Кровь и Воля. История Мурома

Глава 1. Дань и Грязь

Осенний холод пробирал до костей, но дело было не в нём. Воняло страхом, гнилой листвой и покорностью. Сырой туман, тяжёлый, как мокрый саван, цеплялся за бороды мужиков, собравшихся на площади. Они стояли, понурив головы, избегая смотреть на тех, кто был их хозяином на этот день — на дружинников князя Святозара.

Они стояли в центре, у общинного амбара, словно сытые волки посреди стада овец. Лощёные, откормленные, в промасленных кожаных доспехах, натёртых салом до блеска. Их взгляды были ленивы и полны презрения. Старший, рыжебородый Глеб, здоровенный, как годовалый бык, брезгливо ткнул носком тяжёлого сапога в тюк лисьих шкур, размазав по ним комья грязи.

— Это что за обноски, Миролюб? — пророкотал он, и его голос, казалось, заставил вибрировать стылый воздух. — Моль поела, пока до нас несли? Или вы решили, что князь такой тканью свою боярскую задницу подтирать станет?

Старый охотник Борислав, принёсший шкуры, съёжился и побледнел под въедливым взглядом гридня. Лицо его было похоже на печёное яблоко, сморщенное и серое. — Лучшие, гридень, клянусь Велесом. Зверь нынче пугливый пошёл, худой... Шкуру не нагуливает...

Глеб не дослушал. Движение было коротким, свистящим и будничным. Костяшки пальцев, защищённые толстой кожей перчатки, врезались в лицо старика с отвратительным влажным хрустом. Борислав рухнул в жидкую осеннюю грязь, как пустой мешок. Он захрипел, зажимая ладонями разбитое в кровь лицо, выплюнул кровавый комок, в котором блеснул белый осколок зуба, и заскулил, как побитый щенок.

— Значит, ищи лучше, пёс! — рявкнул Глеб, вытирая перчатку о рубаху другого мужика. — Князь ждёт дани, а не твоих оправданий! Следующий!

Родомир, перекидывавший мешки с зерном в общую кучу, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Глухая, привычная ярость, холодная и тяжёлая, как камень на дне реки, поднялась из живота к горлу. Он заставил себя дышать ровно. Не сейчас.

Он видел, как Ратибор, один из дружинников — молодой, смазливый, с заносчивой ухмылкой на холёном лице — проходил мимо Зоряны. Она несла вёдра на коромысле, и её стан покачивался в такт шагам, заставляя льняную рубаху туго обтягивать сильные бёдра и высокую грудь. Ратибор провёл по ней липким, оценивающим взглядом, будто выбирал кобылу на торжище, и, обойдя сзади, грубо схватил её не за руку — за сочную, упругую ягодицу, больно сжав пальцами.

— Ух, какая ягодка в этом болоте выродилась! — прохрипел он ей на ухо, и от него пахнуло перегаром и луком. — Может, хватит воду таскать? Поедешь со мной в гридницу, будешь подо мной визжать, а не над вёдрами кряхтеть?

Он мерзко хихикнул и попытался впиться губами ей в шею. Зоряна вскрикнула — не от страха, а от омерзения. Её тело напряглось, как натянутая тетива. Она с силой развернулась, коромысло мотнулось, и полное ведро с ледяной колодезной водой окатило гридня с головы до ног.

Ратибор на миг замер, ошарашенно хлопая мокрыми ресницами. Грязная вода стекала по его лицу, за шиворот, смешиваясь с грязью на кожаном доспехе. Хохот, до этого доносившийся от других дружинников, резко смолк. Лицо Ратибора, только что бывшее заносчиво-похотливым, побагровело и исказилось такой злобой, что казалось, он сейчас загрызёт её.

— Ах ты, сука деревенская! — прошипел он, отбрасывая в сторону мокрую прядь волос. Его рука метнулась к рукояти меча, но тут же передумала — бить мечом безоружную девку было слишком даже для них. Вместо этого он сжал кулак, чтобы врезать ей по лицу, чтобы сломать этот гордый, непокорный взгляд.

— Оставь девку, Ратибор! — пророкотал спасительный рык Глеба. Он стоял, не оборачиваясь, пересчитывая кольца мехов. — Не для того мы здесь. Я тебе что сказал? Сперва золото, а блядство — потом. Всегда успеется. Захочешь — возьмёшь её, когда обратно поедем. Никуда не денется.

Угроза, произнесённая лениво и буднично, была страшнее самого удара. Она означала, что это лишь отсрочка, а не спасение. Ратибор опустил кулак, но злость в нём кипела. Он отпустил Зоряну, злобно зыркнув на неё, а затем его взгляд впился в Родомира, который сделал полшага вперёд, всё ещё не выпуская из рук тяжелый мешок с зерном. Родомир не двигался, но всё его тело превратилось в сжатую пружину.

Их взгляды встретились над головами покорно стоявших людей — холодная, немая ярость Родомира против спесивой, униженной угрозы дружинника. Ратибор криво усмехнулся, проводя языком по губам, будто уже пробуя на вкус и кровь Родомира, и слёзы Зоряны. Он молча отвернулся, сплюнув себе под ноги.

Гнёт был не в мешках зерна и не в шкурах куниц. Он был в этом праве сильного — праве ударить старика, праве схватить любую женщину, праве отнять жизнь и честь просто по прихоти. Гнёт был в унижении, которое текло по венам гуще, чем кровь.

Сбор дани продолжался под аккомпанемент унижений. Дружинники, чувствуя свою безнаказанность, рылись в погребах и амбарах, отбирая не только то, что положено в дань, но и всё, что приглянулось. Бочонок лучшей медовухи, предназначенный для осеннего праздника, был тут же вскрыт. Гридни пили прямо из него, передавая по кругу тяжелый глиняный ковш, хохотали, рыгали, и их пьяные голоса разносились над притихшей деревней. Один из них справил малую нужду прямо на мешки с зерном, которые сам же только что и отложил в сторону.

Воздух звенел от напряжения. Мужики стояли, опустив головы и сжимая бесполезные кулаки. Женщины старались держаться подальше. Казалось, ещё одно слово, ещё один взгляд — и хрупкое стекло покорности разобьётся, и прольётся кровь. И в этот самый момент, когда напряжение достигло пика, из серой, туманной пелены, окутавшей лес, донёсся звук.

Это был не человеческий крик и не рёв зверя. Пронзительный, дикий и хищный вой боевого рога вспорол тишину. Звук, который в этих краях означал только одно.

Смерть.

Глава 2. Красная Жатва

Первый жемайтиец вынырнул из тумана не как человек, а как порождение самой сырой земли. Низкорослый, сбитый, как пень, с плоским, невыразительным лицом и пустыми, как у рыбы, глазами. Он не бежал — он нёсся, низко пригнувшись к земле. В его руке был зажат тяжелый топор с широким лезвием, больше похожий на инструмент мясника.

Дружинник у ворот, тот самый, что пару минут назад вытирал перчатку о рубаху крестьянина, лениво ковырял ножом щепку, уже предвкушая пьянку и трофеи. Он не услышал почти бесшумных шагов. Он услышал лишь свист воздуха и увидел тень, метнувшуюся на него. Поднять голову он не успел.

Звук был не металлическим лязгом, а влажным, тошнотворным хрустом, с каким раскалывают кость с мозгом. Топор вошёл ему в череп точно посредине, развалив его надвое, как перезрелый арбуз. Серое вещество мозга, смешанное с алой кровью и осколками кости, брызнуло на бревенчатую стену ворот, оставив на ней жуткий, парящий узор. Тело несколько мгновений стояло, качнулось, а потом безвольно рухнуло в грязь, подёргиваясь в последних конвульсиях.

Следом за первым из туманной пелены хлынула волна. Десяток теней, безмолвных, быстрых, смертоносных.

Ратибор, чьё лицо всё ещё горело от унижения, первым среагировал на звук. Он с рёвом выхватил меч, но было поздно. Короткое, грубое копьё с заострённым костяным наконечником, брошенное умелой рукой, уже летело к нему. Оно ударило точно в живот, в незащищённый зазор между кожаным доспехом и поясом. Ратибор издал сдавленный, мокрый вскрик, в котором смешались боль и удивление. Он согнулся, глядя на древко, торчащее из его плоти, инстинктивно пытаясь выдернуть его. В этот миг второй налётчик, словно вырастая из-под земли, был уже рядом. Он не стал тратить время. Широкий, размашистый удар топора пришёлся Ратибору по шее. Лезвие не отделило голову полностью, но вошло глубоко, перерубив позвонки и трахею. Голова мотнулась набок под неестественным углом, держась лишь на лоскутах кожи и мышц, и из разорванного горла хлынул фонтан тёмной крови, заливая самого налётчика.

— В строй, дети псов! — взревел Глеб, и его голос раненого медведя перекрыл начинающиеся крики.

Четверо оставшихся гридней, действуя на чистом, вбитом годами рефлексе, мгновенно сбились спина к спине. Щиты с глухим стуком сомкнулись в единую стену. Началась сеча. Сталь с яростным скрежетом била по стали. Глухие, тяжёлые удары топоров дробили дерево щитов, посылая в руки болезненную отдачу.

Родомир бросил мешок. Ярость, до этого сидевшая в нём холодным камнем, взорвалась обжигающей лавой. В голове не было ни одной мысли — только звериный инстинкт. Он видел, как один из налётчиков с мерзкой ухмылкой замахнулся топором на старого Миролюба, пытавшегося отползти в сторону. Мир для Родомира сузился до этой фигуры, до этого замаха. Он издал рёв, которого сам от себя не ожидал, и бросился вперёд, с размаху, вложив в удар всю свою массу и ярость, всаживая тяжёлый колун жемайтийцу между лопаток.

Раздался омерзительный, громкий хруст, словно сломали сухую толстую ветку. Это ломался позвоночник. Налётчик выронил топор, его тело выгнулось дугой в неестественном спазме, и он беззвучно обмяк, рухнув лицом в грязь.

Это словно сорвало плотину. Вид первого убитого врага, убитого своим же парнем, подействовал на деревенских мужиков как удар хлыста. Ужас сменился озверением. Вооружаясь тем, что было под рукой — вилами, косами, дубинами — они набросились на врагов. Начался кровавый, неуправляемый хаос. Одна из женщин, которую налётчик пытался утащить за волосы, вцепилась ему зубами в щёку и с рычанием вырвала клок мяса, хлынувшая кровь заставила того отпустить её. Кузнец Вратислав, здоровенный, молчаливый мужик, своим тяжеленным молотом просто размозжил голову одному из них. Удар был настолько силён, что череп буквально вмялся внутрь, и из ушей и носа брызнула серо-красная каша.

Родомир бился, как одержимый. Он уже не чувствовал ни боли, ни страха. Он увернулся от горизонтального удара меча, и пока враг терял равновесие, Родомир сделал шаг вперёд и снизу вверх вогнал острый край колуна ему под челюсть. Он почувствовал, как острие с хрустом пробивает кость и входит во что-то мягкое и тёплое. Он провернул топор и дёрнул его на себя. Тёплая, густая кровь хлынула ему на лицо, шею и руки, почти ослепив. Он оттолкнул от себя дёргающееся тело и огляделся в поисках новой цели.

Бой закончился так же быстро, как и начался. Последнего раненого жемайтийца, пытавшегося отползти, Глеб пригвоздил к земле ударом копья, с видимым удовольствием надавив на древко всем своим весом, пока хрипы под ним не стихли.

Наступила тишина. Тяжёлая, вязкая, пропитанная запахом свежей крови, пота, страха и опустошённых кишок. Родомир стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они были красными по самые локти. Липкими и красными. Он убил. Убил двоих. Внутри было пусто. Та часть его, что должна была ужасаться, молчала. Вместо этого в пустоте звенело холодное, хищное удовлетворение.

И тогда он увидел их. Лежащие в кровавой грязи у тела убитого предводителя налётчиков, здоровенного мужика с перерубленной Глебом шеей. Добротный стальной меч в простых, но крепких кожаных ножнах. Боевой топор с длинной, удобной рукоятью. Круглый щит, обитый железом.

Дружинники, хромая и ругаясь, перевязывали раны и осматривали своих мёртвых товарищей. Никто не смотрел по сторонам. Сердце Родомира заколотилось тяжело, гулко, но на этот раз не от страха, а от азарта. Это был шанс.

Скользнув в тень амбара, он, стараясь не шуметь, приблизился к телу. Быстро, одним отработанным движением, он подхватил меч и сунул его за спину, под рубаху. Холодная, чужая сталь неприятно прижалась к его горячей от крови коже. Схватил топор, почувствовал его идеальный баланс. Поднял щит. Через мгновение он уже скрылся за поленницей, став просто ещё одним испачканным в крови и грязи жителем деревни.

Но он уже был другим. Что-то в нём сломалось или, наоборот, выковалось в этой кровавой жатве. Мальчик, таскавший мешки с зерном, умер. На его месте рождался кто-то другой.

Глава 3. Волки в Своём Стаде

Боевая ярость схлынула, как мутная вода после паводка, оставив после себя лишь липкий ил усталости, тошноту и боль. Глеб, зажимая ладонью глубокий порез на плече, откуда медленно сочилась тёмная кровь, пропитывая кожу и рубаху, обвёл всех мутным, налитым кровью взглядом. Его лицо было бледным, но ярость в глазах горела ярче, чем угли в очаге.

— Это ваша работа! — прохрипел он, и его голос был похож на скрежет камней. Он ткнул грязным от крови и грязи пальцем в сторону старосты Миролюба. — Сговорились с лесным отродьем, твари! Придумали хитро! И дань не платить, и нас под топоры подставить!

Миролюб, опираясь на посох, чтобы не упасть, сделал шаг вперёд. Его руки дрожали, но в голосе прорезался металл. — Разуй глаза, гридень, если кровь их тебе не залила! Мои люди тут погибали рядом с твоими! Глянь туда! — Староста указал дрожащей рукой на тело молодого парня, лежащего в грязи с торчащими из живота ржавыми вилами, которыми он пытался защитить свою сестру. — Это мой племянник! Мы о жемайтийцах князю вашему который год в ноги кланяемся, а ему что? Медовуха слаще нашей крови, да девки в тереме теплее наших вдов!

— Заткнись, старый! — взревел Глеб, делая шаг к нему. Он был выше и шире, и от него несло потом, кровью и угрозой. — Я видел, как вы столпились по углам, как крысы! Ждали, пока нас вырежут, чтобы потом поживиться! Князь Святозар, когда услышит, что двое его людей здесь сдохли из-за вашей подлой деревенской душонки, он придёт! И он не будет говорить! Он вашу деревню в пепел обратит! А я ему помогу! Я лично твою седую башку на кол у ворот насажу! Чтобы вороны глаза выклёвывали!

Угроза была произнесена так буднично и подробно, что даже самые смелые попятились, пряча глаза. Это не было просто злостью. Это была констатация факта.

Дружинники, злые, напуганные собственной слабостью и потерей товарищей, начали свою грязную работу. Это было уже не взимание дани, это был откровенный грабёж под предлогом мести. Они срывали доспехи и оружие не только с мёртвых жемайтийцев, но и забирали всё, что попадалось под руку. Один вырвал из рук вдовы убитого парня серебряное кольцо, которое та сжимала. Другой, зайдя в избу, вышел с хорошим охотничьим ножом и куском вяленого мяса, жуя его на ходу. Это было «возмещение за павших», как они это называли. Они пинками расталкивали мужиков, сваливая на телегу и мешки с зерном, и тюки с мехами, и теперь уже окровавленные трофеи.

Они действовали грубо, зло, срывая злость за свой страх на безответных. Тело Ратибора с почти отрубленной головой закинули на телегу без всякого почтения, и оно тяжело рухнуло на мешки. Другого, с расколотым черепом, погрузили следом. Их смерть ничего не значила для жителей деревни. Это была просто смерть врага. Но для Глеба это был повод.

Родомир молча наблюдал за всем этим, стоя в стороне у стены амбара. Холодный металл меча неприятно давил на спину, рукоять топора, который он прятал под полой рубахи, впивалась в бок. Он видел, как Глеб перед уходом подошёл к телу предводителя налётчиков — тому самому, возле которого Родомир разжился своей добычей. Гридень носком сапога перевернул труп, ища что-то ценное. Его взгляд пробежался по пустым ножнам, по поясу. Он с досадой сплюнул кровавой слюной.

— Проклятье, хороший был меч... кто-то из этой грязи уже уволок. Шустрые черви.

Сердце Родомира на мгновение замерло, а потом забилось ровно и холодно. Он не шелохнулся, не изменился в лице. Глеб обвёл толпу тяжёлым взглядом, пытаясь отыскать вора, но все лица были одинаково серыми и испуганными. Махнув рукой, он тяжело взобрался на телегу.

Дружинники уехали, оставив за собой запах страха, крови и обещание страшной, неотвратимой мести.

В тот вечер деревня хоронила своих. Тихо, без громких причитаний и плакальщиц. Горе было слишком глубоким и личным, смешанным с животным ужасом перед будущим. Свежие могилы на краю деревни казались немым укором и богам, и людям.

Тела жемайтийцев никто не трогал до самой ночи. А когда стемнело, мужики молча, без слов, взялись за работу. Они брали трупы за руки и за ноги, оттаскивали в глубокий овраг за околицей и сваливали в общую кучу. Окоченевшие тела падали друг на друга с глухим стуком, сплетаясь в жутком хороводе смерти. Никто не стал их хоронить, даже символически присыпав землёй. Это были не люди. Это была падаль. Завтра слетятся вороны на свой кровавый пир. Таков был закон этих лесов.

Родомир помогал таскать трупы. Он без отвращения брал за остывшие, липкие от запекшейся крови конечности мертвецов. Он смотрел в их пустые, стеклянные глаза и не чувствовал ничего. Внутри него что-то каменело, превращаясь в холодный, твёрдый гранит. Мир для него в этот день окончательно перестал делиться на живых и мёртвых. Он делился на тех, кто выжил и взял в руки оружие, и тех, кто теперь будет кормить червей. И Родомир точно знал, на чьей стороне он хочет быть.

Глава 4. Тайна Старого Дуба

Ночью Родомир не спал. Сон бежал от него, как испуганный зверь. В ушах всё ещё стоял хруст ломаемых костей, а на языке ощущался медный привкус чужой крови. Когда деревня наконец погрузилась в тревожный, поверхностный сон, полный стонов и кошмаров, он выскользнул из своей избы, словно тень. Сжимая в руках свою добычу, он ушёл в лес, подальше от людей, подальше от их страха и покорности.

Он шёл знакомой с детства тропой на поляну, где рос старый, могучий дуб. Века назад в него ударила молния Перуна, расколов ствол надвое, но дуб выжил, став уродливым, но ещё более крепким. Это было его место силы. Здесь, в холодных, серебряных объятиях лунного света, он впервые по-настоящему ощупал свои трофеи.

Щит был тяжеленным, грубым. Не княжеский, не для парадов. Две сбитые крест-накрест толстые доски, обтянутые сыромятной кожей и окованные по краю полосой железа. Простой, честный, он пах потом и кровью своего прошлого владельца. Родомир прижал его к предплечью, почувствовал его вес, его защиту.

Топор идеально лёг в руку, словно был выкован специально для него. Центр тяжести был идеально выверен, смещён к самому лезвию. Таким можно было и дрова рубить, и черепа. Родомир сделал несколько пробных взмахов. Воздух со свистом рассекался перед ним. Это было оружие для короткой, жестокой рубки.

Но меч...

Он вытащил его из потёртых кожаных ножен. Никаких узоров, никакой позолоты. Просто полоса тёмной, смертоносной стали. Лезвие было настолько острым, что казалось, оно режет сам лунный свет. Родомир завороженно провёл большим пальцем по кромке. Острая боль обожгла кожу, и на ней тут же выступила тёмная, густая капля крови. Он не отдёрнул руку. Он поднёс палец к губам и медленно слизнул её. Терпкий вкус металла и солёный вкус собственной крови смешались на языке. Это был вкус силы. Вкус власти над жизнью и смертью. И он был пьянящим.

И он начал тренироваться. Сначала неуклюже, сбиваясь. Он вспоминал обрывки отцовских уроков, когда тот, весёлый и сильный, ещё живой, показывал ему приёмы. Он пытался подражать хищным, выверенным движениям дружинников, которые видел днём. Он рубил воздух. Наносил яростные, сокрушительные удары по стволу старого дуба. Кора летела во все стороны. Руки, не привыкшие к такому оружию, гудели от отдачи, а потом и вовсе онемели, но он не останавливался.

Он учился двигаться со щитом, прикрывая корпус, делая выпады из-за его кромки. Он бил им, нанося короткие, оглушающие удары в воображаемого противника. Он метал топор. Снова и снова, уходя вглубь поляны, чтобы забрать его из ствола сосны, и возвращаясь обратно. С каждым броском его движения становились увереннее, а удары — точнее.

Он истязал себя. Он не тренировался — он изгонял из себя раба. Падал на мокрую от росы траву, тяжело дыша, и снова поднимался. Липкий пот заливал глаза, смешиваясь с грязью и кровью из разбитых костяшек. Мышцы горели адским огнём. Нежная кожа на ладонях стёрлась, превратившись в мокрые, кровавые мозоли. Эта боль отрезвляла. Она была настоящей. Честной. Она была лучше, чем унижение и бессильный страх, которые он испытывал днём под взглядами дружинников. Здесь, в ночном лесу, наедине с луной и сталью, он был не бесправным смердом, которого можно ударить и ограбить. Он был воином.

В одну из таких ночей, когда он, совершенно обессиленный, сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу дуба, пытаясь унять дрожь в руках, из-за кустов орешника вышла Зоряна.

Он вскочил на ноги в одно мгновение, инстинктивно выставляя вперёд щит. Ярость и готовность убивать вспыхнули в нём прежде, чем он успел разглядеть, кто перед ним. — Тихо, это я, — прошептал её голос, чистый и спокойный в ночной тишине.

Она подошла ближе, не боясь его дикого вида. Её распущенные волосы казались серебряными в лунном свете, а глаза — бездонными, тёмными омутами. Она молча поставила на землю перед ним небольшой узелок из чистой ткани. Внутри был ещё тёплый ломоть хлеба и добрый кусок печёного мяса, от которого шёл умопомрачительный запах. Её взгляд скользнул по его обнажённому до пояса торсу, по ранам, по окровавленным рукам. Она видела дикий, почти безумный блеск в его глазах. Она не стала спрашивать, откуда у него меч и топор. Она и так всё понимала. — Ты убьёшь себя, Родомир, — сказала она тихо.

— Лучше я сам, чем княжеские псы, — хрипло, с трудом выдавил он, горло пересохло.

Зоряна подошла ещё на шаг. Теперь он чувствовал тепло её тела, запах её волос — запах трав и свежести. Она медленно протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были прохладными и нежными, и их прикосновение было подобно удару. Этот простой, ласковый жест был громче любых слов. Он напоминал ему, что в этом пропитанном кровью и сталью мире ещё есть что-то другое. Что-то живое. Тёплое.

И это его напугало. Он резко отстранился, будто её прикосновение могло обжечь его, растопить тот холодный лёд, который он так усердно наращивал в своей душе. Этот лёд был его бронёй. — Уходи, Зоряна, — его голос прозвучал грубо. — Это не женское дело. И не твоё место.

Она не обиделась. Лишь печально улыбнулась уголками губ. Она отступила на шаг, кивнула, оставила узелок с едой у его ног и беззвучно, как лесная кошка, исчезла в тени деревьев.

Родомир остался один. Но теперь он сражался не только с усталостью и болью. Он сражался с запахом её волос и теплом её прикосновения, которые остались на его коже. Это воспоминание было опаснее любого меча. Оно делало его уязвимым.

Глава 6. Ярость Князя

Терем князя Святозара утопал в полумраке и смраде власти. Даже в разгар дня сюда не проникал солнечный свет: тяжелые, шитые выцветшим золотом занавеси из византийского бархата висели на окнах, как погребальные пелены. Воздух был густым, спертым, пропитанным кислым запахом пролитого на меха вина, терпким мускусом пота и приторной сладостью дешёвых женских духов, которыми пытались заглушить вонь немытых тел.

Князь Святозар сидел на своём троне — уродливом, массивном сооружении из почерневшего дуба, украшенном медвежьими черепами. Рядом с ним, на ворохе волчьих шкур, почти обнаженная, лежала его последняя забава — наложница из покорённого племени. Молодая, с телом цвета топлёного молока, она старалась дышать как можно тише. Её глаза, огромные и тёмные, были пустыми и испуганными. На нежной коже скулы расцветал свежий, багрово-лиловый кровоподтёк — след княжеской ласки.

Напротив, на коленях, распластавшись на грязном полу, стоял Глеб. Его плечо было грубо перевязано, и тёмное пятно крови расползалось по рубахе. Он говорил хрипло, надрывно, задыхаясь от боли и желания выслужиться, вкладывая в каждое слово столько яда, сколько мог.

— …Они сговорились, великий княже, клянусь твоей жизнью и душой твоей матери! Ждали, пока лесные твари на нас кинутся, чтобы ударить в спину! Я сам видел, как один из них вилами проткнул Доброслава! А когда Ратибор подыхал, захлёбываясь кровью, они смеялись, княже! Они над тобой смеялись! Они тебя не чтут! Они твою власть ни во что не ставят! За моей спиной шептались, что ты только меды хмельные пить да девок по углам тискать горазд!

Святозар слушал молча. Его лицо, обрюзгшее от пьянства и лени, было непроницаемо. Лишь тяжёлая челюсть медленно двигалась, будто он пережёвывал каждое слово Глеба, пробуя его на вкус. Его глаза, обычно сонные и скучающие, теперь горели холодным, белым огнём безумия. Когда Глеб замолчал, захрипев, князь медленно, как просыпающийся медведь, поднялся со своего трона. Он был невысок, но широк и плотен, как обрубок дерева, и в каждом его движении сквозила подавляющая, животная, непредсказуемая сила.

Он не ответил Глебу. Он подошёл к испуганной наложнице, грубо схватил её за длинные светлые волосы, намотав их на кулак, и рывком поднял её голову с мехов. Боль вырвала из девушки тихий стон. Он притянул её лицо к своему, заставляя смотреть в его глаза, дыша ей в губы винным перегаром.

— Они смеются надо мной? — прорычал он ей в лицо, хотя вопрос был адресован не ей. Его взгляд был устремлён в пустоту. — Они думают, моя рука ослабела? Думают, я стар и беззуб?

Девушка лишь всхлипнула от боли и животного страха, слёзы потекли из её глаз. Этого было достаточно. Ярость князя, копившаяся внутри, нашла выход. Святозар с силой отшвырнул её обратно на меха, как надоевшую игрушку. Голова девушки глухо ударилась о деревянный подлокотник трона. Она обмякла, из уголка её рта потекла тонкая струйка крови. Жива или мертва — князю было уже всё равно.

Он обернулся к вошедшему в тот момент воеводе Игорю — старому, седому воину, служившему ещё его отцу. Лицо Игоря было как карта минувших битв — всё в шрамах и морщинах.

— Собирай дружину! — проревел Святозар. — Всю! Каждого, кто может держать меч! Мы едем в эту выгребную яму!

Воевода Игорь нахмурился, его взгляд скользнул по неподвижному телу девушки на мехах и вернулся к князю. — Княже, это просто деревенская стычка. Не стоит горячиться. Может, послать десяток гридней, пусть прилюдно выпорют старосту, заберут двойную дань и привезут пару девок для твоего утешения? У нас на южных границах опять степняки лютуют, нельзя оголять рубежи…

Святозар даже не дослушал. В его глазах полыхнула чистая, незамутненная ненависть ко всему, что смело ему перечить. Он схватил со стола тяжёлый серебряный кубок, ещё наполовину полный, и с размаху запустил им в воеводу. Вино брызнуло в стороны. Массивный кубок, пролетев через всю комнату, с глухим стуком ударил Игоря в лицо. Острый край металла рассёк старую шрамованную бровь. Хлынула кровь, заливая глаз и седую бороду.

— Заткнись! — взревел князь так, что пламя в чадящих светильниках дрогнуло, а Глеб вжал голову в плечи. — Это не стычка! Это бунт! Они подняли руку на моих людей! А значит — на меня! На мою честь! Если я прощу им это, завтра каждая смердящая деревня откажется платить мне дань! Каждая безродная собака будет лаять мне в спину! Я сам поведу дружину. Я сожгу их деревню дотла, а землю посыплю солью и помочусь на пепел! Чтобы даже трава там больше не росла! Исполняй, старый пёс, или я скормлю тебя твоим же волкам!

Воевода Игорь молча вытер кровь с лица тыльной стороной ладони. Он не сказал ни слова. Лишь медленно, с достоинством, поклонился и, не глядя больше на князя, вышел. За дверью, во дворе, уже разносились яростные крики, ржание встревоженных коней и грубый лязг оружия. Карательный отряд собирался.

Святозар стоял посреди терема, тяжело дыша, как загнанный зверь. Он опустил взгляд на свои руки, сжатые в кулаки, и улыбнулся. Улыбка обнажила крупные, жёлтые зубы. В его глазах плескалась предвкушающая, жестокая, почти сексуальная радость. Он давно не был на охоте. И эта охота на беззащитных людей обещала быть особенно упоительной. Он предвкушал крики, запах горящего дерева и плач женщин. Это было лучше любого вина и любой наложницы. Это была настоящая власть.

Глава 7. Каратели у Ворот

Они пришли на рассвете. Не как воры, не как жемайтийцы, крадущиеся в тумане. Они пришли открыто, с громом и яростью, как сама карающая десница Перуна. Земля задрожала от тяжелого, мерного стука сотен копыт задолго до того, как их стало видно. Этот гул проникал сквозь бревенчатые стены, будил спящих, заставляя кровь стынуть в жилах.

Вся деревня проснулась от этого грохота. Выбегая из изб, полуодетые, испуганные люди увидели страшную, завораживающую своей мощью картину. Поле перед деревней, ещё покрытое клочьями утреннего тумана, было черно от всадников. Полторы сотни воинов в кольчугах, в островерхих шлемах, из-под которых виднелись суровые, обветренные лица, сидели на мощных, лоснящихся боевых конях. Их копья были похожи на щетину гигантского ежа, а первые лучи солнца, пробившиеся сквозь тучи, зажигали на остриях и шлемах холодные, слепящие искры. Впереди, на громадном вороном жеребце, похожем на демона из пекла, сидел сам князь Святозар. На нём был простой кожаный доспех, но во всей его фигуре было столько власти и угрозы, что он казался больше и страшнее всех своих воинов вместе взятых.

Никаких переговоров. Никаких вопросов. Это был не визит, это было вторжение.

Дружинники, действуя слаженно, как стая обученных волков, рассыпались по деревне. Они с грохотом вышибали двери, выволакивая из изб полусонных людей. Тех, кто медлил или пытался сопротивляться, гнали ударами рукоятей мечей и коротких, толстых плетей-волкобоев. Плач перепуганных детей, визг женщин, которых грубо хватали и тащили за волосы, и яростные, гортанные крики дружинников смешались в единый, разноголосый гул ужаса и отчаяния.

Родомира и его друзей в этой суматохе оттеснили друг от друга. Его толкнули в спину так, что он упал на колени, едва не сломав припрятанное за пазухой оружие. Поднимаясь, он увидел лицо Лютобора, искажённое бессильной яростью, его огромные кулаки были сжаты добела. Он видел, как бледен стал Всеслав, его рука инстинктивно тянулась к ножу на поясе. Но что они могли сделать? Их было трое. Их было двести. Но против такой закованной в сталь силы они были ничем. Просто плотью, которую легко проткнуть копьём.

Всех жителей, как скот, согнали на центральную площадь.

Святозар лениво, с грацией сытого хищника, спешился, бросив поводья одному из гридней. Он обвёл оцепеневшую толпу взглядом, полным брезгливого любопытства, будто разглядывал копошащихся в яме червей. На его лице играла лёгкая, предвкушающая улыбка. — Старосту ко мне, — бросил он, и его голос, тихий и спокойный, прозвучал на площади как удар грома.

Двое дружинников с ухмылками нырнули в толпу и грубо вытолкали из неё Миролюба. Старик, спотыкаясь, упал на колени в грязь перед князем.

— Кто? — голос Святозара оставался таким же тихим, но в нём появилась стальная вибрация. Он присел на корточки перед старостой, заглядывая ему в глаза. — Кто из вас, псов, сговорился с лесным отродьем? Кто навёл их на моих людей, чтобы самим не платить дань? Говори, старый, или я велю с живого с тебя кожу сдирать. Лоскут за лоскутом.

— Никто, княже, помилуй! Великий князь, не губи! — прохрипел Миролюб, простирая к нему дрожащие, измазанные в грязи руки. — Мы сами отбивались, боги свидетели! Твои же люди видели! Это страшное недоразумение!

Святозар криво, безрадостно усмехнулся. — Недоразумение? Двое моих лучших воинов лежат в сырой земле из-за твоего недоразумения. Их вдовы теперь воют, как волчицы, а их дети остались сиротами. Это недоразумение? — Он выпрямился и коротко кивнул. — Взять его.

Двое дюжих воинов подхватили Миролюба под руки, как мешок. Старик закричал, пытаясь вырваться, но его крик был тонким и жалким. С него с треском сорвали рубаху, обнажив его старческую, костлявую спину с выступающими позвонками, и грубо привязали за запястья к общинному столбу. Один из дружинников — тот самый, что гнал людей плетью — подошёл, поигрывая длинным кожаным кнутом, на конце которого были вплетены заточенные свинцовые шарики.

— Поговорим по-другому, — сказал Святозар, усаживаясь на резной походный стул, который ему тут же поднесли. — Десять ударов. Начинай.

Первый удар. Плеть со свистом рассекла воздух и с мокрым, отвратительным шлепком впилась в спину старика. Кожа мгновенно лопнула, оставив длинный, багровый, кровоточащий рубец. Миролюб дико, нечеловечески закричал, его тело выгнулось дугой. Святозар слегка наклонил голову, наслаждаясь этим криком, как музыкой. Он наслаждался зрелищем, властью, своей полной, божественной безнаказанностью.

Второй удар. Плеть легла рядом с первым рубцом, отрывая лоскут кожи. Крик старика перешёл в хрип, он замолк, лишь всё его тело мелко, конвульсивно дёргалось, как у подстреленной птицы.

Родомир смотрел на это, и лёд в его душе с оглушительным треском раскололся на тысячи осколков. Это была точка невозврата. Предел. Он знал, что сейчас умрёт. Знал, что его разорвут на куски. Но умереть в бою, вонзив топор хоть в одного из этих ублюдков, было бесконечно лучше, чем стоять и смотреть, как на твоих глазах истязают беззащитного старика.

Он шагнул вперёд, протискиваясь сквозь оцепеневшую толпу. Люди расступались перед ним, как вода перед носом лодки. Они смотрели на него с ужасом, с восхищением, с жалостью. Он шёл к центру площади, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в воцарившейся тишине.

Глава 10. Цена Свободы

Смех князя Святозара оборвался так резко, словно ему всадили в горло нож. Его лицо, до этого искажённое жестоким весельем, окаменело. На мгновение он замер, не веря своим глазам. А потом вскочил со стула так резко, что тот опрокинулся. Его рот открылся, чтобы изрыгнуть приказ: «Убить! Разорвать на куски!», но старый воевода Игорь снова встал на его пути. На этот раз он не просто встал рядом, он положил свою тяжелую, шрамованную руку на плечо князя.

— Уговор, князь, — его голос был тихим, но в оглушительной тишине, повисшей над площадью, он прозвучал как удар молота о наковальню. — Дружина видела. Древний закон исполнен. Кровь пролита честно. Победителя не судят.

Святозар вырвал своё плечо из-под руки воеводы. Он обвёл багровым от ярости взглядом своих воинов. Они молчали. Полторы сотни закалённых в боях убийц молчали, глядя на окровавленного парня, выбравшегося из-под тела их товарища. Но в их глазах князь не увидел злости, жаждущей мести. Он увидел нечто худшее. Уважение. Уважение к дерзкой смелости. Уважение к хитрой победе. Уважение к исполненному закону предков. Он понял, что если сейчас отдаст приказ убить этого выскочку, он нарушит не только слово. Он посягнёт на то, во что верил каждый из его людей. И они могли не подчиниться. Такой позор был страшнее любого поражения.

Жители деревни, которые до этого боялись даже дышать, замерли. Они не смели радоваться, но в их глазах, как искорки в золе, начала загораться надежда. Она была пугливой, робкой, но она была. Первыми очнулись староста Миролюб, которого кто-то успел отвязать от столба, и кузнец Вратислав. Они подбежали к Родомиру и помогли ему выбраться из-под громадной, тяжеленной туши Добрыни.

Родомир встал на ноги. Он шатался. Он был весь покрыт чужой горячей кровью, которая смешалась с грязью и его собственным потом. Он пах смертью. Но он стоял прямо, и в его взгляде не было страха. Лишь холодная, звенящая пустота. Он с трудом выдернул свой скрамасакс из шеи мертвеца и посмотрел прямо на князя.

— Уговор есть уговор, — хрипло произнёс он.

Князь кипел. Он физически ощущал, как его трясёт от ярости и унижения. Быть так публично посрамлённым! Каким-то деревенским щенком! На глазах у всей своей дружины, на глазах у этого быдла! Он молча, с хрустом, сжал кулаки. Потом резко, как будто сломавшись, развернулся.

— Забрать тело, — бросил он своим людям через плечо, не глядя на них. — Уходим.

Четверо дружинников молча подняли мёртвого Добрыню и, как мешок с зерном, перекинули его через седло лошади. Они начали собираться, в звенящей тишине садясь на коней. Уходя, уже вскочив на своего вороного жеребца, Святозар обернулся. Он встретился взглядом с Родомиром. Он не сказал ни слова. Лишь очень медленно, многозначительно кивнул головой. Это не было примирением. Это не было признанием поражения. Это было обещание. Обещание, что он этого не забудет и не простит. Обещание, что однажды они встретятся снова, и тогда уже не будет ни законов, ни поединков.

Перед тем, как сесть на коня, воевода Игорь подошёл к Родомиру. Он поднял с земли тяжёлое копьё Добрыни с широким листовидным наконечником. — Я помню твоего отца. Он был бы горд. Но он был яростным воином, а ты — хитрым. Иногда это ценнее. Когда придёт моё время встретиться с ним в небесном Ирии, я передам ему привет. И расскажу об этом дне. — Он протянул тяжёлое копьё Родомиру. — А это тебе. По праву победителя. Оно тебе сейчас нужнее будет, чем мёртвому.

Он по-отечески, но сильно, хлопнул парня по плечу, отчего тот пошатнулся. Затем вскочил на коня и уехал вслед за князем.

Как только последний всадник скрылся за холмом, плотина прорвалась. Деревня взорвалась. Это был не просто крик радости. Это был животный, истерический вой вырвавшегося на свободу ужаса. Слёзы, смех, возгласы. Они были спасены. Люди бросились к Родомиру. Они обнимали его, невзирая на кровь и грязь, хлопали по плечам, женщины плакали и пытались поцеловать его руки. На несколько мгновений он стал их героем, их богом, сошедшим на землю.

Но это длилось недолго.

Когда первая волна эйфории схлынула, в толпе начали раздаваться другие голоса. Сначала робкие, потом всё громче. — Откуда у него оружие? — прошептал кто-то. — И этот нож… он как будто знал, что так будет! — А что значит "те, кто пойдёт за ним"? Он что, нас бросает? — выкрикнула какая-то баба.

И всё изменилось. Радость сменилась спорами, благодарность — упрёками, восхищение — страхом. Тот, кто только что спас их от огня и меча, тут же стал почти врагом. Предателем. Он хотел уйти. И не просто уйти, а увести с собой молодёжь — самые сильные руки, самых здоровых парней и девок. Обречь стариков и детей на голод и вымирание.

Но Родомир был глух к их крикам. Он стоял посреди площади, сжимая в одной руке топор, в другой — тяжёлое княжеское копьё, и смотрел на них холодным, отчуждённым взглядом. Для него это был лишь первый шаг. Он уже давно всё решил. Сегодня он купил им жизнь. А себе и тем, кто был ему верен, — свободу. И цена была только что уплачена. Начинался исход.

Глава 12. Сбор Волчьей Стаи

Родомир не стал больше никого убеждать. Он не торговался, не увещевал, не обещал золотых гор. После вече он просто развернулся и ушёл в свою избу, бросив в толпу последние слова, от которых веяло морозом: — Я не тащу никого силой. Но и ждать никого не буду. Кто хочет воли — приходите ко мне на рассвете с тем, что сможете унести. Остальные — оставайтесь ждать князя. Уверен, он вас не забудет.

И в предрассветной тьме, когда деревня погрузилась в тяжелый, беспокойный сон, к нему потянулись. Не все. Далеко не все. Но многие. В основном, молодёжь. Те, кто ещё не успел врасти корнями в эту проклятую, неблагодарную землю. Те, чья кровь была слишком горяча, чтобы мириться с унижением, а спина ещё не согнулась под тяжестью княжеской плети и поборов. Они шли, как тени, скользя вдоль заборов, прячась от лунного света, чтобы не заметили соседи. Каждый шорох заставлял их вздрагивать. Каждый скрип двери звучал как предательство.

Первым пришёл Лютобор, и не один. За ним, как две горы, выросли его младшие братья — Радим и Горазд. Молчаливые, угрюмые гиганты, похожие на него, как три старых дуба. В их руках были огромные топоры дровосеков, которые в их лапах выглядели смертоносным оружием. Их причина была проста: им надоело гнуть спину на чужого дядю, отдавая лучшее дерево в княжескую казну, а их сестра Олёна в ледяной воде реки была последней каплей.

Пришёл быстрый, как ласка, охотник Всеслав. За его руку держалась его молодая жена, Милада. Хрупкая, похожая на лесную фиалку, она смотрела на мужа взглядом, в котором смешивались безграничное обожание и животный страх. Она бы пошла за ним и в самое пекло, и именно туда, как ей казалось, он её и вёл. Она несла узел с припасами и лук своего мужа.

Пришли другие парни, с кем Родомир говорил у тайного костра. Они привели своих сестёр и невест. Многим из них княжеские дружинники тоже оставили на память или синяки, или горькие слёзы, или стыд, о котором не говорят вслух. Некоторые из девиц были дерзкими и сильными, другие — испуганными, но все они выбрали путь со своими мужчинами, а не участь рабыни или наложницы.

Удивительно, но пришли даже те, кто днём громче всех кричал против Родомира. Тот же Богдан, отец троих детей, пришёл с семьёй, мрачный, как туча. Он взял жену и детей. — Они переживут дороги, — хрипло сказал он Родомиру, не глядя ему в глаза. — Мы уйдём с тобой, найдём хорошее место. А когда обустроимся — вернёмся за остальными. Если будет, за кем возвращаться. Они выбрал призрачный шанс на будущее вместо гарантированной гибели для всех.

Одной из последних, когда небо на востоке уже начало седеть, пришла Зоряна. Она не пряталась. Она подошла прямо к Родомиру, который пересчитывал людей и проверял скудные припасы. Она молча встала рядом, и в руках у неё был туго набитый узел и добротный отцовский лук. Она не задавала вопросов, не просила разрешения. — Я иду с тобой, — просто сказала она, глядя ему прямо в глаза.

— Там будет опасно, Зоряна, — хрипло ответил он, впервые за весь вечер его голос смягчился. — Это не прогулка по лесу. Там смерть ходит по пятам, голод и болезни.

— Здесь она сидит у самых ворот и точит свою косу, — с горькой усмешкой парировала Зоряна. — Разница невелика. Но там есть надежда. А здесь её нет. К тому же, я умею стрелять из лука не хуже любого парня, и моя мать научила меня лечить раны и травы собирать. Я не буду обузой.

Родомир долго смотрел на неё. Он видел в её глазах не девичью слабость, не страх. Он видел такую же стальную, непреклонную решимость, как и у него самого. И ещё что-то, чего он боялся больше, чем княжеской дружины — преданность. Он молча кивнул, принимая её в свою стаю.

Когда солнце коснулось верхушек деревьев, их собралось около тридцати человек. Двадцать молодых, злых, отчаянных мужчин, способных держать оружие. И пятнадцать женщин, не менее отчаянных, смелых и сильных и три ребёнка Богда. У них было ничтожно мало еды. Оружием служили в основном топоры, вилы, несколько трофейных мечей, охотничьи ножи и луки. Они были оборванцами, изгнанниками.

Но в их глазах горел огонь. Это была уже не испуганная толпа запуганных крестьян. Это была стая. Волчья стая, отгрызающая себя от старого мира, чтобы основать новый.

Той ночью они почти не спали, в лихорадке готовясь к самому длинному, самому страшному дню в их жизни. Дню прощания и ухода.

Глава 13. Раскол

Рассвет был холодным, серым и безрадостным, как лицо покойника. Он не принёс с собой ни тепла, ни надежды. Отряд Родомира стоял у самой околицы, на границе между прошлым и неизвестностью. Тридцать душ, готовых шагнуть в никуда.

Весть о том, что они действительно уходят, облетела деревню быстрее лесного пожара. И те, кто остался, высыпали на улицу. Они стояли на другой стороне, образуя живую стену. И теперь это были не споры и не крики вече. Это было нечто худшее. Это был разрыв по живому.

Матери рыдали. Не просто плакали, а выли в голос, как на похоронах, царапая себе лица и рвя на себе волосы. Они умоляли своих сыновей, своих дочерей остаться. Отцы, наоборот, были полны ярости и горечи. Они проклинали своих детей, отрекаясь от них перед лицом всей деревни.

— Предатели! — кричал, брызжа слюной, старый Яким, чей единственный сын, молодой и сильный Боримир, стоял в рядах уходящих. — Вы слизываете сливки и убегаете! А нам что остаётся? Вы оставляете нас на растерзание волкам! И княжеским, и лесным! Да пусть вас самих разорвут дикие звери в первой же чаще! Я проклинаю тебя, сын! Ты мне больше не сын!

— Вернись, сынок!кровиночка моя! — надрывалась мать Боримира, протягивая к нему руки через невидимую черту, разделявшую их. — Не бросай мать! Кто мне воды подаст, когда я хворать буду? Кто могилу мне выкопает?

Это была страшная сцена, от которой леденела кровь. На глазах у всех разрывались семьи. Брат шёл против брата. Один из оставшихся мужиков плюнул в лицо своему родному брату, стоявшему в отряде Родомира. Тот лишь вытер плевок и отвернулся. Каждое слово было как удар ножом. Каждая слеза — как капля яда.

Родомир стоял впереди всех, с абсолютно каменным, непроницаемым лицом. Внутри у него всё скручивалось в тугой, холодный узел, но он не смел показать слабости. Он был их вожаком. Он был виновником этого раскола. И это была та цена, которую он должен был заплатить за свою мечту. Цена, измеряемая в слезах матерей и проклятиях отцов.

Сквозь толпу причитающих и проклинающих к ним медленно подошёл староста Миролюб. Он с трудом шёл, опираясь на палку. Его спина была одним сплошным кровавым рубцом под наспех накинутой рубахой, но он держался прямо. Он подошёл к Родомиру и заглянул ему в глаза. — Я стар, Родомир. Мои кости останутся в этой земле, как и кости моих предков. Может, вы и правы, а может, и нет. Боги рассудят. Но они видят, в твоих словах сегодня больше правды и жизни, чем в моих вчерашних. Возьми это. — Он протянул Родомиру небольшой, но увесистый мешочек из грубой кожи. Внутри глухо звякнуло серебро. — Это всё, что осталось в нашей жалкой казне. Всё, что мы утаили от князя. Может, пригодится купить еды или откупиться от лихих людей. И пусть дороги ваши будут прямыми, а боги — милостивы.

Не успел Родомир ответить, как подошёл и хмурый кузнец Вратислав. Он молча сунул в руки Лютобору несколько добротных копейных наконечников и два отремонтированных, но всё ещё крепких меча. — Это всё, чем могу помочь, — пробасил он, не поднимая глаз. — Куйте свою судьбу сами. Идите. Может, хоть у вас получится то, что не вышло у нас.

Но это были лишь два голоса в хоре ненависти. Другие смотрели на них с откровенной злобой. Кто-то швырнул им под ноги ком грязи. Кто-то прошипел проклятие, призывая на их головы хвори и голод.

Отряд стоял, опустив головы, не в силах смотреть на лица своих бывших родных и соседей. Каждый в эту минуту прощался со своим прошлым, сжигая за собой мосты. Родомир видел, как у гиганта Лютобора дрожит челюсть, когда его собственная мать, маленькая, высохшая старушка, подошла вплотную и плюнула ему на сапоги. Он видел беззвучные слёзы, катившиеся по щекам жены Всеслава, когда её сестра назвала её предательницей. Это было испытание, может быть, даже более страшное и грязное, чем поединок с Добрыней. Там был честный враг. Здесь — своя кровь, ставшая врагом.

Несколько маленьких детей, не понимая, что происходит, со смехом попытались увязаться за своими старшими братьями и сестрами. Их с криками оттащили назад. И их громкий, обиженный плач ещё долго преследовал уходящих, вонзаясь в спину острыми иглами.

Родомир понял, что больше тянуть нельзя. Ещё немного, и его стая дрогнет, рассыплется. — Пора, — сказал он твёрдо и громко, чтобы все слышали. Он не стал прощаться. Он просто развернулся и первым сделал шаг за околицу.

Шагнул из ада, который знал, в ад, который был ему неведом.

Глава 14. Первый Шаг на Восток

Они шли молча, не оглядываясь. Оглянуться — значило поддаться слабости, признать, что ты что-то оставляешь. А у них больше ничего не было. Позади, за спиной, осталась деревня, полная слёз, проклятий и могил их предков. Этот мир для них умер. Впереди — стена дикого, враждебного леса, который встречал их безразличным шумом и холодным дыханием.

Они шли быстро, почти бежали, подгоняемые адреналином и желанием как можно дальше уйти от родных мест, от призраков прошлого. Никто не верил, что за ними пошлют погоню. Зачем? Они были изгнанниками, отрезанным ломтем. Но сам воздух за спиной, казалось, давил на них, гнал прочь.

Первый день пути был самым тяжёлым. Не физически — они были молоды и сильны, а ужас гнал их лучше любой плети. Тяжело было морально. Каждый шаг уносил их прочь от всего, что они знали. Каждый думал о тех, кого оставил. О материнских слезах, об отцовских проклятиях, о тёплой избе и привычной работе. Эта тишина была хуже крика. Она была наполнена беззвучными сожалениями.

К вечеру, когда солнце начало садиться, окрашивая небо в кровавые тона, они нашли для привала глубокий, поросший мхом овраг. Развели небольшой, почти бездымный костёр. И тут плотину прорвало.

Первой не выдержала самая юная из девушек, почти девочка, по имени Ярина. Она сидела, глядя на огонь пустыми глазами, а потом её плечи затряслись, и она разрыдалась. Горько, безутешно, как ребёнок. Её плач, как искра, поджёг общее горе. Его тут же подхватили другие женщины. Даже суровая Милада, жена Всеслава, уткнулась в плечо мужа и тихо заплакала.

Парни сидели мрачные, как грозовые тучи, сжав кулаки и уставившись в огонь. Их молчание было тяжёлым, как могильная плита. Один из них, молодой Боримир, тот самый, от которого отрёкся отец, поднялся и пошёл в темноту, чтобы его слёз не видели другие.

Родомир смотрел на это, и его сердце сжималось от холодного предчувствия. Он понимал: если он сейчас не переломит это настроение, их поход закончится здесь, в этом овраге. Завтра утром они либо разбредутся, либо решат вернуться, чтобы пасть на колени перед своими семьями и ждать князя. Он должен был убить в них раба. Убить в них прошлое.

Он резко встал. Его тень от костра накрыла половину лагеря. — Хватит реветь! — его голос был не просто громким, он был резким, как удар кнута. От него вздрогнули все. — Поднимите головы и посмотрите на меня! Вы знали, на что идёте! Вы сделали свой выбор! Ваши слёзы не помогут вам в этом лесу. Они лишь привлекут хищников! Ваши сожаления не защитят вас от стрелы разбойника или клыков волка!

Он обвёл их тяжелым, яростным взглядом. — Того, что было, уже нет. Поняли? Нет больше ваших домов, ваших семей, вашей деревни. Она умерла для вас в тот момент, когда вы шагнули за околицу. Забудьте! Вырвите это из своих сердец! — он ударил себя кулаком в грудь. — Теперь ваш дом — это вот этот костёр. Ваша семья — это те, кто сидит рядом с вами! Мужчина справа от вас — ваш брат! Женщина слева — ваша сестра! Другой семьи у нас нет! Или мы станем единой стаей, одной кровью, одной волей, или нас всех передушат поодиночке в этом лесу, как слепых щенков! Выбор за вами.

Его слова были жестокими. Они били по самому больному. Но они были честными. И они подействовали.

Плач прекратился. Люди, шмыгая носами, начали поднимать головы. Они посмотрели друг на друга по-новому. Не как на соседей, с которыми вчера делили хлеб, а сегодня поссорились. Они увидели в глазах сидящих рядом тот же страх, ту же боль и ту же отчаянную надежду. Они увидели товарищей по несчастью. Братьев и сестёр по изгнанию.

В эту ночь они впервые почувствовали себя не кучкой беглецов, а единым отрядом. Одной стаей, сбившейся вместе против всего мира.

Родомир, не давая им снова погрузиться в уныние, начал отдавать приказы. — Лютобор, Всеслав, вы со мной. Выбираем двоих на первую стражу. Меняемся каждые два часа до рассвета. Остальные — спать. Завтра встаём до солнца.

Расставить дозорных. Это тоже было для них в новинку. В деревне их покой охраняли частокол и собаки. Здесь их защитой могли быть только их собственные глаза и острое оружие.

Жизнь в деревне окончательно закончилась. Началась жизнь в походе. Жизнь, где каждый миг нужно было бороться за выживание. Где единственным законом был закон стаи. И вожаком этой стаи был он.

Глава 18. Предсказание и Смерть

Глубокой ночью, когда бред Лютобора наконец сменился тяжёлым, исцеляющим сном, а остальные забылись в объятиях усталости, Агриппина подозвала к себе Родомира. Она не произнесла ни слова, лишь медленно повернула голову в его сторону. Но он почувствовал её зов, будто она заглянула ему прямо в душу. Он оставил свой пост у двери и подошёл к старухе, которая сидела у тлеющего очага, похожая на изваяние из корня дерева.

— Садись, — проскрипела она. Её голос был еле слышен, но в тишине избы он звучал оглушительно. — Поговорим.

Родомир сел напротив, на грубую деревянную скамью. Тепло от углей касалось его лица, но от ведуньи веяло могильным холодом. Она долго молчала, вглядываясь в игру теней на его лице своими бездонными глазами. — Я ждала тебя, Вожак Стаи, — наконец произнесла она. — Не тебя самого, нет. Но твою кровь. Твою судьбу. Она грохотала в лесу, как приближающаяся гроза, задолго до того, как ты переступил мой порог.

Родомир молчал, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Это была не лесть и не угроза. Это была констатация факта. — Ты несёшь за собой не просто три десятка испуганных душ, — продолжала старуха, её голос крепчал, наполняясь силой. — Ты тащишь на своих плечах новую судьбу для этих земель. Ты — камень, брошенный в сонное болото. И круги от твоего падения разойдутся далеко. Очень далеко.

Она наклонилась к нему ближе, и он почувствовал запах сухой земли и осенней листвы. — Боги уже смотрят на тебя. Старые и молодые. Одни — с надеждой, потому что ты принёс с собой перемены, ветер, которого они давно ждали. Другие — с лютой ненавистью. Потому что ты нарушил их покой и сломал их игрушки. И те, и другие будут помогать тебе и мешать. Будут посылать тебе испытания и дары. Не верь ни тем, ни другим. Верь только своей крови и стали в твоей руке.

Родомир хотел спросить, о каких богах она говорит, но старуха подняла свою костлявую руку, останавливая его. — У меня мало времени. Слушай. Иди строго на восток. Не сворачивай, как бы ни манил тебя лес или степь. Иди, пока не увидишь слияние двух рек. Большой и малой. Там, на стрелке, твоя земля. Но она не примет тебя просто так. Её нужно будет взять. Кровью. Потом. Своей и чужой. Её глаза на миг сверкнули, отразив свет углей. — А теперь самое главное. Не верь сладким речам. Особенно от тех, кто будет клясться тебе в вечной дружбе. Предательство придёт не от врага. Оно уже идёт с тобой. Остерегайся змеи в траве. Той, что греется у твоего же костра. Она уже завидует твоей силе и ждёт момента, чтобы ударить. Кто это — я не скажу. Увидишь сам. Если будешь смотреть сердцем, а не глазами.

Сказав это, она откинулась назад, тяжело дыша. Её миссия была почти выполнена. Её взгляд скользнул по комнате и остановился на Морене. Девушка, дремавшая у ног Лютобора, тут же подняла голову, словно услышала беззвучный приказ.

— Подойди, дитя, — прошептала Агриппина.

Морена подошла и встала рядом с Родомиром. Она смотрела на свою мать (или бабку) с глубокой, вселенской печалью.

— Моё время вышло, — голос старухи стал совсем тихим, как шелест ветра в трубе. — Я держалась на этом свете на одной лишь воле, чтобы передать её тебе, вожак. Чтобы отдать её в сильные руки.

Она протянула свою морщинистую, пергаментную руку и коснулась сначала Морены, а потом Родомира. — Она — мой дар тебе. Она — ключ. К силе этого леса, к голосам зверей, к травам, что лечат, и к тем, что убивают. Но она — и твоё бремя. Её будут хотеть забрать. Её будут пытаться убить. Потому что в ней — древняя кровь, которой боятся и люди, и боги. Береги её, вожак. Береги, как свою собственную жизнь. И она сбережёт твою.

С этими словами её рука безвольно упала. Она откинула голову на спинку скамьи, её глаза уставились в потолок. Она вздохнула в последний раз — тихо, почти беззвучно. И умерла.

Это не было похоже на смерть. Она не агонизировала, не хрипела. Она просто... ушла. Будто свеча, в которой догорел фитиль.

Родомир и Морена стояли над ней в оглушительной тишине, нарушаемой лишь треском углей и ровным дыханием спящих. Он не знал, что делать. Она — всё понимала. Её миссия, ради которой она жила последние дни, была выполнена. Она передала своё наследие и свою дочь. Теперь она могла обрести покой.

Глава 19. Погребальный Костёр

Утром отряд проснулся не от холода, а от тишины. Давящей, неестественной тишины, какая бывает только в присутствии смерти. Тело Агриппины так и сидело у остывшего очага, прямое, с достоинством, но жизнь из него ушла безвозвратно. Люди стояли в растерянности и суеверном ужасе. Одни крестились по привычке, другие шептали имена лесных богов. Они не знали, что делать: радоваться избавлению от жуткой старухи или бояться её гнева из загробного мира.

Лишь Морена была спокойна. В её скорби не было человеческих слёз или причитаний. Была лишь глубокая, вселенская печаль, какая бывает у леса, теряющего самое старое своё дерево.

— Ей нужна крада, — сказала она тихо, но её голос прозвучал в избе так веско, что никто не посмел возразить. — Достойный костёр, чтобы её дух ушёл в Навь, а оттуда — в Ирий.

Родомир кивнул. Он понимал, что они в долгу перед этой женщиной. И что правильный ритуал — это не только дань уважения, но и их собственная безопасность.

Лютобор, который проснулся слабым, но уже без лихорадки, вместе с братьями и другими мужчинами отправился в лес за дровами. Они рубили самые сухие и смолистые деревья, работая молча и сосредоточенно. На той самой поляне, где стояла изба, они сложили высокий, в рост человека, погребальный костёр — краду. Сложили правильно, колодцем, как учили их деды, чтобы огонь был ровным и жарким.

Женщины тем временем обряжали тело Агриппины. Они обмыли её, облачили в чистую льняную рубаху, которую отдала одна из них, и расчесали её редкие белые волосы. Морена вплела в них ветки вечнозелёного вереска и ягоды тиса. Когда тело было готово, мужчины на руках, на импровизированных носилках, вынесли его из избы и с почтением водрузили на самый верх крады.

Когда последние лучи заходящего солнца коснулись верхушек деревьев, Морена зажгла костёр. Она не пользовалась ни кремнем, ни огнивом. Она взяла в руки два сухих куска дерева, положила между ними трут и начала быстро вращать их. В её руках дерево, казалось, ожило. И через мгновение дымок, а затем и яркое пламя вырвались наружу. Этим первобытным, чистым огнём она и подожгла краду.

Костёр занялся быстро, с низким, утробным гулом. Пламя взметнулось к темнеющему небу. И в этот момент Морена запела.

Это была не песня. Это была первобытная магия, сотканная из звуков. Её голос, низкий и грудной, лился свободно и мощно. В нём не было слов, которые мог бы понять человек, но каждый звук находил отклик глубоко в душе. В этой песне были шум ветра в кронах вековых сосен, и плач потерявшегося в лесу ребёнка, и вой волчицы, оплакивающей своего волка. В ней были скрип древних деревьев, и журчание скрытых родников, и рёв медведя-шатуна.

Отряд стоял, как заворожённый. Люди перестали дышать. Им казалось, что вместе с Мореной поёт и плачет сам лес. Что деревья склоняют свои ветви в скорби. Что даже огонь, пожирающий тело ведуньи, делает это не с яростью, а с почтением. Родомир смотрел на Морену, на её запрокинутое к небу лицо, на её фигуру, чётко очерченную на фоне бушующего пламени, и понимал: слова Агриппины не были бредом старой карги. Эта девушка была не просто частью леса. Она была его голосом. Его душой. Его силой. И теперь эта страшная, непостижимая сила была с ними. Морена была их ответственностью, но она же была и их самым грозным оружием.

Костёр пылал всю ночь. Никто не ушёл спать. Они сидели вокруг, греясь его жаром и слушая тишину, пришедшую на смену погребальной песне. Это был их первый совместный ритуал, который сплотил их больше, чем любой бой.

Под утро, когда костёр догорел и от него осталась лишь груда раскалённых, светящихся в предрассветном сумраке углей, Морена подошла к пепелищу. Она голыми руками, не чувствуя жара, разгребла угли. Нашла то, что осталось от её матери — несколько кусочков выжженных добела костей и горсть серого пепла. Она осторожно собрала этот прах в маленький кожаный мешочек, который всегда носила с собой. Затянула его и повесила себе на шею.

Теперь в нём был её единственный дом. Она повернулась к Родомиру и остальным и просто сказала: — Пора идти.

В её голосе не было скорби. Была лишь воля. Она простилась. И теперь её дом был там, где была её новая стая.