с тех пор, как за ним закрылись двери темницы: воду и пищу ему не носили, а солнечный свет не проникал в тесный каземат. Привыкший к степным просторам, Протей с трудом выносил близость каменных стен, холодных даже жарким летом.

Не раз и не два он воображал себе, как, обратившись серым волком, кинется на открывшего дверь камеры стражника, как разорвёт его вонючую глотку, как бросится бежать узкими коридорами – через кровь и трупы – к вожделенной свободе. Но время шло, а никто не приходил. Чтобы не тратить драгоценные силы на бессильную злобу, Аполлоний погрузил себя в ступор. Тело безвольно распласталось на тонкой соломенной подстилке, голова упала на бок, дыхание замедлилось. Только блестевшие в темноте глаза продолжали смотреть на дверь.

Из этого состояния мага вывело громыхание железного засова. Серебристо-голубые глаза моргнули, вводя зрение в фокус, мускулы заученно сократились, разгоняя по жилам застывшую кровь. Вошедший палатинец застал узника сидящим в позе лотоса.

- Аполлоний Тианский! – выкрикнул он так, будто в камере яблоку негде было упасть. – На выход!

Протей непринуждённо поднялся на ноги.

После недолгого блуждания по лабиринту освещённых факелами коридоров в обществе трёх стражников Аполлония привели в тенистую лоджию. Сквозь частокол колоннады виднелся розарий, к счастью для тонкого нюха оборотня – без цветов. В дальнем конце находились раскладной столик с документами, чиновник в резном карле и два раба с опахалами, разгоняющих увлажнённый фонтанами воздух.

Прожаренный солнцем ромей в искусно задрапированной тоге поднял на узника налитые кровью глаза. Гарканье палатинца, доложившего об исполнении приказа, заставило его сморщиться.

«Солнечный удар, – определил Аполлоний. – Ему в таком состоянии не то, что думать – сидеть невмочь. Неужто никого другого не нашлось?».

Тем временем чиновник, отослав солдат, принялся разбирать лежащие на столике пергаменты. Размеренно качались опахала, навевая скуку.

- Аполлоний из Тиана, по прозвищу Протей, – наконец тихо вымолвил ромей. – Обвиняется в колдовстве, ведьмовстве и наведении порчи. Что из дел сих является истиной?

- Только одно, – так же тихо сказал Протей. – Я действительно сведущ в магии – и только. Что же касается ведьмовства и тем более порчи… увы.

Чиновник смерил узника взглядом. О времени, проведённом в каменном мешке, напоминали лишь измятая одежда и застрявшие в волосах соломинки.

- Говорят, что ты можешь принять любой вид.

- Это правда.

- Что ты видишь в темноте, можешь проходить сквозь стены и пьёшь человеческую кровь. Иными словами, что ты – вампир, ламия или как это там ещё обзывают.

- Первым двум талантам я обязан магии, которой владею, – спокойно произнёс оборотень. – Остальное – только сплетни.

- И тем не менее, – ромей сморщился от приступа головной боли.

- Тебе нужно срочно погрузиться в прохладную воду, – посоветовал Аполлоний.

- Что?

- Ты слишком долго пробыл на солнце, кровь нагрелась и загустела. Оттого и голова болит. Тебе нужны ванна и обильное питьё.

- Первый раз встречаю мага, сведущего в медицине, а не в гадании и ворожбе, – чиновник опять сморщился, на сей раз от презрения.

- Я не имею ничего общего с шарлатанами из Сумеречного квартала, – мягко возразил Протей. Пальцы сложенных за спиной рук незаметно шевельнулись, творя заклинание. Насыщенная магической энергией сеть соприкоснулась узлами с нужными точками. Ромей почувствовал облегчение почти сразу, вопросительно глянул на узника:

- Как?..

Аполлоний только улыбнулся.

- Ты провёл три дня в темнице без еды и воды. По тебе это незаметно.

- Я не из тех, на ком отражаются подобные мелочи.

Ромей хмыкнул, откинувшись в кресле. Настроение у него заметно улучшилось.

- Так значит, ты не просто оборотень, – это был не вопрос, а утверждение. – И не просто маг, Аполлоний из Тиана по прозвищу Протей.

Отпираться не имело смысла; маг коротко кивнул.

- Тебе повезло, Аполлоний. Позавчера ночью горожане повстречали вампира в Весёлом квартале. Скорее всего, того самого, что уволок дочь сенатора Григоровиуса.

Аполлоний напрягся.

- Кровопивец не смог справиться с настоящими мужчинами. А уложил его Леодий-русий. – Патриций улыбнулся: он, видимо, и сам болел за эту команду. – Так что на данный момент басилевс утратил к этому делу интерес. Почти.

Протей вопросительно поднял брови.

- Чем быстрее ты уедешь из города – тем лучше, – пояснил ромей.

- Это желание басилевса?

- Пф-ф! Ты действительно хочешь, чтобы у него появилось такое желание?

После недолгого раздумья Аполлоний решил: нет, не хочет. Внимание басилевса может гарантировать только неприятности.

Ромей улыбнулся:

- Я вспомню о тебе через три дня. А пока ты свободен.

Величественный жест рукой – и палатинская стража исчезла, словно растворившись в каменных стенах. Так же незаметно возник худощавый паренёк с рабским ремешком на шее, который вывел оборотня из затейливого дворцового лабиринта. Но Протей перевёл дух только тогда, когда снова оказался на улицах Нижнего Города.

Знакомую корчму Аполлоний узнал не сразу: неказистое здание преобразилось, украшенное пурпурными – в цвет команды борцов, за которую болеют не одним кварталом – завесами и лентами. Здесь шумно праздновали победу, одержанную Леодием над упырём. Пусть и не без помощи вечных соперников.

Протей обошёл не в меру счастливого болельщика, прикорнувшего в обнимку с пустым пивным жбаном, и направился к ярко-алой шёлковой горе, которая оказалась спиной задремавшего богатыря. Открыв глаза, тот некоторое время недоумённо созерцал восставшего из темниц Палатина оборотня.

- Поздравляю, – сказал Аполлоний и отослал удивлённого корчмаря за жбаном обычной пресной воды. – Справиться с вампиром непросто.

- Да, – согласился Леодий, – мне повезло. Теперь горожане могут спать спокойно.

- А вот в этом я глубоко сомневаюсь, – произнёс маг, принимая посудину, до краёв наполненную тёмной прохладной жидкостью.

Корчмарь и богатырь озадаченно замерли.

- Загвоздка в том, – продолжил Аполлоний, опустошив жбан, – что ты прикончил вампира. А дочь сенатора украла ламия.

Корчмарь не заметил разницы, обронив, что «все они кровопивцы».

- Не совсем так, – поправил маг. – Взрослые, заматеревшие ламии, крови не пьют, предпочитают высасывать жизненные силы напрямую. Ещё они плохо переносят солнечный свет – но только в истинном обличье. Похожи на людей и не спят по домовинам, как другие вампиры. Взрослая ламия может перекинуться во что угодно, а может навести сильный морок. Вампиры сбиваются стаями, ламии же одиночки, у них свои «охотничьи территории», границ которых они стараются не пересекать.

Аполлоний замолчал, решив, что сказано довольно. Подозрительных перешёптываний за спиной не было только потому, что все в той стороне спали, одурев от выпитого.

- Стало быть, всё зазря? – со вздохом сказал Леодий.

- Ну почему же? – ободрил его Протей. – Одной тварью меньше. Кстати, Леодий, как ты умудрился его найти? Только не говори, что просто удачно шёл мимо.

Богатырь нахмурился. До сих пор всё выходило так, как и предсказывал старый авгур. Снова вздохнув, он вытащил из поясного кошеля резной клык на шнурке. Протей, внимательно изучив его, хмыкнул:

- Ну и рухлядь тебе подсунули! Надеюсь, не переплатил?

Богатырь замотал головой, боясь показаться глупцом в глазах странного мага, больше похожего на патриция.

Аполлоний продолжал вертеть зуб в руках:

- Я шёл по её следу перед тем, как меня арестовали. Но за три дня всё уже стёрлось. Ты можешь одолжить мне эту штуку?

Леодий пожал плечами:

- Бери, если нужно.

Аполлоний кивнул и растворился в толпе. Освободившись от внимания корчмаря и Леодия, он возвратился на то самое место, где был арестован тремя днями раньше. Нащупал зыбкий, уже едва уловимый след. Настроил на него амулет.

Клык дрогнул и завращался на свободно висящем шнурке. Влево, вправо… и замер, словно вкопанный, указывая направление. Маг довольно усмехнулся и пошёл туда, куда хищно нацелилось изогнутое остриё клыка.

Растрёпанная служанка влетела в залу, схватила шкатулку с драгоценностями и умчалась обратно. Мениппа проводил её утомлённым взглядом; он уже начинал жалеть, что позволил втянуть себя в затяжной переполох, именуемый свадьбой.

Гости уже начали собираться. Обряд и пир решили провести ближе к вечеру, когда спадёт полуденная жара, а пока все развлекались вином, лёгкими закусками и ненавязчивым обществом жениха.

Высокий стройный человек – патриций, если судить по одежде и манерам – не спеша вошёл в украшенную цветами и лентами залу. Снисходительно хмыкнул, осмотрев помещение. Проницательные серебристо-голубые глаза уставились на Мениппу:

- Не понимаю, почему невеста задерживается.

- Разве вы не знаете девушек? – Дружелюбно – на всякий случай – улыбнулся философ. – То платье не подходит, то румяна не в тон.

- Знаю. Только ваша избранница принадлежит к девушкам другого сорта. Им вовсе не обязательно прихорашиваться так долго.

Мениппа насторожился. Но вопрос, вертевшийся у него на языке, забылся, когда в комнату вошла невеста. Кипенно-белая кисея сияла на фоне оливковой кожи финикиянки, золотые украшения и камни мерцали под тонким покрывалом. Девушка счастливо улыбалась. До тех пор, пока её взгляд не встретился со взглядом патриция.

- Мне нужно поговорить с тобой, – сухо произнёс он.

- Только не при Мениппе, – запротестовала финикиянка.

- Почему? Разве твой будущий муж не имеет права знать, с кем он делит ложе?

Девушка конвульсивно сглотнула.

Философ переводил недоумённый взгляд с невесты на странного гостя и обратно.

- Ведомо ли тебе о ламиях, Мениппа? – невозмутимо спросил тот. – О необычных тварях, умеющих отводить глаза? О бестиях, пьющих человеческую кровь?

- Я не…

- Ты долгие годы жил рядом с таким созданием и не заподозрил её ни в чём?

Философ бросил на невесту непонимающий взгляд. Та стояла, ни жива, ни мертва, дрожа, словно в лихорадке.

- Даже магу трудно обнаружить ламию, – продолжал Аполлоний, сверля взглядом финикиянку. – В твоём неведении нет никакой вины.

- Я люблю его, – то ли прохрипела, то ли прошептала девушка.

- Не слышу.

- Я люблю его, проклятый истребитель! – Красавица в отчаянии заломила руки. – Я не сделаю ему никакого зла! Оставь нас в покое и убирайся!

- К сожалению, речь в данном случае не о нём. Что ты сделала с девочкой?

- С какой девочкой?

- С дочерью сенатора Григоровиуса, которую ты похитила из его дома три дня назад, – среброглазый оборотень подошёл к растерянной ламии вплотную. – Где она?

- Я тут не при чём, – забормотала девушка, теряя на глазах человеческие черты. Мениппа с отвращением разглядывал сквозь кисею чешуйчатую морду и стеклянистые змеиные глаза. – Клянусь Хозяином.

- Вот как? Думаешь, я тебе поверю?

- Это твоё личное дело, – прошипела ламия. – Я не хватаю ни звёзд с неба, ни сенаторских дочек. Мне вполне достаточно простых смертных.

- Ты имеешь в виду горожан?

- Да! – Выкрикнула тварь, срывая кисею.

При виде зубастой пасти и раздвоенного языка у Мениппы отвисла челюсть.

- Да! Я так чудно устроилась – тихо, без проблем – как вдруг является какая-то скотина и портит мне всё!

- Какая скотина? – ухватился за оговорку Аполлоний.

- Откуда я знаю? – Хвост ламии просвистел, словно бич, над головой гостя. Острые костяные шипы задели коротко остриженные волосы, но в лице Протея не дрогнула ни одна чёрточка. – Мы просто почувствовали друг друга.

Шипастый хвост просвистел снова, чудом не задев мага.

- Где она прячется?

Мениппа с ужасом увидел, как сверкнуло серебром лезвие скользнувшего из складок тоги кинжала.

- Не скажу!

- Не скажешь или не знаешь?!

- Не знаю! – Пророкотала ламия, приготовляясь к прыжку. Аполлоний, молниеносно оказавшись у неё за спиной, приставил к горлу клинок:

- Я догадываюсь, по каким причинам ты осела в окрестностях Вечного города и решила связать свою жизнь с человеческим самцом. Ты захотела наплодить ублюдков, поэтому я уничтожу тебя. Но перед смертью ты получишь шанс поквитаться с той, из-за кого я вышел на охоту.

- Будь ты проклят, истребитель, – прошипело чешуйчато-зелёное существо, ещё недавно выглядевшее в глазах Мениппы прекраснейшей девушкой на свете. – Она прячется за городом, в скалах, рядом с морем.

- Вы же не выносите солёную воду.

- Поэтому она там и прячется…

Посеребрённое лезвие нашло яремную вену, и тело ламии забилось в конвульсиях. Философ с ужасом взглянул на гостя, тогу и лицо которого избороздили тёмно-синие брызги.

- Во имя всех богов, кто ты такой?

- Бог только один, юноша: Творец Всего Сущего, – произнёс Протей, глядя ему в глаза. – А я всего лишь жалкий истребитель тёмных тварей. Здесь меня знают как Аполлония из Тиана по прозвищу Протей.

Мениппа осторожно перевёл дыхание. Ламия умирала, и вместе с её жизнью уходило всё великолепие загородного дома. Исчезли цветы и ленты, статуи и лепнина, облезли стены и пол, фонтан превратился в чашу с протухшей водой, прекрасный сад – в заросли терновника.

Со двора доносились ошеломлённые голоса.

Аполлоний опустил бездыханный труп на выщербленный мозаичный пол. Вытер лицо испорченной тогой:

- Тебе лучше уехать отсюда.

- Это ещё почему? – Ощетинился философ.

- Тебе нужна слава любовника ламии? – ответил маг вопросом на вопрос. Мениппа ошарашенно помотал головой. – Тогда уезжай отсюда, и побыстрее. Сплетники Вечного Города ждут не дождутся момента, когда смогут всласть почесать языки. Поверь мне, в мире немало хороших мест, больше подходящих мыслителям.

Оборотень стремительно вышел из залы. Смешался с гостями, потрясёнными внезапными исчезновением роскошной виллы, сада и фонтанов. Чуткие уши подсказывали ему, что за разросшимися кустами крадётся Мениппа – растерянный, боящийся попасть людям на глаза. Протея не заметили только потому, что он загодя наложил на себя заклинание, отводящее любопытные взгляды.

Конь вынес Аполлония к скалистому побережью. Далеко внизу шумели набегающие волны. Чёрное южное небо выгибалось бездонным куполом, на котором щедрая рука Создателя разбросала сверкающие драгоценные камни. Луна висела ноздреватым кругом козьего сыра.

Амулет, который Протей повесил себе на шею, тихо дрожал, не зная, куда показывать: создание, на которое его настроил маг, уже умерло, а других поблизости не было. Казавшийся бесформенным серебряный оберег жёг кожу.

Аполлоний спешился. Медленно, стараясь не шуметь, вышел на край обрыва. Где-то в этих скалах должна прятаться вторая ламия. А он-то думал, что тварь здесь только одна. Одуревшая от изобилия и безнаказанности, толком не запутавшая след.

Протей горько усмехнулся.

Он сильно удивился, обнаружив, что след обрывается в зачарованном поместье, стоящем на виду у всех. И поразился наглости твари, увидев, что слуги вовсю готовятся к свадебному обряду. Ламия решила продолжить свой род – и обратить жениха, для чего, собственно, и могла понадобиться кровавая жертва.

Аполлоний явился вечером, чтобы иметь возможность затеряться среди гостей.

И обнаружил, что попал не в то логово.

Вторая ламия, более матёрая, искусно навела охотника на след соперницы. И лишь скорая смерть вынудила менее опытную «финикиянку» выдать ту, из-за которой оказалось разрушенным кропотливо свитое гнёздышко.

Странная ненависть, которую эти твари питали к особям своего вида – такую не встретишь даже среди людей – плохо укладывалась в голове оборотня. Как представитель любой вымирающей расы, он всегда был готов подставить плечо соплеменнику, ничего не ожидая в ответ. Эти же…

Эти же всегда топили своих. Причём с немалой для себя выгодой. На интересы вида ламии плевали, заботились только о себе, о своих прихотях и желаниях.

Тварь, подставившая маленькую «финикиянку», пряталась где-то здесь. Амулет был бесполезен. На то, чтобы сплести поисковое заклинание, не доставало сил…

Пока недоставало.

Аполлоний раскинул руки, впитывая рассеянные потоки энергии. Она текла отовсюду – из воды, из земли, из воздуха – изо всех стихий, над которыми Протей получил власть, пройдя Посвящения. Три камня на перстне, одетом на средний палец правой руки, светились призрачным зеленовато-розовым светом.

Ноги оборотня оторвались от земли. Испачканная кровью тога побелела, по мускулистой коже забегали ветвистые змейки молний. Запахло грозовой свежестью.

Тонкие серебристые нити устремились прочь от оборотня, сплетаясь по дороге в магическую сеть, окутывающую побережье. Аполлоний искал не Тварь, а девочку – испуганную, дрожащую и голодную – чей духовный образ был запечатлён в его памяти. Ламия может заморочить кого угодно, но детский страх не скроешь.

Если, конечно, ребёнок ещё жив.

Серебристая паутина заколебалась, почуяв нужное. Рассудок мага многоопытным пауком устремился по дрожащей нити. С каждым шагом в нём нарастал чужой ужас.

Страх перед отвратительным чешуйчатым созданием, находящимся неподалёку.

Тело Аполлония поплыло вслед за разумом, навстречу чужому страху, пропуская его сквозь себя. Обрыв сумрачной громадой вырос за его спиной. Солёные брызги намочили тонкую ткань, та затяжелела, ощутимо потянула вниз. Протей опустился на зыбкую поверхность морской воды.

Отсюда, со стороны моря, стали видны тёмные зевы пещер, выточенных водой и ветром в прибрежном песчанике. В одной из них находилась до смерти перепуганная девочка. Страх светил Протею сильнее Форосского маяка.

Дойдя до нужной пещеры, Аполлоний взмыл в воздух.

Темноты для него не существовало.

Узкий извилистый лаз перетёк в просторный зал. Высокий потолок украшали затейливые, выточенные водой извивы. Соляные натёки свисали причудливой бахромой.

Паря, словно ангел, Протей двинулся к комочку концентрированного ужаса. Все чувства вера ощупывали пространство в поисках ламии.

Пусто. Только он и девочка. Аполлоний подивился лёгкости, с которой он нашёл ребёнка. Ещё раз внимательно оглядел пещеру в поисках ловушек – ничего. Однако сознание маленькой патрицианки заходилось от ужаса. Ламия была близко, очень близко, настолько близко, что девочка ощущала холод её чешуек.

Может, нагромождение камней вокруг?..

Нет.

Кривая башня сталактита, в основании которого свернулось хрупкое тельце?..

Тоже нет.

Тьма ядовито захихикала, издеваясь.

Неровности на потолке?.. Снова – нет.

Маг выругался. Он разрывался между священным долгом истребителя и древним, как жизнь, инстинктом. Потому что не помочь лежащему в беспамятстве ребёнку Протей не мог. Чем же он тогда станет отличаться от тех, за кем охотится?

Аполлоний тронул девочку за холодное плечо. Никакой реакции.

Расширившееся сознание мага ощущало только глубокое озеро страха, в котором утонул её рассудок.

Аполлоний решительно сдёрнул с плеч тогу и, закутав в неё бесчувственного ребёнка, устремился к выходу. Он не знал, что пришлось пережить дочери Фелисанты, но не думал, что ламия заботилась о ней. Девочка дожила до нынешней ночи только благодаря чуду; следовало как можно быстрее выдернуть её сознание из леденящего омута.

Жеребец Аполлония вихрем промчался то расстояние, которое отделяло побережье от жилища недавней жертвы. Сначала маг хотел отправиться прямо в дом сенатора Григоровиуса, но потом – вообразив суетливую возню заспанных слуг, расспросы и истерику Фелисанты – передумал. К тому же сенатор мог попросту не подпустить его к девочке. И тогда маленькая патрицианка осталась бы без чувств и без памяти на всю оставшуюся жизнь.

Заброшенная вилла поражала пустотой и тишиной. Гости, приглашённые на несостоявшуюся свадьбу, успели разъехаться по домам. И некому было удивиться очередному превращению: выщербленный мозаичный пол провалился и в яме забил животворный ключ. Однако вместо грязной лужи возник наполненный прозрачной водой бассейн. Спешившись, Протей осторожно развернул тогу и бережно опустил в тёплую воду хрупкое тельце.

Девочка даже не вздохнула.

- Чем же она тебя так напугала? – Прошептал маг, не спуская глаз с лица маленькой патрицианки. Пальцы его тем временем порхали над дымящейся поверхностью, словно проверяя на прочность узлы невидимой обычному глазу сети. – Или не напугала? А просто высосала… как нежный сочный фрукт? Оставив немного на десерт?

Последнее удивляло Аполлония больше всего. Обычно жертвы взрослых ламий выглядят так, словно их – ещё вчера живых и вполне здоровых – уморили голодом и лет тридцать жарили под пустынным солнышком. Эти наводящие морок твари редко останавливались до того, как жертва испускала дух. Ведь для этого нужно хоть в чём-то отказать себе, любимой! Решиться на такое ламия может только из-за очень большой выгоды. Та, что пряталась здесь до сегодняшнего вечера, жаждала продолжить свой род. Чего хотела вторая, Протей не знал. И не желал знать. Чего, в конце концов, стоят желания тёмной твари по сравнению с одной человеческой жизнью?

Почти ничего.

Грудь девочки шелохнулась. Иссиня-бледные веки дрогнули, поднимаясь. Бездонные чёрные глаза («Совсем как у матери», – не к месту подумал Аполлоний) уставились в осыпающийся потолок.

Ночную тишину вспорол истошный детский визг.

Аполлоний мгновенно вывернул шею нечеловеческим жестом, пытаясь заглянуть себе за спину. Там, между его глазами и потолком, колыхалось едва заметное марево.

- Нет! – Визжала девочка. – Уйди! Прочь! Не трожь меня!

Окажись на месте Протея обычный смертный, он, несомненно, приказал бы ребёнку замолчать – мало ли что пригрезится до смерти напуганной малышке? Оборотень же просто взглянул на потолок иным способом.

Покойная хозяйка виллы изображала из себя человеческую девушку. Но, как ни хороши ламии в отводе глаз, быть похожей на девушку и быть девушкой – две большие разницы. Опытный охотник всегда заметит подменыша. Вторая тварь просто была невидимой – насколько Протею хватало зрения. Похоже, скотина прожила немало лет, набираясь опыта и устраняя конкуренток. Возможно, это была одна из самых старый ламий в мире.

Но даже она не сумела стать воздухом. Её не замечал натасканный на тварей Тьмы боевой маг, но прекрасно видела испуганная девочка.

- Что там, наверху? – тихо спросил Протей.

Маленькая патрицианка ответила неожиданно тихо, не отрывая взгляда от воздуха под потолком:

- Там… огромная… в чешуе… с крыльями…

- Где?

- Прямо надо мной.

- Спасибо. Если эта зараза двинется – крикни мне.

- Хорошо.

Аполлоний встал и отошёл от бассейна, делая вид, что направляется к жеребцу, стоящему на удивление смирно. Якобы там, в притороченной к седлу сумке, находится нечто нужное. На самом же деле всё необходимое было при нём.

Троица камней на перстне замерцала. Элементалы трёх стихий – воды, земли и воздуха – закружились в сложнейшем танце, зажимая висящую под потолком тварь.

Ламия начала пикировать на бассейн. Подвластная воле Аполлония окружающая среда упорно сопротивлялась, из-за чего движения твари казались замедленными – она словно продавливала себя сквозь воздух.

Заметив надвигающуюся оскаленную пасть, девочка закричала.

Протей по-прежнему не видел твари, зато прекрасно чувствовал успевшую привязаться к ней магическую сеть. Кислород, повинуясь его воле, покинул силовую скорлупу. Тварь, лишённая возможности дышать, проявилась во всей своей «красе».

Девчонка истерически взвизгнула – и затихла, сорвав голос.

Аполлоний обернулся.

Эта ламия почти не отличалась от прочих. До пояса – прекрасная дева, растрёпанная, как последняя шишига, с извазюканной в грязи алебастровой кожей. Ниже талии – чешуйчатый змеиный хвост, тёмно-зелёный, с белесой патиной от дорог и времени. Два перепончатых крыла торчали за плечами, спеленатые послушной магу энергией. Беззвучно хлопая зубастой пастью, тварь извивалась и билась человеко-змеиным телом, проверяя на прочность держащую её сеть.

Маг подошёл к бассейну и, прикрыв девочке глаза, создал внутри силового кокона абсолютную пустоту.

Тело ламии, на которое перестал давить окружающий воздух, разорвало давление собственной крови. Невидимая до этой минуты ловушка проявилась, наполнившись нечистой плотью.

Мягкий пасс рукой – и сгусток непонятной сине-зелёной массы, обильно приправленный чешуёй, в мгновение сжался до размеров апельсина и вспыхнул. Пламя, как ни странно, было вполне нормальным, ярко-жёлтым.

- Как ты? – спросил Аполлоний, отнимая ладонь от глаз маленькой патрицианки. – Теперь тебе больше нечего бояться.

Девочка попыталась ответить – и закашлялась.

- Пожалуй, пора заняться лечением, – улыбнулся Протей.

Увидев рядом с капитаном воротной стражи играющего мускулами борца, оборотень не удивился. В Вечном Городе знакомство с бродячим магом не выглядит странно; подозрительные взгляды начнут упираться в спину гораздо позже. Или раньше – если Аполлоний не последует совету столичного чиновника и не уберётся из-за стен до того, как тот о нём вспомнит.

- Уезжаешь, значит? – заметил Леодий, окидывая внимательным взглядом жеребца и идущего в поводу навьюченного мула.

- Уезжаю, – кивнул Протей, выуживая из кошелька монету для стражников.

- И это после того, как сенатор обещал осыпать тебя золотом?

- На словах, Леодий, только на словах. На деле он несказанно обрадуется моему отъезду. Самое главное – девочка найдена живой и здоровой, а нечисть уничтожена. Какое-то время город будет жить спокойно.

Богатырь криво ухмыльнулся:

- И всё это – за одно большое спасибо.

Протей только лукаво улыбнулся. Некоторое время знакомцы молча обменивались многозначительными взглядами.

- Ах, да! – вспомнил Аполлоний. – Амулет!

Резной клык на шнурке перекочевал с шеи мага в широкую ладонь богатыря. Мозолистые пальцы сомкнулись, скрыв его от солнечного света.

- Я тут поколдовал над ним маленько. Надеюсь, это немного прищемит хвост одному старому жадине, – подмигнул Протей, с улыбкой глядя на то, что делает удивление с лицом Леодия.

- Откуда ты?..

- Можешь даже передать привет: он догадается, от кого.

Капитан кивнул Аполлонию головой, разрешая проезд.

- Не поминай лихом, русий! – махнул рукой странный человек, схожий с патрицием даже в дорожной одежде.

Спустя пару вздохов жеребец, всадник и мул затерялись в густом человеческом потоке, вяло протекающем между створами гигантских городских ворот. Придя в себя от удивления, богатырь криво улыбнулся восхищённо глазевшим стражникам и заторопился в Сумеречный квартал: ему не терпелось узнать, какую свинью подложил оборотень старому магу.