Коварство небес, упорство земли

Глава 1

– Пощадите, милостивый господин! – истерично воскликнул молодой крестьянин Дэн Линь и бухнулся на колени. Из глаз Дэна обильно потекли слезы, но вовсе не потому, что ему стало жалко извозить свои обноски в жидкой грязи рисового чека.

Мандарин,[1] брезгливо поморщившись, отскочил так резко, что каурый мерин, который пасся у дороги, поднял голову и начал настороженно прядать ушами. Приподняв полы расшитого золотыми драконами халата, мандарин внимательно осмотрел бархатные штаны. Чиновник заметил на них крохотное пятнышко и стал мрачнее тучи. Повисла тягостная пауза, на протяжении которой Линь так и стоял в буроватой жиже, глядя на чиновника голодной собачонкой.

Мандарин подергал висячий ус и сделал знак одному из стоявших подле него солдат. Тот коротко кивнул – прежде его легко было принять за терракотовое изваяние, грозное и непоколебимое – и в два широких шага очутился рядом с крестьянином. Мощный удар тупым концом копья под дых – и Дэн сложился, но тут же, получив окованным железом носком сапога по лбу, откинулся назад. Упасть ему не дали: солдат ловко перехватил его за волосы и… с силой макнул лицом в грязь. Крестьянин попробовал вырваться, но тут же заработал по ребрам и сник. Солдат тем временем и не думал униматься: он возил Линя в грязи, буквально вбуравливая его носом в попахивавшую навозом жижу. Наконец, мандарин властно махнул рукой, презрительно бросив:

– Хватит. Эта скотина еще не заплатила налог. Если она сдохнет, нужную сумму вычтем из твоего жалованья.

Показалось, или на каменной роже солдата обозначилась первая эмоция? Вроде бы, в его глазах мелькнула тревога. Грубо приподняв крестьянина за ворот, солдат подтащил его, словно тюк с тряпьем, к ногам мандарина. Решив, что чиновник сжалился, Линь сделал еще одну попытку:

– Господин, пощадите! В прошлом году могучая Янцзы сильно разлилась и наша деревня едва не погибла. Пришлось дома восстанавливать, поля расчищать, вот все деньги и вышли. До гроша последнего! Сейчас только сев, и мы совсем обнищали. Дайте время хотя бы до осени!

Чиновник наступил туфлей на перепачканный грязью затылок Дэна. Он вдавил голову несчастного в придорожную траву и начал вращать ступней – так прилаживают разболтавшийся булыжник на мостовой. На губах мандарина расплылась плотоядная ухмылка, но по его лоснящимся скулам ходили злые желваки, а в узеньких глазках и вовсе зажегся красный, воистину демонический огонек. Легко было вообразить, что чиновник нередко обедает крестьянами, и сейчас он решал, годится ли этот для очередной трапезы.

– А скажи-ка мне, милый, есть ли у тебя семья? – нарочито ласково проворковал мандарин.

– Нет, господин, – с трудом выдавил Линь. – Мои благородные родители померли в прошлом году, очень уж из-за наводнения переволновались. Что до жены, где мне ее найти? Никто не отдаст дочь за такого нищеброда.

Стало очень тихо, и Дэн слышал лишь дробный стук своего сердца, готового буквально проломить грудную клетку. Он пытался осторожно повернуть голову так, чтобы видеть лицо чиновника. Почему он молчал? Выдумывал новую издевку или пожалел несчастного?

Наконец мандарин обильно сплюнул – точнехонько Линю на загривок.

– Не ври мне, падаль, – проворковал чиновник, и от его тона крестьянина пробила дрожь. – Я потолковал с деревенским старостой. Действительно, семьи у тебя нет. Значит, тебе не нужно кормить лишние рты! Староста рассказал, что ты поставил себе фанзу[2] заметно лучше, чем у прочих. Значит, деньги у тебя есть. Откуда они?

– Нет, не верьте этому лживому старику! – в ужасе пискнул Дэн. – Он просто всегда не любил меня! Дом у меня такой же, как у всех. Не фанза, а так, хижина убогая!

– Так-то ты почитаешь старших?! – прикрикнул на него мандарин. – Кстати, дед еще кое-что интересное рассказал. Мол, во время наводнения ты нашел в заводи труп человека в богатой одежде и обчистил его, оттуда и деньги. Как раз в прошлом году в этих краях бесследно исчез один купец. Вроде бы, его лодка попала в водоворот и разбилась.

Крестьянин хотел что-то возразить, но страх удавом обвил его горло, не давая выдавить ни звука.

– Значит так, – продолжил чиновник скучливо, – заплати-ка ты по-хорошему. Пару недель я еще побуду в этом уезде, вот тебе и срок. На самом деле я много и не требую, по нынешним-то временам. Не так давно у северных варваров появился новый вождь, и его орда стала сильно досаждать рубежам Поднебесной. Потому Сын неба[3], видя страдания своего народа, решил хорошенько проучить варваров и устроить против них поход. Но его подготовку и нужны деньги. Много денег! – он наклонился и проорал Линю прямо на ухо: – Для вас же, собак, наш божественный повелитель старается! Понимаешь?!

– Но ведь… – пропищал крестьянин как полузадушенная мышь.

– Опять споришь?! – грозно прикрикнул на него мандарин. – Значит, ни в какую платить не хочешь? Ну что ж, ты можешь послужить Сыну неба и по-другому. Сейчас возобновили строительство Великой стены и туда нужны работники. Не хочешь там покарячиться? Говорят, дохляки вроде тебя там дольше полугода не живут! Но это ничего, их кости сделают стену крепче!

Тут другой солдат, до сих пор стерегший мерина, подошел и шепнул мандарину на ухо:

– Господин, солнце уже клонится к закату. Вы обещали отужинать с главой уезда, а путь туда не близкий.

Чиновник вздохнул.

– Ох, тяжела служба на благо Сына неба. Ладно, едем.

Он брезгливо, точно крысиный труп, отпихнул крестьянина и тот безвольно шлепнулся в грязь. Чиновник с удивительной для его грузного тела ловкостью запрыгнул на мерина и шагом пустил его по разбитой дороге. Солдаты сопровождали начальника пешком: один немного впереди, другой – позади. Линь, приподнявшись на руках, провожал их взглядом, пока непрошенные гости не скрылись за стеной гаоляна. Тут лицо крестьянина перекосилось, а из его глаз обильно закапали слезы.

– Проклятые кровопийцы! – простонал он, размазывая по щекам грязь вперемежку с соленой влагой. – Досуха все соки высосать хотите! – Дэн в отчаянии поглядел на небо. – Тьфу, и эти ничем не помогают. Сколько я молился, помогал строить и украшать храм в нашей деревне, и что? Сперва засуха, а затем на другой год – наводнение. Потом – смерть родителей, а теперь какая-то дурацкая война и обдираловка. Будто мы без того мало страдали?! Где эта проклятая справедливость и почему небеса столь жестоки?!

[1] Название китайского чиновника.

[2] Традиционный китайский дом с двускатной крышей, в основном в сельской местности.

[3] То есть, император.

Глава 2

Он был огромен – выше самых высоких гор – и напоминал нечто среднее между орангутангом и медведем. Плечистая, почти квадратная тварь с толстыми кривыми ногами, сплошь покрытая черным мехом. Вот только ни у одной обезьяны нет целой тысячи рук, каждая из которых сжимала бы оружие – копья, мечи, щиты, булавы, ваджры[1] – все, что только смогли изобрести для убийства на земле, под и над ней. Шею монстра украшало ожерелье из черепов и костей, и оно отлично подходило к его роже – уродливой, сморщенной, с носом-пятачком и пастью, которая не закрывалась из-за устрашающего вида клыков. Слюна обильно капала со свисавшего до груди языка, а глаза пылали, как колодцы в преисподнюю. Целая роща из переплетенных рогов венчала голову чудища, а волны жаркого пламени служили ему мантией.

Никто не знал, откуда взялось это страшилище: может, люди в своей алчности слишком глубоко вспороли плоть земли и разбудили дремавший там ужас? Или злой чародей, обиженный на весь свет, призвал его? Или просто переполнилась чаша терпения небес, уставших взирать на грехи человечества? Впрочем, какая разница? В тот день монстр заслонил собою синеву дня, и солнце скрылось, парализованное страхом. Чудовище огляделось, принюхалось и от его рева раскололись горы. Потрясая оружием, двинулось оно по землям Поднебесной, и от каждого его шага стонала твердь.

Полноводные реки вскипели и вышли из берегов, леса в один миг обратились в золу, а поля напитались ядом, на годы став бесплодной пустыней. Звери и птицы бежали от чудища, но оно ловким движением лапы ловило их, точно мошкару, и уже изжаренных отправляло в рот. Люди прятались в крепостях, моля правителей о защите, уходили в горы и закапывались в глубочайшие норы, но все было тщетно. Самые мощные стены рассыпались от единого удара монстра, словно не из камня сделаны были они, а из песка. Только стоял великий и шумный город – и вот уже не оставалось ничего, кроме груды зловонных развалин, перемазанных кровью.

Правители посылали на бой с чудищем великие армии, отлично обученные и экипированные, ведомые талантливыми полководцами, но… Едва вдали показывалась исполинская фигура, как закаленные бойцы кричали от страха и разбегались. Тех, кто смел драться, ждала горькая судьба: монстр топтал их, крушил, одним взмахом палицы размазывая по нескольку полков, а уцелевших хватал и жрал, как медведь глотает муравьев. Никто не мог остановить страшилище, и даже бессмертные боги попрятались в своих чертогах, не решаясь и носу высунуть наружу. Не было конца бесчинствам чудища и казалось, что настали последние дни мира.

Но не все еще было потеряно. В те далекие времена славилась Поднебесная могучими героями и великими праведниками. Так, жили среди людей два брата – Гунь и Юй. Богато одарили их боги: Гунь отличался невиданной силой, а ловкости его могла позавидовать любая обезьяна, Юй же с детских лет был известен изощренным умом. В молодости не знали они, куда применить свои дары и вели жизнь неправедную и разгульную. Продолжалось это до тех пор, пока они, путешествуя по горной местности, не набрели на жилище буддийского отшельника.

– Слушай, брат! Этот монах тут наверняка не просто так сидит, а берет плату за проход, ведь путь через горы лишь один, – заметил Юй. – Не зная дороги, заплутаешь и погибнешь, потому надо спросить совета у знающего человека. Чиновники и купцы, воины и аристократы ходили здесь, и все они платили этому хитрецу. Поди немало сокровищ накопил он в пещере за долгие годы!

– И то верно, – согласился Гунь, разминая тяжелые кулаки. – Вытрясем у него все до последней монеты, а коли запираться станет, так убьем!

Сказано – сделано. Грубо схватив монаха за грудки, Гунь потребовал у него показать, где спрятаны сокровища, но тот лишь кротко ответил, что в пещере пусто. Тогда Юй извлек множество хитрых инструментов, содрал с монаха одежду и подверг его самым изощренным пыткам. Однако монах лишь тихо молился и смиренно просил злодеев удалиться. Наконец у Гуня кончилось терпение. Сгреб он монаха и в ярости хотел разбить его голову о камни.

Вдруг раздался оглушительный гром, скалы вздрогнули до самых корней, а буяна парализовало. В один миг его молодое, крепкое тело сделалось, как высохшее дерево: коричневым, сморщенным, с распухшими суставами. Не то что драться, даже дышать Гунь мог теперь лишь с большим трудом. Юй, испугавшись, выбежал из пещеры, однако и его не миновала кара. Споткнулся он, повалился в небольшое озерцо, и в тот же миг вся вода будто впиталась в его тело: раздулось оно, как шар. Кожа обмякла и начала слезать клочками, обнажив зловонные язвы. Принялся слизняком извиваться Юй, стеная от невыносимой боли.

В слезах Гунь и Юй подползли к ногам святого старца и стали молить его о прощении. Он ответил им, что сам не держит зла, но виноваты они перед небесами. Теперь, чтобы заслужить искупление, должны обойти они целый свет и совершить немало подвигов. Делать нечего – уж больно донимали их нежданные хвори, – согласились двое героев. Понятно, что в таком состоянии далеко бы они не ушли, и потому монах возложил на них руки и стал истово молиться. Тогда дали им боги небольшое послабление: при свете дня Гунь и Юй выздоравливали, делаясь молодыми и статными богатырями, но едва солнце скрывалось, как наваливалось на них проклятие, и страшно мучились они.

И вот отправились герои странствовать по свету. Они много постились и молились, изнуряли плоть жестокими тренировками и все – чтобы укрепить тело и дух, ведь немалая сила и твердость духа нужны были им для славных дел. Они помогали крестьянам, расчищая дикие леса и обустраивая горные террасы, возводили города.

Окрепнув на этом, стали они исполнять более трудные задания отшельника. Побывали они на краю мира, и нашли там волшебный цветок, который только один мог послужить средством от страшного мора, обрушившегося на Поднебесную. Потом отправились они далеко на север, где обитал ядовитый дракон, наславший эту напасть на людей, и сразили его. Милостью небес кровь дракона – черная и зловонная – превратилась в могучую реку, именуемую Хэйлунцзян[2]. Сразили они семью тигров-людоедов, терроризировавших горные районы в провинции Юньнань. Совершили они и великое путешествие на далекий запад, чтобы отыскать там магические жемчужины, исполняющие желания. Что угодно могли получить они за них, но, памятуя завет наставника, пожелали лишь счастья и процветания для народа Поднебесной. Нет числа разбойничьим шайкам, которые истребили они или предали правосудию, равно как никто бы не сосчитал всех чудовищ и прочих ужасов, которые победили и преодолели два героя.

Слава о Гуне и Юе широко разнеслась по всей стране и, подобно штормовому морю, перехлестнулась через ее пределы, достигнув краев, где обитают самые дикие варвары. Однако все было тщетно: никак не оставляло проклятие богатырей, и когда землю укрывала ночь, все люди отдыхали, а герои терпели невыносимые муки. Что-то еще требовали от них небеса, и не ясно было, чего именно.

Но тут явилось ужасающее чудовище, грозившее не только погубить людей, животных и растения, но и обрушить сами небеса, расколоть землю и испарить океан. Не такое ли испытание приготовили боги для Гуня и Юя?

В крайнем волнении пришли они к пещере мудреца и наставника. Спросили они, в том ли веление судьбы, чтобы они освободили мир от такого монстра? Отвечал им монах, что смертным не дано познать волю небес, как бы они ни пытались. Впрочем, если хотят они, то могут попробовать. Только помнить им нужно, что обычным оружием, как бы совершенно ни было оно, не победить порождение зла. Дело вот в чем: сражаясь, приносят они боль и погибель, а потому не важно, за правое ли дело бьются они или за худое. Лишь добром, непротивлением и милосердием должно побороть любую неправду. Смутились этими речами Гунь и Юй, но решили, что не время им ждать и распутывать хитросплетения слов мудреца: надо действовать, пока Поднебесная не обратилась целиком в выжженную пустошь.

Взял тогда Гунь свой верный гуань дао[3]: даже самая крепкая броня не могла противостоять ему, и легко разрубал ей герой даже могучие скалы. Никто не сможет противостать разъяренному буйволу, – похвалялся он. Юй же подпоясался лю син чуй[4], а также взял сумку, куда положил много хитрых штуковин. Не мог он тягаться с братом в силе, зато был известен ловкостью и смекалкой. Оружие его молнией носилось в воздухе, и нельзя было уследить за его движениями, а сработанные им изобретения способны были обмануть, запугать, ослепить, запутать кого угодно. Мудрый сокол не показывает своих когтей, – усмехался он.

Снарядившись как следует и вознеся горячую молитву, а также принеся богам обильные жертвы, выступили богатыри против монстра. Не стали они долго увещевать его и пытаться склонить к миру, ведь это было бы столь же тщетно, как говорить с бешеной собакой. Нет, сразу же подпрыгнул Гунь до небес и, широко размахнувшись, поразил чудище глефой в лоб. А Юй тем временем, чтобы помочь брату, выпустил едкий туман. Плотным облаком закрыл он весь небосвод, и тут же сработали и другие изобретения хитреца. Под ногами монстра открылись ловчие ямы, полные кольев, смазанных ядом. Не могло страшилище миновать их, ибо ничего не видно было во мгле.

Действительно: чудище не ожидало, что кто-то еще посмеет тягаться с ним. Получило оно могучий удар промеж глаз и заревело, и пошатнулось. Споткнувшись, рухнуло оно в яму, и в тот же миг ноги его опутали липкие сети, тысячи отравленных копий впились в его шкуру. Казалось, победа близка, потому сердца героев исполнились радостью и тщеславием.

Но не тут-то было. Встряхнувшись, монстр без особого труда выбрался на ровное место и стало ясно, что вопил он не от боли, а всего лишь от досады. Богатыри приготовились к новой атаке, но тут обрушилась на них вся ярость чудовища. Всего раз дохнуло оно, и вся долина потонула в вихре испепеляющего пламени. Одной рукой взмахнул монстр ваджрой, и с неба подобно ливню из стрел обрушились бессчетные молнии. Другой рукой пустил он чакру[5], и острое лезвие ее сбрило горный хребет, так что рассыпался тот в прах. Третьей рукой метнуло чудище копье, и пропороло оно в земле гигантское ущелье, полное кипящей лавы. Четвертой рукой взмахнул исполин веером из остро отточенных лепестков, и буря обрушилась на долину. Оказалась она настолько мощной, что великая крепость, стен которой не могли поколебать тысячелетия войн, рассыпалась на куски, и улетели те неведомо куда. Пятой рукой щелкнул монстр кнутом, и вышло из берегов море, и захлестнула поле брани волна выше гор Куньлунь.

Лишь напрягши всю свою богатырскую силу смог Гунь выстоять от такой атаки, и только нечеловеческая хитрость позволила Юю укрыться. Однако стало ясно, что долго им не продержаться. Как же быть, если оружие бессильно? Думали они, что погибли, а вместе с ними пришел конец и целой Вселенной. И вспомнили они слова мудреца, и осенило их. Бросили герои оружие и опустились на колени, принявшись истово молиться. Более не противились они, считая, что коли выпал им жребий погибнуть, то так тому и быть. Как знать, вдруг, очистившись страданием, переродятся они для лучшей участи?

Видя это, монстр разразился громовым хохотом и пустился в пляс, от которого застонала земля. Решил он, что уже победил. Раз прославленные герои склонились перед ним, и никто не смеет более выйти на бой, то мир принадлежит ему. Разрушит он все до основания и перестроит по своему извращенному вкусу. Натешившись, чудище протянуло к богатырям тысячу своих лап, чтобы не просто пришибить Гуня и Юя, а размазать их тонким слоем по всей Поднебесной. Богатыри смиренно молились и не пытались защититься.

И вдруг было явлено чудо. Полыхнула ярчайшая вспышка, будто тысяча солнц разом зажглись на небе, и всю долину залил такой жар, что ручьями камень потек с гор. В тот же миг меч Юя, хотя герой и не прикоснулся к нему, поднялся в воздух, принялся извиваться и вытягиваться, став похожим на серебряного дракона. Выплюнул тот из своей пасти мириады огненных дисков. Злыми шершнями пронзили они небосвод и обрушились на чудище, пригвоздив то к земле. Следом опустился и сам дракон, крепко связав монстра. Тогда и оружие Гуня пришло в движение. Выпустив сноп огня, стрелой взвилось оно в воздух и поразило чудище в самое сердце. Жутко взвыло страшилище, но крик тот быстро оборвался, когда обратилось его тело в горный кряж, покрытый копотью. Так повержен был самый ужасный враг Поднебесной: не силой воли, и не яростью, а только смирением.

Уцелевшие люди выбирались из укрытий и славили богатырей, осыпали их цветами. Крестьяне подносили им лучшие из даров земли, купцы предлагали роскошную одежду и украшения, аристократы сулили в жены красавиц-дочерей с богатым приданым, а Сын Неба посулил им посты первых своих сановников.

Однако никаких наград не приняли Гунь и Юй. Осознали они, что не зря небеса наслали на Срединное государство такую кару: за гордыню и пороки людей явлена она, страстями их порождена она. Теперь избавились герои от всех низменных жажд, и умиротворился мятежный дух их. Заодно как по волшебству и плоть богатырей очистилась от проклятия. Они выучили свой урок, и потому служение их было завершено. Покинули они этот суетный мир и решили стать монахами-отшельниками, поселившись на склонах гор Куньлунь[6]. Никто после не встречал их, но сказывали, что после кончины были взяты они в столицу небесного государя Шан-ди[7].

В то же время долина, где отгремела битва Гуня и Юя с чудовищем, обрела дурную славу. Рассказывали, что всякий, кто рисковал пройти через нее или тем более там поселиться, вскоре бывал наказан ужасными болезнями. Кожа его краснела и покрывалась незаживающими язвами, одолевала его невыносимая слабость и расстройство желудка, а, кроме того, выпадали все его волосы. Особенно опасно было приближаться к горному кряжу, в который обратилось чудище. Тогда люди решили, что монстр не был уничтожен насовсем, а лишь запечатан он и злая сила его просачивается наружу.

Однако время шло, и дела тех дней перешли в разряд легенд. Из тех, которые все слышали, да никто уже в них особо не верит. Спустя сотни лет крестьяне, разыскивая незанятую землю, поселились в долине, а через горный кряж протянулась дорога. Вроде бы, ослабело проклятие, лежавшее на крае том и более никто не боялся тех мест.

Впрочем, вероятно причина того крылась в ином. Пороки никуда не делись. Как человека не увещевай, по-прежнему более влечет его дурное, чем благо. Вот и тянутся люди к месту заключения демона. А коли так, то есть у него шанс возродиться.

[1] Распространенный аксессуар и ритуальное оружие восточных божеств – символ грома, который, по преданию, позволяет метать молнии.

[2] Китайское название реки Амур.

[3] Род глефы: широкий клинок на длинном древке, сочетает качества меча, копья и шеста.

[4] Китайское оружие: парный молот-метеор, то есть, два металлических шара, соединенных цепью.

[5] Метательное оружие в виде остро заточенного кольца.

[6] По китайским представлениям, в этих горах располагался даосский рай, столица богини Си-ван-му.

[7] В китайской мифологии – верховное божество, владыка небес.

Глава 3

– А-а-ахх! – выдохнул Линь, резко садясь на лежанке.

Он повел головой по сторонам, вглядываясь в ночную темноту. Слух разрывали надсадный треск и стрекотание, в темных углах комнаты метались уродливые тени. Что это? Дэн пугливо натянул одеяло до подбородка, зашарил по циновкам у изголовья. Пальцы сжались на чем-то продолговатом и гладком. Рукоятка меча? Верно, он должен продолжить бой, ведь больше некому остановить демона!

Однако секунды шли, и ничего не менялось, а тишину ночи нарушало лишь стрекотание… цикад да еще яростный рокот сердца в ушах. Продолговатый предмет скользнул по циновкам, заставив выпрыгнуть из укромного уголка рядом с очагом… всего лишь сверчка. Поджав губы Линь с досадой посмотрел на бамбуковую палку: да, он всегда клал ее рядом с лежанкой на случай, если в фанзу ночью залезут воры, однако это отнюдь не меч легендарных героев. Что ж, крестьянину иного и не полагалось…

Вздохнув, Дэн откинулся на спину и заерзал, пристраиваясь поудобнее на жестковатом валике из старого тряпья. Несмотря на весну, воздух был, как свежесваренный рисовый кисель, и тело под тонким одеялом покрывал липкий пот. А ведь он и кан[1] с нового года не топил – экономил! Духота действовала на нервы. Еще больше раздражала привычная обстановка комнаты – хорошо еще, что темнота скрадывала ее убогость. Разве тут есть место демонам и богам, отважным героям, приключениям и подвигам? Нет, здесь существуют лишь изнурительная однообразная работа и алчные чиновники. Линь поморщился, словно от зубной боли, настроение сделалось столь же черным, как мрак на дне самой глубокой пещеры. Впрочем, сегодня злило буквально все: сверчок, который деловито ползал где-то на полке с горшками, монотонное верещание цикад, тоскливый перелай собак где-то вдалеке. Привычный поганый мир… как было бы здорово, если бы он провалился в преисподнюю!

Чтобы отвлечься, Дэн перевернулся на бок и принялся вспоминать сон.

«Гунь и Юй, легендарные богатыри. Истории об их подвигах известны всем. Помню, в детстве мы с друзьями нередко в них играли, и мне вечно доставалась роль демона. Обидно быть побитым! Видно, такая уж у меня судьба, начинать хорошо и потом вляпываться в дерьмо. Но почему такое приснилось именно сейчас?»

Все! Спать не было сил! Хотя на дворе стоял, наверное, час быка[2], но веки Линя упорно не хотели слипаться. Вчерашний инцидент с мандарином как живой встал перед глазами, и в душе ведьминым котлом забурлила злость. Заодно память о различных неурядицах лавиной накрыла голову крестьянина. Где уж тут дрыхнуть, когда надо думать, как выйти из положения?

Наскоро одевшись, Дэн подхватил бамбуковую палку и вышел во двор. Старая луна умерла, а новой еще предстояло родиться, а потому вокруг угадывались лишь неясные тени. Пришлось остановиться, пока глаза не привыкли к темноте. Однако долго оставаться на одном месте Линь не мог: внутри у него будто ворочался маленький, но очень злой дракон, ища выхода. В крайнем раздражении крестьянин вышел за порог. Неслышно миновав ряды наскоро слепленных лачуг, он зашагал по раскисшей дороге, петлявшей среди рисовых чеков.

Как ему поступить? Если он соберет все, что только можно, все равно не сможет оплатить налог. После прошлогоднего наводнения все крестьяне в уезде совсем обнищали, и надежда была лишь на хороший урожай, но его придется ждать до осени. Платить же надо было прямо сейчас. Может, удариться в бега – прямо сейчас, в чем есть? На первый взгляд идея казалась привлекательной, однако… Действительно, на севере сейчас возобновили строительство Великой стены, приостановленное почти полтора века назад. Властям нужны рабочие, и теперь по всем дорогам то и дело попадались разъезды солдат. Потому простой люд старался или вовсе не покидать родных мест, или путешествовать по малым тропам, не попадаясь на глаза. Казалось бы, после наводнения должно появиться множество бродяг, но ничего подобного: не сможешь ответить, чей ты и куда идешь, как сразу же бросят в уездную тюрьму, а там и на стену угодишь. Какой смысл бежать, если в итоге все равно окажешься на стройке? Проще тогда выждать отпущенный мандарином срок и не внести плату. Можно и вовсе прямо сейчас кинуться головой в омут: результат тот же, только быстрее и без лишних мучений.

Еще идеи? Ага… Дэн нахмурился и покрепче сжал палку. Неподалеку лежал перекресток важных дорог. Вдруг там поедет какой купец – один, в неброской одежде, чтобы сэкономить на охране – или просто богатый крестьянин с ярмарки возвращаться станет. Ограбить недотепу, да и все заплатить, а может и останется чего. Скоро новолуние, в придорожных зарослях грабителя не заметят, и бездыханное тело потом спрятать легко. Стоило попробовать?

Линь, хищно оскалившись, прибавил шагу.

Забравшись в молодую поросль гаоляна, Дэн накидал на себя старой листвы, вжался в землю и весь превратился в слух. Крепко сжимая бамбуковую палку, он даже дышать старался потише и пореже, а уши его заболели от напряжения. Ничего… только цикады сверлили мозг своим надсадным верещанием, да где-то далеко в речной заводи выводили рулады лягушки. Возможно, Линь начал бы дремать, но от влажной земли тянуло холодом. Его начала колотить крупная дрожь, а дракончик зла в груди уже грозил разорвать свое вместилище. Однако вскоре там заморосил сперва мелкий, а потом все больше набиравший силу дождик отчаяния.

«Неужели боги окончательно отвернулись от меня? Зачем я отдал свои последние сбережения на храм и сам помогал его отстраивать? Что за жестокая судьба?!»

Чу! В тот момент, когда терпеть холод и растущую ломоту в затекших членах сделалось невмоготу, Дэн услышал… шаги? Сперва он подумал, что воображение играет с ним шутки, но нет: действительно со стороны дороги донеслось неровное, будто застенчивое чваканье. Путник, причем скорее всего бедный: кто еще попрется в одиночку посреди ночи, да еще по грязи?

Крестьянин было поморщился, как если бы его за щеку укусил москит, но потом призадумался. Ну да, на всякой голытьбе много не заработаешь, но был ли у него выбор? Богатые купцы или чиновники не поедут ночью, и все же прихватят с собой парочку дюжих телохранителей. Где Линю с ними справиться? Зря он надеялся на одинокого и состоятельного путника…

Эх, надо было послушаться бабку, которая хотела отдать его в монастырь, ведь ему, младшему сыну, наследство не светило. Однако по их уезду прошлась острой косой чума, унеся и бабку, и старших брата и сестру. Дэн бы тоже окочурился, но в тот момент ездил с отцом по делам в другую провинцию, а в итоге выжил и унаследовал все хозяйство. Думал, что ему повезло. Куда там! Жизнь в монастыре нелегка, но зато всегда есть крыша над головой, еда и никакие чиновники не будут вынимать душу. Глядишь, научился бы кое-чему, а потом мог и сбежать, если б надоело послушания нести да молиться. Монахов все уважают, а мастер кун-фу без куска хлеба не останется. Но что есть, то есть: авось с одним бедняком он как-нибудь сладит и раздобудет у него хоть что-то путнее?

Подобно тигру поднявшись на четвереньки и стараясь не задеть ни одного стебля, Линь начал красться к обочине. Вот и дорога. Жидкая пелена облаков разошлась, и в бледном свете звезд Дэн различил одинокую фигуру. Человек неспешно брел, опираясь на посох, а за спиной у него виднелась объемистая котомка. Вдруг там на дне припрятаны какие-нибудь деньжата или парень хотя бы тащил с собой запас снеди? Наверняка он глядел только на дорогу, думая, как бы не споткнуться и за окрестностями не следил. Линь напружинился. Его губы растянулись в плотоядной ухмылке, а сердце, казалось, уже готово было выпрыгнуть из груди и само, не дожидаясь хозяина, наброситься на незнакомца. Но нет, нужно было дождаться наилучшего момента. Вот прохожий миновал засаду и, повернув на очередном изгибе тракта, оказался к начинающему разбойнику спиной. Пора!

Одним прыжком Дэн выскочил из зарослей. Он поскользнулся и едва не упал, но все же сумел удержать равновесие. Два широких, громких шага, брызги мутной жижи из-под ног и широкий, до боли в спине замах палкой. Человек обернулся. Поздно! Конец палки уже со свистом несся к его макушке. Взрыв радости и азарта! Так вот что такое настоящая жизнь! Она – не унылое ковыряние на рисовом поле, а вот это – приключения!

Что?! Путник внезапно стал на две головы ниже, а потом… исчез! Палка бесполезно рассекла воздух, и Линь едва удержал равновесие. Он завертел головой в поисках цели, но тут его запястья – сначала правое, а потом и левое – взорвались острой болью. Палка вывалилась из онемевших пальцев. Потом кто-то жестко схватил его пониже локтя и резко вывернул руку за спину. Рубящий удар по затылку окрасил ночь фейерверком искр. Превозмогая боль, Дэн попытался вывернуться, но тут же в область почек словно врезался таран – один раз, а потом сразу еще и другой. Линь захрипел, его ноги подкосились. Мешком с землей он повалился на дорогу, и кто-то ловко запрыгнул на него, будто на коня. Тонкие и твердые, как ветки акации, пальцы обхватили его шею сзади и вдавили лицо в грязь. Линь заизвивался червяком, но его грубо саданули под ребра, и он присмирел. О, нет, только не снова! Второй раз за те же сутки его заставляют жрать землю!

Он ощутил над ухом хрипловатое дыхание. Ветерок, по весне пролетев над выгребной ямой, и то бывает свежее.

– И кто тут такой резвый? Зачем бросаешься на честных путников? – раздался неприятный голос, больше похожий на скрип давно засохшего дерева.

Ох, быть может, Дэн нарвался на злого духа или мертвяка? Леденея от ужаса, он как мог вывернул голову и увидел морщинистое лицо с жиденькой бороденкой. Тонкие губы незнакомца изгибались в широкой приветливой улыбке, но глазки-щелочки пугали. В них мерцал желтый огонек. Линь уже видел такой, только на совсем другом лице, и сейчас боль мешала ему вспомнить, на каком именно.

– Смилуйтесь, добрый человек! – взмолился Дэн. – Дурак я, не подумал, что делаю!

– Ишь, хитрый какой! – усмехнулся старик. – Пущу тебя, а ты снова кинешься? Ты молодой, а я – развалина, мне с тобой долго не протанцевать.

– Нет, простите, ради всего святого! Я не разбойник, я всего лишь бедный крестьянин! Просто от нужды дурные мысли в голову налезли.

– Врешь поди, ну да ладно.

Старик столь же ловко спрыгнул с незадачливого грабителя и протянул ему маленькую, сухонькую ладонь. Теперь Линь, поднявшись на колени, смог его разглядеть. Низенький худой дедок в простом халате, штанах и круглой шапочке – судя по всему, даосский монах. Выглядел он вполне дружелюбно, но… едва Дэн протянул ему руку, как монах неуловимым движением ухватил его за безымянный палец и… тот встал набекрень. Ночную темноту вспорол истошный вопль крестьянина, а старичок заулыбался еще шире. Казалось, боль обидчика доставила ему почти физическое удовольствие. Да, зря Линь затеял все это: в самом деле, если человек путешествует ночью один, то у него или не все в порядке с головой, или он может за себя постоять. В любом случае, с ним лучше не связываться!

– Простите меня, святой человек! – бухнувшись монаху в ноги, взвыл Дэн. – Обещаю, отныне и мысли дурной в моей непутевой голове не будет. Хотите, завтра же уйду каяться?

Монах поморщился так, будто ему под нос сунули коровью лепешку.

– На что мне твое покаяние? Я просто тебе урок небольшой преподал, чтобы больше на глупости не тянуло, – тут он легким, можно сказать, поглаживающим движением вправил Линю палец и тот с удивлением понял, что боль исчезла.

Старец неспешно направился к обочине, туда, где под тутовым деревом лежала трухлявая колода.

– Давай сюда, – монах похлопал по колоде. – Посидим, потолкуем. Расскажешь мне, как до такой жизни докатился. Глядишь, помогу чем.

Лицо Дэна удивленно вытянулось, но спорить он не решился и послушно уселся рядом. Азарт и возбуждение рассеялись, как утренний туман над рекой, злость отступила и матерым медведем на плечи навалилась смертельная усталость. Можно было подумать, что сердце вместе со всеми внутренностями растворились, вытекли, смешавшись с грязью пока он валялся на дороге. Теперь в груди сосала мучительная пустота. Голова вдруг стала очень тяжелой, и Линь уронил ее на руки.

– Да, я на самом деле обычный крестьянин и никогда не помышлял о дурном…

– Ага, мне померещилось впотьмах, конечно-конечно, – ехидно вставил монах.

– Все правда! – взвился Дэн. Ему страсть как захотелось отвесить старичку крепкую затрещину, но силы снова покинули его, да и в сустав пальца воткнулась новая игла боли. – Просто довели нас в деревне, а меня – особенно. В прошлом году наш уезд крепко пострадал от наводнения, мы едва смогли все наладить. Еще налоги заплатили немалые, а тут опять эти кровопийцы явились, новых денег требуют. Мол, варваров на севере отогнать надо, стену строить, – он скрипнул зубами и сжал кулаки. – Я понимаю, оно для страны нужно, но мне с того не легче. Как жить-то буду, коли все отдам? Причем мне, кажись, больше всех достается. Пускай со старосты требуют, я знаю, у него есть. Мне, когда я мальцом был, вот чего папаша рассказывал. Мол, однажды неподалеку от нас купеческая джонка разбилась, и староста с родней много чего оттуда повытаскали.

– Не должно зариться на чужое, – наставительно погрозив Линю пальцем, заметил монах. – Человек должен следовать срединному пути, избегая и зла, и чрезмерного блага. Да будет сердце твое, как гладь пруда в тихий солнечный день, и жизнь потихоньку наладится сама собой.

– Знаю, знаю! – с раздражением отмахнулся Дэн. – Но как мне сейчас быть? Так и так налоги платить нужно, а где мне денег взять? Я и трудился в поте лица, и молился. Вон, последнее отдал на восстановление храма в прошлом году. Вместо того чтобы свою фанзу чинить, все в кумирне работал. Где мне благодарность за это? Могли бы и помочь боги в тяжкий час!

– Нам не дано познать путей неба и судьбы, – развел руками монах. – Кто знает, что и почему они тебе готовят? Однако… – его тон сменился на заговорщический шепот, – быть может, они все же тебя услышали. Знаешь легенду о Гуне и Юе, а также ужасном демоне?

– Еще бы! – фыркнул Линь. – Эту сказку у нас в детстве все слышали. Говорят, где-то здесь эта битва тысячу лет назад произошла. Только мне что с того?

– А то, что со временем печать слабеет. Та самая, которая на демона наложена. Видишь вон ту гору? – тонкий палец монаха указал на поднимавшуюся из тумана вершину, похожую на драконий клык. – Я проходил там пару дней назад и заприметил пещеру. Было холодно и сыро, вот и решил в ней заночевать. А теперь гляди, чего нашел.

Старик сунул Дэну под нос раскрытую ладонь и на ней блеснул золотой кругляш! Как зачарованный, Линь потянулся к монете, но даос ловко спрятал сокровище.

– Пригодится для нужд моей обители, – сказал он и легонько, но на удивление больно щелкнул Дэна по носу. – Наша вера учит, что каждому надо потрудиться ради своего счастья. Если одни боги тебе не помогли, то может, другие окажутся милостивее? Усек? Ну так действуй! – в его глазах снова мелькнул огонек, а ухмылка и вовсе придала лицу демонический ореол.

[1] Возвышение на полу – печь, совмещенная с лежанкой.

[2] То есть, между часом и двумя ночи. Каждый час в древнем Китае обозначался по зверям, составляющим зодиакальный цикл. Час быка по китайским представлениям – самый мрачный и опасный в сутках, когда властвуют демоны и призраки.

Глава 4

Когда первые лучи рассвета вызолотили укутавшее горы молочное покрывало тумана, Линь преодолел последний поворот дороги. Громко отдуваясь, он присел на плоский валун. Разбросанные тут и там глыбы базальта подернулись инеем, а впереди, на фоне светлеющего неба, блистали серебром драконовы клыки вершин. Однако Дэну было так жарко, как будто он целый день трудился на залитом летним зноем поле.

«Ладно, – подумал он, глядя на дорогу, которая желтой чешуйчатой змеей сползала в долину. – Я достиг седловины, что дальше?»

Он обшарил взглядом окрестности. Единственное, что привлекало внимание в этом каменном хаосе – небольшая статуя Будды. Судя по всему, она отмечала седловину перевала, и ее поднятая рука благословляла путников. Благостная улыбка на лике просветленного показалась Линю настолько противной, что он сплюнул. Что, небеса опять посмеялись над ним? Где тут эта проклятая пещера? Ни грота, ни малой впадины или хотя бы расселины, в которую можно протиснуться! Выходит, он зря сюда поднимался? Ну да, монах видимо решил дать Дэну такое упражнение, чтобы тот осознал суетность бытия и пережил парочку озарений. Спасибо, старый козел!

– Провалиться вам всем со своими святошами! – прорычал Линь. – Никакого проку от вас! Ну и на что мне молитвы?! Как помощь нужна, от богов ее не дождешься! – с этими словами он поднял увесистый камень и со всего размаху запустил им в Будду.

Вообще, он никогда не был силен в бросках. Помнится, мальчишки нередко играли на берегу реки: собирали там гальку и соревновались, кто дальше кинет да у кого камень больше раз подпрыгнет на воде. Линь никогда в таком не участвовал: получалось настолько плохо, что над ним все гоготали. Но… быть может, ему не хватало мотивации? Сейчас камень впечатался в лик святого с такой силой, что тот рассекла трещина. Нос статуи, без проблем продержавшийся на своем месте века, отвалился и с глухим стуком запрыгал по камням. Дэн невольно съежился. Внушенный с детства страх зашевелился в груди. А что если небеса накажут его за святотатство? Казалось, выражение лица Будды изменилось, и теперь он нахмурил тонкие брови, а губы изогнулись в гримасе презрения.

Поднявшись на ноги, Линь хотел было подойти к статуе, но не решился и приблизился к тому уступчику, за которым скрылся отбитый нос. Крестьянин сам не знал, чего хотел: спуститься и найти кусок гранита, чтобы приставить его на место? Разве это поможет в его бедах? Но как бы то ни было, через миг он забыл о статуе и замер.

Внизу, в углу небольшой площадки, густо посыпанной битым щебнем, темнела дыра листовидной формы. Небольшая, всего чуть выше роста Дэна, но если бы на его собственном поле образовался провал такого же размера, он бы и то взволновался меньше. Можно ли туда добраться? Склон был почти отвесным и опускался на добрый десяток чжан[1]. Несколько страшновато, но стоило попробовать. Последние колебания оставили крестьянина, когда луч выглянувшего из-за ближнего пика солнца проник на эту площадку. Внизу что-то блеснуло. Серебро или просто обледеневший камень?!

Не теряя больше времени, Линь начал спускаться. Сперва дело шло споро, но вскоре решимость истаяла, и страх ядовитым драконом обвил тело, впился когтистыми лапами в горло. Мелкие камешки осыпались под пальцами, поношенные кайлу[2] скользили. Миновала пара кэ[3], и идея спуститься уже не казалась Дэну такой хорошей. Силы покидали его, словно вода – продырявленный мех, и каждый новый чи[4] склона давался с все большим трудом.

«Соберись, падаль! – обругал он себя. – Хочешь на стену отправиться? Если нет, то держись. Ну сдохнешь ты тут, и что? Это легче и быстрее, чем от непосильной работы и побоев!»

Обычно небеса глухи к людским мольбам, но иногда легко исполняют глупые пожелания. Едва Линь закончил последнюю мысль, как левая кайлу повисла в пустоте: увы, отполированная о землю подошва из соломы легко скользила на снегу. Вскрикнув, крестьянин задергал ногой, порывисто ухватился за выступавший чуть в стороне камень и… понял, что падает. Сердце замерло, и спина одеревенела, ожидая жесткого поцелуя скал. Снег и пыль вихрем взвились над падающим, и… Дэн сам не понял, что случилось. Внезапно его падение резко замедлилось. Даже если бы его подвергли пытке линчи[5], то он все равно бы утверждал, что пыль и снег скрутились в тугой жгут, и тот обвил его запястье. Показалось, или когтистая лапа высунулась из трещины меж камней и удержала его? Он все же отбил себе зад, но это ерунда по сравнению с тем, что могло случиться после падения с высоты примерно трех-четырех чжан.

– Ох-хх, будь я проклят! – простонал Линь, вставая и отряхиваясь. С тоской он оглядел и без того латаный халат, который украсила пара новых дыр.

Ладно, надо было идти дальше, пока его не убило если не падение, то холод. Глубоко вдохнув – как будто собирался нырнуть в омут, – Дэн шагнул в темноту пещеры. Сперва чернильный мрак ослепил его, потому он отбил пальцы на ногах о камни, влез руками во что-то склизкое и мерзкое, а еще из глаз полетели искры, когда он ударился лбом о сталактит. Понадобилось напрячь всю силу воли, чтобы сразу же не выскочить из пещеры. Стоило ли оно того? Испытания отнюдь не кончились: всего через пару десятков шагов Линь наткнулся на стену. Неужели тупик?! Волна отчаяния захлестнула сердце, крестьянин заметался, шаря ладонями по обледеневшему камню. Ничего, ничего, ничего! Где же серебро, драгоценности? Неужели луч света обманул его? Силы покинули ноги, и Дэн опустился на колени, слезы потекли по его щекам. Забыв обо всем, он хотел с силой ударить по стене, но кулак провалился в пустоту. Ход? Крестьянин, до боли напрягая зрение, вгляделся во мрак. Так и есть: перед ним виднелось пятно сплошной черноты не более чи в длину и высоту.

Крякнув, Линь с силой ввинтился в дыру. Почти сразу же за что-то зацепился, дернулся, было назад, и застрял окончательно. Внутри все похолодело: выходит, он так и замерзнет здесь, забытый всеми? Нет, не бывать тому! Дэн рванулся раз, другой, третий: в тишине пещеры по ушам резанул звук разрываемой ткани. Эх, он надеялся проходить в этой одежде еще как минимум года два… Оставалось верить: впереди его ждет такое, что компенсирует все потери. Преодолевая боль и страх, рискуя содрать еще и кожу, он кое-как протиснулся через шкуродер. Наверно, усилие оказалось слишком большим, и он кубарем покатился куда-то вперед и вниз. Громкий всплеск – и Линь закашлялся, забарахтался. На миг он испугался, но быстро выбрался на скользкие камни.

– Тьфу, тьфу! – выплюнул он пахнущую гнилым болотом воду.

Понадобилось некоторое время, чтобы боль, растерянность и сердцебиение улеглись, позволив оценить обстановку. Судя по всему, он очутился в просторном гроте: тут было гораздо светлее, и Дэн различил торчащие тут и там колонны, которые подпирали высокий потолок. И да, тут было куда теплее: вместо льда – небольшое озерцо и звук падающих со сталактитов капель.

Что дальше? Линь огляделся и тут его внимание привлек неясный блеск в дальнем конце грота. Сперва крестьянин немного напрягся, вообразив, что это глаза злых духов. Они разозлены явлением незваного гостя и решали, что с ним сделать: разорвать в клочья, съесть или приспособить для какой-нибудь нужды? Однако ничего не происходило, только бешеный стук сердца отмерял уносящееся в небытие время, но вот и его удары стали реже, тише. В самом деле, чего бояться? Как Дэн не молился, боги не откликнулись на его зов. Быть может их и нет вовсе? А существуют ли тогда демоны? Никто, кроме откровенных безумцев не мог бы утверждать, что видал тех или других. Главным образом жизнь людям портят их же сородичи, а откуда им взяться в такой дыре?

Решив так, Дэн приободрился и встал на ноги. Он все еще слегка колебался, однако любопытство было сильнее. Не зря же он пошел на такие приключения? Теперь нельзя было просто бросить все и вернуться. И не зря он так сделал! Миновав несколько чи, Линь остановился, будто неведомые чары мигом обратили его в камень. Прямо перед ним на влажном полу лежали несметные сокровища: доспехи, оружие, кухонная утварь, различные безделушки, монеты – все из золота и серебра, сплошь украшенное драгоценными камнями. Кое-что было перепачкано в грязи, покрылось налетом извести от капавшей сверху воды, но это лишь придавало зрелищу правдоподобия. Иначе Линь запросто бы решил, что ему все померещилось от переутомления. Ноги подкосились и он, дрожа как в лихорадке, подполз к кладу: это далось ему с таким трудом, словно бы демоны целую неделю таскали на нем дрова. На ближайшую кучу золотых изделий Дэн просто рухнул. Он разгребал сокровища, точно золотое море, стараясь прочувствовать этот подарок судьбы каждой частицей кожи. Неужели все взаправду?

«О, великие небеса! – тяжело, с присвистом дыша, повторял он. – Неужели вы меня услышали, пришли на помощь в трудную минуту? Или нет? Верно, это меня монах надоумил. Наверно, прятался тут от непогоды, вот и нашел. Взял себе немного, но больше старику не унести, – Линь воровато огляделся. – Так, надо бы набрать побольше, а то как знать, вдруг без меня еще умники найдутся?»

Он принялся нагребать сокровища куда придется: за пазуху, в рукава, в шапку. Даже штаны внизу завязал и в них засыпал. Второпях сорвал ноготь, уколол до крови ладонь об острый конец серебряной ваджры, ушиб палец о золотую статую Будды, погребенную под грудой бриллиантов. Вскоре Дэн стал похож чуть ли не на раздутую рыбу-кузовок и его ветхая одежда затрещала под тяжестью находок. Крестьянин попытался встать и тут же упал, больно отбив зад. Хуже того, ребра, придавленные драгоценностями, угрожающе хрустнули. Вот уж чего еще не хватало! Все же он как-то должен добраться в деревню, а лучше в город, ведь односельчане сразу же насядут на него с расспросами. Чего доброго еще прирежут темной ночью. Нет, жадность тут ни к чему. С огромным сожалением и мукой, точно отрывая от себя куски кожи, Линь вывалил большую часть сокровищ, оставив лишь разного понемногу. В конце концов, это место непросто найти и он может особенно не бояться за сохранность клада. Что-то припрячет, а другую часть продаст в городе ювелирам, приобретет крепкую повозку и мулов – якобы для хозяйства. А сам без спешки по ночам вывезет находки и навсегда покинет это проклятое захолустье.

Одна мысль об этом придала невиданную бодрость. Дэн даже не встал, а вспрыгнул на ноги: казалось, через его тело проходил жгут из туго скрученных жил, и заключенной в нем силы хватило бы на воплощение в жизнь любых начинаний. Верно, не стоило терять времени попусту. Крестьянин, весело насвистывая, вернулся к тому озерцу, в которое вывалился из шкуродера. В груди шевельнулось беспокойство. Теперь бы только найти нормальный выход…

Неожиданно он понял, что к песенке, которую он насвистывал, примешиваются незнакомые ноты. В чем дело? Он замер и прислушался. Действительно, откуда-то издалека доносились печальные, протяжные звуки, как будто кто-то неуверенно трогал струны гуциня[6]. Поколебавшись, Линь двинулся на них. Может, там жилье? Вот он достиг другого конца пещеры, где она переходила в узкий лаз, в который едва можно было протиснуться. Мало того, в полутьме он больно ударился о что-то твердое.

– Ай! – вскрикнул он. – Какого еще?

Глянув вниз, он увидел перед собой потемневшую от времени статуэтку какого-то божка, установленную в центре сложной, но почти стершейся мандалы[7]. Истуканчик зиждился прямо посреди дороги. Кто вообще додумался поставить тут эту штуку?! В крайнем раздражении крестьянин пнул статуэтку, и она с глухим стуком разлетелась на мелкие камешки. Перешагнув через нее, Дэн двинулся дальше. Звуки гуциня почти сразу стали слышны намного отчетливее, и пришлось зажмуриться, когда в глаза ударил свет. Ого, неужели выход? Линь прибавил шагу.

Он еще пару раз натыкался на выступы стены, ударился лбом о сталактит, но явственный поток чистого, прохладного воздуха, к которому примешивался нежный аромат лилий, не позволял крестьянину остановиться. И вот он почти вывалился на волю, ослепнув на некоторое время от дневного света.

Когда глаза привыкли, он понял, что очутился на узкой тропе, петлявшей среди крутых скал. Рядом с ней журчал студеный ручеек. Не долго думая, крестьянин двинулся вдоль него. Миновав около ли[8], он достиг небольшой долины, формой напоминавшей лепесток лотоса. Тропинка спускалась в нее по изумрудному лугу, на котором свежий ветерок покачивал головки ликорисов. Впереди исполинским драконом дыбился горный хребет, и казалось, что закатное солнце обрызгало его шипастую спину венозной кровью. Ручеек, весело подпрыгивая на склизких валунах, низвергался со скалы в небольшое озерцо, подернутое одеялом тумана. Мало что можно было рассмотреть сквозь него, кроме небольшого мыска, похожего на острие копья. На самой его оконечности высился… небольшой, но изящный павильон.

«Ого, тут и правда кто-то живет! – удивился Линь. – Неужели отшельник? Нет, зачем ему такая роскошная постройка. Тогда… Может, в этой глуши жестокий богач заточил непокорную дочь?»

Крестьянин прибавил шаг. Теперь он не сомневался, что звуки гуциня доносились со стороны павильона. Быть может, он спасет деву, приобретя не только богатство, но и любовь? Одна мысль об этом волновала кровь. Видимо, волновала слишком сильно, и пелена застлала глаза. Линь наступил на неустойчивый камень и кубарем полетел вниз. Ударился пару раз, а потом плюхнулся прямо в ручей. Забарахтался, поднимая со дна черный, липкий ил. Дэн попытался встать, но его будто удержала неведомая сила. Чудилось, или потоки ила щупальцами голодного спрута опутали его? Крестьянин занервничал, рванулся сильнее, и вода закрутилась перед ним воронкой.

– Тьфу, что за напасть! – проворчал он.

В этот миг на дне воронки раскрылось… алое око с огненным зрачком. Оно заглянуло Линю в самую душу, и тело мгновенно сковал паралич.

[1] Мера длины, 3,33 м.

[2] Разновидность китайской обуви, напоминавшая башмаки или тапочки, а у простолюдинов – лапти.

[3] Традиционная китайская мера времени, около 15 минут.

[4] Мера длины, примерно равная 0,33 м.

[5] Особо мучительный способ пытки или смертной казни, сводящийся к отрезанию от тела жертвы небольших фрагментов в течение длительного периода времени.

[6] Семиструнный музыкальный инструмент, разновидность цитры.

[7] Сложный многоугольный рисунок в буддизме, который служит для медитаций и других религиозных практик.

[8] Мера расстояния – 500 м.

Глава 5

– Все, теперь твоя ситуация безнадежна, – сказал Ван Хо, выставив на гобан[1] белый округлый камень.

Хо прикрыл левым рукавом рот, чтобы Сунь Чанъю не видел, как его губы расплылись в торжествующей ухмылке. Не нужно открыто показывать оппоненту, что он – идиот. Благородный муж всегда исполнен достоинства и сдержан. Плюс к этому не стоит дергать демона за усы, ведь сразу видно, в каком состоянии Чанъю. На нежных, как у девушки, щеках проступили желваки, взгляд, казалось, того гляди прожжет доску, а правая ладонь яростно мяла лазоревую полу куртки. Парень, как пучок соломы в жаркий день, был готов вспыхнуть от малейшей искры. Зная горячий нрав товарища, Хо опасался рисковать. Еще чего доброго вспылит – тут не долго и схлопотать, – а потому Хо лишь молча наблюдал. Вон, как этот некультурный теребил заткнутую за пояс метелку из белого конского волоса: эта штука только казалась игрушкой, а на самом деле она – грозное оружие. Своей силой бога ветра Сунь мог и пыльную бурю вызвать.

Чанъю тем временем не замечал его уловок. Он скрипел зубами, юный лоб прорезали глубокие морщины, а в них набрякли капли пота. И это притом, что игроки расположились под навесом уютной беседки, и листва персиковых деревьев укрывала их от лучей восходящего солнца. За невысокой оградкой мирно журчал ручеек, и свежий ветер приносил прохладу с берегов пруда. Оттуда доносились звонкие голоса и смех: кажется, благородные дамы решили поиграть с водой. Все способствовало умиротворению, звало предаться неге.

– Тьфу, сил моих больше нет! – выплюнул наконец Чанъю и переставил черный камень, да с такой силой, что стоявший на пути белый улетел в угол.

– Эй-эй, так не пойдет, – запротестовал Хо. – Ты нарушаешь правило «ко»[2]! Уже был такой ход белыми. Мы с тобой так будем до бесконечности развлекаться, – он в запретительном жесте покачал пальцем перед носом оппонента.

– Провалиться тебе с этой дурацкой игрой! – вспылил Чанъю и хватил кулаком по гобану, отчего камни на нем подпрыгнули. – Все мозги от нее закипят и наружу через уши вытекут!

Хо блаженно улыбнулся.

– Если ты настолько груб и прямолинеен, то это лишь твоя проблема. Игра вэйцы[3] столь же изысканна и нежна, как аромат персика, – он поймал сплошь усеянную розовыми цветками веточку и вдохнул полной грудью. – Впрочем, тут ничего нового. Ты просто проигрываешь мне во всем и не готов этого признать.

– Врешь! – выкрикнул Чанъю, вскакивая. – Я еще не проиграл и уж тебя-то наверняка одолею!

– Брось, – небрежно отмахнулся Хо.

Он, явно рисуясь перед взбелененным товарищем, нарочито неспешно налил из маленького чайничка ароматный шэнь-пуэр[4], поводил пиалой перед носом и осушил ее в три длинных глотка. Потом снял тиару в виде змеи, извивавшейся среди языков пламени, тряхнул головой – роскошные волосы цвета воронова крыла рассыпались по плечам.

– Мы играли с форой, и это тебе не помогло. Смотри, твои камни все окружены, и я контролирую большую часть доски. Сдавайся уже, да займись чем-то более тебе подходящим. Например, дров наколи.

Эта последняя шпилька довела Чанъю до точки кипения. Зарычав подобно тигру, он яростно пнул гобан, и тот улетел в раскинувшиеся рядом с беседкой кусты олеандра. Хо едва успел увернуться и, тем не менее, схлопотал парой камней в висок и под глазом. Еще синяки чего доброго выскочат! Что за дикарь! Разве можно так попирать все правила хорошего тона и обычаи благородной игры вэйцы? А Чанъю было все равно. Он перескочил через оградку и ломанулся через заросли, взметнув вихрь сорванных листьев и цветков. Шедшая мимо служанка испуганно охнула и разлила ведро с помоями: теперь узор на ханьфу[5] буяна дополнился редечными очистками. Неизвестно, что бы случилось, но служанка с быстротой лани метнулась в кухонную пристройку.

– Хорошо же! – донесся гулкий рык Чанъю. – Можешь торжествовать, но знай, что это не надолго! Я сейчас же найду какое-нибудь дело, достойное молодого бога. Проблему там какую решу на земле или смертному помогу, или еще чего. И не смей потом попрекать меня своими игрушками бесполезными!

Хо проигнорировал его истеричные вопли. Позвал слугу, чтобы тот прибрался, а сам, прихватив чай, отправился поближе к пруду. Пристроившись там под сенью плакучей ивы, подогнул под себя ноги и расслабился. В самом деле, что за дикость? Не зря Чанъю лишь новичок, который только осваивался в небесном граде, вот дурная кровь и выдавала его. Ему многому требовалось научиться, чтобы стать настоящим богом – и в первую очередь освоить этикет. Пока же не пристало ссориться с ним, это недостойно Хо – потомственного божества. Иначе кто поверит, что он – бог войны юга?

Да и как можно буянить в таком месте? Взгляд Хо заскользил по зеркальной глади нефритового пруда Яочи[6], нос втянул полной грудью чудесные ароматы висячих садов Сюаньпу[7], зеленой пеной облепивших видневшиеся на дальнем берегу чертоги. Здесь надо чинно прогуливаться, медитировать и вести светские беседы, а не ругаться из-за пустяков.

– Этому деревенщине только дороги в северо-западных пустынях подметать, не так ли? – сказал Хо, глядя на морду яшмового льва, стоявшего у лестницы к воде.

Хо напряг память, пытаясь найти какую-нибудь подходящую случаю строчку из Ли Бо[8], но увы, ничего на ум не приходило. Тьфу, вот незадача! Выходит, он тоже еще слишком молод и не стоило зазнаваться. Хо слегка покраснел, но тут же овладел собой. Оглядев себя, поправил бронзовый нагрудник с выгравированным на нем изображением пылающего тигра, покрутил запястьями, глядя, как увитые чеканными змеями наручи поблескивают на солнце: в образе настоящего божества все должно быть прекрасно.

– За достоинство и благородство, – сказал он, глядя прямо в каменные глаза льва, и одним длинным глотком осушил чашку пуэра.

Блаженствовать, конечно, хорошо, но лучше точно выбирать время для этого. Для Хо сейчас был явно не подходящий момент. Пока он распивал чаи, Чанъю отнюдь не забился в кусты, чтобы никто не видел его слез досады, и не отправился постигать премудрости игры вэйцы. Хотелось, пожалуй, чего-то в таком роде, но Сунь решил: это непродуктивно.

«Проклятый Хо», – со злостью раздумывал он, нервно шагая по тропинкам парка.

Из-под ветвей магнолии выбралась кошка, и, задрав хвост трубой, подбежала к Чанъю, начала тереться ему о ноги. Только вместо ласк или угощения получила пинок под зад. Выплюнув ругательство, бог ветра пошел еще быстрее, и миновав ворота парка, двинулся в направлении видневшихся на холме зданий.

«Раз ты потомственный бог, думаешь, все тебе можно? Нужно красоваться и унижать других? А вот выкуси! Провалиться той дурацкой игре, кому она вообще нужна? Я тебе утру нос в настоящем деле!»

Однако одно дело делать эффектные заявления, и совсем другое – сотворить что-то реальное. Поразмыслив немного, Чанъю направился в канцелярию. Там у окна сидел писарь – он вяло водил кистью по бумаге и откровенно зевал. Только заметив вошедшего бога, чиновник встрепенулся, но Сунь одарил его широкой улыбкой.

– Слушай, любезный, – начал он со всем возможным дружелюбием. – Есть ли тут какое дельце, ну… – он подмигнул, – чтобы отличиться?

Писарь поглядел на него с выражением вселенской тоски на лице. Мол, и так работа достала, а тут еще всякие молоденькие хлыщи голову морочат. Чанъю печально вздохнул и запустил руку за пазуху. Через пару мгновений на конторке появилась пара золотых монет, которые почти сразу столь же мистическим образом исчезли. После этого словно тучи разбежались, и лицо писаря озарили лучи солнца, даже морщины на нем разгладились.

– Что изволит юная госпожа? – почтительно склонив голову, спросил он.

Чанъю закатил глаза.

«Ну вот, как всегда не поймешь, то ли и здесь надо мной издеваются, то ли реально не понимают».

Сняв с пояса метелку, он слегка махнул ей: в помещении дохнул столь мощный порыв ветра, что окна жалобно задребезжали. Листы бумаги разлетелись с конторки по полу, и писарь кинулся их торопливо собирать. Бог ветра прикрыл рот метелкой – чтобы не видно было злорадной ухмылки.

«Вот поделом тебе, не будешь над благородными господами насмехаться», – подумал он, а вслух сказал: – Ты пойдешь на эти деньги глазной мази купишь, или дыхнуть так, чтобы буркала твои бесстыжие выдуло?

Писарь вздрогнул и отшатнулся. Сложив ладони перед грудью, он принялся истово кланяться.

– Смилуйтесь! Ваше лицо, а еще… вы так невысоки и пухлы… Ой, я хотел сказать, красивы и дородны… В общем, я, недостойный, решил, будто передо мною девушка!

– Ладно, забудь, сочту за комплимент. Так мне бы работу какую. Чтобы быстро управиться и эффектно получилось.

Писарь принялся судорожно рыться в бумагах. Наконец кривым дрожащим пальцем он указал в строчку иероглифов.

– Вот, только на днях пришло. Какой-то болван крестьянский поперся в горы округе Дундао[9] и там пропал.

Чанъю удивленно вскинул брови, уголок его губ презрительно покривился. Что за дело ему до такой ерунды? Не хватало еще за каждым смертным дураком бегать. Пускай какой их местный божок этим занимается, которого к небесному граду и на полет болта из чо-ко-ну[10] не подпустят. Еще одна издевка? В груди заворочалась гадюка раздражения. Угадав его мысли, писарь торопливо продолжил:

– Мелочь конечно, но не совсем. Есть легенда одна. Мол, тысячу лет назад в тех местах был запечатан ужасный демон. Может, печать уже не столь крепка, как раньше, вот и начались проблемы. Крыша там у деревенщины поехала, вот и с пути сбился. Нехорошо, в общем, вдруг еще кто-то пропадет? Пойдут толки. Лучше бы разобраться со всем этим.

О, вот это другой разговор! Действительно, дело наверняка плевое, но все же очков на нем заработать можно.

– Дай сюда, – сказал Чанъю и выдернул у писаря бумагу, едва не разорвав ее. Быстро пробежав глазами строчки, он сунул документ за пазуху. – Ага, все вроде ясно и можно быстро управиться.

Бросив писарю еще несколько серебряных монет, Чанъю вышел из канцелярии. Не теряя времени, он направился к стойлам. Вряд ли кто-то стремглав помчится разбираться с этим делом, но терять время не следовало. Значит, нужно взять хорошую упряжку. Только какую?

Его взгляд упал на отдельное помещение, из-под крыши которого то и дело вырывались язычки пламени и дым. Из-за стен слышалась возня и клохтанье: казалось, там возился гигантский фазан или что-то в этом роде. Богатая отделка ворот и вооруженный страж подле них явно указывали, что птичка там спрятана непростая. Стоило приблизиться к постройке, как охранник мигом преградил гостю дорогу своей гуань дао.

– Стой! За этими воротами – собственность семьи Ван! Не велено никого близко подпускать!

Когда Чанъю услышал знакомую фамилию, то буквально встал в стойку, как гончая, почуявшая зайца. Ну да, конечно, как это он сразу не заметил небольшого флага, развевавшегося над крышей: на нем готовился к прыжку тигр, охваченный пламенем. Стяг рода Ван. Хмм… это Сунь удачно зашел! Ну что ж, дорогой Хо, сейчас мы с тебя спесь-то собьем. Порывшись за пазухой, он сунул стражу золотую монету. Суровый охранник сразу помягчел.

– Понимаете, там содержится тройка огненных фэнхуанов[11] и колесница, куда их запрягают. Редкое и очень ценное сокровище. Говорят, вы и моргнуть несколько раз не успеете, а эти птички домчат вас хоть на край света.

Вот как? В голове Чанъю мигом созрел план.

– А если я позаимствую их ненадолго?

Глаза стражника вытаращились, но когда в его ладони оказались еще несколько золотых монет, он расслабился.

– Ты не волнуйся, я быстро. Проблем не будет. Я ж не вор какой, а тоже божество. Туда и обратно, никто и не заметит!

Поколебавшись немного, охранник отступил в сторону и отворил ворота. Потом он кликнул пару слуг и велел им запрягать. Их Сунь тоже пожаловал, но мелочью.

– Хорошо быть богатым и удачливым, – промурлыкал себе под нос Чанъю, поглаживая украшенный золотыми монетами пояс.

[1] Разграфленная доска для игры в го.

[2] Одно из правил настольной игры го, когда нельзя выполнять повторяющиеся ходы.

[3] Более известная как го – настольная интеллектуальная игра.

[4] Сорт китайского зеленого чая, который естественным образом при хранении отсыревает и частично плесневеет. Чай при этом не считается порченным, а, напротив, приобретает особый вкус.

[5] Традиционная одежда китайцев из благородного сословия.

[6] Одна из достопримечательностей небесной страны блаженных, где правит богиня Си-ван-му.

[7] Еще одна достопримечательность тех же мест.

[8] Знаменитый поэт эпохи династии Тан, известный не только своими стихами, но еще легкомысленным образом жизни, эпатажным поведением и любовью к спиртному. Также был признанным мастером танцев с мечом.

[9] Округ в Китае, существовавший в VII – VIII веках н.э., ныне входит в состав провинции Хунань.

[10] Китайский многозарядный арбалет, из которого можно было стрелять с невероятно высоким по тем временам темпом. Его внедрение приписывают легендарному полководцу эпохи Троецарствия Чжугэ Ляну, хотя известно оно и с более древних времен.

[11] Чудесные фениксы из китайской мифологии– что-то вроде славянской жар-птицы. Нередко небожителей изображали в колесницах, запряженных фэнхуанами.

Глава 6

Фениксы несли колесницу по небу с захватывающей дух быстротой. Ветер свистел в ушах, молотом бил по лицу и в грудь. Сунь, испуганно сжавшись в комок, изо всех сил вцепился одной рукой – в поводья, другой – в золоченую голову дракона, украшавшую место возницы. Он почти не задумывался о том, как править, а только молился, чтобы его не выкинуло наружу. Это было бы скверно: чудесная упряжка пылала, словно только что вынутая из печи головня, и языки жаркого пламени стлались далеко позади. В нос даже лез неприятный запах паленого: огонь лизнул-таки кончики волос и полы ханьфу.

Вокруг крутились вихри туч, солнце, едва выглянув через их просветы, швыряло в лицо пригоршни своих обжигающих стрел, а внизу мелькала земля. Горы, реки, леса, какие-то селения – нечего было и думать разобраться в такой круговерти. Честно говоря, Чанъю горько пожалел о том, что ввязался в это дело и готов был кого угодно просить о том, чтобы его перенесли обратно, однако…

Он вспомнил, как Хо, надменно обмахиваясь веером под сенью цветущих персиков, рассказывал:

– Нашей фамильной колесницей править нелегко, ведь даже сильнейший среди небожителей не сладит с неистовой силой фэнхуанов. Только великие герои древности могли без труда повелевать ею. Собственно, мой давний предок отправился далеко за бескрайнее море, и там, в стране Ха-Го[1] взобрался на яшмовое дерево, на котором поймал этих птиц.

Тут он прервался и, взяв со столика пиалу, наполнил ее сливовым вином. Ван не торопился, краем глаза наблюдая, как медленно закипает Сунь, и лишь потом продолжил:

– Нам, даром, что мы потомки этого парня, тоже не справиться бы с фениксами, но к счастью есть один трюк. В пол колесницы вделан магический кристалл, который управляет волей птиц. Достаточно сосредоточить на нем свою волю, повелеть, куда надо отправляться и колесница будто бы сама туда полетит. Тебе останется лишь держаться покрепче!

Вот и Чанъю растерялся, когда колесница вихрем взмыла в небо. Мячом его швыряло от борта к борту, и он наверняка бы вылетел прочь, но случайно уцепился за какой-то рог, торчавший из пола. Приоткрыв одно веко, он с удивлением увидел, что тот приделан к лучившемуся желтым светом камню, напоминавшему топаз. Может, это и есть тот кристалл?

– Смири этих птиц, направь их туда, куда мне нужно! – в отчаянии прокричал Сунь.

Колесницу тряхнуло, коренной встал на дыбы и захлопал крыльями, а один из пристяжных так резко метнулся в сторону, что чуть не разорвал упряжь, а ведь она была сделана из толстых цепей! Казалось, незадачливому вознице пришел конец, но вдруг колесница выровнялась, и птицы понесли ее быстро, но ровно: даже трясти почти перестало. Тогда Чанъю поднялся на ноги и трясущейся рукой сжал поводья. Он гнал прочь все посторонние мысли, стараясь держать в голове лишь одну – о направлении дороги. Как ни странно, это помогло: фениксы лишь пару раз взбрыкнули, затрепетали крыльями, но все же неслись куда-то в одном направлении. Вот только куда именно? Отчего-то Суня глодало нехорошее предчувствие, и воображение свивало из облачных струй рожи клыкастых демонов. Предприятие, казавшееся увлекательным приключением, когда он сидел в беседке на берегу тихого пруда, теперь представлялось чем-то уже не столь притягательным. Только соскакивать было поздно.

Чанъю не знал, сколько продолжался этот бешеный полет, но вот он почувствовал, что колесница начала снижаться. Тучи остались над головой, ветер стал тише, хотя и остался таким же холодным. После некоторого колебания перегнувшись через бортик, Сунь увидел, что опускается к узкой долине, драконом изогнувшейся среди заснеженных гор. Куда это он попал? Быть может, фэнхуаны отнесли его на юг, в дикие пустоши Тибета? Увы, он был так напуган во время полета, что даже приблизительно не смог бы оценить направление. Что ж, оставалось надеяться, что птицы сами найдут обратную дорогу.

Клыки гор уже откусили краешек солнечного диска, когда фениксы, взметнув столб пыли, опустились на усыпанную мелким щебнем площадку. От них пронеслась такая волна жара, что редкие пучки жесткой травы мигом обуглились, а над вившимся среди камней ручейком заклубился пар. Однако богу ветра было не до того. Рисовым мешком он вывалился из колесницы и рухнул на землю. Его мутило и чудилось, будто твердая почва трясется и покачивается из стороны в сторону. Сил подняться на ноги не хватило, и Чанъю большой саламандрой подполз к ручейку и опустил в него лицо. На мгновение его обожгло, но поток был сильным, и вскоре вода остыла. Студеная влага придала бодрости, и он смог встать.

«Куда теперь?» – подумал Сунь, оглядываясь.

Тогда он был слишком зол на Хо и страшно хотел утереть этому выскочке нос, но теперь, очутившись неведомо где, почувствовал себя весьма неуютно. Голые скалы, нависавшие со всех сторон, почти осязаемо давили, а когтистые пальцы предвечернего холода забирались под одежду. Если бы не обжигающее дыхание фениксов, Чанъю бы дрожал, как лист на осеннем ветру, а ведь ему надо было куда-то идти. Лишь чувство, будто голова – это чаша, в которой перекатывалась лужа расплавленного свинца, а живот наполнен ртутью, не давала Суню торопливо заскочить обратно и умчаться прочь, в благословенный город Си-ван-му. Нет уж, так и так нужно было пройтись и отдышаться.

Но вдруг в глаза бросилась едва приметная тропка, спускавшаяся вдоль ручейка. Последние лучи заходящего солнца явно обозначили ее, хотя Чанъю мог поклясться, что раньше там среди мелкого щебня торчали лишь пучки жесткой травы. Не долго думая, бог ветра спустился по плоским глыбам известняка, словно нарочно кем-то уложенным в виде лестницы и тут его уши уловили мелодичные звуки.

«Гуцинь? – удивился он, прислушиваясь. – Здесь? Откуда? – От неожиданности Сунь даже забыл дышать. – А, ладно, пойду проверю. Если тут играет музыка, значит, найдется и жилье!»

Тропа петляла между скал, перепрыгивала через ручеек, скакавший по камням, и постепенно Чанъю спускался все дальше. Пожалуй, он миновал уже пару ли. Давно уже сумеречная хмарь поглотила колесницу, скрылось и оранжевое зарево, отмечавшее ее. Сделалось прохладно, и воздух пропитала сырость, далекие скалы лебяжьим пухом укутал туман. Суню сделалось не по себе. Теперь он остыл, и когда вспоминал ссору с приятелем, его щеки делались пунцовыми, а сердце будто придавливал камень весом в целый дань[2]. Разве так поступают боги? Да и лезть в какие-то дебри на ночь глядя просто неразумно. Его уже всерьез подмывало вернуться, но тут перед глазами явственно нарисовался Хо. Лениво потягивая чай, он с самодовольной ухмылкой сказал:

– Ну что, проветрился? Понравилось? А чего назад прискакал? Как потемнело, так сразу штаны обмочил? Да, таким как ты еще многому предстоит научиться…

Чанъю нахмурился и скрипнул зубами.

– Нет уж! Я не проиграю этому напыщенному индюку! Решу проблему и вернусь с почетом, а Ван будет кусать локти от досады.

Было и еще кое-что труднообъяснимое – те самые звуки гуциня. Чем дальше Сунь шел, тем громче они становились. Вместо отдельных нот они теперь складывались в единую мелодию – тихую, чарующую и очень печальную. Казалось, неведомый музыкант жаловался на судьбу. Рассказывал историю своей жизни: юношеских надежд, обмана, мести и падения, а потом – бесконечных мук. Умело подобранные аккорды создавали ощущение, как будто кто-то невидимый тонкими холодными пальцами сдавливал сердце, острыми ногтями царапал легкие и слегка подергивал крупные сосуды. Звуки приносили почти физическую боль, вышибали слезы, и, принуждая забыть обо всем, звали спускаться все дальше. Сунь сам не заметил, как перешел почти на бег, рискуя упасть и сломать шею: он перепрыгивал камни, ударился об острый выступ, промочил ноги в студеной воде, но не обратил на все это внимания.

Уже давно должно было стемнеть, но тут валуны впереди озарились бледно-зеленоватым светом. Показалось? Нет, когда Чанъю обогнул очередной поворот, сделалось явно светлее. Теперь он четко видел окрестные предметы: их угольные тени плавали в зеленоватом мареве. Воздух сделался тяжелым и теплым, его пропитал незнакомый приторный запах. Из-за этого или просто от вечерней усталости веки потяжелели, и стало казаться, что в голове вместо мозгов находилась плотно скрученная тряпка, которую пропитало что-то липкое и склизкое. Движения Суня сделались вялыми, неловкими, он двигался вперед пошатываясь, словно восставший из могилы покойник.

Наконец бесконечный спуск закончился, и, преодолев крутую лестницу из выпирающих из стены камней, Чанъю оказался в небольшой долине. Здесь сделалось почти совсем светло – примерно как в ненастный день осени. Трудно было сказать, откуда лился свет: он будто сам по себе рождался в воздухе. Ручей, обрушиваясь водопадом с похожего на клюв попугая выступа, вливался в похожее на острие копья озерцо. Справа его воды лизали почти вертикально вознесшиеся скалы, за которые цеплялись кривые сосенки – их щетка постепенно исчезала в тумане. Вот слева было интереснее: мутноватая влага цвета нефрита лизала там низкий берег, а на нем… окруженный цветущими сливами, возвышался павильон. Приглядевшись, Сунь различил в нем маленькую фигурку – может, оттуда доносилась музыка? Чанъю сам удивился, как резво ноги понесли его в том направлении. Он почти ничего уже не соображал, и единственное, что пронеслось в его голове, это вопрос:

«Странно, сливы должны были уже отцвести…»

Миновав изумрудную лужайку, он приблизился к павильону. Под сенью черепичной крыши сидела… юная девушка в расшитых золотом одеждах. Предположение оказалось верным: ее изящные пальчики неспешно перебирали струны. Кто она? Что здесь делала? Аристократка, уставшая от полной интриг жизни света и уединившаяся в глуши? Или, быть может, она воспротивилась словам старших родственников, и ее отправили сюда на перевоспитание? А может, напротив, решили спрятать здесь от кровавых распрей при дворе? Тысячи вопросов роились в голове, но Сунь не смог вымолвить даже самого простого приветствия: язык будто налился свинцом.

Незнакомка подняла на гостя взгляд и тут же потупила глаза.

– Присаживайтесь, благородный господин, – молвила она.

Чанъю, немного поколебавшись, неловко опустился на плоский камень. До музыкантши оставался, наверно, один чжан. Ближе он подойти не решился: то ли одолела нежданная застенчивость, то ли… Он плохо соображал, но в душе шевельнулось смутное подозрение: как будто некая тяжелая аура окружала незнакомку. Эдакий круг из спертого, обжигающего воздуха.

– Ну же, не надо ложной скромности, – лукаво улыбнувшись, попросила девушка. – Вот, угощайтесь!

Она сделала приглашающий жест, и рядом с ней обнаружился низенький столик. Сунь мог поклясться, что мгновением назад там было пусто. Однако теперь вот он, а на нем – несколько тарелочек со сладостями, вино, чай.

– М-м-м… мы не знакомы… это не ловко… – промычал молодой бог, но против своей воли поднялся и сел подле девушки.

Одним взмахом налил большую чашку вина и подряд, почти не жуя, проглотил целых три цзянь дуй[3] – чуть не подавился. Никогда он не бывал столь неряшлив в еде… Не покидало ощущение, что кто-то или что-то руководило его действиями. Звуки музыки, словно острые крючья цепляли его руки, ноги, пальцы, принуждая их двигаться.

Девушка придвинулась вплотную, и от тепла ее тела, от ее благоухающего горными цветами дыхания закружилась голова. Сунь почувствовал, что рука красотки обняла его, скользнула под ханьфу и вот она уже гладила его спину под одеждой. Узкая ладонь, умело нажимая на чувствительные точки, не пропуская ни одного бугорка или вмятинки, опустилась на поясницу, легла на бедро и – о, ужас! – соскользнула ниже. Чанъю вздрогнул, как будто его ужалила оса, но в то же время теплое, мягкое, точно прикосновение махровой ткани блаженство разлилось по его телу. В низу живота будто зажегся огонь, быстро превратив внутренности в расплавленную магму. Она взбурлила, захлестнула грудь, и голова пошла кругом от удушливых паров.

– Ох-х-х… – полувыдохнул, полупростонал Сунь.

Он уже не мог сдерживаться. Как пьяный – хотя он лишь пригубил вино – навалился на незнакомку, плотно сжал ее в объятиях. Она уже вовсю ласкала его. Их лица оказались так близко, и Чанъю захотел укусить прекрасную розу ее губ…

Вдруг он понял, что девушка сидела к нему боком, а ее руки все так же перебирали струны. Обе руки! Чем же она его ласкала и как так можно извернуться? Быстро оглядев себя и незнакомку, Сунь увидел, что несколько длинных черных конечностей, похожих на лапки огромного насекомого, высунулись из-под подола девушки и шарили под его одеждой. Он отшатнулся, но в его спину впились острые шипы. Чанъю забился, словно муха в паучьих тенетах, но в этом было столь же мало проку. Ханьфу чаровницы распахнулось, но вместо возбуждающих изгибов девичьего тела бог ветра увидел лишь членистое брюшко размером с бочку, а на его конце – длинный хвост с жалом. Короткий взмах – и длинное, как меч, острие вонзилось Суню в пах, и молния боли вспорола его до самого затылка. Лицо девушки разломила жуткая ухмылка от уха до уха, из-за частокола острейших клыков вывалилось лиловое щупальце. Не в силах вырваться, Чанъю попытался хотя бы отвернуться и услышал:

– Что же ты смущаешься? Сам ведь целоваться полез!

Длинный бич языка обмотал его шею, подобрался раздвоенным кончиком к губам. Сунь отчаянно затрепыхался, но силы в жутком щупальце оказалось больше, чем в руках могучего Люй Бу[4]. Разжав челюсти Чанъю, язык чудища проник в его рот, скользнул дальше – в глотку и показалось даже, что проник в самые дальние уголки тела. Волна дурноты накрыла молодого бога, и его наверно бы вырвало, но желудок скрутил сильнейший спазм, а все тело парализовала слабость. Сейчас он ничуть не походил на небожителя, а скорее на кузнечика, которого оседлала оса-наездник. Голова пошла кругом, все вокруг потемнело.

Прежде, чем сознание окончательно увязло в трясине тьмы, Чанъю вздрогнул, дыхание его прервалось. Изысканного павильона в окружении цветущих слив как не бывало, и он увидел груду перепачканных зеленоватой слизью камней, вокруг которых валялись черепа, кости и куски чего-то гниющего, смрадного. Огромное страшилище, походившее на помесь скорпиона, богомола и сколопендры, обхватило его множеством когтистых лапок. Только голова и плечи у твари были человеческими и в них угадывались черты не девушки, а престарелого даосского монаха. Тот гаденько ухмылялся, шаря по всему телу Суня длинным языком.

[1] В китайской мифологии – страна на дальнем западе.

[2] Мера веса – 50 кг.

[3] Традиционная китайская сладость: рисовый шарик, обсыпанный кунжутом и фаршированный пастой из красной фасоли.

[4] Легендарный герой и богатырь эпохи Троецарствия.

Глава 7

Ван Хо сидел в комнате небольшой гостиницы, а за окном разлились густые чернила безлунной ночи. Было уже поздно, а назавтра ему было в дорогу – отправляться в поездку с важным заданием, - а сон никак не шел. Он оперся локтем о небольшой баньчжо [квадратный столик], лениво перелистывая томик стихов Ли Бо. Взгляд скользил по колонкам иероглифов, лениво блуждал по ловко выписанным тушью рисункам, а мысли были далеко, потому строчки бессмертных стихотворений как попадали в голову, так же из нее и вылетали. Рядом стоял кувшинчик ароматного мэйцзиу [сливовое вино – традиционный китайский алкогольный напиток], а подле него – тарелка с нежнейшими юэбинами [круглые пирожки, украшенные узорами с различной начинкой, часто - сладкие], один из них был разломлен пополам и на расписной фарфор вытек сок, но Ван к нему даже не притронулся. Более того, стоило посмотреть на угощение – и в животе будто начинал ворочаться здоровенный, толстый сурок. Грызун рылся там, покусывал плоть острыми зубками, норовя выдавить через глотку все содержимое утробы.

В чем дело? Быть может, он заболел? В какой-то момент Хо всерьез забеспокоился, а потому ощупал лоб, проверил пульс, но все было в порядке.

- Устал наверное, или погода меняется, а может, волнуюсь перед поездкой, - пробормотал он, яростно растирая лицо.

Он помассировал несколько активных точек на лице и шее, выполнил ряд дыхательных упражнений, но… толку было мало. Ци струилась по телу еле-еле и самочувствие, пожалуй, сделалось даже хуже прежнего.

Что за ерунда? Какое-то серое облако давило на сердце, отравляло мозг, мешая нормальной циркуляции энергии в членах. Хо призадумался, вспоминая недавние события. Кроме давешней склоки с Чанъю на ум ничего не приходило. Однако - Ван даже усмехнулся – вряд ли подобное могло выбить его из колеи. Подобные перебранки случались у них регулярно: они то помогали друг другу и неплохо проводили время вместе, то, наоборот, грызлись не хуже собак. Нельзя было даже сказать, кому они друг другу приходились: друзьями, партнерами или соперниками? Скорее, их пикировки помогали держаться в тонусе, добиваться новых высот, чтобы доказать приятелю, что именно он умнее, сильнее, удачливее. Без такого товарища и закиснуть недолго!

Но сегодня было иначе. Сперва Хо быстро забыл об их пустяковой стычке, но вскоре он заметил, что чем ниже солнце клонилось к отрогам Кунь-Луня, тем глубже проваливалось его настроение. Когда пала ночь, сделалось совсем тоскливо. По телу разлился холодный, липкий инь, и Ван стал казаться себе кем-то вроде лягушки холодной зимой – вялым, бессильным. Не отпускало чувство, что он допустил немалую ошибку, дразня товарища. Надо было его задержать, умаслить, может и извиниться – хотя это и немалый укор для гордости, иначе… Что? Что он такое упустил и чему недопустимому открыл проход?

Вдруг он вздрогнул: из глубины гостиницы донеслись резкие голоса. Один – мужской – чего-то нагло требовал, а другой – женский – с ним спорил. Постепенно они делались все громче, перейдя почти на крик. Женский – хозяйка? Кажется, она ругалась. Мужской тоже казался знакомым, но точно определить его не получалось: мешали странные обертоны – слишком хриплые, грубые. Додумать, кто это не вышло – в какой-то момент мужчина замолк, и послышался звук сильного ветра, сменившийся грохотом и женским визгом. Что такое? Хо резко вскочил, сонливость мигом слетела с него. Он напрягся, прислушиваясь к быстрым и тяжелым, но неровным, как у пьяного шагам. Сюда прорывался грабитель? Ван хотел было потянуться за мечом, но с досадой вспомнил, что оставил его на входе – этого требовали правила гостиницы. Он напрягся и даже забыл дышать, словно путник в темном лесу, заслышавший рядом тигриный рык.

Шаги резко оборвались рядом и наступила пауза. Потом раздался звук, напоминающий… утробный рык. Неужели? Хо подобрался и отполз в темный угол. Тут дверь резко открылась – казалось, она просто сломается и улетит в коридор. С грохотом в комнату ввалился… кто-то в мятом ханьфу, настолько грязном, что даже цвет не разобрать. Незваный гость рухнул лицом в пол, и длинные волосы рассыпались по его спине. Ван привстал, в нем смешивались удивление и испуг, приблизился. Лица толком видно не было, но эти тонкие, нежные черты… девушка? Но почему в мужской одежде? Стоп, да это же Чанъю! Закряхтев, товарищ неуклюже сел и потряс головой, его щеки имели цвет весенней зари.

- О, это ты? – обведя комнату мутным взглядом, протянул Сунь и рыгнул. – Насилу тебя нашел. Представляешь, меня не хотели пускать! Что за жуткая карга хозяйка в этой дыре?

«Правильно не хотели, - подумал Ван, морщась. – От эдакой свиньи надо держаться подальше. Чего это он? Никогда его таким не видел. Напился, что ли? – он брезгливо потянул носом. – Хм, хмельного не чувствуется. Тогда может опиум?»

Чанъю с трудом – не с первой попытки – встал и подошел к баньчжо. Одним махом сгреб с него кувшинчик вина, но на юэбины лишь поморщился. Потом одним пинком отшвырнул фандэн [квадратный табурет] – тот, на котором только что сидел Хо – и грузно плюхнулся на лоханьчуан [топчан с низкой решетчатой спинкой], смяв постеленный на него вышитый тюфяк. Он жадными глотками вылакал большую часть вина, а потом пронзил Вана долгим, пристальным взглядом. Хо мороз по коже продрал: неужели у Чанъю всегда были такие глаза, словно провалы в преисподнюю, из которых веяло холодной жутью или просто настроение сейчас выдалось скверное, да и вел себя приятель по-свински?

- Не ждал? – прервал томительную паузу возмутитель спокойствия. – Это ничего. Все равно сидишь тут, над книжкой скучаешь, не уснешь поди никак. А я вот тружусь, как раб на стене.

Хо брезгливо покривился и скрестил руки на груди.

- Ну конечно, нашу фамильную колесницу стянул. Очень трудное и ответственное дело. Хорошо, что фэнхуаны [фениксы – существа традиционной китайской мифологии] хорошо выдрессированы и знают путь в стойло, - Ван криво ухмыльнулся. – Это потому ты так выглядишь, словно тобой улицу подметали? Сбросили тебя птички с колесницы, чуть все кости не переломал? Вот и поделом тебе! Как хоть сюда потом добирался?

Чанъю усмехнулся и выпил еще вина.

- Птички твои норовистые, не спорю. Пришлось понервничать с ними, особенно когда вернулся и понял, что колесницы-то и нет. Но ты помнишь, что я – бог ветра? Вот и нашел способ сюда добраться, да и кое-каким трюкам я сегодня научился, - он дурашливо помахал руками, как крыльями.

«Ну да, конечно, - скривился Хо. – Рассказывай мне. Может ты и бог ветра, но летать точно не умеешь, иначе зачем тебе колесница сдалась? Меня позлить?»

- Ладно, я не затем сюда приперся, - сказал Сунь заметно посерьезнев. Он развалился на лоханьчуане и продолжил: - Я ведь важное дело проворачивал. Не думал сперва, но ты со своим мухлежом меня надоумил. Вроде как я тоже на кое-что способен и в делах поприличней, чем пустые игры.

Ван присел на фандэн и смерил приятеля пристальным взором. К чему это он клонит? Выделывается, что ли?

- Слыхал легенду об огненном демоне, которого запечатали герои Гунь и Юй тысячу лет назад? – поинтересовался Сунь. Сказано это было очень тихо, но то ли показалось, то ли взаправду от его голоса вздрогнули стены, как от далекого раската грома.

Ван почесал лоб, наморщил бровь, а потом вроде вспомнил.

- А… ну да. Откуда ни возьмись явился ужасный демон, который сносил все на своем пути. И небо, и земля, и то, что под ней замерли в ужасе, люди и боги разбегались и прятались, ибо никто не мог противостоять чудовищу. Однако прославленные герои сразились с ним и победили, запечатав где-то в горах провинции Ганьсу.

- Так-то оно так, но ты никогда не задумывался, откуда тот демон взялся? Странно ведь, не так ли? Все было нормально, и вдруг откуда-то выскочил такой монстр. Не бывает такого! Это тебе не просто нарушился баланс инь и ян, из-за чего приключилось несчастье. В такое только дураки верят!

Ван слегка вздрогнул от таких заявлений, но смолчал. Наверно, Чанъю если не пьян, то точно крепко приложился головой, раз так себя ведет и смеется над учениями мудрецов.

- Чую в тебе скепсис. Ну так ладно, слушай. Демон тот, естественно, не на пустом месте возник. И виновны в этом… угадай, кто? Небеса! Так вот, Гунь и Юй были не единственными богатырями в то время. Люди жили – не чета нынешним, а ведь как иначе, множество невиданных опасностей угрожало Срединному государству. Вместе с теми двумя братьями в их же деревне жил и другой удалец. Хороший парень, сильный и смелый, но на редкость неудачливый. Никто не ценил его трудов, все награды доставались тем двоим, хотя они больше буянили от избытка сил, чем кому-то помогали. А этот был таков, что сам Конфуций одобрил бы его жизнь. И вот надоело ему это все, взмолился он богам, чтоб дали они ему сил. И боги откликнулись, влили в него невиданную мощь. С новыми силами отправился он на подвиги и много чего хорошего сотворил. Однако как выяснилось, небеса ему помогали не от доброты душевной. Хотели они взрастить из него идеального солдата, чтобы обделывать свои грязные делишки его руками. И вот когда наш парень радовался тому, сколько он всего переделал и ждал заслуженной награды, явились к нему боги и все объяснили. Он – сама добродетель, помнишь? – возмутился и отказался. Тогда боги разгневались и наслали на него безумие. Но маленько не рассчитали, и сила вышла из-под контроля. Вот и, - Сунь наставительно поднял указательный палец, - явился миру наш демон. Разочаровался он во всем, обиделся на небеса и принялся все крушить. Догадываешься, что дальше случилось?

Хо, не особо веря в этот причудливый рассказ, лишь головой покачал.

- Боги испугались и обратились к Гуню и Юю. Они-то на самом деле так и оставались теми же болванами и куролесили. Боги уже порядком устали от их проделок и наслушались жалоб людей, и в принципе хотели проучить буянов, но руки не доходили. А тут приперло и их взяли за горло. Мол, так и так миру погибать, все вместе подохнем. Это один вариант, а другой таков. Наши ребятки выйдут против демона и победят его, а за это получат отпущение грехов и славу среди людей. А чтобы парни скорее думали, им дали взбучку – тех самых недугов из легенд наслали. Делать нечего, вышли герои на бой и демона кое-как одолели. После боги немного подправили память людям и все стали помнить лишь ту версию этой истории, которая в преданиях описана. Оболганный демон был заточен в горной темнице, а все его достижения в бытность героем приписали Гуню и Юю. Ловко, не так ли?

У Вана вдруг пересохло горло, и он потянулся было за мэйцзиу, но Чанъю уже все вылакал и без церемоний отшвырнул пустой кувшинчик в угол. Оставалось только хозяйку звать, но кто знает, чего еще выкинет этот ненормальный? Он уже повздорил с этой женщиной. Потом сраму не оберешься и все будут пальцем тыкать не только в Суня, но и в Хо, который тут вообще ни при чем. Нет уж!

«Кстати, - Ван нахмурился и потер подбородок. – Ненормальный… Да, точно, здесь не в вине или опиуме дело, наверно, Чанъю подцепил какую-то заразу, простыл, вот и несет разную чепуху».

Вслух же он произнес, стараясь, чтобы голос звучал тверже:

- Слушай, это, конечно, любопытная история, но с чего я ей верить должен? У тебя просто в голове мутится. Вон, съешь юэбинов, - он приглашающе указал на тарелку с пирожками. – Они не просто вкусны, но и содержат лечебные травы. Хозяйка мне говорила, что к ним сам Нефритовый Заяц лапку приложил! Мигом в себя придешь! [по преданию, пирожки изначально были сокровищем лунной богини Чаньэ, и содержали целебные снадобья, приготовленные лунным зайцем – они лечили от всех болезней]

Сунь только поморщился в ответ, и Хо удивился: вообще-то его приятель и соперник всегда любил сладкое. Однако что-то надо было делать, иначе парень еще чего-нибудь выкинет. Не придумав ничего лучше, Ван взял тарелку и сунул ее прямо под нос Чанъю. Его лицо перекосилось так, что Хо отшатнулся: кожа потемнела, глаза выпучились и налились кровью, в зрачках вспыхнуло желтое пламя, а из-под губ высунулись зубы. Неужели у него всегда были настолько длинные, острые и кривые клыки?! Нет, личико у Суня было таким нежным и милым, что ему впору девушкой быть, а тут… такая харя подошла бы изображению Будды Ваджрапани, не иначе [одно из трех божеств-охранителей Будды, воплощение силы и гнева].

- Ну хорошо, - даже не сказал, а прошипел он на ухо оцепеневшему приятелю. – Ради нашей дружбы объясню. Все это я видел своими глазами. Не веришь? Так покажу!

Хо встрепенулся и шарахнулся было к выходу. Теперь он точно знал, что случилось с Чанъю: он одержим злым духом! Нужно немедленно бежать к хозяйке и хотя бы меч взять, ведь заниматься экзорцизмом не время и не место. Однако Сунь угадал его мысли и змеиным движением прыгнул к двери, перегородив ее. Ван отскочил к противоположной стене и стал лихорадочно соображать, что бы предпринять еще. Увы, комнатка была маленькая, только с одним выходом, а оконце представляло собой узкую щель под самым потолком, да еще и забранную решеткой.

- Куда же ты? – нарочито ласково поинтересовался Чанъю, и улыбнулся, но скорее это походило на оскал тигра, готового броситься на лань. – Так боишься правды? Или тебе стыдно? Ты ведь тоже небожитель, хотя и не участвовал в той истории!

Решившись наконец, Хо метнулся к баньчжо и схватил с него светильник. Резким движением он метнул его в лицо Суню, но тот ловко увернулся, и масло пролилось на циновку. Сухой тростник мигом вспыхнул, в нос ударило едкой гарью. Рыжие язычки заплясали у самых нос буяна, но тот и внимания не обратил. Засучив рукав, он сделал такое движение, как будто хотел выполнить удар «лапой тигра». Зачем, ведь до цели слишком далеко? Ох! Вдруг его плечо и предплечье стали стремительно вытягиваться, и рука сделалась больше похожей на извивающееся щупальце кальмара. Ван едва успел присесть, как ставшая похожей на драконью – чешуйчатая, с острейшими когтями – пятерня Чанъю мазнула над головой. Новый замах, теперь вертикальный – Хо ушел от него кувырком в сторону. Не дав ему ни единого мига – удар левой, и почти сразу же – правой. Ван сам не понял, как уберегся от них, хотя одежду располосовало крест на крест. Огонь тем временем разгорался, пополз по легкой деревянной перегородке, лизал один из двух стульев. Надо выбираться! Враг как раз решил зайти сбоку, и, перепрыгнув через его лапищи, Хо стрелой метнулся к двери, но… что-то гладкое и круглое покатилось под его ногами, и он, вскрикнув, упал. Затылок пронзила острая боль, из глаз полетели искры. Это же кувшинчик из-под вина! Неужели враг его специально на пол швырнул и все предвидел?!

Сунь не дал ему времени прийти в себя и мгновенно вырос над ошеломленным приятелем. На фоне пламени его фигура казалась темной, лишь глаза пылали желтым огнем и покачивался, тускло поблескивая, из стороны в сторону длиннющий язык.

- Побегал, успокоился? – шепелявя, проговорил он. – Тогда пришло время для небольшого урока!

Широко растопырив корявые пальцы, он крепко обхватил ими лицо Вана. Тому даже дышать стало трудно, а глаза укрыла плотная тьма. Постой… не совсем плотная! Приглядевшись, он различил более светлый верх, усеянный яркими точками, и темный низ. Их разделяла ломаная линия, похожая на зубы дракона, а тут и там покачивались… штуки, похожие на снопы. По темному низу вилась буроватая лента, на ней тут и там поблескивали светлые пятна. Так это же… горная дорога ночью, вокруг которой торчали кусты! Хо услышал… собственное ворчание, хотя голос был совершенно незнакомым:

- Будь проклята эта работа! И еще эти чжурчжэни поганые, приспичило им прямо сейчас лезть в Поднебесную. Надо укреплять и достраивать Великую стену, а где деньги взять? Но понятно, кому еще их собирать, как не бедным чиновникам? Только поди выковыряй что-нибудь из этих крестьян! Голь бесполезная, а отвечать мне!

Ван почувствовал, как он против своей воли отошел к краю дороги и присел на плоский камень.

- Фу-у-ухх, умаялся совсем, - снова тот же голос.

Рядом выросла крупная фигура с остроконечной маковкой и копьем в одной руке.

- Господин, - прогудел этот здоровяк. – Не пристало вам сидеть в таком месте. Не солидно, да и вдруг простудитесь?

- Да провались ты, остолоп! Мне и пешком ходить не пристало, вон, ноги отваливаются. Но что поделаешь, моя лошадь пала, а на постоялых дворах не осталось ни одной, всех в армию забрали. Так что буду тут сидеть.

Здоровяк вытянулся рядом. С другой стороны встал на пост его товарищ.

- Тьфу, служака поганый. Охраняет он. Никуда от вас не деться. Как же, просто повышения добиваешься! – проворчал Хо и встал, а потом направился куда-то вдоль осыпи. – За мной нельзя! – прикрикнул он на солдат. – Могу я хоть облегчиться спокойно?

Он торопливо обогнул скалу, неловко поддерживая баланс, пробежал по узкому карнизу и очутился возле входа в уютную пещерку. Шагнув под ее сень, опустился на камень. Снаружи гулял промозглый ветер, но здесь было сухо и довольно тепло. С наслаждением вытянув гудящие ноги, Ван расслабился. Тут и заночевать впору!

Вдруг его внимание привлек желтоватый блеск в темноте. Сперва он не придал этому значения, но потом заинтересовался. С кряхтением встав, подошел поближе – теперь было видно, что блестит горка кругляшей. Хо ускорил шаг, а потом и побежал, не боясь даже упасть в темноте.

- Ого, золотые монеты! – восторженно воскликнул он, опускаясь на корточки и трясущимися руками перебирая сверкавшие, как солнце диски. – Так много! Вот ведь удача! Я же без проблем отдам начальству положенную сумму и еще заработаю. Меня даже похвялят!

Он глубоко запустил пальцы в горку монет и вдруг они стали на глазах расползаться, словно бин тянь хулу [сладость – низки из карамельных шариков с кусочками фруктов внутри] на сильном жаре. Ван, испуганно вскрикнув, отдернулся, но его руки намертво вросли в плавящуюся горку. В следующий миг над ее вершиной заклубился сиреневый дымок, из которого свилась когтистая лапа. Она метнулась к Хо – он попытался увернуться, но был схвачен за лоб. Призрачные пальцы проникли в глаза, забрались в уши, и тьма всосалась внутрь черепа. Голова закружилась, и Ван мешком риса повалился на сырой пол пещеры.

Все смешалось перед глазами, и Хо теперь увидел другую картинку. Вечер в сельской местности. Он, одетый в костюм даосского монаха, неспешно бредет по дороге. Из бамбуковых зарослей впереди вышла троица – чиновник на мерине и два солдата. Они поравнялись. Торопливо отойдя на обочину и вежливо поклонившись, Ван уже хотел идти дальше, но тут чиновник подозвал его жестом.

- Эй, приятель, а ты кто и откуда? – поинтересовался он.

- Странствующий монах, как видишь, - снова поклонившись, смиренно отвечал Хо еще одним чужим голосом. – В прошлом году наш монастырь был разрушен наводнением, денег на восстановление не было и все насельники ушли кто куда.

- А ты знаешь, что указом Сына неба все вы, даосы, обложены налогом? Есть у тебя документ о его уплате?

- Что вы! – испуганно замахал руками Ван. – Откуда у меня деньги? Живу тем, что помогаю крестьянам, и они делятся за это со мной едой.

- Ну это дело твое, а платить все равно надо. Северные варвары напали на Поднебесную, и надо ремонтировать и расширять Великую стену. Ради всех нас Сын неба старается! Да и не верю я, что у тебя денег нет.

Мандарин кивнул солдатам, и те мигом заломили Вану руки и поставили его на колени. В их лапищах он чувствовал себя что кузнечик, зажатый между пальцев мальчишки. Конечно, ему многому учили в монастыре, но драться с властями себе дороже. Чиновник неспешно слез с мерина и тихо сказал солдатам:

- Так, вы ничего не видели и не знаете.

Солдаты синхронно отвернулись и плотно зажмурились. Тут произошло странное. Глаза мандарина сильно расширились, заняв чуть не треть лица, и были они черными, как колодцы в преисподнюю, а вместо зрачков в них сияли две вертикальные черточки. Это существо – назвать его человеком уже вряд ли бы кто рискнул – схватило Хо за лицо и с неожиданной силой разжало его челюсти. В следующий момент из его рта вывалился язык, похожий на фиолетового полоза. Эта змея, извиваясь и капая вязкой слюной, заползла оцепеневшему Вану в рот и скользнула намного глубже. Ему показалось, что жуткий язык шарит по самым дальним уголкам тела. Тошнота подкатила к горлу, но застряла там. Голова закружилась, и сознание померкло.

Наваждение отступило. Хо почувствовал пятерню, крепко державшую его голову, со всех сторон доносилось потрескивание пламени. Стало очень жарко, а все мышцы будто превратились в кисель. Он снова в злополучной комнате: казалось, что миновали века, хотя наверняка все эти образы пронеслись перед глазами за считанные мгновения.

- Все понял? – услышал он шипение Чанъю. – Мое прежнее тело обратилось в прах, а дух был заключен на дне сокровенной долины. Тысячу лет я не мог покинуть ее, но тут мне повезло. Неожиданно какой-то чиновник, поправ запрет, забрел в пещеру, через которую можно проникнуть в долину. Такой шанс упускать было нельзя. Я внушил ему, что он видит золото, и подманил, а потом подчинил его разум. Мне нужно было тело, чтобы вырваться из заточения. Еще лошаденкой разжился, а то пешком утомительно ходить, когда столько веков на месте проторчал. Потом еще приспособил монаха. Надо иметь при себе несколько тел, чтобы не вычислили. Но этого было мало. Мне нужен был выход на небо, чтобы поквитаться с богами за все хорошее. Как быть? Но мне снова повезло, и я овладел этим бабообразным остолопом. – говоривший наклонился над самым ухом Вана и почти нежно прошептал: - Теперь твоя очередь, мальчик!

«Я идиот» - только и подумал Хо.

Показалось, что все его тело выворачивается наизнанку. Голова пошла кругом, и он больше не чувствовал ни жара, ни пола под ногами, ни боли от когтей. Сознание развалилось на куски, а те рухнули в бездну более черную, чем безлунная ночь.

Глава 8

– Благодарю! Вот тебе за услуги, – Ван Фу грациозно спрыгнул с подножки колесницы и кинул вознице несколько золотых монет.

Глаза возницы – субтильного парня в бедной одежде – загорелись. Он мигом сунул монеты за пазуху – все ясно, возница лишь служит большому господину и всячески норовит утаить выручку, – а потом хлестнул запряженного дракона. Колесница умчалась вихрем. Фу провожал ее со смешанным чувством брезгливости и восхищения. Восхищения – потому что навыки извозчика впечатляли, а брезгливости – потому что ездил тот на драконе, а этот зверь – противник тигра. Ван покрутил шеей, взмахнул руками, вдохнул и выдохнул, восстанавливая правильный поток ци после утомительной поездки. Оправил бордовое ханьфу и проверил, хорошо ли застегнут бронзовый нагрудник с выбитым на нем изображением пламенеющего тигра.

Так, он на месте. Где тут остановился его глупенький братец Хо? С рассветом они должны отправиться на север: войска Поднебесной готовились там дать решительный отпор полчищам чжурчжэней, и они вдвоем обязаны наблюдать за кампанией. Фу, как богу войны Севера, это положено по статусу, а его младшему брату, как богу войны Юга, полезно набираться опыта.

Вокруг разливался медовый покой ночи, и великолепная столица богини Си-ван-му наслаждалась отдыхом. Тихо журчал ручей, впадавший в яшмовое озеро, и в недвижном зеркале его вод отражалась полная луна. Вот лениво плеснул хвостом у берега карп, случайный порыв теплого ветерка покачнул ветви плакучей ивы, и снова все успокоилось. Лишь надсадно трещали в садах цикады, и откуда-то издалека доносилось кваканье лягушек. Ломаная линия крыш и заборов казалась гребнем на спине спящего дракона, а стоявшие рядом пагоды тысячи весен и вечной гармонии – его рогами. Лишь вознесшийся над пеной садов, подобно голове кита над морскими волнами, нефритовый дворец озаряли огни: вероятно, в обители богини шел пир. А почему бы и не веселиться бессмертным? Покой их города надежно охранял золотой вал, да и кто сможет перебраться через заснеженные пики Куньлуня, подпиравшие небо на горизонте?

Фу помотал головой, отгоняя накатившую вдруг дремоту, и грустно вздохнул. Хотелось бы и ему посетить пиршество или хотя бы расслабиться в ночной тиши под сенью персиковых деревьев, но нет – его звал долг. Надо было встретиться на постоялом дворе с Хо, дать ему последние наставления и хорошенько отдохнуть перед дальней дорогой. Здесь они не станут пользоваться извозчиком: это не достойно богов. Они отправятся на гордости их рода – колеснице, запряженной фэнхуанами. Взбодрившись от этой мысли, Фу зашагал по дорожке, ведшей в один из районов города, где обычно размещались его гости. Теперь бы не убить кучу времени, разыскивая нужную гостиницу…

– Ба-бах! – внезапно по ушам молотом ударил грохот, подобный мощной грозе или обвалу в горах.

Окрестные деревья закачались и застонали, прежде безупречная гладь озера пошла волнами. Фу показалось, что земля ушла из-под ног, и он не смог устоять, упав на одно колено. Причем волна от сотрясения покатилась дальше, и было видно, как взвились птицы над лесом за валом и даже с высившегося на расстоянии в несколько ли горного кряжа скатилась пара валунов. Что? Землетрясение?! Но благословенный город богини Си-Ван-Му не знал стихийных бедствий, а времена года тут всегда прекрасны настолько, что даже самый бездарный из смертных, окажись он тут, захочет воспеть их в стихах.

Вслед за громом пришел рев и треск, как будто тысяча разъяренных буйволов проламывалась через бамбуковую рощу. Ультрамарин ночи обильно сбрызнула венозная кровь, и нежный ветерок сменился злым дыханием пустынь Синьцзяна. Отточенное во множестве битв чутье, не раз выручавшее бога войны, подсказало, что удушливой волной на город откуда-то изливалась злая сила. Жажда крови, разрушения, мести подобно горячей и ядовитой смоле растекалась в воздухе, давила на грудь. Дышать стало тяжело, виски шилом пронзила боль, а на сердце словно насыпали гору раскаленного песка.

Фу не пришлось долго ломать голову, откуда взялось это чувство. Повертев головой, он увидел, как над усадьбой, крыша которой виднелась среди ив на берегу озера, взвилось пламя. Казалось, что здание взорвалось, разлетевшись в мелкую щепу, и в небеса ударил целый вихрь огня. Пожар или чье-то коварство? Нет! Спустя несколько мгновений от яростно вертящегося столба пламени отделилось несколько больших протуберанцев, а внизу смерч разделился пополам. Теперь огонь приобрел человекоподобную форму, и не случайно. Среди багровых языков обозначилась призрачная фигура – что-то среднее между грузным, но мускулистым великаном, вроде борца из страны Жи-бэнь-го[1] и медведем, если бы они имели с десяток рук. Среди огня Фу различил огромную голову с перекошенной ненавистью рожей и ожерелье из черепов на шее. Чудовище раскинуло в стороны руки, и в каждой из них возникло какое-либо оружие – меч, копье, топор, ваджра, серп, кнут и так далее. Окинув город взором, похожим на два вулканических жерла, монстр дохнул огнем, и мигом город запылал. Раздались вопли боли и ужаса, на улицу высыпали люди, но шансов у них не было: страшилище чиркнуло ногой по земле, и несколько кварталов разлетелись в пылающие щепки.

Фу, не долго думая, сбежал к самому озеру – туда, где крутой берег нависал над водой. Здесь его надежно прикрывали низко обвисшие ветви ивы. Нет, то не была трусость. Просто бог войны – один, в чужом месте – не собирался опрометью бросаться в бой. Конечно, здесь небесный град, но у столицы хватало защитников, а его ждала впереди своя битва, ради которой стоило поберечь силы. Уметь наблюдать и выжидать – неотъемлемое качество искусного воина и тем более бога. Потому присев на одно колено, Фу затаился. Все его тело было подобно туго натянутой тетиве лука, а руки привычным движением проверили рукоятки скрещенных за спиной мечей. За правым плечом цзянь[2] с рукояткой в виде рубиновоглазой змеи – семейная реликвия со времен Вёсен и осеней[3], по преданию, работа самого Оу Ейцзы[4], – а за левым – водао[5].

Действительно, хотя нападение и застигло город врасплох, он не зря носил гордое имя столицы великой богини. Послышались воинственные кличи, и на улицах засверкала остро отточенная сталь. Спустя несколько мгновений показалась гвардия, оберегающая покой небесного града. Лежебокам и бездарям, которые, случается, на земле пролезают на высокие посты благодаря деньгам, связям и высокому происхождению, тут места не было. Стражу богини пополняли те, кто в своей земной жизни доказал непревзойденное мастерство в боевых искусствах: умелые полководцы, искусные воины, стражи знатных персон, монахи, способные голыми руками побить полчища врагов.

Быстро и четко гвардейцы выстроились в несколько колонн: копейщики впереди под прикрытием больших щитов, а лучники и пращники за их спинами. Проревели трубы, зарокотали барабаны, прозвучали отрывистые команды, и целая туча стрел из тугих луков заслонила луну и звезды. Увы, смертоносный дождь не заставил монстра даже поморщиться: большая часть стрел просто вспыхивала в воздухе, бессильно рассыпаясь в пепел, а те, что долетали, отскакивали от шкуры демона, словно от гранитной скалы.

Видя это, генерал на белоснежном коне отдал сигнал веером, и колонны гвардейцев начали пятиться, прикрываясь копьями. Чудовище наблюдало за ними, и его вывернутые наружу губы кривила презрительная ухмылка. Вот оно взмахнуло рукой, и – воздух рассекла молния? – что-то обрушилось на воинов. Раздались вопли, фонтанами ударила кровь и во все стороны полетели отрубленные конечности. Что произошло? Приглядевшись, Фу различил огромный серп – яростно вертясь, он косой смерти прошел по строю защитников города и вернулся в лапищу хозяина.

Четкий строй смешался, некоторые – из самых малодушных – бросили оружие и кинулись наутек. Генерал метался среди бойцов, криками и ударами плети пытаясь восстановить порядок. Но… трусы оказались правы. Демон хлопнул в ладоши и взмахнул предметом, похожим на метелку. В тот же миг мощнейший ураган налетел на гвардейцев, валя с ног не только людей, но вырывая с корнем деревья и разнося в пыль легкие постройки. Там, где только что стояли ощетинившиеся сталью колонны, бесновалось пламя. Бойцы, корчась в нестерпимых муках, превращались в головешки.

«Постой, – поразился Фу, привставая. – Эта метелка… я уже видел похожую. Где? Хм-м… да, это оружие приятеля Хо – Чанъю! Он еще повелевает ветром. А если смешать его с огнем… Неужели?»

Его сердце запрыгало бешеным зайцем и Фу едва не выскочил на опаленную нестерпимым жаром проплешину. Нет, он не мог так поступить, иначе кончил бы как гвардейцы. Нужно выжидать. Хотя это не так и просто: ива, склонившаяся над укрытием, занялась пламенем, а над водой заклубился пар. Сделалось жарко и душно, от едкой гари драло в горле. Прямо из-под ног выскочила перепуганная крыса и с надрывным писком кинулась в воду, следом за ней нырнула другая. Проклятье! Скоро это место превратится в баню, а то и печь. Надо было или отступать, или… Что? Получится ли вообще противостоять этой твари?!

Однако не все тут колебались. Рев пламени перекрыл низкий рык, от которого по всему телу прошла дрожь. Из устья боковой улицы, неспешно переступая мощными лапами, вышло невиданное существо. Телом оно походило на белого тигра, если бы тот вырос до размеров слона, однако из шеи у него росло целых девять человеческих голов. Ого, это же грозный страж Ворот Света – восточного прохода в золотом вале, окружавшем город! Никакой соглядатай не ускользнет от его восемнадцати очей, не знающих сна и усталости, никакой враг не избегнет его острых когтей! Тысячи лет берег этот страж покой небесного града, но… кто же знал, что опасность возникнет внутри него?

Кажется, демона появление стража не особенно испугало. Он издал булькающий звук, напоминавший усмешку, и поманил тигра кинжалом. Второго приглашения не потребовалось: страж белой молнией взвился в воздух и обрушился чудищу прямо на голову. Оно снова взмахнуло метелкой, и тигра отбросило в заросли. С оглушительным треском страж покатился через сад, и толстенные персиковые деревья ломались, как сухая трава, тут же занимаясь пламенем. Вот тигр проломил невысокую стену, врезался в стоявшую за ней усадьбу и там наконец остановился. Встряхнувшись, страж выбрался из груды дымящихся обломков и, припадая к самой земле, медленно двинулся по кругу. Он бил хвостом и тихонько порыкивал, а глаза его сияли, как звезды. Демон принял такую стойку, как будто склонялся перед доблестью врага.

Новый прыжок! Мгновенно сверкнул клинок чжаньмадао[6], целя тигру по ногам, но тот с невероятным проворством перекувырнулся в воздухе и приземлился прямо у ног врага. Фу даже присвистнул: он и вообразить не мог, что такое движение физически возможно. Инерция от мощного замаха развернула тело демона, открывая бок. Страж мгновенно привстал на задних лапах, оттолкнулся и сделал движение, очень похожее на то, когда кошка, играя, ловит бумажную мышь на ниточке. Только здесь похожие на кинжалы когти диранули врага от подмышки до пояса. Никому бы не поздоровилось от такой атаки, но лапа тигра… просто приклеилась. Тут же пламя поползло по ней, перекинулось на спину и брюхо, и страж заметался, завыл. Чудище воспользовалось замешательством противника, и, сделав широкий замах из-за плеча, рубануло чжаньмадао. Воздух расчертили кровавые брызги, и передние лапы тигра, вертясь, плюхнулись в озеро.

Покалеченный страх рухнул навзничь и начал кататься по траве. Поигрывая оружием, чудище неспешно приближалось к нему. Вероятно, оно ожидало новой пакости, и не зря. Тигр сумел привстать на задних лапах и оттолкнулся ими. Все его девять пастей – широкие, как у львов и с такими же острыми зубами, готовы были впиться врагу в горло, но… Демон с невиданным для его размеров проворством отступил в сторону, и страж пролетел мимо. Не успел он понять, что произошло, как монстр одним движением проткнул его копьем от основания хвоста до горла.

Неся перед собой еще дергающегося стража, словно тушку кота на вертеле[7], демон вальяжно прошелся по саду. Найдя ровную площадку рядом с изящным павильоном, он воткнул свою добычу вертикально. Критически осмотрев ее, монстр дохнул пламенем, и умирающий страж обратился в факел. Фу замутило от этого зрелища, и он едва удержал в желудке свой ужин.

А вот демону, напротив, понравилось. Он выдернул из земли импровизированный вертел, одновременно выворотив с пару десятков деревьев. Жадно облизнулся ярко-фиолетовым языком – от вида вязкой слюны, обильно текущей по подбородку и шее монстра, Фу перекосило, – и в один укус содрал со спины поверженного стража все мясо. Держа добычу в средней левой лапе, чудище вразвалку направилось в сторону дворца. Почва содрогалась от его тяжелых шагов так, словно началось небольшое землетрясение. Страхолюдие не спешило, наверняка будучи уверенным, что противостать ему уже никто не посмеет.

Бог войны севера, скрючившись у самой воды между корней ивы, напряженно размышлял. Его ноги одеревенели, по спине пробегала дрожь: хотелось верить, что от холода и сырости, но скорее от страха. Никогда ему не было так жутко, но поделать с собой он ничего не мог. А как иначе, если взявшееся невесть откуда страшилище играючи расправилось с гвардией и даже грозным стражем столицы? Но в то же время Фу пожирала злость: и на монстра за то, что он учинил с прекраснейшим из городов мира, и на самого себя. Какой он тогда бог войны, если испугался обезьяны-переростка? Зов чести требовал выйти и сражаться, но тело просто отказывалось подчиняться.

Он оглянулся вокруг, будто надеясь увидеть нечто, способное вселить бодрость, подвигнуть на борьбу. Однако… город раскинулся перед ним, как умирающий тигр: еще отмеченный следами былой красоты и мощи, но уже израненный и бессильный. Ближние кварталы обратились в груду пылающих развалин, и пожары расползались дальше: оттуда доносились звон, грохот, испуганные крики. По садам точно пронеслось стадо бешеных слонов, а в пруду плавали обломки и трупы. И над всем этим – чудовище высотой с гору, которое двигалось в сторону высившегося на дальнем утесе дворца. Теперь обитель богини озарили огни, там мелькали перепуганные тени, но найдется ли там достаточно смелых бойцов, способных хотя бы задержать монстра?

Фу в отчаянии разглядывал демона. Словно для того, чтобы ему стало лучше видно, в просвет между тучами и клубами дыма проглянула луна, и ее бледный свет озарил чудище. Что это? Оно казалось полупрозрачным, будто сделанным из мутного стекла. Отдельные части тела были плотнее, но между ними клубилось марево – что-то вроде потоков воды или тумана. Там, где у человека находится солнечное сплетение, у монстра имелось нечто вроде хрустальной сферы, от которой во все стороны расходились, ветвясь, пульсирующие отростки. Некоторое время Фу с удивлением разглядывал это, и тут его осенило.

«О, значит эта тварь – не существо из плоти и крови, – лихорадочно соображал бог. – Неудивительно, ведь не могла такая туша возникнуть из ничего. Наверно, демон собрал вокруг себя большое количество ци и ее силой сформировал тело из дыма, воды, песка и прочего. Однако такое тело непрочно, и его удерживает вместе заключенная в ядре сила. Прежде этого не было видно, но лунный свет изобличил гада. Наверно, богиня Луны помогает мне, призывает встать на защиту небесного града».

Эти мысли придали Фу бодрости. Он ощутил жар в груди, ци могучим потоком заструилась по членам. Стараясь не шуметь, бог войны выбрался из убежища и короткими перебежками начал догонять чудище. Легким скользящим движением он вытянул из-за спины мечи и орлиным взглядом впился в пульсирующее ядро. Однако спешить было нельзя: возможно, враг пока во многом иллюзорен и не набрал максимальной мощи, но все же шутки с ним плохи. Обнаружь себя раньше времени, кинься в бездумную атаку – и разделишь судьбу стража. Благо Фу не зря носил прозвище Ледяного Змея: он всегда хладнокровно выбирал момент для единственной и убийственно точной атаки.

Когда до страшилища осталось меньше иня[8], Фу задумался, и вспыхнувшая было жажда боя немного поугасла.

– Как же мне одолеть эту тварь? Она ведь пришибет меня, как комара! Надо изыскать какую-то ее слабость. Или подождать помощи?

Пока он напряженно раздумывал, на небе образовался достаточно большой просвет, и луна ярко осветила врага. Тут глаза Фу широко распахнулись: он увидел, что находилось внутри «ядра». Там, подобно двум карпам в стеклянном шаре с вязкой жидкостью, плавало двое парней. Хорошо знакомых: то были младший брат в семье Ван – Хо, и его приятель Сунь Чанъю! Разглядев их, Фу остолбенел.

– Так вот в чем дело! – потрясенно прошептал он. – Демон сумел околдовать этих болванов! Вытягивая силу двух богов, он может поддерживать столь огромное и мощное тело. Потому и атакует он ветром и огнем – стихиями Чанъю и Хо!

В груди Фу словно забил кипящий гейзер, страх и колебания мигом растворились в его бурлящих струях. Ну, теперь он точно не отступит! Никому не позволено обижать его младшего брата и его товарищей!

Убрав на время мечи, Фу замер и прикрыл глаза. Глубоко дыша, пальцами он начал быстро одну за другой складывать перед грудью мудры[9] силы. Ци подобно весеннему потоку Янцзы заструилась по телу, концентрируясь в руках. Они потяжелели и сделались настолько холодными, что вокруг них заклубился морозный пар, а рукава ханьфу покрылись инеем. Вот теперь он готов. Широко распахнув глаза, Фу крепко сжал рукоять водао и полированная сталь засверкала как молния.

– Эй ты, грязная обезьяна! – во всю силу легких выкрикнул бог войны. – Уже решил, что небесный град твой? А вот попробуй сожрать меня!

Чудовище замерло так резко, как будто напоролось на невидимый кол. Низко зарычав, оно развернулось, ища взглядом наглеца. Увидев среди переломанных зарослей букашку размером не больше его мизинца на ноге, страшилище оскалилось, и между его клыков выметнулись языки пламени. Огромные глаза монстра налились кровью. Отшвырнув недоеденную тушу стража, враг широко замахнулся всеми лапищами, и его грудь подалась вперед. Теперь ядро на ней стало четко видно, и от поверхности тела его отделала лишь тонкая дымчатая стенка.

– Попался, – хищно ухмыльнулся Фу. – Теперь все или ничего. Второго шанса у меня не будет!

Он широко взмахнул водао, и широкая искрящаяся полоса ударила врагу в грудь. В то же мгновение она вся покрылась толстым слоем льда, а в районе ядра голубоватые кристаллы проросли в глубину, охватывая его со всех сторон, отсекая энергетические «ножки». Монстр, не ожидавший такого, замер: ледяные оковы мешали ему двигаться.

Сейчас! Пара мгновений – и жар твари растопит лед, он уже по краям потек ручьями! Взяв цзянь обратным хватом, Фу перегнал ци в ноги. Напружинившись, он оттолкнулся и ястребом взмыл над деревьями. Яростный свист в ушах, и острие меча вонзилось точно в центр груди демона. С звонким хрустом во все стороны брызнули осколки и сталь, легко пронзив остекленевшую оболочку ядра, погрузилась внутрь него. Полыхнула ослепительная вспышка, и по ушам молотом ударил громоподобный рев. Перед глазами замелькали радужные круги, и Фу почувствовал, что он, точно мелкий камешек, улетел куда-то прочь. Треск ломающихся ветвей, стук осыпающихся кирпичей, и страшный удар потряс все его тело.

«Наверно, так чувствует себя кузнечик, когда на него в поле наступает крестьянин», – успел подумать Фу и провалился в бездонную черноту.

[1] Китайское название Японии; тут речь идет о сумоисте.

[2] Прямой обоюдоострый меч длиной 45-80 см и весом 700-900 г.

[3] Один из периодов древней истории Китая, 771 – 476 гг до н.э.

[4] Знаменитый оружейник периода Весен и осеней.

[5] Слегка изогнутый меч, похожий на японские тати и одати, с клинком длиной 80 см и рукояткой 25,5 см.

[6] Длинный меч с широким и длинным клинком, длинной рукоятью; использовался в бою против кавалерии.

[7] Есть в китайской кухне такое блюдо – «битва тигра с драконом» – там вместе запекаются кошка и ящерица.

[8] Мера длины – 33,33 м.

[9] В восточных мистических практиках – особые жесты, призванные сконцентрировать и направить духовную силу.

Глава 9

Братья Ван – Фу и Хо стояли, скромно потупив глаза, во дворе перед главным входом в роскошный дворец. Чуть позади них боязливо прятался в тенях Сунь Чанъю. Им было чего опасаться, ведь они ожидали аудиенции у самой Царицы-матери Западного рая, прекрасной Си-ван-му. Сердца у братьев неслись галопом почище любой скаковой лошади, а рубахи неприятно липли к телу: с обоих просто ручьями катился холодный пот. Чего ожидать от аудиенции, зачем она назначена?

В принципе, Фу сумел остановить ужасного демона, грозившего разнести в клочья небесный град, но правильно ли он поступил? Нет, не в том смысле, что надо было позволить чудищу творить бесчинства, тут все гораздо тоньше. Не сочтут ли его поступок излишне надменным, признаком сомнения в могуществе богини? Кто вообще может допустить мысль, что могущественная владычица Запада не справится с каким-то разбушевавшимся бесом?

Впрочем, у Хо причин для беспокойства нашлось куда как больше. Он позволил обмануть себя, не распознав вовремя опасности, и сам попал в лапы демона. Какой он после этого бог войны, если не смог даже самого себя защитить? Думая о нем, Фу печально покачал головой.

Когда он сам очнулся на дне какой-то грязной ямы, над которой плясали языки пламени, то не мог понять, жив он или мертв. Руки и ноги едва слушались, и это было даже хорошо, ведь он чувствовал себя, как хорошо отбитый кусок мяса. Если бы не это онемение, то боль наверняка была бы адской. Вообще не долго было решить, что Фу оказался в аду. Повсюду – страшный разгром: груды камней, переломанные кусты и деревья, изувеченные трупы и над всем этим бесновалось пламя, застилая небеса клубами едкого дыма. Кто он, где – Фу долгое время не мог понять. Когда он смог выбраться из ямы, то бесцельно ползал по этой преисподней, смутно помня лишь, что должен кого-то или что-то найти. Только что именно? И где он очутился? Быть может, он на поле боя, в краю северных варваров? Неужели доблестные войска Поднебесной разбиты и он – единственный, кто выжил?

– Эй, сюда! – окликнул его кто-то.

Оглянувшись, Фу заметил седого старца в одежде даосского монаха. На вид невозможно было определить, сколько ему лет. Волосы старца имели цвет ледников Куньлуня, но лицо его осталось гладким, а глаза поблескивали. Они казались глубокими озерами, где сосредоточена мудрость и сила веков.

Старик торопливо приблизился к Фу.

– Я видел, что вы совершили, молодой человек, – вежливо поклонившись, начал он. – Однако вы плохо выглядите, – только тут Фу оглядел себя и ужаснулся: последний нищий одевается и то лучше, а тело в прорехах одежды и вовсе обгорело до угля и кое-где зияли страшные раны. – Так нам придется чествовать почившего героя. В общем, съешьте это.

С этими словами старец протянул персик – спелый, румяный, ароматный, не фрукт, а прямо сладкая греза. Даже не верилось, что среди этих руин может найтись нечто столь прекрасное. Тем не менее Фу покривился: по ощущениям в его желудке извивался маленький, но очень злой дракончик, постоянно коловший ядовитыми иглами плоть. Однако старец поднес плод к самым губам бога войны: казалось, если противиться, то он затолкает угощение насильно. Вздохнув, Фу откусил не больше, чем могла бы за раз проглотить мышь.

Ого! Сладкий сок теплой струйкой потек по иссохшему горлу и, казалось, сразу же проникал в самые отдаленные уголки тела. Ци, лишь миг назад едва теплившаяся в членах, могучим потоком забурлила по всем каналам и меридианам[1]. Изумленно заморгав, Фу сам не заметил, как жадно съел весь фрукт – еле удержался, чтобы косточку не проглотить. Слабость, мешком глины давившая на плечи, исчезла без следа. Боль утихла, и закрытый плотными тучами небосвод разума очистился, мысли понеслись по нему легко и свободно. Мышцы вновь сделались послушными и упругими, а сил появилось столько, что и гору не проблема своротить. Фу распрямился, и ожоги черной сажей осыпались с его членов, под ними обнаружилась гладкая и розовая кожа. Теперь все ужасные раны казались лишь дурным сном.

– Это дар от нашей владичицы, милостивой Си-ван-му, – улыбаясь, пояснил старец. – Плод с персикового дерева, растущего у врат ее дворца. Тот, который дарует бессмертие и лечит все болезни. Царица Запада прислала его, чтобы исцелить отважного героя.

Тут Фу все вспомнил: и приезд в небесный град, и неожиданное появление демона, его бесчинства и отчаянную схватку.

– Ох! – испуганно воскликнул бог войны. – Здесь где-то мой младший брат! Его ведь могло стереть в порошок при взрыве!

Старец сделал знак – мол, я помогу тебе. Вместе они искали Хо не меньше, чем до часа кролика, хотя схватка с демоном, понятное дело, случилась в час быка. У Фу в сердце будто вонзился острый длинный шип и с каждым мигом он делался все длиннее, в сторону от него густо расходились ядовитые отростки, но тут их со старцем усилия увенчались успехом. На груде битого кирпича в полуразрушенном доме валялось тело Хо. Судя по всему, при взрыве ядра, питавшего жизненные силы демона, молодой бог вылетел с такой скоростью, что пробил стену фанзы. На младшего брата глядеть было жутко: фактически, он обратился в несколько кусков измочаленного мяса, едва связанных между собой тонкими жилками. Вокруг подсыхало целое озеро крови. Фу в отчаянии вцепился в свои волосы и хотел с криком выскочить наружу, но старец остановил его запрещающим жестом. Вынув из-под одежд небольшую корзину, он достал оттуда несколько персиков. Быстро раздавив плоды, старец окропил пахучим соком останки. О, чудо: члены мигом приросли друг к другу, раны затянулись, и вот уже на груде камней раскинулся целый и невредимый Хо. Единственное, он оказался почти совсем голым – его одежда просто сгорела.

– О… брат? – с трудом приподняв веки, простонал молодой бог. – Ты… уже приехал? Но где я? Что случилось?

Он медленно сел и удивленно огляделся. Судя по всему, не мог понять, как вместо гостиницы очутился в каких-то зловонных развалинах.

– Молчи уж, – проворчал Фу и отвернулся. В углу комнаты он заметил длинный кусок полотна, и быстро подхватив его, кинул брату. – На вот, прикройся. Правда, это меньшее из того, чем ты позоришь благородный дом Ван, – он печально вздохнул и покачал головой.

– Что? – изумленно выдохнул Хо и начал кое-как заматываться в полотно. Судя по всему, тело пока еще плохо его слушалось, и мысли увязали в болоте дурмана.

Фу промолчал, но неловкую паузу сгладил старик, который с улыбкой сказал:

– Не думайте об этом, юноша. Лучше помогите нам!

Вместе они выбрались из руин и стали искать Суня. Его удалось найти лишь к рассвету, когда налетевший дождь погасил пожар, и с гор повеяло прохладой. Среди клубов тумана, вившихся над водами озера, Хо заприметил голубоватое пятно. Приглядевшись, троица поняла, что это тело Чанъю: подобно дохлой рыбине, он плавал в воде, устремив остекленевший взгляд в серевший небосвод. Его выловили и сунули в рот еще один персик, после чего Сунь задышал. Он не мог толком объяснить, что с ним произошло, а лишь краснел и отводил глаза – совсем как девушка. Вероятно, с памятью у бога ветра проблем не было, и он просто стыдился того, что случилось. После этого старец сообщил, что всех троих в этот полдень пожалует аудиенцией владычица.

И вот они втроем мялись на площади перед нефритовым дворцом. Солнце взобралось на небосвод, и свежий ветер с гор унес прочь дым пожаров. Сделалось жарко и душно, как бывает перед грозой, и на горизонте вправду клубились рассекаемые молниями тучи, а слух ловил отдаленное ворчание грома. Это что – знак? Гранитные львы, попиравшие шары из лазурита по сторонам входа во дворец, грозно скалились и их рубиновые глаза сверлили просителей тяжелым взором. Каменные хищники словно укоряли их в бестолковости. Хотелось посмотреть куда-то еще, забыться чем-то, но тут же взгляд натыкался на руины города, раскинувшиеся у подножия холма. Тревога сперва лишь слегка пузырилась, а потом, все больше распаляясь, заклокотала, грозя разорвать грудь, точно перегретый чайник. Выдерживать эту пытку было тяжко, и в голове все плыло, а тело будто наливалось свинцом. Ох, если уж суждено наказание, то пусть оно настигнет как можно раньше!

И вот площадь огласил мощный рев труб. Ворота дворца широко распахнулись, и на террасу перед ним, быстро семеня, высыпали старцы в роскошных одеждах. Они замерли, низко склонившись в направлении парадного выхода. Следом оттуда неспешно вышли два ряда роскошно одетых дам с опахалами и музыкальными инструментами. Они спустились по укрытым изысканными коврами ступеням и разошлись в стороны, после чего также застыли. Музыкантши ударили по струнам, и началось главное действо. Из-за украшенных искусной резьбой ворот появились воины в парадных доспехах и дюжие слуги. Они осторожно вынесли золотой трон, а на нем… – троица просителей забыла дышать – восседала женщина в невероятно сложном наряде. Любой, кто только взглянул бы на ее лицо, забыл бы обо всем: она была столь прекрасна и совершенна, что сияла среди прочих не только людей, но и небожителей подобно тому, как солнце затмевает звезды. Ее поза была исполнена царственным величием, благородные черты источали умиротворение, а глаза казались бездонными колодцами мудрости. Трудно было определить возраст женщины – сразу было ясно, что перед ней прошли даже не века, а тысячелетия, но они пронеслись мимо подобно речной воде, не задевая ту, что наблюдала за их течением. В итоге кожа и все изгибы тела, черты лица богини дышали весенней свежестью. Сколь бы ни были прекрасны все в свите, но рядом с владычицей они выглядели, как вороны в сравнении с павлином, а уж обычные люди, пусть и красивые, вовсе смотрелись навозными жуками. Может быть из-за такого совершенства, а может, потому, что богиня сохраняла величественную неподвижность, трудно было поверить, что она – живое, пусть и небесное, существо. Нет, скорее она выглядела восхитительным творением искусного скульптора. Слуги с почтением установили трон в самом центре площади. Наверно, собравшиеся так и любовались бы Владычицей Запада, но тут из восторженного оцепенения их вывел низкий рык: откуда-то сзади величаво выступил огромный, как слон, тигр и улегся у подножия трона.

Тут богиня слегка скосила глаза на одного из слуг, и тот, грозно сдвинув брови, сделал нервный жест просителям: мол, чего встали, остолопы, скорее сюда! Вздрогнув, Фу, Хо и Чанъю торопливо подбежали к престолу, но, не дойдя до него около чжана, повалились ниц. Все они смиренно уставились в тесаные плиты, которыми была вымощена площадь, не смея и взгляда поднять на владычицу. Раздались поспешные шаги, потом – звук разворачиваемого свитка, и стариковский голос принялся нараспев декламировать:

– Великое и ужасное бедствие ныне обрушилось на град бессмертных. Никогда прежде небеса не видали такого, чтобы зло проникло в обитель богов, и принесло столько горя тем, кому даровано неувядающее благо. Однако милостью судьбы явлено было нам избавление. Доблестный и умелый бог войны Севера сумел разгадать слабость врага и повергнуть того, с кем не справилась ни гвардия, ни волшебные стражи.

Тут Ван Фу услышал шаги и его хлопнули по плечу. Он встал, по-прежнему не смея поднять взгляд.

– Всеблагая владычица Запада восхищена находчивостью и смелостью благородного бога войны Севера и потому желает отметить его.

Подчиняясь жесту глашатая, Фу смиренно приблизился к трону и опустился на колени. Один из телохранителей подошел к нему и протянул пару ножен, украшенных золотыми змеями с рубиновыми глазами. Фу поклонился до земли и с благодарностью принял дар, а потом, не разгибаясь, попятился на свое место. Там он склонился в прежней позе.

– Владычица полагает, что благородный Ван Фу слишком ценен для небес, чтобы отпускать его. Потому она повелевает ему стать начальником гвардии, оберегая град всеблагой от будущих опасностей.

Фу вздрогнул и изумленно вскинул брови, но постарался, чтобы этого никто не заметил. Потому он лишь крепче прижался лбом к известковым плитам мостовой.

– Позволено ли мне будет говорить? – быстро спросил он. – Я должен обратиться к владычице с важным вопросом.

Глашатай и глава телохранителей переглянулись, и старик кивнул. Заметив это краем глаза, Фу подобострастно зачастил:

– Я бесконечно благодарен за то, что мне, недостойному, жалован столь щедрый дар и такая лестная должность, но я вынужден дерзнуть напомнить кое о чем. Хотя покой града владычицы и восстановлен, но ныне Поднебесной угрожают кровожадные полчища северных варваров. Я, ничтожный, должен был надзирать над воинством Срединного государства, укрепляя разум его полководцев и поддерживая силы воинов. Кто же, если не я, позаботится об этом? Также вынужден напомнить, что мой младший брат, Хо, назначен в этот же поход, чтобы он под моим руководством набирался опыта. Мой брат слишком юн и неопытен, его нельзя оставить одного в столь ответственный момент!

Фу исподволь следил за реакцией слушателей. Глава телохранителей сложил на широкой груди руки. О, что это были за руки! Они походили на стволы северных кедров. Его глубоко посаженные глаза поблескивали из-под кустистых бровей колючими искорками. Старик-глашатай лишь покачал головой. Его благообразное лицо имело такое выражение, какое бывает у доброго наставника, когда тот очередной раз видит, насколько коряво ученик выводит иероглифы. Даже лицо богини на миг утратило идеальную безмятежность: показалось, или ее глаз дернулся, а губы покривились?

Сочтя это за знак, глашатай продолжил, подпустив в голос скорби:

– Да, благородный Фу очень к месту упомянул своего бестолкового брата. Владычица долго совещалась с бессмертными[2] по поводу его действий, и все они нашли их достойными всяческого сожаления. Юный Хо не раз вел себя так, как не подобает богу. Он был высокомерен и кичлив, излишне поспешен в мыслях и поступках. Но не это главное! Гораздо хуже то, что он, – тут Фу напрягся, а сердце Хо и вовсе провалилось до самых глубоких бездн преисподней, – стал одним из виновников постигшего небесный град бедствия. Вовремя не разглядев под личиной товарища демона, он угодил в его ловушку, невольно передав злодею свою силу.

Глашатай умолк, и Фу с тоской подумал:

«Ну все, ссылка или что-то в этом роде».

– Тем не менее, всеблагая понимает невольность его действий, а потому дает юному Хо шанс на искупление. Он отправится на север, где должен будет остановить вторжение чжурчженей. После того, как варвары будут изгнаны, он примет деятельное участие в строительстве и укреплении Великой стены.

Хо явственно вздохнул с облегчением, ведь он и так туда отправлялся, но вот Фу напрягся. Стоило ждать какого-то подвоха в столь легком приговоре. Тут вперед выступил один из командиров городской стражи – в момент нападения демона он находился за городом – большой, грузный, с отталкивающим лицом, на котором застыло выражение угрозы. Всем своим видом он напоминал Махакалу[3]. Приблизившись к Хо, это существо грубо пнуло его в бок железным носком сапога. Молодой бог от неожиданности вздрогнул, и его схватили за шиворот, заставив встать.

– Благородный Чэн сопроводит юного Хо, – пояснил глашатай. – Он станет начальником младшего из братьев Ван, и мы ожидаем, что тот с готовностью и смирением станет перенимать его богатый опыт в воинском искусстве. Определенно, это поможет Хо значительно вырасти над собой.

Чэн пихнул все еще растерянного Хо в спину, и вместе они покинули площадь. Фу наблюдал за этим с тяжелым сердцем. Понятно, этот жутковатый мужик будет гонять Хо и в хвост, и в гриву, всю душу из него вытрясет. Что ж, оставалось надеяться: это действительно поможет младшему брату и вернется он гораздо сильнее, чем был теперь. Ведь за время спокойной жизни в Небесном граде Хо немало расслабился, потому Фу и решил взять его в поход. Только он-то надеялся достаточно мягко, по-родственному наставлять его, а вон оно как получилось… Эх-х, оставалось лишь молиться за него.

Собравшиеся зашевелились, слуги разминали руки и плечи, готовясь нести трон богини. Казалось, что на этом аудиенция окончена, и Сунь Чанъю заметно расслабился, на его по-девичьи нежных щеках заиграл румянец. Похоже, в нем плескалось радостное возбуждение оттого, что удалось счастливо избежать наказания. Однако вдруг все замерли, и взгляд Си-ван-му сконцентрировался на Чанъю. Тот съежился, чувствуя себя так, словно его спину и затылок обожгло. Глашатай, приняв самый скорбный вид, заговорил снова:

– Теперь скажем мы и про Суня Чанъю. Велика вина его, ведь в своем озорстве и несмысленности он навлек на Небесный град бедствие. Пускай и не по злоумышлению, но сыграл он роль в пробуждении демона, запечатанного некогда славными героями Гунем и Юем, подпал под его прелесть и позволил овладеть своими силами. Пусть и не сам он учинил все ужасы и разрушения, но немало этому поспособствовал. Смертного за такое деяние следовало бы заточить на годы в темницу, а вперед как следует допросить на тигровой скамье[4], – здесь глашатай сделал долгую паузу, и Чанъю побледнел сильнее любого покойника. – Впрочем, владычица в своем милосердии и благоразумии полагает, что не должно попусту разбрасываться силой бога, пусть и опозорившегося. Посему повелевает она Суню спуститься на землю и отправиться на Великую стену, только в самый дальний ее конец, форт Янгуан[5]. Там, используя свою силу повелевать ветрами он должен будет совершить великий труд по обустройству этой неприютной земли. Так, чтобы купцы, идущие по Шелковому пути через коридор Хэси, не страдали более от пыльных бурь. До тех пор не дозволено будет Суню вернуться из изгнания, пока не расцветет край тот.

Челядь начала собираться обратно во дворец. Глашатай свернул свиток и объявил на прощанье:

– На этом прием окончен, все могут расходиться и готовиться к своим назначениям. Однако для того, чтобы смягчить боль жителей Небесного града, владычица пожелала устроить этим вечером роскошный пир. Возрадуемся же милости и человеколюбию нашей повелительницы и возвеселимся!

[1] По представлениям китайской медицины – важные каналы в теле, по которым течет ци.

[2] Здесь речь идет о даосских святых, которые по преданию обитали в небесном граде (раю) в горах Куньлунь, где властвовала богиня Си-ван-му. Эти святые являлись советниками богини.

[3] По преданию демон, ставший грозным защитником учения Будды. Его устрашающие изображения нередко можно видеть на буддийских миниатюрах и в скульптурном виде.

[4] Китайская пытка, когда жертву усаживают на скамью таким образом, чтобы ноги постепенно все больше выгибались под неестественным углом. Грозит переломом коленей или тазовых костей.

[5] Один из двух фортов (вместе с Юмэнгуан), находившихся на дальней западной оконечности Великой стены. Были возведены при династии Хань для защиты торговых путей в коридоре Хэси – прохода из основного Китая в сторону Синьцзяна между пустыней и горами. Располагается в современной провинции Ганьсу.

Глава 10

Тем вечером небо над городом бессмертных озарилось яркими красками. На лиловом шелке ночи, усеянном разноцветными блестками звезд – такими большими и яркими, каких никогда не увидишь на земле – вырастали гигантские цветы. Мальвы, хризантемы, ликорисы, камелии – всего и не перечесть, и выглядели они почти как настоящие. Следом взвились драконы, начав, подобно угрям среди водорослей, извиваться среди громадных стеблей. Из-под темного покрывала леса, укрывавшего горные склоны, выскочили тигры, вступив в схватку с когтистыми рептилиями. Несколькими мгновениями спустя на вершине недалекой горы появился… обезьяний бог Хануман. Прикрыв глаза левой ладонью и крепко сжимая правой копье, он с ехидной ухмылкой наблюдал за яростной схваткой хищников. Никто бы не сказал, каковы были его планы, но тут его заставило скрыться за заснеженным хребтом новое явление. Из-за гор вознеслась, обмакнув острый шпиль в Серебряную реку[1], пагода в тысячу этажей. Рядом с ней выросли дворцы и сады, скромные фанзы и роскошные усадьбы. Среди них кипела повседневная жизнь: ходили люди, ездили повозки, пробегали животные.

Но вот откуда ни возьмись выросла грандиозная фигура многорукого демона. Он взмахнул палицей – и рухнула пагода, он чиркнул мечом – и подобно траве рухнули деревья в садах, поверг ваджру – и по улицам разлетелись ветвистые молнии. Казалось, некому будет остановить монстра, однако смело шагнул ему навстречу мужественный воин в бронзовом нагруднике. Выхватив из-за спины цзянь и водао, вступил он в бой. Трудна была схватка, но герой с каждым шагом теснил врага, и тот лишился сперва оружия, потом одной руки, затем другой, его грудь и живот рассекли глубокие раны, и наконец, уродливая голова скатилась в речную долину, рассыпавшись яркими искрами.

Небесная феерия прекратилась, и над главной площадью взвились восторженные голоса тысяч обитателей града блаженных, которые собрались на праздник. Они повидали много такого, чего не в силах вообразить никто из смертных, но все же мастерство придворных волшебников великой Си-ван-му потрясло даже их.

Впрочем, огни на площади и без того горели так ярко, что казалось, будто ночь вовсе не наступала. При свете праздничных огней хватало развлечений и без фейерверков. Акробаты выделывали в воздухе и на многочисленных аренах невиданные трюки, танцоры поражали мастерством владения своим телом и оружием, а силачи боролись друг с другом и с невиданными зверями. Подле них теснилась разгоряченная толпа, и деньги всех видов сыпались дождем в лотки ловких дельцов, принимавших ставки. Для тех, кто предпочитал чего-нибудь поспокойнее, неподалеку на сцене лицедеи разыгрывали сцены из жизни древних властителей и легендарных героев: дела из времен, которых не помнил даже никто из бессмертных. Слух тех, кто предпочитал актерской игре утонченные звуки, услаждали певцы и музыканты. Ну и понятно: кругом были расставлены многочисленные столы, ломившиеся от всевозможных яств. Пожалуй, не было во всем мире ни одной твари, приправы или хотя бы самой малой травки, которой не нашлось места среди всего этого обилия изысканнейших блюд. Разве что над отражением луны не были властны умелые повара.

Словом, гости упились, объелись, их слух, зрение и прочие органы чувств были утешены бессчетным множеством услад. Пережитые недавно боль и страдания растворились в этом сладостном потоке, как соль в горячей воде. Потому никто в такую ночь не остался сидеть дома и все собрались на площади. Люди забыли о своих делах и заботах, радуясь счастливому избавлению, а значит дома и хутуны[2] небесного града опустели. По крайней мере, так казалось.

Однако там, где не остается ни людей, ни богов, не всегда царит запустенье. Набежавшие тучи скрыли лик луны, и разгромленные сады на берегу яшмового озера укрыла пелена тьмы. Ветер подул с дальних гор, шевеля листву на обломанных ветвях. Подбросил он, забияка, мелкий мусор, закрутил над землей маленькие смерчи из пыли. Чу! Несколько таких смерчей столкнулись друг с другом, переплелись, и вот под сенью плакучей ивы возникла темная фигура. Сперва она казалась лишь игрой теней, но вот она уплотнилась, обрела определенную форму. Да, это человек. Он бесшумно перешагнул через поваленный ствол тутового дерева и уселся среди развалин павильона, грустно нависавших над самой водой.

Снова выглянула луна, и в ее бледном свете незнакомец стал четко виден. Молодой парень крепкого сложения, явно привыкший к тяжелому крестьянскому труду. Откинув с лица длинные волосы, он, щурясь, вгляделся в праздничные огни. Постой… эти черты лица… как здесь, в обители блаженных, очутился скромный крестьянин из округа Дундао – Дэн Линь? Но может, после изгнания демона и он освободился?

Окинув придирчивым взглядом свое новенькое ханьфу, он заметил:

– Я теперь прям как благородный господин! Всегда думал, что эти тряпки жутко неудобны, но на деле они ничего. Такие мягкие и приятные, да и движений совсем не стесняют. Сам не пойму, как ходил в простонародной рванине!

Линь сладко потянулся и несколькими движениями расчистил от мусора площадку в центре павильона. Выдернул из-под расколотого ствола персикового дерева кусок шелкового флага, расстелил его и с удобством улегся сверху. Подперев щеку кулаком, стал мечтательно наблюдать за новыми вспышками салюта.

– А неплохо я сделал, что отдал свою душу. Сперва струхнул, конечно, когда на меня навалилась эта черная дрянь, всосалась во все дырки, разлилась по телу. То еще чувство, когда в тебе плещется тьма и еще заглядывает прямо в сердце множеством глаз, – он зябко передернулся. – Но потом это нечто заговорило и предложило сделку, еще показало… жизнь свою, что ли? Ведь оно было когда-то таким же парнем, как я, точно также обманутым богами. Хех, – Дэн нервно рассмеялся. Настолько сильно, что сложился пополам и не сразу успокоился. – Подумать только, всех нас, людей, обманывали. Мы-то думали, что боги они хорошие, помогают земным тварям, а демоны им палки в колеса вставляют, пакостят по-всякому. Куда там! Ну да ладно, мы нашли общий язык, и теперь я тут. Не полезь я в ту пещеру, так бы и ковырял постылую землю и кланялся чинушам, пока не подох в нищете!

Тут Линь вскочил и в сердцах пнул валявшийся рядом кувшин: видимо, из него наливали вино те, кто отдыхал в павильоне. Сосуд завертелся в воздухе и с глухим плеском скрылся в воде. Лицо бывшего крестьянина расслабилось, и он снова улегся. Однако спокойно он лежать не мог: сначала подцепил какую-то щепку и начал вертеть ее в руках, поскреб бедро, почесал за ухом. Наконец, вздохнул. Нет, он не мог молчать: ему нужно было уложить в голове все произошедшее за последнее время, выпустить обуревавшие его эмоции в виде слов.

– Правда, не все гладко прошло. На время я будто тяжелым сном забылся. Лишь смутно помню, как надул и отделал этих двух хлыщей-божков. Эх, как я, вернее, овладевший мною демон, тут побуянил! – Дэн опять рассмеялся, еще веселее и громче, чем в первый раз. – Уж не знаю, чего случилось бы, но тут… Да, удар того парня был жесток. Думал, и вправду помру! Но ничего, скорее это было полезно, помогло в себя прийти. Боги не могут убить того, кого своей силой сами же и породили. Хотя понадобилось время, чтобы вернуть себе нормальный вид.

Он вытянул перед собой руку, и над ладонью вспыхнул язык пламени – настолько жаркий, что торчавший рядом обломок столба задымился. Впрочем, ни кожу, ни одежду пламя не жгло. Взмахнув так, как будто отбрасывал ветошь, Линь швырнул сгусток пламени в крону поваленного дерева. Не смотря на то, что листья на нем даже не завяли, оно тут же вспыхнуло. Изумленно вытаращившись, бывший крестьянин дунул, и тут же мощный порыв ветра загасил пламя. На губах Дэна расползлась самодовольная улыбка: такая бывает у кота, которого ласкает заботливый хозяин.

– Что ж, силы этих двух болванов теперь со мной. Я вроде даже умнее стал, вон какие мудреные слова теперь знаю! Это я-то, деревенщина! Что еще надо-то? Я очутился в даосском раю, сорвал на небесных лицемерах свою досаду и больше никогда не буду жалким человечишкой, – на этих словах черты лица Дэна стали жестче, в прищуренных глазах мелькнули злые искры.

Порывшись в груде обломков, Линь выудил оттуда другой кувшинчик – в нем еще осталось немного мэйцзиу, – чашку и поднос с угощением. Сладкие шарики сплющились, к ним пристали частицы грязи и обрывки травинок, но Дэн небрежно смахнул их – в прошлогоднее наводнение он едал и гнилое, и плесневелое, и протухшее, а то и такое, чего на людях не помянешь. Откусив от бин тянь хулу, он неспешно прожевал спелую клубнику в карамели, наслаждаясь каждой частицей – воистину, теперь он своим языком чувствовал, что оказался в раю – и запил долгим глотком вина.

– Ну что, приятель, – любовно погладив свою грудь, с набитым ртом проговорил Дэн. – Чем займемся теперь? Твоя сила еще не восстановилась, но нам вдвоем многое теперь по плечу. Побуяним еще?

Возникло странное чувство, будто в грудной клетке неспешно ползал небольшой дракон. Он терся чешуей о легкие, легонько кольнул рожками сердце и даже попробовал на зуб одно ребро. Никакой боли, напротив, это было даже приятно, как будто внутренности ласково обтирали махровой тканью. Пришла уверенность, что сделай жест – и рептилия с готовностью бросится на врага, разорвет его в клочья. Возможно, не сама по себе, а в виде силы, которая наполнит члены невиданной мощью. Если, конечно, верно понять чаяния этой твари ведь она – не раб и не слуга. А… кто?

Линь прислушался к ощущениям, постарался проникнуть в мысли и чувства дракона – другой сущности, которая теперь делила с ним это тело. Вроде бы, она была чужой, но в то же время – такой родной, понятной и близкой, как старый товарищ, с которым расстался очень давно и почти его забыл, но теперь он вернулся, и вы отлично понимаете друг друга с полуслова.

Дракон был очень зол, в его душе глубоко укоренилась обида и ненависть к богам. Он готов был уничтожить их подчистую, и Линь понимал его: сам столько молился и последнее нес в храм, и где результат? Небеса обманули его! Однако тут же пришло и осознание: кавалеристским наскоком действовать нельзя, иначе кончится точно так же, как тысячу лет назад или минувшей ночью.

– Я понял тебя, – кивнул Дэн. – Мы будем вести себя сдержанно. Станем прятаться и наблюдать, копить силы. Но не для того, чтобы все тут разнести, хотя иного эти лицемеры не заслуживают. Нет, мы станем действовать исподволь и все тут переустроим. Как? Пока не знаю, но у нас будет время поразмыслить. В конце концов, тут много такого, что я никогда не видел, а хотелось бы попробовать. Даже перепачканные грязью угощения чудо как хороши!

Он доел сладкие шарики и налил еще вина. Приятная нега разливалась по телу, и особенно грело душу осознание силы, пульсировавшей в даньтянях[3] и мощным потоком струившейся по меридианам.

А на главной площади небесного града веселились бессмертные, радуясь тому, что никто больше не может угрожать их благополучию. Ну что ж, пускай празднуют, пока могут. На самом деле отныне их жизнь заметно переменилась, хотя они этого еще не заметили. Однако и лань не замечает притаившегося в кустах тигра до тех пор, пока не станет слишком поздно.

Конец?

[1] Китайское название Млечного пути.

[2] Традиционные кварталы в китайских городах.

[3] Понятие из китайской медицины – энергетические центры тела, резервуары силы ци.