История

Глава 1

В тот памятный апрельский вечер я сидел, загибаясь на палубе от холода, голода и недостатка сна, зажатый между двумя ящиками, но не давая себе заснуть – едва стоило сомкнуть глаза, как подозрительный тип, от которых няня меня всегда оттаскивала на прогулке, подвигался всё ближе.

Они – я принял их издалека за отца и сына – вошли на борт практически последними. Заметно было, что раньше отец имел привычку командовать – статная осанка, нимало не погнутая невзгодами, твёрдый взгляд, вечно сжатые кулаки, растрёпанные тёмные кудри, тяжёлые морщины. Он чем-то напоминал Евгения Онегина, как я его себе представлял, только Онегина, сильно потрёпанного жизнью.

Если продолжать эту параллель, то мальчик был похож скорее на Ленского – улыбка, те же кудри до плеч, но нетронутые сединой, как у отца. На ум пришли строки – «он сердцем милый был невежда…» .

Я засунул руку под пальто, точнее под то, что от него осталось, и нащупал главное сокровище – томик Пушкина, единственный, который удалось спасти из пожара. Он, золотое кольцо, драная форма гимназиста, диплом 5-го класса да цилиндр с дыркой, где я хранил вещи, и составляли всё моё имущество тогда.

Ленский и Онегин – так я их называл про себя – немного поспорив, всё же пошли, тихо и медленно, в мою сторону. Не прямо ко мне – вряд ли они вообще меня видели – а просто в эту часть корабля. Тут-то я заметил, что вряд ли они отец и сын – больно уж Онегин молод. Скорее приятели или братья.

С моей точки зрения, одеты они были франтами – шляпы без дырок, пальто без дырок, ботинки – правда, летние туфли, и совсем грязные – тоже – без дырок.

Ленский нёс небольшой, изрядные виды видавший чемоданчик. Онегин нервно оглядывался. Я молился, чтобы меня не нашли и не выкинули с корабля – если уж на то пошло, у меня не было ни билета, ни документов. Как я остался жив – сам не понимаю, как и не понимаю, какая нелёгкая понесла меня в Штаты. Но после гибели всей моей остаться в России я не имел права, просто не мог.

Стоило нашему судну выйти из порта, я наконец смог выдохнуть с облегчением – по крайней мере, я на корабле, на пути к новой жизни! Вот только это совсем не отменяло того, что среди тех контейнеров, куда я забился, было довольно неуютно, и ужасно хотелось есть. К прочим радостям жизни, смеркалось. Так что со вздохом я выкарабкался из-под «консервированные ананасы 20 уп» и, потягиваясь, стал применять свой блестящий ум в размышлениях на тему «где поесть».

И вынужден был признать, что аналитические способности меня подвели. Я прекрасно понимал, что еды тут не найти – разве что если лечь на палубу и надеяться на сострадание людей добрых. Пусть побираться и претило моей натуре, делать было нечего. Я к тому времени ничего не ел уже несколько дней, и грёзы переходили в ту опасную стадию, когда размывалась грань между ними и реальностью.

С трудом ворочая руками, я, пошатываясь, словно пьяный, и придерживаясь за какие-то снасти – корабль уже прилично покачивало – вышел на палубу. Даже луна не светила в ту ночь, словно и природа пела реквием по надеждам. На палубе тоже, к моему великому сожалению, никого не было. А в салонах первого и второго класса так притягательно горел тёплый свет… в тот момент я глубоко уверился в несправедливости жизни. Тем не менее от философских размышлений чувство голода никуда не делось, так что я, с присущей безрассудностью, проковылял к двери и прижался к иллюминатору. Дела обстояли гораздо хуже, чем казалось – при таком количестве народу я ни за что бы не пробрался незамеченным.

Может, я и разрыдался от бессилия. Так или иначе, оставив мысль достать что-то тёплое, я вернулся к своим ящикам с консервами. Если бы удалось открыть парочку, тогда проблема будет решена.

Спустя пару часов я наконец расковырял достаточную дырочку в ящике, чтобы оттуда радостно выкатилась банка чего-то. Что это, меня интересовало в последнюю очередь – если это было не серной кислотой, я был преисполнен намерения съесть всё.

Банку я как-то расколотил об угол фальшборта, и, обливаясь сладкой жидкостью, не думая о том, что это вообще, выплеснул себе в рот всё.

И уснул, точнее, просто упал без сил в маленькую дырочку между ящиками, где и пролежал, наверное, часа два или три, может, тогда и мечтая умереть.

Очнулся от того, что кто-то настойчиво хлопал меня по щекам.

В первую секунду мне показалось, что я умер и попал … куда-то – в рае я уже разуверился. Надо мной с обеспокоенным, как мне хотелось думать, видом, наклонился … Ленский и что-то проговорил. За его спиной раскинулось бесконечное серое море.

Как до того дошло, я и сам не понял, но спустя полчаса я уже сидел в каюте и с дикой жадностью поглощал что-то невероятно вкусное и – о чудо – тёплое, а Ленский и Онегин сидели напротив и улыбались.

- И как же тебя зовут, маленький? – спросил наконец Ленский.

Я со страхом посмотрел ему прямо в глаза. Он, казалось, смутился. Что же ответить?Говорить правду не хотелось.

- Не бойся, - улыбнулся Ленский и аккуратно погладил меня по голове, как бездомного котёнка. Я немного дёрнулся, но заставил себя усидеть.

- Я не боюсь, - буркнул я и снова, не испытывая мук совести, принялся жадно загребать ложкой. Как я успел научиться за полгода жизни беспризорника, если есть еда - её надо есть. Так много, сколько лезет. Ведь никогда не знаешь, что будет потом.

Онегин и Ленский, видимо, тоже это понимали, так что просто сидели и радушно улыбались, пока я не доел всё и не облизнулся жадно.

- Ещё? - мрачновато спросил Онегин.

- Не, - отмахнулся я, поборов в себе инстинкты. Пора бы узнать, чего им от меня надо.

- Будешь? - Онегин кивнул в сторону пыльной бутылки - наверное, вина.

- Не.

- Ну что ж. Как же твоё имя, молодой человек? - снова начал Ленский. Его друг (брат?) наклонился к бутылке и налил себе немного в бумажный стаканчик. Так и есть, успел заметить я. Красное вино.

- Фи, ну и уксус, - поморщился он и усмехнулся.- Да, выкладывайте. Мы тоже не миллиардеры.

Я не очень понял, что он хотел от меня, но всё же, ссутулившись, поинтересовался не слишком дружелюбно:

- Ну и чего вам? Я ... Эрик.

- Точно? - прищурился Онегин.

- Отстань от мальчонки, Жень. Он же на ногах не стоит! - поморщился Ленский. "Жень"? А вот это уже интересно, усмехнулся я.

- Ладно, - устало сказал "Жень". - Пусть хоть Тумбочка. Мне не так это и важно.

- Чего вам? - ещё грубее спросил я.

- Ничего. Солидарность, слыхал? - язвительно ответил Онегин, нагло вскидывая голову.

- Не в этой жизни, - снова ссутулился я печально.

- Где твои родственники, Эрик? - мягко спросил Ленский.

- Нигде. Нету их, - буркнул ваш покорный слуга.

- Как и у всех нас, - Ленский с печальной улыбкой окинул меня взглядом. Я снова ощетинился - мне показалось, что он сейчас меня обнимет со слезами на глазах. Только сочувствия от непонятно кого мне не хватало. Онегин так же нагловато смотрел со своим вином в бумажке.

- Ладно. Чё надо! - почти в истерике крикнул я. Насколько же я тогда разуверился в людях.

- По-моему, молодому человеку не помешало бы поспать, - неожиданно заявил Онегин. - Эрик, пошли..

- Пойдём, ради бога, Женя, нет слова пошли. Эрик, прошу, - усмехнулся Ленский и встал. Он оказался выше меня примерно на полголовы, и даже вблизи, когда были заметны и заплатки на очень протёртом не то куртке, не то пиджаке, производил впечатление регулярно питающегося.

Он с лёгкостью увлёк меня в соседнюю комнату и кивнул на диван:

- Не хоромы, конечно, но, по крайней мере, тут довольно тепло.

Тут корабль сильно качнуло. Если бы не это, я бы, честно говоря, забыл уже о том, что я не на суше.

- И мне тут спать? - исподлобья взглянул я, поплотнее запахивая пальто.

- Ну можешь на коврике, - пожал плечами Ленский. - Давай я повешу пальто. Мы ничего не украдём. Мы, в общем-то, такие же, как ты - просто бежим.

- В каюте второго класса? - хмыкнул я. Наконец-то мне перестало хотеться удрать.

- Да, мы хотели первого, но решили экономить, - не то пошутил, не то серьёзно ответил Ленский и вышел, оставив меня наедине с диваном, шкафом и письменным столом.

Я долго ещё лежал и слушал.

Последующие дни я помню смутно - я старался по возможности только есть и спать. Помню, что Женя - Онегина и в самом деле так звали - постоянно ворчал и вообще выглядел довольно мрачно. Но он, как я понял, любил жить и жизнь - не оттого ли так часто я видел его ночами, смотрящего на звёзды?

Миро же, напротив, только мечтал, не желая привязываться к реальности, порой до каких-то самоубийственных масштабов, и я вскоре перенял точку зрения Жени, что без него его легкомысленному дружку не жить.

Знал я о них немного, но в ответ они ничего не расспрашивали о моём прошлом. Это было для меня в тот момент ценнее всего - для человека с переломанной душой и ампутированным будущим было гораздо приятнее молчать.

У них было несколько книг с собой. Я читал их запоем, особенно в первое время, стараясь отгородиться от реальности и сбежать туда, где никто не тронет - к волшебным сказкам.

Но мне не давало покоя одно - почему они меня приютили?

Ответ был короток - "даже в условиях революций дети не должны умирать между ящиками с ананасами". После этих слов Женя долго ничего не говорил, просто смотрел вдаль.

Постепенно, стоило мне согреться и наесться, ко мне вернулось некоторое присущее моим годам любопытство. Я поднял голову от книг и прежде всего постарался узнать их получше.

Женя, как выяснилось, был когда-то приказчиком в одной лавке. Дела его шли в гору, и он даже собирался открыть своё дело. Никогда не стремясь к пафосу и роскоши, он всё же желал обеспечить себе безбедную старость и некоторое уважение, другими словами, он был несколько меркантилен. В отличие от многих выходцев из крепостных, он никогда не скрывал своё происхождение и гордился тем, что добился всего самостоятельно, не ища ни титула, ни знатности.

Что меня в нём поразило, это его упорядоченный ум. Он точно знал, что, как и когда он будет делать по прибытии в Соединённые Штаты. У него даже были выверены суммы на каждый день - так, при общем капитале в три сотни долларов мы должны были тратить не больше десяти в день, чтобы хватило на тот месяц, пока мы не найдём работу.

Миро, как я с большим трудом из него вытянул, происходил из обеспеченной дворянской семьи и некогда жил в роскоши, несравнимой с его теперешними условиями. Был он после смерти родителей одинок, учился в университете и проводил охотнее ночи на попойках, чем за зубрёжкой. Тем не менее диплом он как-то получил и ровно семь месяцев успел насладиться праздной жизнью светского повесы.

Затем из занимаемой им квартиры его вышвырнули и устроили там штаб большевиков. Как я понял, ему предложили потесниться немного, но Миро, в котором взыграла гордость, предпочёл петербургскую подворотню.

Как они с Женей познакомились, было тайной, не просто покрытой мраком, но и запертой в сундуке на дне океана. Казалось, общего у них было столько же, сколько у кошки и шампанского, но всё же они находили какую-то выгоду в общении друг с другом.

Всё изнурительное путешествие до Нью-Йорка пролетело для меня в один миг - настолько сильно было стремление к новой жизни, возрождению надежд. Я не верил, что в Америке улицы были вымощены золотом, но надеялся, что жизнь там хотя бы не выбросит меня так жестоко, как в родном Петербурге. Из гимназии я знал английский, пусть и дурно, и надеялся вскоре найти работу, ссылаясь на мой гимназический диплом.

Женя моих восторгов не разделял. Английский он практически не знал; с ним и со мной заодно занимался Миро, имевший настоящий талант к языкам. И не верил, что в США нас кто-то ждёт. Единственное, что ему казалось про новую землю обетованную достоверностью, был тот факт, что все там интересуются только долларами. Оттого, меня просветили, они и поехали вторым классом - для пассажиров первых двух не проводился пограничный контроль. Остальных же толпами везли на Остров Слёз* - и так же стадами отправляли обратно в Европу.

Всё это я узнал, вертясь среди товарищей по несчастью и слушая их грустные байки. От них, их песен, их шуток у меня ныло сердце, и, ещё даже толком не эмигрировав, я уже поддавался русской тоске на чужбине. Меня пробирали до глубины души эти хриплые романсы под гитару, и часто я возвращался в каюту весь в слезах, ведь, как ни молод я был тогда, я всё же прекрасно сознавал, что дороги домой больше нет.

Что не помешало мне ощутить себя самым счастливым человеком, стоило нам прибыть в Нью-Йорк. Для пограничного контроля Миро даже одолжил мне свой пиджак, который мне оказался почти впору - хотя Миро был и выше, от природы он обладал странной тонкостью.

Умывшись, побрившись и причесавшись, мы втроём приобрели практически нормальный вид, что, вкупе с бриллиантовым колье и вежливой улыбкой, убедило служащего впустить нас без нареканий.

Нью-Йорк оглушил меня с первой же секунды. В порту смешивались миллиарды запахов, от гниющей рыбы до дорого парфюма, вокруг кричали люди, стараясь что-то всем вокруг продать, и каждый, казалось, задался целью разорвать окружающим барабанные перепонки.

Растерялся даже Женя. Что же до Миро, тот только потерянно с раскрытым ртом крутил головой.

Что нам делать? Куда идти? Мы не знали, как не знали и того, где искать работу, еду, одежду.

Я словно попал в другой мир - и он оказался ничем не лучше того, откуда я бежал.

Хотя нет.

Тут нет красных. Как и белых. Как и прочих других - есть только доллары, единственный бог и титул.

Спустя пару часов наших мытарств по этому сумасшедшему дому Женя, потеряв надежду, принялся просто колотить во все попавшиеся окна и спрашивать, не нужен ли им рабочий. В основном открывали старые тетушки, либо толстые владельцы ресторанов, и все как один просто захлопывали перед нами дверь. Нет, не нужен. Help yourself**.

Но фортуна нам всё же улыбнулась. Ближе к полуночи, когда даже сумасшедшие автомобили перестали нестись мимо, а моя пятка вот уже пару часов оставляла свой кровавый след на мостовой, нам открыл дверь усталый старик, владелец мелкого ресторанчика.

- Прошу, сэр! Я и мои друзья - очень образованные люди, мы знаем по четыре языка, владеем инженерными науками, имеем опыт в продажах, но нам всего-то нужна одна работа! - возопил Миро, едва им открыли, театрально ломая руки. Толстый усатый хозяин окинул нас испытующим взглядом.

- Русские? - процедил он. Я кивнул.

- Посуду мыть умеете? У меня посудомойка скончалась.

Такого поворота событий никто из нас не ждал. Особенно Миро - тот до последнего лелеял надежду, что ему выпадет заниматься интеллектуальным трудом.

А комната у вас есть? - жалобно спросил я, стягивая мятую фуражку. Три доллара в неделю, - неприветливо заявил хозяин. - Платить буду десять - за наглость, так плачу восемь. На всех. По рукам, - вздохнул Женя. Хозяин так же без тени улыбки кивнул и пригласил нас внутрь. Пахло едой, старым маслом и деревом. Чувствовалось, что заведение было не самого высокого класса.

"Комната", которую нам обещали, оказалась всего-навсего старой кладовой размером аршинов шесть в длину и три в ширину. На полу лежал тюфяк. В дальнем углу было маленькое замызганное жиром оконце.

- По крайней мере, нам не придётся сильно напрягаться в дороге на работу, - вздохнул Миро тогда.

В уголке прошмыгнула крыса.

- Ужин, - кисло кивнул на неё Женя. Я без сил опустился на тюфяк. Перед глазами всё плыло, а спать хотелось так, что тошнило, так что я, обхватив колени, с тихим стоном положил голову и медленно начал наклоняться к полу, пока не упал совершенно и не заснул в тот же момент.

Уже много позже я узнал, как же нам повезло. Обыкновенно новые нью-йоркцы оказывались на улице в первые же пару недель; мы же нашли приют в первую ночь.

Ещё позже я понял, что можно было обратиться в благотворительное общество.

Но тогда мы просто хотели спать.

Сказать, что жизнь наша с того момента стала тяжела - значит совершить тяжкое преступление против исторической правды. Наше существование сделалось без преувеличения животным - работа, сон, работа, сон. Мы не имели ни капли свободного времени, даже чтобы просто перекусить, и ели на ходу, и носа не высовывая на улицу. Сказать, что, заявляя, будто хозяин не слукавил, сказав, что нужна только посудомойка, было бы страшным прегрешением – или несчастная дама была биороботом, или же мы заменяли сразу целый помывочный цех. Женя и Миро с утра до ночи оттирали горы грязной, разбитой, плохой посуды, которой, казалось, никто не касался губкой с момента основания Соединённых Штатов, а я за дополнительные пять долларов в неделю не поднимал головы от пола в кафе того господина - его звали мистер Стайерс - и практически сросся с щёткой для мытья пола, отскребая вековую грязь и порой подвыпивших посетителей.

Все заработанные деньги уходили, казалось, в тот же миг, как и зарабатывались - стоило заплатить за свет, еду, газ, квартиру, да купить новое бельё взамен износившегося старого, как к 15-му числу ничего не оставалось, и снова приходилось есть одни хлебные корки с кухни. Помимо нас, работал там ещё один негр Джеймс, ума на редкость твёрдого, но не быстрого, с которым и разговоров-то могло быть только о посуде и деньгах.

Деньги! Для нас тогда это стало почти молитвой. Все наши мечты, сны, желания сводились в итоге к одному - долларам и долларам. Только Миро, моя посуду, продолжал декламировать вслух "Фауста" на немецком, лишь в поэзии находя утешение, лекарство для души, пока мистер Стайерс не запретил ему "вызывать демонов".

Я прекрасно видел, как было ему душно в комнатке рядом с маленьким ресторанчиком, как осточертела ему на второй день посуда и насколько физически ему оказалось непросто выдержать этот кошмар.

С каждым днём он всё бледнел, шатался, и вскоре приобрёл совершеннейший вид сушёной воблы - и по характеру, и по внешности. Он больше не говорил; ограничивался только фразами "да, сэр", "нет, сэр" и изредка нам, вечером, "хочу домой", да читал порой стихи.

Я за первые пару месяцев немного расширил поле деятельности - теперь я изредка подрабатывал и официантом. Было это вынужденной мерой - иначе мы не смогли бы платить за квартиру, которую сняли вскоре после приезда, не сумев спать в той норе за кухней. Была она в этом же доме, просто этажом выше, и состояла из единственной комнатки с кухонькой да маленькой ванной. Спали мы по-прежнему на полу, еле-еле сумев на оставшиеся у нас деньги купить одеяла.

Бриллиантовое кольцо у меня своровали, едва я вышел на улицу, чтобы его заложить и купить наконец хоть немного мяса.

Женя переносил все трудности, скрипя зубами, но ни на что не жалуясь. Он часто беседовал со мной, в отличие от Миро, и рассказывал, как и куда можно тут теоретически вложить деньги. Впрочем, были эти рассуждения то же, что для меня волшебные сказки - лишь способ не загнуться в этой новой жесточайшей реальности.

Те месяцы, то лето я помню плохо. От постоянного недосыпа у меня болели все члены, кружилась голова, от скудного питания и плохого белья высыпали какие-то красные пятнышки по всему телу, а руки вскоре совершенно стёрлись от натирания полов. В ушах от вечных окриков постоянно звенело, а стоило выйти на улицу, как на меня тут же набрасывались всяческие продавцы, карманники, да просто прохожие, которые не смотрели, куда несутся.

Я перестал мечтать. Перестал думать. Главным моим честолюбивым стремлением стало поспать в кровати.

Даже боль от потери родных как-то притупилась; на фоне долларов и усталости все материи, более тонкие, чем хлеб по акции, казались не заслуживающими внимания.

И всё же к зиме мы более-менее проснулись, обжились и даже стали поднимать голову.

Первым сломался Миро, схватив тяжёлую инфекцию и пролежав пару недель в наше комнатёнке в борьбе за жизнь. Мы с Женей упахивались хуже скота, чтобы заработать хоть немного и купить ему нормального мясного бульона, и практически его вытянули.

Беда пришла, откуда не ждали.

Умер, внезапно и скоропалительно, мистер Стайерс, не оставив завещания.

На время судебного разбирательства кафе прикрыли, а нас вышвырнули на улицу. На тот момент накопленный капитал составлял примерно пять долларов - достаточно, чтобы прожить неделю в нашей ещё пока оплаченной до конца ноября квартире.

Ситуация казалось ужасной - ни связей, ни друзей в Нью-Йорке у нас не было, как не было и никакой возможности избежать потери квартиры.

И Женя и я обежали весь город. Мы смотрели любые места - от чистильщиков канализации до уборщиков - и не могли найти ни одного. Везде нам мягко улыбались, качали головой и захлопывали перед нами дверь.

А Миро почти без сознания болел дома. О том, чтобы позвать доктора, речи не шло - тогда бы мы лишились остатков средств и оказались бы на улице.

А так - это случилось на неделю позже. В один чудный вечер, когда Миро наконец полегчало, к нам ввалился хозяин и велел убираться за неуплату. В обхвате и росте он один превышал всех нас, так что Женя решил не спорить.

Улицы Нью-Йорка зимой были холодны, но не пустынны - "Город мечты" никогда не спал. Ах, какой насмешкой казалось тогда это название!

И всё же росло и странное чувство свободы. Нет больше никаких обязанностей, ненавистных гор посуды и хамоватых клиентов. Есть только мы сами - и борьба за выживание.

Описывать все наши уличные злключения не стоит - достанет и упомянуть, что спустя пару недель у нас не осталось целой одежды, и ели мы теперь в среднем раз в пару дней. Я старался что-то воровать, но редко решался на что-то больше булочки. Миро пел на улицах, что дохода не приносило, ну а Женя... он старался найти работу и заложить оставшееся имущество, сумев выручить только пару центов за пять книг.

В тот день я, как обычно, тёрся среди толпы, стараясь утащить хоть один кошелёк. Отвратительного цвета небо давило мне на плечи, и, казалось, ничего уже не удастся в этой жизни. В тот день я даже всерьёз думал о самоубийстве.

Погружённый в столь радостные мысли, я брёл по авеню, молясь найти хоть оброненный цент, пока не врезался головой прямо в прохожую. Выглядела она достаточно необычно - длинные волосы почти до пола, красное тонкое платье и видавшее виды пальто - единственная привычная вещь. И в ответ на моё бурчание таинственная незнакомка только улыбнулась, а не закричала, какой я неуклюжий. И поспешила дальше.

От нечего делать я увязался за ней, уже тогда имея смутное чувство, что она приведёт меня к чему-то большему. Нужному. Правильному.

Интуиция не подвела - спустя пару кварталов она, оглянувшись, грациозно скользнула в выбитое окно одного дома. Не думая, я кинулся за ней, совершенно не глядя по сторонам... и внезапно растянулся на животе в зеленоватой комнате в окружении нескольких на редкость ошарашенных женщин в изумрудных платьях.

Удивлению моему не было предела. Я лежал в большой, огромной, завешанной драпировками комнате, где горел мягкий свет, пахло чем-то церковным, тяжёлым и душным, а вокруг громоздились горы разнообразных книг. Похоже, это было нечто вроде приёмной - в дальней части стояло несколько человек самых разных классов общества, а там, где был я, сидели пять или шесть дам, напоминающих жриц.

- Что тебе надо, о страждущий? - грозно вопросила одна из них и склонилась надо мной.

- Чего? - я сел на корточки, сжавшись внутренне.

- Желаешь ли ты изменить свою историю? - подхватила другая.

- К-какую?

- Каждая жизнь - история, - нараспев продолжила первая. - И нашей госпоже дано право её менять. Кем желаешь стать, о страждущий?

- О страждущий, что ты ищешь в мире?

- Зачем ты пришёл?

Их голоса сливались воедино, в жуткий, потусторонний хор. Я в ужасе вскочил и, ища выход, прижался к стене. Женщины не трогали меня; они, казалось, даже не двигались, но их голос проникал мне в душу.

- Ты желаешь богатства?

- Счастья?

- Семьи?

- Страдаешь от одиночества?

От запахов, звуков, этого зелёного у меня кружилась голова, а их речи словно попадали прямо в воспалённый невзгодами ум, минуя уши. Я обхватил голову руками, затряс её, закричал... но голоса не уходили. Они были внутри, знающие мои помыслы и мечты - и знающие выход.

- Что вам надо? - заорал я, зажатый у стенки.

Неожиданно всё прекратилось.

- Каждая жизнь - история. И можно её поменять, - ко мне подошла самая высокая и властная. Я присел. - Подумай. Приходи. Бесплатно.

Спустя минуту я, не помня себя, уже мчался по улицам Нью-Йорка, уворачиваясь от машин и прохожих к нашему убогому даже по меркам бездомных жилищу - просто одеялу на трёх коробках.

Миро навзничь лежал на какой-то подстилке. На секунду я испугался, что он больше не дышит, но нет - стоило мне войти, как он повернулся со слабой улыбкой. Ему всё ещё было нехорошо, и и он сам, и мы с Женей прекрасно понимали, что долго ему в таких условиях не жить. Всё ещё под впечатлением, я упал перед ним и на одном дыхании выпалил всё, что понял. Про возможность поменять жизнь.

- Поменять... интересное дело. Но это моя! А тогда... тогда это буду уже не я, - вздохнул он и завернулся в тёмное одеяло. Я только покачал головой и без сил прислонился к коробке.

Час спустя я повторил то же самое Жене, засовывая в рот скудный ужин - кусок хлеба, который кому-то из нас удалось стянуть.

Он воспринял это очень всерьёз. Идея изменить жизнь, да ещё и бесплатно, очень его привлекала - смотря на всё с чисто практической точки зрения, Женя и тут видел только ещё одну возможность - и ничего кощунственного, как ему твердил Миро.

Спор между ними ни к чему не привёл - только что к тому, что Женя повелел сейчас и бежать к этому храму истории. На возражение, что такие решения с кавалерийского наскока не принимаются, он столь же логично возразил, что до завтра они могут и не дожить.

Стоит заметить, что, не доведи Женю наше положение до такого всепоглощающего отчаяния, я бы сомневался, что он согласиться купить новую жизнь. Однако та нищета, в которой мы поневоле оказались, совершенно неприспособленные к жизни, диктовала свои правила и свои установки.

Так что мы в ночи полетели через подворотни к тому храму непонятно чего. На этот раз там никого не было, только одна из служительниц этого странного культа ещё дремала в уголке. При виде нас она встрепенулась, словно при виде старых знакомых, и с поклоном сказала, что некая "госпожа" нас уже ожидает.

- Не хочу, - шептал всё Миро.

- Надо, - вздохнул Женя. - Ты только подумай! Наконец мы не будем жить, как нищие, наконец у нас будет шанс на нормальную жизнь!

- А мы нищие. Но по крайней мере мы - наши, - угрюмо пробурчал его друг в ответ.

Наконец мы прошли в маленькую тёмную комнатушку с зелёными драпировками. Всё заливал всё тот же странный свет.

В недоумении мы простояли минут пять или десять. Наконец из одной наиболее зелёной драпировки выскользнула вертлявая девочка лет пятнадцати и плюхнулась на стул перед нами.

- Какую историю хотите? - улыбнулась она.

- Ты та госпожа? Подожди, расскажи, что это? - немного оживился Миро. Женя нетерпеливо ёрзал рядом.

- Я, - с сознанием собственной важности улыбнулась девочка. - Я наделена даром сшивать истории ваших жизней.

- Как?

- Не знаю, - она простодушно пожала плечиками. - И всё же мне удаётся проводить обряд. Тогда на следующий день вы проснётесь в новой истории и ничего и не вспомните из своей старой жизни. Это совсем не больно, и совершенно бесплатно.

- Зачем вы нам помогаете? Безвозмездно? - прищурился Женя.

- Ну, моя цель в этой жизни - делать людей счастливее. А теперь немного о самой процедуре. Вам "вошьют" новую историю, и вскоре вы совершенно ничего не вспомните! Кем бы вы хотели стать? - наклонила девушка голову.

- Просто американцами, - сказал Женя.

- Хорошо. Таких историй у нас много. Вот смотрите, - она встала и подошла к огромной книге. - Вчера как раз умерли три брата - два постарше и один помладше, у Оливии и Джейкоба Смит... как вам?

- Откуда эти, - Миро запнулся, - истории?!

- Всегда кто-то умирает. А эта книга, - девушка погладила корешок, - она всё регистрирует. Тогда вы занимаете их место в реальности. Женя, Миро.. Эрик, хотя тебя зовут не так, - она посмотрела мне словно в душу, - теперь вы сможете стать Джоном, Чарли и Томасом Смит. Или..

- Стойте! Нет! - Миро вскочил, опрокинув стул. Я словно в гипнозе наблюдал за ним, за вытянувшимся лицом Жени, за спокойной "госпожой". - Нельзя! Нельзя всегда убегать от ответственности!

Миро повертелся, как загнанная лиса, конвульсивно дёрнулся, словно хотел закричать, но, только сумев выдавить жуткий хрип, убежал.

Женя и я в трансе смотрели ему вслед, не в силах пошевелиться.

Наконец он сказал:

- Начинай. Пришивай свою историю.

Девушка усмехнулась, подошла к нему и положила ему руку на макушку. А затем повернулась ко мне. У меня потёк холодный пот - такого ужаса, прямо животного, я не испытывал больше никогда.

- Прощай, Эрик. Точнее, Иван Александрович Михайлов, - улыбнулась мягко она мне. Я попятился к двери. Последнее, что я видел, было, как Женина голова упала на руки этого маленького исчадия ада.

Крестясь и крича полузабытые молитвы, я выбежал на дорогу и, чудом не попав под машины, бежал, бежал, столько, пока не закололо в сердце, но и тогда я не смел остановиться, а летел вперёд, как можно дальше оттуда... пока не упал на пороге какого-то дома.

Прошла пара лет.

Меня приютила семья, к которой я прибежал в тот жуткий вечер. Я не знаю, что они подумали о моём рассказе, но Джейн - так звали мою маму там - никогда не выпытывала. Она жила одна с дочерью и была на редкость сердобольна, так что кроме меня она приютила и с десяток бездомных кошек. Я пошёл в школу; заработал на колледж; и теперь учусь на писателя и журналиста.

Миро, или граф Владимир Александрович Максинин, как я выяснил, стал жертвой теракта на Уолл-стрит 16 сентября 1920***, вскоре после нашего расставания. Его труп так и не нашли, но последний раз его видели рядом со злополучной взорвавшейся каретой.

Говорят, какой-то мёртвый, похожий на него, пытался и после гибели подняться и уйти, но я не верю в эти слухи.

А Женя... Женю я встретил как-то на улице недавно, идя с подружкой с вечеринки. Он бежал в окружении таких же ребят в белом цилиндре и смеялся. Остановившись на секунду около меня, он словно бы хотел что-то сказать.

- Чарли! - завопил самый нетерпеливый. - Ты чего там?

- Нет, ничего, - он быстро отвернулся и исчез в толпе.

- Что случилось, Эрик? - моя подружка повисла на моём локте. - Ты его знаешь?

- Не, - я помотал головой. - Так, напомнил кого-то, - я улыбнулся ей. - Не грусти.

В ответ она пригнула мою голову к своей.

— Ellis Island, также называемый Остров Слез, был с 1880-х по 1930-е годы пунктом пограничной проверки эмигрантов из Европы, преимущественно третьего класса, а в рамках контроля количества прибывающих многих отсылали домой просто так — не понравился пограничнику. Первый и второй классы проходили проверку гораздо более мягкую, так что вместе с билетом покупался и въезд в Америку.** — В переводе - "помоги себе сам". Лозунг, которым Америка приветствовала эмигрантов в 20 столетии.

*** — Речь о теракте на Уолл-стрит. Тогда взорвалась карета с осколочной бомбой, убив десятки людей. По словам очевидцев, вся улица была залита кровью. Виновных так и не нашли.