Иерусалимлянин

Эпиграф

- Что для тебя Иерусалим?

- Ничто. И весь мир.

© «Царство Небесное», 2005, режиссер Ридли Скотт

Свиток Первый. Иерусалимлянин

Святая земля… Кто-то при этих словах представляет пустыню, а кто-то - рай земной. Туманная сказка об обетованном крае была для Бодуэ́на слепящей реальностью, потому что Палестина - его родина.

Те, кто проживал в Иерусалиме и его окрестностях, звались иерусалимлянами, но в общем и целом это гордое имя носили все, кто имел честь родиться в Иерусалимском королевстве. Следовательно, Бодуэн принадлежал к славному племени иерусалимлян - они отличались особой статью по сравнению с тем сбродом, что высаживался на берегах Королевства, чтобы поклониться святым местам. Посмотришь на двух рыцарей и сразу поймёшь, который из них иерусалимлянин, а который - только что прибыл из Европы. У первого - взгляд, осанка, одежды исполнены достоинства. Второй - неотёсан, груб, ещё, Боже упаси, грязен! Хотя довольно преувеличивать. Далеко не каждый житель Королевства был иерусалимлянином, потому что иерусалимлянин - это состояние души. Да что говорить, нужно встретиться с этим определённым типом людей, чтобы ощутить на себе их благотворное влияние. Наверное, всё дело - в воздухе, в воздухе Святой земли. И в звёздах, что горят над благословенным краем. Они словно дарят отсвет Вифлеемской звезды, что зажглась, когда родился Христос.

И также, как во времена Спасителя, совершает дневной обход солнце, от востока до запада прочерчивая золотую дугу. В полдень оно словно замирает в зените и созерцает раскинувшийся по земле мир. Живность прячется от палящих лучей в тени и под камнями, солнечное око ищет что-нибудь любопытное… и находит.

Всадник на белом коне скачет по скалистой гряде. Край тропы обрамляют жёлтые коронки бессмертника, у расщелины - цветущий тамари́ск. Его нежно-зелёные годовалые веточки, усыпанные ажурными, мягкими цветами, тянутся к глубокому синему небу. В вышине парит, раскинув крылья, рыжеголовый сокол-шахи́н.

Гряда обрывается вниз зелёной долиной. Вдаль тянутся ряды виноградников, их сопровождают кипы сочных плата́нов и развесистых клёнов. Среди кущ белеют селения и тучные стада овец и коз.

Над тропой клонится тенистое земляничное дерево. Ароматные плоды, напоминающие известную ягоду, ныне не украшают его ветви, и красно-коричневая кора сползает с дерева белесыми струпьями. В сине-зелёных листьях дерева мягко дышал ветерок. Бодуэн остановил коня, спрыгнул с него и, бросив повод, присел на камень. Ба́стиан - верный товарищ, раздувая розовые ноздри, стал пощипывать горькую полынь, покачивающуюся у края дороги.

Сокол-шахин покинул небесную высь и, уцепившись когтями за ветку, устроился на земляничном дереве. Бодуэн достал из котомки свёрток и бросил на землю прядку сушёного мяса:

- Это тебе, - кивнул юноша.

Птица вгляделась и, сорвавшись с ветки, схватила пищу и унеслась ввысь. Покружив в лучах дневного светила, сокол приземлился обратно на дерево и, придерживая лапкой мясо, склевал угощение. Когда тот кончил, Бодуэн бросил ещё кусок. Сокол, моргнув золотистым глазом, слетел и, подхватив добычу, вернулся на прежнее место.

Бодуэн улыбнулся и встал. Глотнув воды, подозвал коня и вскочил в седло. Цокнув языком, выставил локоть. Шахин, радостно закричав «крех-крех-крех», покинул ветку и сел Бодуэну на руку, осторожно обхватив её когтями.

- Ну, что? - в ответ на вопрос сокол дружелюбно поглядывал юноше в лицо, поворачивая голову то одной, то другой стороной. - Лети! - Бодуэн поднял руку, и птица, расправив крылья, взмыла в поднебесье.

Проводив её полёт взглядом, юноша продолжил путь. Скалистые отроги прорезали плодородную, чувственную землю долины, постепенно сменяясь холмами и низинами. Ветер веял прохладой, потому что дул с побережья, и золотистые листья олив лепетали ему свою песню.

Бодуэн рассчитывал добраться до славного города На́блус к вечеру. При себе у юноши были меч, кинжал и твёрдая уверенность в том, что день пройдёт так же замечательно, как начался.

Свиток Второй. Франки и Виноградарь

***

Бодуэн не мог знать, что тем же утром Наблус покинули три паломника. Их кони бодро зарысили через леса и рощицы. По изобильной, благословенной земле разливались речки и ручейки, на зелёных островках томились в аромате прелестные, неведомые цветы - иной бы подумал, что попал в райский сад, но всадникам было не до красот. Тяжеловооружённые, они походили на смиренных паломников так же, как голодный тигр - на робкого зайца.

Когда солнце поднялось к зениту, путники истомились жаждой. Тот, что ехал впереди, потянув поводья и свернул с дороги в виноградники. За ним последовали остальные. Топча конём лозу, главарь остановился подле крестьянина, работавшего мотыгой. Где-то у дороги, прячась в ветвях ивы, щёлкал соловей.

«Паломник» громко окликнул:

- Эй, ты! Дай нам напиться!

Крестьянин разогнул спину, оперся руками о древко мотыги и оглядел путника. Доверия тот внушал столько же, сколько внушает подползающая ядовитая змея, но земледелец, улыбнувшись, указал рукой на рощу:

- Колодец находится там. Поезжайте туда, добрые люди, и коней напоите, и сами попьёте, - крестьянин уже был седым стариком, голос его поскрипывал, как плохо смазанная дверца, но дверца заслуженная и повидавшая многие ветры. Одет он был в полосатый халат, на голове - белый платок, перетянутый верёвочкой из верблюжьей шерсти. Традиционный для этих мест костюм заставил «паломников» подумать, что перед ними - мусульманин.

Главарь взмахнул плёткой:

- Ах, ты, неверный! Принеси воды и накорми нас! - он спрыгнул с коня, примеру начальника последовали два его друга. Вздохнув, старик провёл нежданных гостей к хижине, достал хлеб, сыр, финики и под развесистым дубом накрыл путникам стол.

Не успел крестьянин отойти за водой, как главарь потребовал вина.

Старик развёл руками:

- Я бедный человек, у меня нет вина, - лицо его и серебристая борода излучали мягкость и добросердечие.

- Как нет вина! У тебя вокруг столько винограда, и вина нет! - подал голос высокий и тощий «паломник». Низкий и широкий подхватил:

- Сейчас мы научим тебя пить вино, сарацинская собака!

Старик испуганно отпрянул:

- Пожалуйста, обождите, добрые люди, и будет вам вода! - в его ухе сверкнула золотая серьга с большим полупрозрачным камнем.

Главарь зыркнул на украшение:

- Откуда у тебя такая серьга?

- Заслужил честным и верным трудом, господин! - поклонился крестьянин.

- Слабо верится! Ступай!

Старик покорно удалился. Откушав бесхитростной снеди, путники встали. Главарь окинул взглядом виноградное великолепие, царящее вокруг, и по-волчьи оскалился:

- А хороший у него урожай!

Не спросив разрешения, путники принялись за виноград. Тяжёлые гроздья переливались на солнце янтарём, а ягоды таяли во рту, изливаясь медом. Более сочного винограда эта земля не давала, пожалуй, с библейских времён, и от божественного вкуса паломники будто опьянели. В них проснулась жадность. Они нарвали винограда, чтобы унести с собой. Поломали лозу. Крестьянин, возвращаясь с водоносом, от ужаса едва не разлил всю воду:

- Ради всего святого, прекратите сейчас же! - голос его, дрожа, поднялся на самые высокие ноты. - Прекрати-и-и-ите!

Главарь ухмыльнулся:

- Чего распелся!? Это налог в пользу христианских рыцарей!

В этот момент паломникам показалось, что земля глухо зарокотала. Тощий и широкий тревожно заоглядывались:

- Что это?

- Где это?

Главарь хмыкнул:

- Какая разница! Здесь часто бывают землетрясения!

Старик, бормоча: «Ради Бога, ради Бога», - поставил перед начальником ведро:

- Вот вода, милостивые государи. Пейте и убирайтесь!

- Это что за речи?! - главарь схватил старика за плечо. - Кто тебя так научил разговаривать?!

Старик помотал бородой:

- Гнев Божий падёт на вас!

- Катись к чёрту! - выругался начальник и ударил старика в живот.

Несчастный охнул и согнулся пополам, простонал:

- Уезжайте как можно скорее…

Главарь пнул складное кожаное ведро, принесённое крестьянином, и вода, блестя струями, разлилась по земле. И снова рокот раздался будто из недр земли.

Паломники сели на лошадей и продолжили путь. И казалось всем троим, что рокот преследует их, что сумки, набитые виноградом, слишком тяжелы. Предчувствие скорой расплаты начало давить их, как раскалённое синее небо над головой.

Держась за живот, старик поднялся. Отряхнув халат, он перекрестил дорогу и всадников:

- В Его милости, в Его милости послать вам избавление! Господи, помилуй!

В ответ на слова старика из земли донеслось рычание. Безмерно испуганный, крестьянин побежал к колодцу, скрывающемуся в рощице. В небе парил, расправив крылья, сокол-шахин.

И он один видел, как старик, слегка помедлив, полез в колодец.

Свиток Третий. Два сарацина, три франка и один Иерусалимлянин

***

Ни Бодуэн, ни паломники не знали, что среди холмов, покачивая шеями, плыли два верблюда. На светлом, том, что шёл впереди, сидел седобородый старец в белой чалме́. Полинялый чёрный кафтан странника, расшитый серебром, был подпоясан красным кушаком - такие пояса носили знатные люди в Дама́ске. На втором верблюде, жёлтом, покачивался парнишка четырнадцати лет. Голову мальчика прикрывала расшитая шапочка, голубой плащ с золотыми узорами и розово-персиковая рубаха придавали его образу ощущение лёгкости и нежности. За серебряный пояс младшего путешественника был заткнут кривой кинжал.

Глаза Фати́ с восторгом смотрели на дедушку. Она до сих пор не могла поверить своему счастью. Путешествие длится уже много дней, а она всё с тем же трепетом ловит его жесты, внимает его речам! Так радостно играют солнечные блики на богатой сбруе его верблюда, на благородных ножнах его могучего меча. Дедушка - герой многих сражений, тайных и явных! Хвала Аллаху, что он сбежал из Дамаска, когда туда вошёл Салах-ад-Дин, иначе донесли бы на него злые люди в отместку за благие дела! И дедушка нашёл Фати в Хале́бе, нежданно-негаданно явился, как див пустыни! Как она бросилась ему на шею, как плакала от счастья, когда узнала, что дедушка забирает её из дома тётушки Зайна́б и едет с ней… в Иерусалим! Аллах велик, воистину, ей благоволят звёзды!

После бесконечных скал и облезлых кустов горного перевала глаза Фати отдыхали, взирая на трепещущие оливы и уютные рощи. «У франков не так плохо, как говорят», - думала она. - «Здесь мир и, кажется, благодать».

У трёх пальм сделали привал, расстелив на траве пёстрые коврики. Лепёшки, сыр, оливки, ключевая вода - что ещё в дороге нужно?

Дедушка Фати, Ама́н аль-Саи́ф, с наслаждением лёг под пальмой, подложив под голову руку.

- И ты отдохни, Звёздочка, - кивнул он внучке. Фати устроилась рядом с дедушкой и стала смотреть на бегущие в вышине облака. Интересно, как её встретит жених, каков он из себя…

Словно отвечая на мысли девушки, Аман сказал:

- Хаса́н - добрый, чуткий человек, уважаемый в городе. Тебе хорошо будет с ним.

- Я знаю, дедушка… Просто, немного боюсь… - синее небо обещало Фати сказку, о которой она и помыслить не могла. Это была сказка любви, девушка не сомневалась, но облака, скользя по небесной глади, шептали, как ей казалось, не о Хасане…

Фати унеслась в неясные грёзы, но протяжный окрик вернул её на землю:

- Эге-е-гей, люди! - к маленькому лагерю приблизились три всадника. Вид у них был грозный: все при копьях, при мечах. На крепко слаженных телах - кольчуги, а туники поверх них - не иерусалимские. Фати знала, что символ Иерусалимского королевства - пять золотых крестов на белом полотнище: один - большой и четыре - маленьких. А у этих рисунки на туниках непонятные: петухи какие-то, цветы, собаки. Откуда они взялись? При сёдлах у всадников болтались шлемы с ба́рмицами (1), а через крупы лошадей были перекинуты кожаные сумки. «Разбойники!» - испугалась девушка и села на коврике, скрестив ноги.

Вперёд выехал старший, с обветренным, загорелым лицом. Колючая борода обрамляла его широкие скулы, а зелёные глаза смотрели волком. Вьющиеся волосы цвета охры трепал ветерок. Орлиный нос рыцаря хищно навострился, когда он зыркнул на гружёных верблюдов.

Сокол-шахин, парящий до этого в небе, описал два круга над лагерем и, клекотнув, полетел в сторону скал, виднеющихся на севере.

Начальник, придержав скакуна, поздоровался:

- День добрый! Но жарко - страсть! Позвольте напоить коней?

Из-за его плеча ехидно выглядывал рыжеволосый, похожий на гиену, молодой человек. Когда он повернул голову, Фати увидела, что один висок у парня побит сединой, а на другой стороне волосы темнее. Ни дать, ни взять - гиена! И скалится похоже.

- Мир вам! - Аман встал и вышел навстречу путникам. - Вода эта Божья, на всех хватит.

Старший подал знак рукой - его дружки приблизились. Аман, готовый ко всему, наблюдал за франкскими воинами - они спешились, приставили копья к пальмам. Фати поправила тюбете́йку и больше не смела шелохнуться. Рыцари стали поить лошадей из ручья. Последний из них походил на маленького медведя. Этих животных Фати видела в зверинце в Халебе, и франк выглядел таким же грубым, как они, и лицо у него было заросшее, а глазки - маленькие. Девушка, чуя недоброе, сжала в ладони хамсу́ (2) - амулет, доставшийся ей от матушки.

Старший франк, помахивая плёткой, прохаживался по берегу ручья.

- Старик, куда путь держишь? - заговорил он.

- В Наблус, а потом в Иерусалим, - осторожно ответил Аман. «Не местные, ох, не местные!» - сокрушённо думал он.

- А во вьюках что? - рыцарь указал плёткой на верблюдов.

- Так, всякая всячина, вам она будет неинтересна, сударь.

- Покажи! - повелел франк.

- Долго разматывать… - опустил голову Аман.

Лошади, фыркая, пили воду. Прозрачные капли падали с их губ и подбородков, Фати завороженно смотрела, как животные раздувают ноздри и шевелят ушами. Гиеновидный франк, передав поводья лошадей коренастому дружку, подошёл к верблюдам и достал кинжал:

- Посмотрим, что тут у них, - он распорол один тюк и показал товарищам дорогой шёлк и парчу.

- Ты лгал нам! - бросил начальник в лицо арабу. - За это мы забираем твоих верблюдов! И ковры - тоже!

Фати словно забыла, что она сидит как раз на одном из злополучных ковриков. Отрешённо девушка смотрела на то, как к ней приближается похожий на медведя франк. Сжимая в ладони хамсу, сарацинка молча взывала: «Аллах Всевышний! Аллах Всевышний!» Франк угрожающе проворчал:

- Вставай, малец!

Фати смотрела, как гадкие франки своими мерзкими пальцами перебирают содержимое драгоценных вьюков. «Моё приданое!» - в отчаянии думала она.

- Ты что, не слышишь? - повторил «медведеобразный» франк, скручивая коврик Амана и перебрасывая его через плечо. - Вставай!

Фати будто оцепенела от горя и страха.

К неподвижному «мальчику» подскочил гиеновидный франк и схватил того за руку:

- Какого чёрта! Слезай, юродивый!

Он отшвырнул Фати в сторону, Аман схватился за меч:

- Не тронь! - пригрозил старик.

Старший франк, глядя на Фати, промолвил:

-Вот оно как! Девчонка!

Девушка поднялась с песка, косы, ранее спрятанные под шапочкой, рассыпались у неё по плечам. Фати, поймав на себе взгляд «волчьих глаз», шарахнулась в сторону, как дикая газель.

Франк-гиена щёлкнул языком:

- А прехорошенькая девчонка!

- Руки прочь! - Аман встал между внучкой и франками.

Начальник обнажил меч:

- Давай, так. Ты отдаёшь девчонку, а мы сохраняем тебе жизнь?

- Ваши души заберёт Ибли́с прежде, чем волос упадёт у неё с головы! - дамасская сталь сверкнула в руках Амана. Старик шепнул внучке:

- Беги к лошадям, когда отвлеку их, и скачи по дороге. У Наблуса стоят тамплиеры, они защитят тебя!

Старший франк, выругавшись, напал на араба. Его примеру последовали товарищи. Глаза рыцарей горели азартом схватки, араб с искусством отражал их удары. Фати, пригнувшись, побежала к лошадям.

За ней погнался франк-гиена:

- Ах ты, плутовка! - он схватил девушку за руку, когда та уже хотела взлететь в седло.

Вскрикнув, Фати выхватила из-за пояса кинжал, и вместе с ним во все стороны разлетелись драгоценности.

- Да ты настоящее сокровище! - облизнулся «трёхцветный» франк, поймав одной рукой золотой браслет, а другой выкрутив девушке кисть. Арабский кинжал упал на землю, разбойник связал девушку и перекинул её через круп солового коня.

Аман, оглянувшись на Фати, пропустил удар, затем другой. Его когда-то парадный кафтан окрасился кровью. Главарь франков замахнулся мечом: «На колени, собака!» В то же мгновение, будто из ниоткуда, на голову разбойнику камнем упал сокол-шахин. Гневно клекоча, птица впилась франку в лицо.

Рыцарь взвыл, отдирая от себя пернатого заступника. Отшвырнул сокола, отёр алые полосы, прочертившие лицо. Шахин снова напал. Аман, пользуясь моментом, отступил к пальмам. Толстый франк пытался попасть по птице секирой. Гиеновидный оставил лошадь с Фати и крадучись направился к арабу.

Птица исцарапала главному франку руки и лицо - глаза чудом оставались на месте. Грудка отважной птицы обагрилась кровью её врага. Клекотнув на прощание, сокол взвился в небо и блеснул крыльями на фоне клубящихся туч. Подул ветер.

Франк-гиена подобрался к Аману со спины и хотел ударить, но окрик: «Сзади!» - заставил старика обернуться, и он отразил выпад рыцаря.

Все: франки, Аман, Фати, лошади и верблюды повернули головы в ту сторону, откуда донёсся окрик. На холме, между дубом и клёном, возник всадник на белом коне. Деревья, колеблемые ветром, клонили к нему свои ветви.

На нём был светлый, серебрящийся в лучах солнца, плащ. На голове - платок, как у крестьянина-сирийца. Простой кафтан из некрашеной холстины, у пояса - меч, штаны восточного кроя, сафьянные сапоги - невозможно было понять, христианин это или мусульманин, франк или араб.

Конь незнакомца, лучших арабских кровей, пританцовывал от нетерпения, метая взглядом молнии. Cо стороны виноградников донёсся гром. Половину неба заполонили тяжёлые тучи. Фати, подняв голову и жмурясь от яркого солнца, ещё свободного от облаков, смотрела на белого всадника. «Аль-Хидр (3)!» - восторженно подумала она.

Всадник спустился с холма:

- Побойтесь Бога, вы на Его земле! - голос у незнакомца был солнечный, звонкий, как переливающийся ручей.

Франки оторопели было от появления всадника и его гневного отклика. На какие-то мгновения их сердца обуял страх. Главарь был готов поверить в явление Святого Георгия, но вовремя вспомнил, что чудеса случаются только с набожными монахами, поэтому он прогнал страх и напялил спесь:

- Назови своё имя, пришелец! Чтобы я знал, что написать на твоей могиле!

- Зови меня Иерусалимлянином! - последовал ответ. - Знать моё имя, как посмотрю, тебе много чести! - конь белого рыцаря, свободный от узды, вскидывал морду и полоскал хвостом, шелковистым, как перистые облака.

- Много чести?! Да как ты смеешь! Я - Герву́льф из Ко́льмара! И моё копьё не знало поражений на турнирах в Эльза́се! - главарь разбойников раздувал ноздри, как разгневанный бык.

- Твоё имя здесь ничего не значит, пока ты сам не докажешь, чего оно стоит! – голос иерусалимлянина обжёг франка насмешкой. - Пока я не увидел ни одного достойного поступка со стороны Гервульфа из Кольмара!

- М-мальчишка! - Гервульф подбежал к своей лошади, обнаружил на ней связанную Фати, кинулся к свободному бурому коню и влез в седло, схватил прислонённое к пальме копьё. - Мальчишка! Я отучу тебя смеяться над рыцарями!

- Вы - не рыцари, а разбойники! - вкатил следующую «пощёчину» белый всадник. – Грабите стариков и женщин перед лицом Господа! К этому призывал Христос?!

Гиеновый франк попытался оправдаться:

- Они ведь неверные…

Гервульф ударил коня шпорами:

- К чёрту! Надоело слушать! Я вызываю тебя на поединок, Иерусалимлянин, и, поверь, к концу его ты и слова вымолвить не сможешь!

- Вызов принят! - белый рыцарь повернул коня, и Фати лучше смогла разглядеть своего заступника - он, действительно, был очень юн и хорош собой. «Аль-Хидр!» - с восторгом повторила она про себя.

Гервульф сверкнул глазами:

- Мои условия! Бьёмся на копьях, а потом на мечах! Побеждаю я - ты называешь своё имя и отдаёшь мне коня!

- Согласен! - отозвался иерусалимлянин. - Побеждаю я - вы возвращаете арабам поклажу и верблюдов и приносите им свои извинения!

- Да будет так! - оскалился Гервульф. Он дал знак медведеподобному франку, чтобы он отдал своё копьё иерусалимлянину. Юноша принял древко из рук «медведя» и оглянулся на Фати:

- Развяжите девушку! Она - такой же свободный человек, как вы или я!

Гервульф мрачно кивнул «гиеновому» товарищу, чтобы тот освободил Фати. Девушка, почуяв волю, бросилась к Аману:

- Дедушка, дедушка! Ты ранен?!

- Пустяки, внучка, ещё погуляю на твоей свадьбе! - старик, опираясь на меч, приобнял Фати одной рукой. Над долиной прокатился рокочущий гром.

Юноша огляделся:

- Это не со стороны виноградников?

Его вопрос показался Гервульфу глупым и неуместным:

- Хватит тянуть время!

Они разъехались, определив ристалище на берегу ручья. Лишь только главарь разбойников опустил древко, прицеливаясь, как из высоты неба на поляну вынырнул сокол и, клекоча, стал виться перед белым всадником. Юноша спросил птицу:

- Что, что случилось? Подожди чуть-чуть! Сейчас решается вопрос чести!

Удар грома заставил землю содрогнуться. «Аль-Хидр» оглянулся кругом и прислушался к шахину:

- Постой, неужели…

В этот момент Гервульф дал коню шенкелей и понёсся на противника. У иерусалимлянина даже кольчуги не было - один удар копья вышибет из него дух или серьёзно ранит. Юноша закрыл лицо платком, взял копьё наперевес и устремился навстречу франку. Фати и Аман, затаив дыхание, смотрели на столкновение двух сил. Рыцари подзадоривали товарища. Треск сломанных копий. Иерусалимлянин цел и невредим, Гервульф - тоже. Франк, выругавшись, развернул коня, подскакал к друзьям и выхватил из рук «гиенового» собрата второе копьё. Фати рванулась к ристалищу:

- Нечестно!

Аман придержал её за локоть:

- Тихо, звёздочка. Он не так прост. А эти свиньи уже достаточно себя показали.

Гервульф сквозь глазные щели забрала видел, как иерусалимлянин выхватил из ножен меч.

«Покойник», - ухмыльнулся волчьим оскалом франк. Пришпорил коня. Тот встал на дыбы и тяжёлым галопом помчался вперёд. Белый всадник всё ближе, его грудь маячит на острие копья. Удар! Куда он пропал, чёрт возьми? Конь иерусалимлянина промчался мимо без седока, смертоносное копьё пронзило пустоту. Гервульф повернул скакуна и ощутил удар по голове. Плашмя. Мечом. Последнее, что он видел - это сияющего всадника прямо перед собой.

Спрятав меч в ножны, иерусалимлянин выхватил из рук франка копьё, а тот легко и плавно соскользнул с коня на землю.

- Убийство! - завопил тощий рыцарь, подбежал к серому мерину, стащил с него сумки с виноградом и вскочил в седло. Широкий, оглядываясь на товарища, полез на солового коня. Белый всадник угрожающе направил в их сторону копьё:

- Вы действительно этого хотите?!

Тощий выкрикнул:

- Бейся с нами на мечах! Иначе ты будешь трусом!

Юноша засмеялся, но смех его был печален:

- Я буду биться с вами только потому, что не могу оставить такую наглость безнаказанной! - он подъехал к пальме, оставил подле неё копьё и вновь достал меч.

Фати потрясла Амана за рукав:

- Дедушка, мы обязаны ему помочь! Ах, ты истекаешь кровью! - девушка усадила слабеющего старика на землю и перевязала. Тот сжал её руку могучей когда-то ладонью:

- Твой черёд, Фатима́, дочь Юсу́фа! Покажи этим свиноедам, чего стоят масиа́фские (4) девы!

Фати кивнула. Она взяла из рук деда благородный клинок и обернулась.

Иерусалимлянин и тощий франк бились на мечах. Горячий арабский конь истово кусал серого мерина, тот в страхе прижимал уши и отступал, мешая своему седоку отражать и наносить удары. Подле сражающихся, выжидая момент, кружил на соловом коне широкий рыцарь. Тощий теснил к нему иерусалимлянина, и широкий был готов рубануть с плеча «Аль-Хидра», но Фати пронзительно закричала - она умела захари́титить (5), и франкские кони, не привыкшие к подобным воплям, шарахнулись вместе с седоками в стороны. Белый всадник подскакал к девушке:

- Благодарю тебя, прекрасная дева! Порознь мы с ними не справимся, предлагаю объединить наши усилия!

- С великим удовольствием, благородный воин! - улыбнулась Фати. «Аль-Хидр» спрыгнул с коня и встал рядом с ней:

- Которого берёшь на себя?

- Того, что толстый!

- С нами Бог!

Предвкушение схватки и близость отважного рыцаря заставили лицо Фати пылать. Она закрыла на мгновение глаза, вспоминая искусство, которому обучал её отец. Открыла - на неё нёсся широкий рыцарь, девушка явно увидела, как клочья пены падают с боков его коня. Всего несколько мгновений. Фати сделала шаг в сторону, взмахнула мечом и рассекла франку поводья.

- Ка-а-ако-о-ого чё-ё-ёрта! - «толстый» не удержался в седле и тяжёлой тушей упал прямо на сумки с виноградом. Раздался смачный хлюп. Фати подняла путы, которыми её до этого связали, и скрутила франка, оставив его лежать на сумках.

Иерусалимлянин теснил своего противника искусными ударами. Взметался песок, качала листами олива. И Фати увидела, как к белому воину подкрадывается очнувшийся Гервульф. Девушка не помнила, успела ли она крикнуть, предупреждая юношу, но франк, как волк на дичь, бросился сзади на добычу. Иерусалимлянин чуть развернулся и вскинул, защищаясь, левую руку. Франкская сталь с наслаждением рассекла рукав и впилась в плоть. Брызнула кровь. Белый рыцарь, прижав раненую руку к груди, отразил следующий удар Гервульфа: звонко столкнулись клинки. Тощий, прыгая вокруг, попробовал подсечь противника, но отлетел в сторону, получив локтем в солнечное сплетение. Поднявшись с песка, он хотел вновь ринуться на иерусалимлянина, но Фати встала между ним и «Аль-Хидром»:

- Кажется, ты хотел захватить меня, как добычу, франк! - в голосе девушки зазвенела обида. - Дедушка запрещал мне сражаться, но теперь разрешил, и я отомщу за себя и за деда!

Зрачки «гиенового» франка расширились от изумления:

- Это что за дела?! Ты что за птица?!

- Фатима меня зовут, и меч моего деда отучит тебя разбойничать!

Франк ухмыльнулся. Деваха ему понравилась, а её боевой дух - тем более. Рыцарь в предвкушении сжал рукоять своего меча:

- Тогда… потанцуем, птичка!

И скрестились франкский меч и арабский.

Гервульф и белый воин вновь остались один на один. С левой руки иерусалимлянина капала кровь. Сошлись. Иногда соприкасаясь, клинки клацали глухо, как сцепившиеся собаки. «Аль-Хидр» держался на расстоянии, делая время от времени молниеносные выпады, которые Гервульф еле выдерживал. Сам он атаковал напролом, яростно и мрачно, склонив голову. Они устали. Гервульф, стащив с головы шлем, тяжело хватал ртом воздух. Белый воин переводил дух, не спуская глаз с франка. А глаза у него были голубые, глубокие, как небо Палестины.

- Мальчишка! - прохрипел Гервульф. - Чтобы меня одолел мальчишка - не бывать этому!

Толстый франк ворочался, пытаясь стянуть с себя верёвки. Виноград под его тяжестью превратился в месиво, из сумок тёк сладкий сок. Когда, наконец, рыцарь стал делать первые успехи по своему освобождению, франк увидел, как над ним склонился Аман. Прочитав ужас в глазах франка, араб вздохнул:

- Мы не убиваем обезоруженных. Только крепче их связываем! - старик завязал толстому глаза и скрутил руки.

Гервульф злился. Мальчишка в белом отбивал все его удары, скача вокруг, как изворотливый барс. В поединке на выносливость выигрывал он. Франк потеснил юношу к подножию холма, где сражались тощий рыцарь и Фати. Девушка не уступала мужчинам - «гиеновый» явно чувствовал, что она - равный противник.

Гервульф прорычал товарищу:

- Кончай с ней!

Послушавшись, тощий пошёл в атаку. Фати скакнула в сторону, как козочка, но неудачно ступив, подвернула ногу. Рыцарь, распалившись, занёс над ней меч, но «Аль-Хидр» вскинул руку, и сокол-шахин, взвившись с ветки оливы, бросился франку в лицо. «Гиеновый» испугался участи своего предводителя, шагнул назад и очутился у ручья. Глиняный бережок под его ногами осыпался, франк с коротким воплем полетел в воду. Ил на дне ручья стал его быстро затягивать, кольчуга мешала движениям - как итог, рыцарь практически безрезультатно бултыхался в тине, наматывая на себя водоросли.

Сокол сел Фати на плечо и потёрся щекой о её щеку.

- Благодарю, странник пустыни! - шепнула девушка. Заслонившись ладонью от солнечных лучей, она посмотрела на Гервульфа и иерусалимлянина. Они бились, практически всё небо уже заволокли болезненные, тягучие тучи. Вспышки молний ударяли в землю, ветер кружил листву и буйствовал среди ветвей деревьев. Гроза обещала быть жуткой. Гервульф потерял терпение:

- Не… сдамся! - процедил он сквозь зубы. Франк всеми силами души ненавидел благородное лицо своего противника, его правильные черты и величественную стать.

Последняя попытка. Бесполезно! Каждый раз меч Гервульфа ударял в пустоту. Мальчишка был неуловим. Раз-два-три! Меч франка подлетел в воздух. Что это было?!

Разбойник оказался обезоружен.

Фати восторженно выдохнув, обратилась к птице:

- Ты видел!? Ты видел!? - она обернулась к дедушке. - «Это же удар Джирджиса!» - прошептали её губы. Аман кивнул: «Всё верно, это удар Джирджи́са (6)!»

Немыслимо! Этот юноша, этот иерусалимлянин мастерски владеет тайным приёмом их общины! Неужели, он один их них? Сердце Фати билось о стенки грудной клетки, как птица, просящаяся на волю.

Юноша направил на побеждённого острие меча:

- На колени! - Гервульфу стало страшно. Он почувствовал, что столкнулся с неведомым, и повиновался.

«Аль-Хидр» молвил:

- Вы нарушили все мыслимые правила поединка, но моё слово остаётся в силе! Принеси извинения сарацинам, и пусть твои люди помогут им увязать вьюки и погрузить их на верблюдов. А затем… - юноша сдвинул изогнутые тёмной дугой брови. - Вы отправитесь в Иерусалим и присягнёте на верность его королю!

Поверженный рыцарь вскинул голову:

- Я не стану… - но он осёкся. Вспомнил, что проиграл, при том поправ правила рыцарских поединков. - Воля твоя, Иерусалимлянин!

- Мудрые слова! - белый воин убрал меч в ножны. Алая струйка крови пропитала его рукав, но юноша будто не чувствовал боли. Он оглянулся на Фати - девушка помогла выбраться из воды тощему рыцарю, признавшему свое поражение. Новый порыв ветра донёс то ли гром, то ли рык. В это момент тучи добрались до солнца и скрыли его, будто проглотив. Мир словно померк, очертания вещей стёрлись, казалось, что наступили вечерние сумерки.

Аман аль-Саиф тревожно смотрел на природу:

- Что происходит, во имя Аллаха?!

Иерусалимлянин в несколько прыжков подбежал к связанному франку на виноградных сумках и не то охнул, не то застонал:

- Что вы наделали! Даже король не смеет брать этот виноград! Вы разгневали Дива (7)!

Гервульф и его тощий товарищ вытянули шеи:

- Кого разгневали?!

Толстый франк, оправдываясь, что-то промычал. Фати встретилась глазами с дедушкой - взор Амана говорил: «Быть беде, Звёздочка!»

Иерусалимлянин наклонился и разрезал путы толстому рыцарю:

- За ваши поступки придётся отвечать сотням жизней, если мы не объединимся здесь и сейчас, - шахин, сидевший на плече Фати, встрепенулся и перелетел к юноше на здоровую руку. - Див - это могущественный дух, прежние короли заключили с ним мирный договор и обещали не трогать его виноград в обмен на помощь в делах Королевства. Теперь же… он в бешенстве и хочет покарать воров!

Тощий франк взвизгнул:

- Он идёт сюда, за нами?!

- Да! А потом выместит свой гнев на невинных селениях!

Гервульф мотнул головой, как волк, готовящийся к схватке с собачьей сворой:

- Была-не была, его нужно остановить. Мой меч готов послужить благому делу, - слова давались франку с трудом. - Слишком много недостойных поступков я совершил. Мои побратимы, - он кивнул на тощего и толстого, - тоже помогут!

Ветер набегающими волнами кружил песок и пыль, оборванные листья и ветви. Воду источников подёрнула рябь. Иерусалимлянин обратился к Аману:

- Благородный путешественник, это опасно, но позвольте, если что, обратиться за помощью к вашей внучке!

Фати поддержала белого воина:

- Дедушка, тебе нельзя драться, сражаться буду я! Не для того ли отец обучал меня?!

Старик воздел руки:

- Аллах велик! Как скажешь, добрый друг! Сколько у нас времени?

Колючий ветер катал приданое Фати по земле. Девушка осознавала, что её добро погибло. Верблюды, вытянув шеи, поднялись с колен и потрусили прочь из долинки. Полоса горизонта почернела - надвигалась буря. Иерусалимлянин крикнул Гервульфу:

- Там был старик?

- Не слышу!

- Старик-виноградарь! Вы видели его?!

Густой, холодно-мертвенный ветер заполонил долину, высасывая тепло из земли и камней. Люди прикрыли лица платками. Нечто тёмное двигалось в сторону путешественников. Пальмы гнулись, оливы стонали. Лошади франков убежали, из живых тварей с людьми остались только белый конь иерусалимлянина и сокол-шахин на руке у юноши.

- Да! Мы ударили его и оскорбили!

- Он - наша единственная надежда!

- Где он? Где его найти? - крикнув, Гервульф поднял глаза и еле увернулся от тёмной ручищи, что попыталась его схватить.

Тощий франк прыгнул прочь от другой руки:

- Матерь Божья!

Толстый чуть не попал под когтистую ступню. Из толщи тучи на людей глянули косые узкие глаза, янтарно-жёлтые, с бездонными засасывающим зрачками. Див махнул мечом - человечки поняли это по тому, что ввысь взлетели срезанные стволы деревьев. Иерусалимлянин крикнул:

- Бегите в разные стороны! - сам бросился к коню. - Бастиан, скачи, как ветер, неси Гервульфа туда, где солнце и небо, отвлеки Дива! - нашептав коню слова, юноша вскинул руку с соколом:

- Лети к лицу Дива, посмотри, есть ли у него на голове корона с алым камнем! - шахин, преодолевая потоки воздуха, вырвался из смерча, улетев в сторону, и затерялся где-то за пеленой. Бастиан, полоща хвостом, подскакал к Гервульфу - тот ухватился за шею коня, поймал ногой стремя и понёсся прочь. Услышав гудящий звук за спиной, он пригнулся и избежал потери головы. Быстрее, ещё быстрее скачет иерусалимский конь!

Див и окружающий его смерч двинулись за франком. В долине сразу посветлело, откуда-то даже заструился золотистый свет.

Иерусалимлянин оглянулся на небо:

- Он дал нам время! Выбирайтесь отсюда, а мне… - он обратился к Аману, - нужна помощь вашей внучки! Благословите её, почтенный странник! - юноша склонил голову перед Аманом.

- Я, Аман аль-Саиф, благословляю Фатиму, дочь Юсуфа! - простёр руку сарацин. - Ступайте! И не оглядывайтесь назад!

Послышался грохот, будто рушатся скалы.

Тощий франк пригнулся:

- А где вы найдёте… старика-виноградаря?!

Иерусалимлянин хотел было ответить, но Фати перебила его, воскликнув:

-Аллах велик! Ты же ранен, благородный воин, и истекаешь кровью! Позволь перевязать твою руку!

Юноша вскинул брови и удивлённо глянул на рассечённый локоть:

-Да, верно… Ранен, как странно… - растерянность на его лице сменилась решительностью. - Перевяжи, прекрасная воительница, и мы отправимся к колодцу! Долину сотряс рёв. Фати достала из-за пояса платок, расшитый звёздами, капнула на него бальзамом из бутылька на шее и перевязала юноше руку.

Аман поднялся с земли, поддерживаемый тощим рыцарем:

- Береги её, достойнейший из мужей!

Белый воин и Фати побежали через рощицу к виноградникам, тощий франк сопровождал Амана, а толстый прикрывал тыл. И не зря: по земле вслед путешественникам застелились тёмные шипящие змеи, и рыцарь, вытаращив от ужаса глаза, стал рубить их секирой.

Тощий повернул голову:

- Что там?

Аман толкнул его в сторону:

- Осторожно! - араб выхватил кинжал и срезал вскинувшейся змее голову. В то же мгновение она рассыпалась в обыкновенный песок. - Сражайся, неверный, если хочешь жить!

Толстый франк, Аман и тощий заняли оборону у старой смоковницы - их окружили змеи, какие-то рогатые гады, крылатые твари - свита Дива. И все-то они тёмные, расплывчатые. И ветер гудит, завывает, отзываясь эхом на рычание Дива.

Араб перевёл дух:

- Как тебя хоть зовут? - он обратился к тощему.

- Андре́н, из Лимо́жа, - парень отёр рукавом вспотевшее лицо. - Простите нас, достойный сарацин, за то, что оскорбили вас и внучку, и ограбить хотели…

- Аллах простит, - старик улыбнулся. - И Аман аль-Саиф прощает!

Они дружно отогнали рогатого духа от сбитого с ног толстого рыцаря. Аман протянул ему руку:

- Вставай, воин! Ты откуда, и как величать тебя?

- Зовут меня Этье́н из Було́ни, но все кличут Малышом Тьенну́, - рыцарь поднялся с песка и отряхнул плащ.

Гогочущая стая духов разглядывала воинов, попавших в окружение под сенью смоковницы. Духи ждали знака от своего вождя. А вождь… гонял по долине иерусалимского коня, силясь схватить своего главного обидчика.

Аман похвалил толстого франка:

- Малыш Тьенну - хорошее имя. Но, бьюсь об заклад, ты можешь быть великаном!

- Я и есть великан, благородный араб, со своей секирой! - Малыш Тьенну сверкнул глазками, прислонив к плечу любимое оружие. Духи постепенно сужали кольцо.

Андрен вскинул руку:

- Смотрите, сокол!

В бледных солнечных лучах обещанием спасения блеснул крыльями шахин.

(1) Бармица - элемент шлема в виде кольчужной сетки, обрамляющей шлем по нижнему краю. Закрывала шею, плечи, затылок и боковые стороны головы; в некоторых случаях грудь и нижнюю часть лица.

(2) Хамса - ближневосточный защитный амулет в форме открытой ладони с пятью пальцами.

(3) Аль-Хидр - в исламе полумифический герой, носитель нравственного начала, который поддерживает и направляет людей на пути добродетели. Ему приписывалась вечная, никогда не преходящая юность.

(4) Масиаф - крепость ассасинов в Сирии.

(5) Такой пронзительный крик называется «захари́т» и при должном умении он производит неизгладимое впечатление.

(6) Джирджис - святой Георгий

(7) Див - сверхъестественое существо в иранской, армянской, славянской, тюркской мифологиях. Злой дух, великан антропоморфного или зооморфного вида.

Свиток Четвёртый. В царстве Дива

* * *

Фати и иерусалимлянин бежали сквозь заросли. Ивовые листья хлестали девушку по лицу, терновые ветви цеплялись за шаровары. Белый воин неведомым образом отыскивал тропки и Фати устремлялась за ним, как за последней надеждой.

Внезапно перед ними вырос колодец, обложенный белым камнем. Фати даже не разглядела полянки, на которой он находился. Юноша подлетел к колодцу, склонился над ним, опершись руками о шероховатые камни, и крикнул в немую пустоту:

- Хафи́з!

Даже эхо не пожелало иерусалимлянину ответить.

- Что делать? - Фати опустилась на колени рядом с «Аль-Хидром».

- Он там.

- Кто там?

- Хафиз, виноградарь и страж Дива. Только он может уговорить Дива пощадить людей. Надеюсь… - иерусалимлянин вглядывался в темноту колодца.

- Мы полезем туда? - Фати почувствовала, как у неё задрожали колени. Будто героиня сказки, она спустится в логово ужасного Дива. Но не одна, с ней - белый воин, владеющий «ударом Джирджиса», а ещё - дедушкин меч. Фати вздохнула.

Из оконца неба над колодцем вынырнул шахин. Хлопая крыльями, он сел иерусалимлянину на руку и заклекотал. Юноша погладил птицу:

- Ясно. Благодарю! Приглядывай за ними!

Сокол улетел.

Фати вглядывалась в белого воина:

- Ты разговариваешь с птицами?

- Иногда - да. Вернее, только с этим соколом.

Юноша проверил на прочность кожаное ведро, привязанное толстой верёвкой к железному кольцу, вбитому в колодец:

- Вставай в него. Не бойся, Дива внизу нет, - прочитав в её глазах сомнение, добавил. - Я пообещал твоему дедушке, что сберегу тебя!

- Скажи хоть, как тебя зовут, чтобы знать, кого на помощь звать! Или кому помогать! - девушка улыбнулась, переводя страх и сомнения в шутку - испытанный способ, который не раз ей помогал, поддержал и теперь.

- Какая нелепость! Конечно, я не представился! - юноша с досады едва не стукнул себя ладонью по лбу. - Бодуэн Аншуа́ве. Можно просто «Бод», чтоб короче, - иерусалимлянин подал руку девушке, она встала в ведро:

- Хорошо, пусть будет Бод, чтобы быстро звать! Бод и Фати, коротко и просто! - сарацинка рассмеялась, постепенно опускаясь под землю. - А там холодно? Я никогда не бывала в подземельях… - голос её зазвучал глухо.

- Я тоже никогда не был! Но у Дива, наверное, тепло… Как коснёшься земли, дерни верёвку три раза! - разглагольствуя, чтобы заболтать тревогу свою и девушки, юноша разматывал верёвку всё больше и больше.

Кольца каната почти закончились, когда, наконец, из недр земли до Бода донёсся тройной отклик. Вытянув освобождённую от ведра верёвку, он обвязал ею себя и спустился, опираясь ногами о стенки колодца.

- Фатима, это ты? - ступив на твёрдую землю, юноша разглядел неявный силуэт.

- Бодуэн, это ты? - девушка подошла к нему. - Кажется, оттуда льётся свет, - она указала рукой в глубину подземелья.

- Идём туда, - иерусалимлянин спрятал конец верёвки на приступке.

По каменному мостику они перешли через шумный ручей. Свет из недр становился сильнее, девушке показалось, что она слышит перестук маленьких молоточков. Ребристая подземная галерея повернула влево, Фати, выйдя из-за груды камней, ахнула: у огромных печей трудились десятки тушканчиков-кузнецов. Они орудовали крохотными инструментами и ковали всевозможное оружие, от миниатюрных иголок до гигантских секир.

Бодуэн шепнул:

- Мы в стране Дива, - он вышел вперёд и поклонился. - Селя́м, Пустынный народ! Мы ищем Хафиза! Он не проходил здесь?

Все тушканчики разом посмотрели на юношу, на мгновение приостановив работу.

Затем продолжили своё дело, время от времени попискивая.

Фати шепнула Боду:

- Кажется, они тебя не поняли…

Снизу донёсся приятный доброжелательный голос:

- Селям але́йкум, красавица! Всё мы поняли!

Девушка опустила взгляд и ойкнула: перед людьми, приосанившись, стоял на задних лапах чёрный тушканчик, опираясь на посошок. Одно ухо у него было светлое, холёная шёрстка серебрилась от седины. В светлом ухе красовалась серьга с алмазом. - Милости прошу быть гостями в доме Дива, но, к сожалению, он был совершенно не в духе и покинул свои покои, сломав все запоры, и Хафиз не сумел его уговорить!

Бодуэн присел на корточки: - Почтенный…

- Хафиз, - тушканчик поклонился.

Фати прикрыла ладонью рот, чтобы не взвизгнуть от восторга: виноградарь Дива - говорящий тушканчик!

- Почтенный Хафиз, всей душой сожалею о том, что произошло, и прошу простить этих невежд. И буду просить за них перед Дивом, только помоги поговорить с ним!

- Боюсь, Див не захочет кого-либо слушать. Он слишком долго сидел под землёй и теперь… ох, хочет разгуляться, почтенный…

- Бодуэн.

- Почтенный Бодуэн, - тушканчик принюхался, пошевелив усиками. - А имя отца твоего…

- Хорошо известно тебе и Диву! - юноша оглянулся на Фати.

- Да, конечно! - тушканчик блеснул глазками и махнул хвостом.

- Див надел красную корону, он не намерен останавливаться, верно? - Бодуэн взял тушканчика в ладони, встал и поднёс его к своему лицу. - Если не слова, то что может его увещевать?

Хафиз замотал головой и прижал уши, стукнул кончиком посошка по ладони юноши:

- Иногда язык оружия более понятен, чем тысячи речей! И это - тот самый случай. Вам нужно в сокровищницу Дива! Но мы не пускаем туда простых смертных… - тушканчик осёкся и посмотрел юноше в глаза. - Хотя Вас и девушку, конечно, пропустим! - он перебежал к Бодуэну на плечо. - Идёмте во дворец, я покажу, где сокровищница.

Разговор Бодуэна и Хафиза был подёрнут тайной, с каждым мгновением Фати убеждалась, что «Аль-Хидр» - не простой человек во всех отношениях. Он разговаривает с птицами, владеет «ударом Джирджиса», знает, как обстоят дела в царстве Дива и тушканчик-виноградарь обращается с ним очень уважительно. Кто он, Бодуэн Аншуаве, кроме того, что Иерусалимлянин?

Вихрь вопросов в голове Фати мигом улетучился, лишь ступили они в сумеречный сад Дива, освещённый волшебными огнями. Там звенели померанцевые деревья, струились источники, цвели огромные розы и клонился пунцовый от спелости виноград. Воздух, тяжёлый и ароматный, зазывал в тёмную траву поспать.

Мгновения восторга сменились сонливостью. Тушканчик, щекоча Бодуэну ухо усами, шепнул:

- Здесь нельзя спать, Ваше… почтенный Бодуэн. Если заснёте, пролетит много дней, выйдете вы на поверхность, а головы ваших родных уже поседеют или, упаси Всевышний, они уже умрут. Не спите, почтенный Бодуэн! Уж кто-кто, а Вы должны бодрствовать!

Юноша обернулся, чтобы предупредить Фати, но она уже покорилась дурману. Едва не падая, девушка плыла за иерусалимлянином, закрыв глаза. Сквозь чудесности сада Дива, сквозь красоты, ослепляющие сердце, пробирался Бодуэн и тянул за руку засыпающую Фати, и до боли сжимал перевязанную рану, чтобы самому сохранить ясность ума. «Бодрствуйте! Бодрствуйте!» - пищал у него на плече Хафиз, забыв о том, что может говорить громким звучным голосом. Дотащил Бодуэн девушку до мраморных ступеней беседки и опустился на холодные плиты. Сон смежил веки. «Бодрствуй!» - тушканчик укусил юношу за ухо. Борясь с колдовством, Бод открыл глаза и увидел, что осталось им совсем немного до того, чтобы миновать сад. Фати уже спала глубоким сном, положив голову на колени. Бодуэн сорвал с руки повязку и, чувствуя боль и горячую кровь, взвалил девушку на плечи - тушканчик успел перебежать к юноше на голову. «Туда, к ступеням дворца!» - указал Хафиз хвостом на двух крылатых львов, что охраняли вход в покои Дива. Придя в себя, Бодуэн перенёс Фати к ступеням. Львы были каменные, но в их глазах юноша заметил огонёк. Он побежал, с Фати на плечах, и услышал за спиной гневный рык, почувствовал, как когти полоснули воздух. Упав с порога на мягкий ковёр, он оставил девушку лежать на полу, выхватил меч и встретил лицом к лицу оживших львов - белого и чёрного. Хафиз, пискнув, спрятался у Бодуэна в шевелюре. У белого льва глаза были, что рубины, у чёрного - что сапфиры. Мраморные прожилки чудесным узором украшали их тела, в которых сейчас бился неукротимый огонь. Бодуэн подумал, что это будет глупо, если его съедят мраморные львы в подземелье Дива, тем более, когда он пообещал беречь девушку. Поэтому… победить он просто обязан!

Львы, как большие коты, крались и прыгали вокруг юноши, а он отбивался мечом от их лап. Человеческая кровь тёмными пятнами расцветила нежно-голубой ковёр и натёртый воском пол оттенка слоновой кости. Фати спала, подложив руки под голову, и ни рык, ни боевой клич не тревожили её. Стражи пару раз дотянулись до юноши, порвав когтями одежду, а он, забыв о том, что перед ним камень, обломал о шкуру белого льва меч. Лезвие, горестно звякнув, упало на пол, в руке Бодуэн сжимал бесполезный обломок. Львы зарокотали, подходя с двух сторон. Иерусалимлянин отбросил рукоять:

- Мы пришли с миром!

Львы пошевелили ушами, утробно рыча. Чёрный подошёл к юноше и слизнул кровь с его руки. Бодуэн зажмурился, ожидая, что львиные клыки вопьются в его плоть. Но он ничего не почувствовал. Открыв глаза, увидел, что чёрный лишь подержал его руку в пасти и выпустил, и точно также поступил белый страж. Львы вернулись к ступеням, Фати вздохнула, проснулась и в ужасе вскочила на ноги:

- Ах! Что случилось!

- Всё хорошо, мы во дворце Дива, - Бодуэн снова перевязал руку платком Фати, а она, видя сломанный меч и кровь на полу, запричитала:

- Я заснула, всё пропустила, оставила тебя в минуту опасности!

- Не переживай, всё самое интересное - впереди! - юноша пошёл вглубь залы, Фати присмирев, побежала за ним. Стыд, любопытство, желание битвы теснились в её груди. Каждая следующая зала была великолепнее другой. В покоях Дива дышала прохлада, цвели фруктовые деревья, картины на стенах и потолках шевелились, общаясь между собой. Хафиз перебрался к Бодуэну на плечо:

- Осталось совсем немного, нам - по той лестнице, что ведёт вниз, - голос его снова стал ровным и глубоким.

Если бы замок Дива стоял на земле, то Бод и Фати бы по этой лестнице спустились в подвал, а так они лишь больше углубились в недра подземного царства. Трепыхался огонь в факелах, влажные стены прорезали полуосыпавшиеся росписи, изображающие битвы великанов и героев.

Фати остановилась у фрагмента, на котором виднелся образ воина на крылатом белом коне:

- Это же Руста́м (8)! Правда, похож?

Девушка глянула на роспись, у которой стоял Бодуэн. Там изображались богатые покои, на ложе - человек в короне и с бородой, его окружают сановники. Фати показалось, что человек на ложе и белый воин чем-то похожи.

Юноша несколько мгновений смотрел на фреску:

- Пойдём, - он отвернулся от росписи и зашагал по коридору. Хафиз потянул его лапками за плащ:

- Вот эта дверь, господин! - тушканчик указал хвостом на нишу в стене. Фати похлопала глазами:

- Но она такая маленькая!

Виноградарь дёрнул ухом:

- Конечно, маленькая! Она ведь не для людей! - Хафиз спрыгнул с плеча Бодуэна и припрыгал к «двери», стукнул посошком о выпуклый камень в полу, снял со своего уха серьгу и всунул её в маленькую замочную скважину. Повернул в скважине алмаз. - Машалла́х! Добро пожаловать!

Дверка с шумом отворилась, изнутри расплескался голубоватый свет, пополз по полу. Бодуэн отступил, прикрывая руками Фати:

- Осторожно!

Тушканчик умыл лапки и мордочку:

- Не бойтесь, почтенный! Этот туман поможет попасть в сокровищницу! - Хафиз стремглав окунулся в голубоватое марево и видно было, как белая кисточка его хвоста колыхнулась уже за дверью.

Бодуэн подал Фати руку:

- Пойдём?

У девушки сердце колотилось так, будто хотело пробить грудную клетку и упасть здесь же на пол, лишь бы не ступать в синеющий неизвестностью туман. Но ведь Фати обязана быть смелой! Там наверху дедушка, а здесь рядом Бодуэн - уж ему-то она верит! Сарацинка подала руку христианину, они вместе ступили в синее облако, расползающееся из дверцы.

Фати осмотрелась:

- Пахнет… розами.

- И лавандой… А вон и дверь, - Бод потянул девушку к чёрному проёму.

- Ой! Она большая!

- Или мы маленькие.

За дверью оказалась винтовая лестница, освещаемая факелами, юноша и девушка быстро сбежали по ней и едва не упали в россыпь драгоценных камней и золотых слитков.

Фати рассмеялась:

- Ну и ну! Здесь драгоценностей хватит, чтобы накормить и одеть весь мир!

- Да, и всем построить дом… - зал сокровищницы был бесподобно огромен. Жуткие в своей громадности колонны подпирали заплывший сталактитами потолок. Свечение, призрачно желтоватое, окружало их капители. Казалось, что это рои светлячков или неведомые, парящие в воздухе цветы. Один из этих цветков-светлячков сорвался вниз и упал Фати на руку. Девушка вздрогнула и вскрикнула - за её кожу уцепились маленькие холодные лапки.

- Ох, - сарацинка глянула на ладонь - на ней сидела маленькая ящерка с золотой светящейся чешуёй. Переливающийся рубиновым и золотым цветом гребень украшал её голову и спинку.

- Кажется, это саламандра. Они безобидны, - Бодуэн осторожно дотронулся до ящерки. Она зевнула, показав тонкий язычок, и свернулась спиралькой в фатиной ладони. Девушка позвала:

- Хафиз, ты здесь?

- Здесь, Госпожа моих очей! - из-за друзы аметистов вышел, по-человечески переступая лапами, виноградарь.

Фати всплеснула руками:

- Ты такой большой!

- Верно, госпожа! Мы с вами одного роста! - тушканчик изящно поклонился.

Бодуэн хмыкнул:

- Кажется, мы всё-таки уменьшились. Но не будем терять время! Почтенный Хафиз, подскажи, какое оружие может победить Дива?

- Собственный меч его и победит, почтенный Бодуэн. Висит он вон там. В глубине сокровищницы, над троном Сулейма́на ибн Дау́да.

Фати не поверила ушам:

- Трон самого царя Сулеймана?

- Конечно! Наш Див в числе других джиннов строил Иерусалимский храм, а после смерти Сулеймана обещал сберечь его трон, - Хафиз говорил о великих событиях древности тоном знатока, для которого подобные вещи - часть повседневной жизни.

Бодуэн обернулся к Фати:

- Идём за мечом!

Он помог ей перебраться через золотую россыпь, искрящуюся бриллиантами и жемчугом. Девушка попала в невиданную сказку. По краям залы застыли хрустальные водопады. Их обрамляли малахитовые холмы, похожие на влажный мох. Аметистовые вкрапления напоминали фиалки или люпины, и гроздьями багряных роз сверкали кору́нды. Сапфиры незабудками расцветали среди ромашкового говли́та, а брызги горного хрусталя пестрели соцветиями лугового клевера. И на сказочно живой поляне возвышалась огромная скульптура монстра с человеческим лицом - Мантико́ра (9). Ещё мгновение - подул ветер, пещера вздохнула и золотой Мантикор, возвышающийся над сокровищами, открыл изумрудные глаза и уставился на пришельцев:

- Кто явился сюда незваный-негаданный?

Бодуэн, держа Фати за руку, ответил:

- Гости из Верхнего мира, господин Хранитель! Нужно нам средство, чтобы победить Дива и убедить его вернуться в своё царство. За тем мы пришли сюда и просим тебя отдать нам меч, что висит над троном царя Сулеймана!

- Ха-ха-ха-ха-ха! - от грохота мантикорьего смеха закачались своды пещеры, маленькие саламандры под потолком затревожились, потускнели. Часть из них посыпалась вниз золотым дождиком. - Ты, человечек, думаешь, что сможешь взять этот меч?! Ха-ха-ха-ха! Малыши вы… глупые… придётся мне вас съесть!

Бод слегка пожал руку Фати:

- Ты погоди нас есть, Мантикор… мы не так просты, как хотелось бы, - юноша шепнул сарацинке на ухо: «Бежим к мечу с разных сторон!»

Страж взвился, расправил крылья, отливающие перламутром:

- А вот и СЪЕМ! - чудовище ощерилось алмазными клыками, взрыло камень пещеры обсидиановыми когтями.

Бодуэн крикнул ему:

- Поймай меня! Покажи, насколько ты изворотлив! - юноша бросился к огромным кувшинам, набитым каменьями. За кувшинами высились сундуки, созданные джиннами. Взмах крыльями - Мантикор поднялся в воздух:

- Ты обречён, человечишка! - он по-кошачьи прыгнул на Бода, но человечек юркнул в щель между сундуками. «Мышка» спряталась от «кошки». - Выходи, белоспинный! Выходи, белоликий, - Мантикор, махая скорпионьим хвостом и ворочая львиными лапами, пытался приподнять сундук или просунуть когтистые пальцы в щель. Бодуэн, удерживая дыхание, прижимался к кованому металлу сундука и поглядывал из щели, дразня Стража и надеясь увидеть, что делает Фати. - Выходи, белый человечек! - Мантикор фыркнул. - Там же где-то девчонка! Пташечка, вкусная и милая! - его зрачки сузились. - Мр-р-рх. Оставлю тебя, червячок.

Монстр мягко прыгнул от сундуков к колоннаде, за которой мелькнула Фати. Девушка спряталась за большим бронзовым щитом. - Где ты… - Страж ласково ступал между колоннами, отметая хвостом рухлядь и ударяя жалом подозрительные предметы. Бодуэн тем временем взобрался на один из открытых сундуков и едва не упал вниз, увидев его содержимое. Ларь джиннов был полон самых разных зелий. Бодуэн наморщил лоб и лишь подумал о шахине, как сокол клекотом пронзил погружённую в безвременье пещеру. Юноша воскликнул:

- Как я рад! - он бросил соколу наугад первый попавшийся бутылёк. Шахин схватил его когтями и стрелой подлетел к Мантикору. Страж замахнулся жалом, чтобы ударить в блестящий бронзовый щит, украшенный изображением головы Горгоны Медузы. Фати, мыслью взлетев к Аллаху, бросила щит в сторону и побежала вдоль колонн. Мантикор рявкнул, ударил жалом рядом с девушкой. Шахин завис над Стражем и выронил бутылёк ему на загривок. Пышная грива и борода Маникюра превратились в букет цветов.

- Ар-р-р-ргх! - несколько сталактитов попадали с грохотом, будто рушилась Вавилонская башня. Страж в бешенстве снёс пару колонн и, раздувая ноздри, прыгнул к Бодуэну, сидящему на краю открытого сундука.

Иерусалимлянин рассмеялся монстру в лицо:

- Ты стал краше! Это я попросил сокола вылить на тебя зелье. Может, поговорим?

Мантикор занёс лапу, чтобы уничтожить обидчика, но вгляделся в его черты и одумался:

- Хор-р-рошо, - на губах Стража заиграла улыбка змея-искусителя, а в тёмных зрачках затаилась бездна.

Шахин, клекотнув, сел к Фати на плечо и клювом поправил ей волосы. Девушка вздохнула:

- Селям, друг… Нужно идти, - она оглянулась на белого воина и монстра. Казалось, что они мирно беседуют. Мантикор сидел, как большой кот, обвив лапы хвостом, Бодуэн свесил ноги с края сундука. О чём они говорили, Фати не слышала, но у неё появилось время. Девушка лишь успела заметить, как Бодуэн взял какой-то бутылёк, показал его Мантикору, а тот в ответ кивнул. Шахин повёл сарацинку среди каменьев, ваз и украшений к возвышению, на котором золотел, нет, сиял трон. Будто с её глаз постепенно спадала вуаль. Ноги дрожали от усталости, взор невольно опускался к земле, и Фати внезапно обнаружила, что её привлекает к себе то браслет, то серьги, то ожерелье. Она знала, что их нельзя брать. Девушка зажмурилась. Желание заменить утерянное приданое сокровищами Дива заголосило в ней, как муэдзи́н на заре. Она шла вперёд. «Бодуэн пронёс меня через сонный сад. Неужели я сдамся и подведу его? Ведь я - дочь Юсуфа аль-Саифа и внучка Амана аль-Саифа! Я никогда не поддамся безделушкам!» - она вскинула голову и прямо перед собой увидела расписные подлокотники, выполненные в виде лежащих львов. «На этом троне сидел царь Сулейман!» - её объял трепет перед подлинным сокровищем. - «Но где же меч?» - девушка порыскала глазами вокруг царского кресла и над ним, и услышала у себя над головой неясный гул. Она подняла взор и в ужасе шагнула прочь от трона. Прямо над креслом висел обнажённый меч. Его клинок переливался краше, чем персидский жемчуг, а рукоять восхищала искусством исполнения. Нельзя было сказать, какой народ сделал этот меч. Висел он на тонких серебряных нитях, и Фати подумалось, что он обязательно сорвётся и пронзит нечестивца, который решится сесть на трон. Девушка увидела, что через спинку кресла перекинута перевязь, расшитая так искусно, что, верно, ткали её прекрасные пе́ри (10). Фати обошла трон и обнаружила, что на перевязи покоятся ножны меча. Трон Сулеймана стоял у углубления в скале, и сарацинка забыла об осторожности, повернулась спиной к коварной расщелине. Шахин, севший было на некую статую, тревожно закричал, замахал крыльями. Фати замерла. За её спиной кто-то был. Шевелился. Ещё чуть-чуть, она почувствует, как в её тело вопьются жестокие когти. Фати кинулась к трону, схватила перевязь с ножнами, отпрыгнула, насколько позволяли ноги, и обернулась к страху лицом. Мерзейшее многорукое создание с человеческим торсом выползало из расщелины, шипело, высовывая из синих уст змеиный язык.

- Сгинь, шайта́н! - взвизгнула девушка, прижимая к груди перевязь.

- Пошёл прочь! - Бодуэн загородил Фати собой.

Чудище присвистнуло и полностью выползло из расщелины, обхватило руками-лапами спинку трона:

- Е-е-еда-а-а…

Бодуэн вздохнул:

- С Богом!…

Фати перехватила его взор - он был устремлён на гудящий-звенящий меч:

- Нет! Ты погибнешь!

Юноша бросился навстречу трону и монстру, ещё мгновение - он вскочил на резные подлокотники и прыгнул к мечу. Многорукая тварь кинулась на него, сбила в полёте, но Бодуэн успел дотронуться до рукояти. Серебряные струны оборвались, меч сорвался и пригвоздил чудовище к трону. Полилась иссиня-чёрная кровь. Тварь издохла на месте. Бодуэн, поцарапанный когтями, тяжело дыша, приподнялся с груды сокровищ:

- Вот и всё…

Фати подбежала к нему, протянула руки:

- Ты ранен?!

- Осторожно, не трогай меня! - поморщившись, юноша поднялся. - Я цел. Почти. Ну, что ты скажешь? - он обратился к Мантикору, подошедшему к испачканному трону.

Страж склонил благоухающую цветами голову:

- Вы превзошли мои ожидания, люди. Вас не привлекло ни одно из сокровищ… - при этих словах Фати опустила взгляд. - Вы продолжали идти вперёд. И рисковали ради друг друга, - девушка ощутила на себе взгляд Мантикора - он обдал дрожью и холодом запредельного. - Береги его, Фатима, дочь Юсуфа!

- Что?! - сарацинка подняла голову. Но Мантикор смотрел уже не на неё, а на белого воина:

- Ты помнишь о том, что я тебе сказал? - в голосе Стража звучала угроза.

- Помню, знаю, - Бодуэн выдержал его взгляд.

- Хорошо, - Мантикор ударил себя по бокам хвостом. - Негоже вам уходить без даров! Бери, Бодуэн Аншуаве, этот меч! Ты коснулся его и остался жив, более того, убил существо, которое стерегло его столетиями!

Юноша пожал плечами:

- Может быть, это была случайность?

Мантикор обнажил клыки:

- Для тебя, доблестный Бодуэн, отныне в этом мире нет случайностей! Как и для тебя, прекрасная Фатима! Бери, дочь Юсуфа, любое украшение, что придётся тебе по нраву!

Бодуэн склонился в низком поклоне:

- Благодарим тебя, Страж, за мудрые слова и за дары!

Фати присоединилась к юноше:

- Благоволение Аллаха - встреча с тобой, Великий Страж! Пусть все правоверные узнают о твоём могуществе!

Мантикор улыбнулся:

- Хех, последнее - ни к чему. Эта пещера повисла в безвременье, совсем немногие попадают в неё…

Хафиз выступил из-за двух массивных статуй:

- И лишь избранные из неё возвращаются.

Фати захлопала в ладоши:

- Рада тебя видеть, почтенный Хафиз! - ей казалось, что они с Бодуэном пребывают в пещере целую Вечность.

- И я рад, моя госпожа! - тушканчик грациозно взмахнул кисточкой хвоста. - Позвольте проводить Вас до двери из сокровищницы, - он подал девушке лапу. Девушка, смеясь, согласилась.

Мантикор мурлыкнул:

- Дар возьми обязательно, Фатима!

- Фати, перевязь… - Бодуэн явно был смущён. Или подавлен. Приподнятое настроение Фати улетучилось:

- Да, перевязь… - она внимательно вглядывалась в лицо своего белого друга.

- Позволь её взять…

- Конечно! - тревога в душе девушки смешалась с растерянностью.

- Всё хорошо! - Бодуэн улыбнулся. Фати поняла, что в его лице нет ни кровинки. Юноша был бел, как его плащ.

- Что случилось?

- Времени мало, нужно спешить, - иерусалимлянин ответил тоном, пресекающим любые расспросы. Фати отдала ему перевязь, юноша вынул меч из тела чудища, взмахнул им - капли крови все до одной слетели с лезвия, и меч, совершенно чистый, сверкнул, как молния. И эту молнию Бодуэн спрятал в ножны. Перекинул перевязь через плечо и будто согнулся под неимоверной тяжестью. Выпрямился. Улыбнулся:

- Идём.

За руку он Фати больше не держал, сарацинку вёл почтенный Хафиз. Путаясь в догадках, девушка в то же время высматривала свой подарок. Вот он! На краю кувшина переливался синим звёздным светом жемчуг невиданной красы. Фати нагнулась и подхватила его лёгкой рукой. Это оказалось ожерелье, которое как будто окунули в лунный свет и потом долго купали в бездонной ночи. И в каждой жемчужине словно отражалось по звёздочке. Фати восторженно посмотрела на Бодуэна, на Стража, на Хафиза:

- Благодарю вас, дорогие! Другого дара мне не надо!

Маникор рыкнул:

- Бери!

Бодуэн кивнул:

- Это ожерелье прекрасно! Пусть оно принесёт тебе счастье!

Хафиз восторженно сложил в молитвенном жесте лапы:

- Превосходный выбор, моя госпожа! Поверьте, другого такого жемчуга вы не найдёте в Верхнем мире!

Фати прижала ожерелье к груди - оно нашёптывало о каком-то невероятном счастье. У девушки закружилась голова, она снова будто унеслась в неясные грёзы.

Мантикор занял своё изначальное место, грива и борода его вновь стали такими, как прежде. Страж закрыл глаза, вздохнул. Лёгкий ветерок пронёсся по пещере, и застыли чудесные каменные цветы, нефритовые реки, изумрудные поля. Стали гаснуть саламандры. Фати и Бодуэн остановились у лестницы, чтобы напоследок взглянуть на пещеру. Они увидели только темноту. Все саламандры погасли, сокровищница погрузилась в беззвёздную ночь.

На этот раз лестница озарялась не факелами, а чашами, в которых свернулось по ящерке. Медленно поднимались юноша и девушка, каждый нёс свои думы. У Фати они парили в небесах, Бодуэна же мысли тянули под землю. Он готов был застонать, когда певучий голос донёсся до уха юноши:

- Бод, а, Бод? Что нос повесил?

Сердце юноши подпрыгнуло до горла и упало куда-то вниз. Ни тушканчик, ни Фати не обладали таким голосом - звенящим, переливающимся, как серебряные подвески.

Голос пропел:

- Я здесь! Не нужно бояться!

- Я и не боюсь, - Бодуэну показалось, что он сказал эту фразу вслух, но его спутники даже головы не повернули. - Кто ты? - спросил иерусалимлянин мысленно.

- Я - меч. Зови меня Э́лиасом. У меня давно не было хозяина… Тем более… такого… юного, - меч хмыкнул.

- Элиас… Ты поможешь победить Дива?

- Конечно, мы же теперь - напарники!

Бодуэну показалось, что меч в ножнах самодовольно звякнул. Бод усмехнулся:

- Ты же только что назвал меня хозяином?!

- Для окружающих - да. Но на деле мы помогаем друг другу, как… побратимы! - Элиас залился смехом, напоминающим маленькие колокольцы.

- Как скажешь, Элиас… - от разговора с мечом юноше стало ощутимо легче. Какая бы ни была ноша - всегда найдётся средство, которое её облегчит. В подземелье Бод сломал свой меч. А затем приобрёл волшебного друга и ценного союзника. Белый воин сжал и разжал пальцы. Он ещё послужит Иерусалиму, послужит душой и телом…

Фати махнула Бодуэну рукой:

- Там выход!

Они подошли к облаку синего тумана. Шахин расправил крылья, легонько покинул фатино плечо и первым нырнул в туман, по густоте напоминающий кисель.

(8) Рустам - легендарный герой персидского народного эпоса.

(9) Мантикор - фантастическое существо из средневековых бестиариев, спутник пророка Иереми́и.

(10) Пери - фантастические существа в виде прекрасных девушек в персидской мифологии.

Свиток Пятый. Иерусалимлянин и Див

* * *

За это время Гервульф помянул имя Девы Марии, наверное, больше, чем за всю предыдущую жизнь. Ветер свистел между ушей коня, развевал его гриву. Рыцарь, сжимая коленями бока скакуна, вцепился в поводья. В коне в самом прямом смысле сосредоточилась вся его жизнь. Бастиан скакал, как Рахш (11), летел бы, как Пегас, будь у него крылья. Песок и камни вздымались там, где за мгновение до этого ступало копыто. Див настигал обидчика, а Гервульф, доверившись чутью, рвал повод, погонял коня шенкелями, заставляя его выделывать немыслимые прыжки и повороты. Воистину, Бастиан был, как конь-птица. Див едва не схватил рыцаря за плащ. Гервульф практически упал на шею скакуна, зарылся лицом в его гриву. В душе у человека осталась только одна молитва: лишь бы иерусалимлянин и девушка успели остановить Дива прежде, чем он разрушит всю страну. «Упаси, упаси, упаси», - шептал Гервульф пересохшими, растрескавшимися губами. «О, Боже!» - путь ему перегородил рогатый шестиногий дух, но Бастиан прыгнул, как только может прыгнуть конь, и перемахнул через чудовище. Дальше - рощицы поломанных деревьев, выкорчеванные кустарники, шлейф оборванных листьев - покорёженная земля устлала путь коня и всадника рытвинами, ямами и канавами. Бастиан ступал, будто по воздуху, ни разу не споткнувшись. Див ещё раз чуть не схватил рыцаря. От скачки кружилась голова. Кажется, Гервульф начал терять сознание. Конь замедлил шаг. К рыцарю потянулись призрачные лапы. Он бы ни за что не сдался, если бы мог. Гервульфа окутала темнота.

Когда рыцаря настигли слуги Дива, Андрен, Аман и Малыш Тьенну вели неравный бой. Духи пытались дотянуться до них крючьями, копьями, размалёванные морды дивьих приспешников кривились от смеха. Песчаная буря полоскала одежды людей, вжимала их порывами ветра в ствол смоковницы. Бились они хорошо. Аман наслаждался духом битвы. Так бы он хотел закончить свой путь - не на постели, а в жаркой, достойной сече! Единственное, было бы на кого оставить Фати! А ведь есть, на кого, хвала Аллаху! Но перед взором старика предстал не Хасан аль-Кунави, а безымянный иерусалимлянин. И Аману стало спокойно за внучку. Он дрался, как лев. Малыш Тьенну - как медведь. А Андрен - как поджарый гривастый волк. От былой гиены не осталось и следа. Они бились за жизнь и за мир на Святой земле. А демоны наседали, визжа и воя.

Амана проткнули копьём. Малыш Тьенну дико заорал и разбросал прочь от старика дивово отребье, прикрыл его собой. Андрен, проявляя чудеса ловкости, помог другу и арабу отступить за ствол, туда, где дерево вжималось в камни. Между широкими корнями малыш Тьенну уложил старика и перевязал ему рану. Андрен спрыгнул к товарищам и загородил собой подступ к раненому.

И тогда вновь сверкнул крыльями шахин. Он видел, как приспешники Дива стащили Гервульфа с коня и подволокли его к стопам хозяина. Малыш Тьенну и Андрен смотрели на происходящее. Франки не думали о том, что им предстоит та же участь. Душой они были со своим главарём. Который в последний день жизни совершил два гнусных поступка и один благородный. Аман приподнялся и взирал на конец человека, которого он уже более не считал разбойником. Людям спёрло дыхание. Приспешники грубо привели Гервульфа в чувство и поставили перед Дивом на колени.

Голос Дива зазвучал рокотом туч:

- Ты… поплатишься… за всё!

Рыцарь выдавил из себя:

- Пощади… моих спутников…

- Я заберу ваши души себе в рабство до Второго Пришествия… - глумливо отозвался Див. - души всех, кто встанет у меня на пути!

Он нагнулся, чтобы сгрести в ладонь человечка, но раздался звонкий голос:

- А ты не забыл, что сам связан договором? - фигурка в белом плаще выбежала на открытое пространство и встала перед Дивом. - Сам царь Соломон обязал тебя подчиняться правителям Иерусалима!

- Они нарушили договор, ваши короли! Их подданные покусились на виноград, который не должны пробовать смертные! Они обречены на смерть, я так решил! - Див мотнул косматой гривой, выпрямился.

- Они не знали наших законов! Прости их, могучий Див, и кончим дело миром?! - фигурка протянула руку, приглашая духа к союзу.

- Э-э-э-э, нет, - Див покачал рогатой головой. - Давно я не гулял на воле! Цепи разбиты, мои подданные… хех, - он потрогал корону на голове, - со мной! Может быть, разорить мне землю Палестинскую, безбожную, погрязшую в грехе?

Гервульф встал с колен:

- Эй, чудовище! Это моя вина! Забирай на службу, если тебе так хочется, не тронь только чужих жизней!

Бодуэн махнул на него рукой:

- Молчи, молчи! Твоя жизнь нужна здесь, в подлунном мире!

Фати перебежала к смоковнице:

- О, Аллах! Дедушка, ты сильно ранен! - она протянула к старику руки, склонилась над ним и осмотрела рану.

Аман глухо прошептал:

- Всё хорошо, Звёздочка, всё хорошо…

Андрен, переменившись в лице, отвернулся от них. Он не мог смотреть ни на Дива, ни на араба. И тот, и другой знаменовали собой приближение Смерти. Смерть кружила вокруг. Блеклый солнечный свет пробивался через пелену туч внезапными золотистыми вспышками, чтобы через мгновение погаснуть. Тени волновались, будто при солнечном затмении. Приспешники Дива колыхались по поляне тёмными силуэтами.

Див удовлетворительно зарычал:

- Прочь с дороги, белый малыш, а не то и тебя зашибу…

- Как бы не так! - над фигурой иерусалимлянина сверкнула слепящая вспышка. Малыш Тьенну решил, что это была молния без грома. Слуги Дива шарахнулись к камням и кустам и затаились там. Гервульф заслонился рукой от света. Аман с надеждой приподнялся, а Фати поддержала его. Андрен разглядел в руке у Бодуэна сияющее лезвие. Иерусалимлянин вскинул волшебное оружие:

- Знакомый меч?!

Див взревел, как тысяча львов:

- ВОР-Р-РИШКА!!!

Элиас поправил:

- Достойный воришка! Вернее, достойный обладатель! Селям, Див! Я устал висеть без дела, подвешенный, как будто преступник, на крючьях!

Див достал из ножен огромный изогнутый меч:

- Молчи, кусок металла, сейчас от твоего друга ничего не останется! - он обрушил удар туда, где стоял Бодуэн. Но мальчишка отскочил, свистнул - к нему подскакал белый конь. Бастиан, раздувая ноздри, понёс седока на холм, возвышающийся посреди разорённой долины. Див в один шаг перегородил всаднику путь:

- Коня я съем! А тебя - уничтожу, свиноед проклятый!

Бодуэн крикнул:

- Сначала поймай, а потом говори! - он продолжил бешеную скачку. Завернул за каменную гряду, приостановил коня. - Бастиан, верный товарищ, позволь подарить тебе крылья на срок, который понадобится на то, чтобы обуздать Дива! - юноша протянул руку и напоил коня зельем из бутылька, что взял с позволения Мантикора из сундука джиннов. - Пусть вырастут у тебя крылья, Бастиан! Во славу Божью, на благо миру!

Мгновение - Див обрушил гряду ударом кулака. Но из-под града каменьев вылетел крылатый конь, взвился в небо - люди, что нашли укрытие под смоковницей, встретили его ликованием.

- Немыслимо! - выдохнул Андрен.

Бодуэн, держась за шею Бастиана, зажмурился от каменной крошки и потока воздуха, хлынувшего в лицо. Когда он открыл глаза, земля была уже далеко. Юноша бы завопил от восторга, но совсем рядом возвышался жуткий Див, затмевающий собой солнце. Бод повернул коня к нему, выхватил меч и спрыгнул чудовищу на загривок. На земле люди ошарашенно вскрикнули. Див зарычал, протянул руку, чтобы стряхнуть человечка. Бодуэн, сжимая меч так, что рукоять врезалась в ладонь, ухватился за гриву духа, перебежал к нему на голову, увернулся от просвистевшей дивьевой сабли.

Гервульф взмахнул мечом:

- Андрен, поможем ему! Отвлечём Дива! Тьенну, охраняй девушку и старика!

Франки побежали через пустующее поле к Диву:

- Эй, ты! Рогатая морда! Твой виноград такой вкусный! - закричал Андрен.

-Вкусный?! Да это дрянь, а не виноград! В жизни не ел винограда хуже! - заорал Гервульф. - Дерьмо собачье!

Див прислушался к их воплям:

- Что вы сказали, собачьи дети?! - он опустил саблю и двинулся на рыцарей. Другой рукой он продолжил попытки выцепить Бодуэна.

Андрен счастливо улыбнулся:

- Получается!

- Погоди говорить, - проворчал Гервульф и, нагнув голову, ломанулся к дивьевым ногам. Увернулся от сабли и вонзил меч духу в большой палец - благо, Дивы ходят босиком. Сверху донёсся возмущённый рёв. Андрен последовал примеру товарища и рубанул Дива по другой ноге. Ещё чуть-чуть, и замечательный пинок отправил бы Андрена прямиком в родной Лимож или на тот свет, что вероятнее. Но франк вовремя упал лицом в песок, и огрубелая стопа пронеслась прямо над ним.

Счастливчик поднял лицо, выплюнул хрустящие крупинки:

- Теперь точно получается!

К Гервульфу подлетел Бастиан, приглашающее заржал. Рыцарь улыбнулся:

- Кажется, я понял тебя! - франк вскочил в седло и направил коня к лицу Дива.

Бодуэн перевёл дух и осмотрелся. Закрученные рога, жёсткие нечёсанные волосы, пахнущие смесью пота и розового масла. Привкус мускуса. Див закачал головой в разные стороны. Чтобы не съехать вниз, юноша уцепился за грубые пряди.

Элиас осторожно звякнул:

- Ты убьёшь его?

Когтитые пальцы потянулись к юноше. Он рубанул по ним мечом:

- А разве Дива можно убить?

- С моей помощью - можно!

Лапа едва не сгребла Бодуэна в охапку. Юноша перебежал к острому щетинистому уху, скользнул на него, ухватившись за прядь волос, и очутился возле незащищённого виска.

Меч предостерегающе загудел, также, как когда висел, подвешенный на нитях, над тронным креслом:

- Решай, время не ждёт!

Мгновения потянулись жгуче медленно. Волшебным мечом Бодуэн может принести Диву жестокие увечья, например, вогнать лезвие в ухо, или пронзить висок - юноша знал, что в его руке Элиас сможет это сделать. В последнем случае, огромное, пронизанное магией и божественным существо исчезнет. Существо древнее. Древнее, как сам мир. Вправе ли Бодуэн лишать его жизни? Победить - не значит, убить.

Элиас в руке у юноши раскалился добела:

- Что ты медлишь!

- Он беззащитен предо мной… Это нечестно…

Дарованное судьбой время истекло. Гервульф и Бастан доблестно отвлекали Дива, но он дотянулся до них саблей, рубанул коня по крылу. Бастиан, застонав, из последних сил держа равновесие, опустился на землю. Гервульф побежал к Андрену и помог ему подняться. Оказывается, падая, лимузенец вывихнул себе ногу. Из-за кустов и камней, чуя поражение людей, стали выглядывать духи.

Бодуэн убрал меч в ножны. «Ты знаешь, что делать», - на прощание пропел Элиас. К иерусалимлянину протянулись шершавые пальцы. Див достал Бода из-за своего уха.

Перехватил за шкирку, как котёнка, поднёс к лицу. Юноша повис на огромной высоте:

- Оё-ёй! Надеюсь, ты прав, Элиас, и я знаю, что делаю!

На земле, увидев это, Фати вскрикнула. Аман на её руках застонал и закрыл глаза, погрузившись в забытье. Девушка, сжав в руке хамсу, взмолилась, чтобы Аллах явил своё милосердие.

Малыш Тьенну, поигрывавший секирой, увидел, как к смоковнице начали подползать набравшиеся смелости духи.

Див улыбнулся своей жертве:

- Теперь я тебя съем!

- Поверь, я не вкусный! - Бодуэн скрестил на груди руки.

- Это почему?

- Да так! Вот съешь и отравишься!

- Ха-ха, чем же я отравлюсь? На вид ты человечек как человечек, я таких много съел! Тощеват правда, но в качестве зубочистки сойдёшь!

- А ты всмотрись повнимательнее! Говорят, что таких даже черти сторонятся, не то что благородный Див!

Дух повертел перед собой иерусалимлянина и так, и эдак:

- Ничего не вижу!

- Значит, не так смотришь, - театрально вздохнул юноша. - Я прокажённый!

Див от испуга едва не выронил человечка. Брезгливо поморщился:

- Фу ты, гадость какая! То-то я думаю, какой смелый! Смерти ищешь, значит! Но я тебе этой услуги не окажу! Живи с этим, несчастный, а мерзких людишек, объевших мой виноград, я уничтожу!

- А других людей тронешь? - поинтересовался Бодуэн.

- Бог с ними, другими! Проблем с иерусалимским королём иметь не хочу!

- Мудрое решение! - оценил человечек. - Может быть, поставишь меня на землю?

- Иди на все четыре стороны, грешная душа! - Див опустил юношу на камушек и разжал пальцы. Ощутив под ногами опору, Бодуэн выдохнул:

- Благодарю тебя, Див! А как насчёт выкупа?

- Какого выкупа? - дух насторожился.

- За три души я верну тебе волшебный меч, Элиас?

- Нужен он мне, после того, как побывал в твоих руках, гниль ходячая! Или же… - Див сузил зрачки. - Ты наврал мне про проказу?!

- Ты сам сказал! - юноша развёл руками.

- АХ ТЫ! - дух сжал кулак и замахнулся им, чтобы раздавить лгунишку.

Бодуэн вскинул руку и позвал:

- Давай, Саре́н!

Шахин, откуда ни возьмись, ударил Дива в лоб, когтями вырвал рубин из его короны и бросил камень юноше в ладони.

- А-А-А-А! УБЬЮ! УНИЧТОЖУ! - дух потянул руки к юноше, но не посмел к нему притронуться.

Иерусалимлянин усмехнулся:

- Это твоё главное сокровище? Это твоё сердце, верно? - Бодуэн ощущал в горле и во рту привкус крови, как после самого долгого и безумного бега, в ушах стучало, ноги дрожали. Но Мантикор сказал правду, что для Дива камень - сосредоточие всего. - На твоём месте я бы не вставлял его в корону, а хранил где-нибудь подальше и поглубже, в сундуке, - насмешка окончательно лишила Дива душевного равновесия:

- Маленький… - у духа не находилось слов.

- Иерусалимлянин, - подсказал Бодуэн.

- Иерусалимлянин! Проси… что хочешь… - Див склонил голову.

Бодуэн обернулся на смоковницу. Гервульф помог дойти до неё Андрену. Малыш Тьенну, потрясая секирой, отпугнул духов. Фати склонилась над Аманом. К Бодуэну подошёл Бастиан с обагрённым крылом. Прижимая к груди огромный рубин, юноша взобрался на коня и подскакал к дереву. Заспешил к Фати и Аману.

Девушка, плача, звала старика. Глаза его оставались закрыты. Аман не слышал внучку.

Андрен хрипло сказал:

- Он умирает.

К смоковнице подошёл Див. Тучи развеялись, засияло солнце. К траве и деревьям вернулись краски, засинело небо, заструились ручьи.

В голове у Бодуэна прозвучали слова Мантикора, сказанные в пещере: «Когда у тебя в руках окажется этот рубин, ты сможешь попросить у Дива всё, что угодно! Всё, кроме воскрешения из мёртвых!» Сердце юноши стиснул выбор. Он посмотрел на нежное, родное небо, на присмиревшего Дива, на лица франков, на Фати, отчаянно зовущую единственного близкого человека. И принял решение:

- Прошу, Див, исцели Амана аль-Саифа! Тогда, клянусь, верну тебе драгоценный камень!

Фати и франки оглянулись на юношу с изумлением и надеждой.

Див покачал головой, хмыкнул в курчавую бороду. Сказал:

- Желание твоё исполнимо, доблестный иерусалимлянин! Но нужно свериться с Книгой Судеб, - дух щёлкнул пальцами. Возле смоковницы образовался маленький вихрь, и на его месте оказался виноградарь Хафиз в обличье тушканчика, держащий над головой огромную книгу в кованом переплёте. Виноградарь припрыгал к своему господину и протянул ему фолиант.

Див взял из лап слуги книгу, подул на неё и открыл. Фати держала Амана за руки и чувствовала, как они холодеют. Уповая на чудо, девушка впилась глазами в Книгу Судеб. Див листал её страница за страницей. Природа притихла. Слышно было, как изредка падают с дерева созревшие смоквы.

Бодуэн не вытерпел:

- Пожалуйста, быстрее!

Хафиз осадил его:

- Терпение, господин! Не вмешивайтесь!

Див поднял на юношу глаза, ставшие глубокими и пронзительными:

- Так ты не лгал?

Бодуэна передёрнуло под его взглядом. Взор Дива прощупал иерусалимлянина от кожи до костей, казалось, заглянул в самую душу:

- Ты можешь изменить решение… - вкрадчивый голос могильным холодом проник в сердце юноши. - Подумай…

- Я принял решение! Прошу, исцели его!

- Подумай о будущем… - голос Дива стал угрожающим. - Подумай о других!? О тех, кто в тебе нуждается!?

- Нет! - крик юноши прокатился по долине жалобным эхом, будто деревья и камни отозвались на невысказанную боль.

Фати и рыцари не понимали смысла разговора, но им стало жутко.

Див улыбнулся, оскалив клыки:

- Как пожелаешь, Бодуэн Аншуаве! Твоя судьба тоже записана в этой Книге! - дух захлопнул том, отдал его тушканчику, вскинул лапища и тихо и бережно подул на Амана. Лицо старика было бледно, почти таким же белым казалось лицо Бодуэна, будто это он умирал вместо араба. Див дул, и словно приятный лёгкий ветер коснулся лиц собравшихся, как если бы цветущий оазис, наполненный цветами, раскинулся перед ними. Свежесть жизни вернулась к Аману, можно было сказать, что он помолодел лет на двадцать, разве что волосы и борода остались седыми. Аль-Саиф вздохнул, будто проспал здоровым сном ясную, спокойную ночь. Открыл глаза:

- Фатима, Звёздочка! Аллах вернул меня к жизни! - он приподнялся и обнял девушку. Лица франков озарились умилением и теплом.

- Дедушка, дедушка! - Фати заплакала, обнимая Амана. - Это всё Див! Он исцелил тебя! Это всё Бодуэн!

- Вот как! - сарацин прижал руку к сердцу, склонил голову. - Благодарю тебя, могущественный Див, за милость!

Див хохотнул:

- Не стоит! У меня ещё остались на земле незавершенные дела! - он зыркнул огненным взглядом на франков. - За виноград плата ещё не внесена!

Гервульф дал знак товарищам - все трое встали на колени - и, как старший, взял слово:

- Каемся в своей вине, великий Див! Вели мы себя не по-человечески! Не как гости, а как безбожники! Вели казнить, вели помиловать! Над всеми нами Бог, но наши жизни - в твоей власти!

Див упивался его словами:

- Это да, это да… - от удовольствия он постучал кончиком сабли по земле - на том месте остались глубокие рытвины. - Что же мне с вами делать? Что скажешь, смелый иерусалимлянин?

Бодуэн не ожидал, что к нему обратятся за советом. От удивления он даже начал заикаться:

- Я-я? А-а, что я м-могу сказать? За нарушение права владения они должны уплатить виру. Какую, хм-м-м-м, в данном случае наши законы не предусматривают. По договору королей и Дива… жизни нарушителей находятся во власти Дива!

- Всё верно, малыш! - дух хлопнул себя по коленке и, довольный, сел на ствол вывороченного с корнем дуба. - Пр-р-равильно говоришь! Они - в моей власти!

- Но… - наморщив лоб, Бодуэн вспоминал Стату́ты (12) Королевства , - некто по желанию может внести выкуп, равный по ценности испорченному имуществу.

Див с явным удовольствием следил за юношей:

- Тоже верно…

Аман поднялся с ложа, которое едва не стало для него последним:

- Позвольте мне внести за них выкуп, господин Див! Они славно сражались и, вообще, люди хорошие, если поближе посмотреть!

Фати присоединилась к нему:

- Да, мы внесём выкуп! - она готова была расстаться с чудесным ожерельем, которое обрела в сокровищнице, лишь бы были сохранены жизни франков. Пусть они наглые и грубые, но зато храбрые и искренние!

Див обжёг деда и внучку взглядом:

- Отважные… все вы. Но нет того выкупа, который вы могли бы внести за мой виноград! Я лишь могу забрать то, что мне и так причитается, - он глянул на Бодуэна.

Юноша кивнул и снял с плеча расшитую перевязь.

- Прости, - шепнул он мечу. - Ты бы славно послужил Королевству, но тебе пора домой.

Элиас тихо звякнул:

- Прощай, смелый друг! Даст Бог, ещё увидимся…

Див принял из рук иерусалимлянина рубин и волшебное оружие. Будто бы невзначай уронил:

- Этот меч принёс бы тебе много побед!

Бодуэн помотал головой, поднял взгляд:

- Франки свободны?

- Да, - Див сделал шаг и исчез в воздухе. - Будь здоров! - напоследок прозвучал его голос.

Хафиз поклонился Фати:

- До встречи, прекрасная Госпожа!

- Прощай, добрый Хафиз! Тебе очень тяжело нести эту книгу? - девушка склонилась к тушканчику.

- О, эта ноша легка по сравнению с тяготами вашего мира! - тушканчик, держа книгу, умудрился поклониться и попрыгал к тому месту, где обрывались в никуда следы Дива.

Раз, и виноградарь тоже пропал, будто его и не было.

Гервульф вскинул руки к небу:

- О, Пресвятая Дева! Никогда, никогда больше я не вернусь к разбою! И готов вынести любую епитимью́, только скажите, какую!

Андрен вложил меч в ножны:

- Я готов к любой службе!

Малыш Тьенну прогудел:

- И я!

Бодуэн обратился к рыцарям:

- Это прекрасно, друзья! И есть служба, что будет вам по плечу. Поезжайте в Иерусалим и присягните на верность его королю. И будет вам служба верная, благородная, по гроб жизни. И зачтётся она вам и в этом мире, и в горнем.

- С радостью! - поклялись рыцари.

Андрен повернулся к Аману и Фати:

- Простите нас! Вы - гораздо лучше, чем о вас говорили в моём городе. Я не знал, что вы - такие же люди, и очень хорошие!

Фати улыбнулась:

- Про вас тоже всякое говорят.

Аман посмеялся:

- Главное то, что в головах у вас прояснилось, а остальное - приложится!

Малыш Тьенну внёс свою лепту:

- Месси́р Аман! Вы - превосходный воитель! Лучшего я не встречал! А госпожа Фатима - прекрасней, чем все девы, которых я встречал на родине!

Слова, произнесённые грубым волосатым франком, заставили щёки Фати порозоветь, а Аман отозвался похвалой на похвалу:

- Ты прекрасно обращаешься со своим могучим оружием.

Гервульф признался:

- На самом деле, кхм, у нас нет денег, чтобы прямо сейчас возместить потерянное добро и верблюдов. Но, клянусь честью, мы соберём нужную сумму, только назовите, какую!

Аман с печалью в глазах улыбнулся:

- Аллах с вами, как-нибудь проживём.

В другое время Фати бы заплакала от горечи и стыда, что она явится к жениху без приданого, но у девушки был прекрасный звёздный жемчуг, который стоил, верно, дороже тысячи верблюдов, гружённых специями и шелками. Этот жемчуг принесёт счастье, девушка знала, и поэтому она улыбнулась Гервульфу:

- Храни вас Бог! Мы не пропадём!

Гервульф фыркнул:

- Нет, вы не отвертитесь от нашей благодарности! Как только скопим вам богатств, мигом принесём! Слово даю!

- И я! И я! - откликнулись его побратимы.

С земли донеслось лёгкое покашливание:

- Кхм-кхм! Див приносит благодарность Бодуэну Аншуаве за то, что он сохранил жизнь господину Диву, когда представилась возможность его жизни лишить! - Хафиз, шаркнув ногой, поклонился. - Этими дарами почтенный Бодуэн волен распоряжаться так, как ему захочется! - не успел хотя бы кто-то из людей молвить слово, как тушканчик хлопнул лапкой о лапку, махнул хвостом, топнул, и будто из-под земли появились два верблюда - жёлтый и светлый, сытые, с лоснящейся шерстью, гружённые тугими вьюками. - Але́йкум ас-селя́м! - тушканчик исчез.

Фати изумилась:

- Это же наши верблюды! - она погладила по морде светлого.

Бодуэн улыбнулся:

- И вьюки - ваши!

- О, Бод! Для меня это так важно! - девушка бросилась к иерусалимлянину и, позабыв все правила приличия, обняла его. - Благодарю тебя, благодарю всем сердцем!

- Фати, Фати… Пусти меня, - кажется, Бодуэну не хватало воздуха.

- Прости! - девушка ослабила хватку, но её гибкие руки юноша всё-равно ощущал у себя на шее. - Просто, если бы не ты, то ничего не получилось!

Гервульф поддержал сарацинку:

- Хвала иерусалимлянину!

Андрен обнажил и поднял к небу меч:

- Честь и слава!

Малыш Тьенну пробубнил в бороду:

- Я тоже хочу стать иерусалимлянином.

Все засмеялись.

Аман раскинул руки:

- Предлагаю выбрать место попристойней и посмотреть, чем же гружены верблюды. Мне кажется, я вижу сумки, набитые снедью.

Малыш Тьенну засуетился вокруг араба:

- Конечно, самое время потрапезничать! Я помогу вам, господин Аман! Кажется, вон там пальмы стоят целенькие!

Гервульф хлопнул Андрена по плечу:

- А вот мы остались без лошадей!

- Я бы так не сказал! Смотри! - лимузенец указал рукой на полёгшую по земле оливковую рощу. Из-за деревьев донеслось ржание, сокол-шахин пролетел над поляной, за ним следом трусцой выбежали кони: соловый, бурый и серый, как полагается.

Гервульф радостно заулыбался:

- Я готов простить этой птице исцарапанную рожу! Пойдём, поможем старику развести костёр.

Франки чувствовали, как с их плечей сползала тяжесть. Многолетняя, липкая. И дышать становилось привольней, и грудь сама собой расправлялась.

Фати и Бодуэн остались одни. Сердце девушки почему-то стало биться чаще. Она осознала, что её руки обвивают иерусалимлянина за шею, пусть и отделяли их друг от друга складки ткани.

- Фатима… - юноша замолчал.

- Да?

- Кажется, тебя зовёт дедушка.

- Нет, не зовёт. У меня хороший слух!

- Фатима… - Бодуэн с усилием подбирал слова. - Будет лучше, если ты будешь держаться от меня подальше.

- Это почему же? - девушка привлекла его к себе.

- Потому что… О, Господи… - Бодуэн схватился за бок и отнял от него руку, измазанную в крови. - Кажется, Див меня задел… - от ран и переживаний дня он потерял сознание.

(11) Рахш - богатырский конь персидского героя Рустама, прославился легендарной преданностью и умом. Имел силу слона и прожил необычайно долгую жизнь. Погиб вместе со своих хозяином из-за предательства.

(12) Статуты - основные законы.

Свиток Шестой. Истина в вине

* * *

Бодуэн открыл глаза, когда небо уже заливали лиловые сумерки. Амарантовый цветок заката догорал за холмами, над засыпающей Палестиной загорались звёзды. На губах у юноши было горько. Он должен был сказать Фати правду и, конечно, не имел права проявлять слабость. И с раной в боку он тоже не почувствовал боли! Рука, бок - насколько его тело поражено ужасной болезнью? Бод пошевелился под верблюжьим одеялом и понял, что его перевязали и обмыли. Они трогали его, о, Господи! Слишком много событий за один день! Слишком страшные откровения… Юноша поежился от холода и приподнял голову. Спят франки, калачиком свернулась под двумя одеялами Фати, у костра сидит Аман. Он повернул голову и посмотрел в сторону Бодуэна - юноша срочно сделал вид, что спит. Зажмурившись, он наблюдал, как перед глазами расползаются красные пятна, когда услышал приближающиеся мягкие шаги.

Голос аль-Саифа зазвучал над им теплом и лаской:

- Очнулся, хвала Аллаху! Среди нынешних воинов трудно сыскать подобную доблесть!

- Благородный Аман, я должен вам кое-что сказать… - Бодуэн удивился тому, как тихо и неуверенно прозвучал его собственный голос.

- Потом скажешь, сначала поешь… - араб помог иерусалимлянину сесть и поставил перед ним деревянную тарелку со снедью. Дразнящий запах жареного мяса со специями, аромат мягких хлебцев с мёдом и… что это? Аман поднёс Бодуэну полный кубок превосходного вина.

- Благодарю вас, - Бод осторожно взял вино и глотнул. Напиток мгновенно окунул его в медвяный океан неги и покоя, блаженство мягкой волной разбежалось по телу, щемящее тепло согрело изнутри. Такого вкуса Бодуэн не ощущал никогда: это был несравненный букет мёда, цветов и плодов - каких именно, юноша не смог разобрать. Лёгкая горчинка хватала за язык, а нежное благоухание напитка разгоняло усталость. - Жаль, что вы не можете это попробовать! - искреннее сожаление в его голосе заставило Амана рассмеяться:

- Как же, мы попробовали! Иногда можно, - араб с мягкой улыбкой наблюдал отразившееся на лице Бодуэна изумление. - Несравненный поэт Ома́р Хайя́м хорошо сказал:

«Вино запрещено, но есть четыре "но":

Смотря кто, с кем, когда и в меру ль пьет вино.

При соблюдении сих четырех условий

Всем здравомыслящим вино разрешено».

Поэтому, Бодуэн Аншуаве, выпьем с тобой, пока горят звёзды и мир спит, погружённый в тишину! - тут юноша увидел, что Аман и для себя припас кубок. Они подняли чаши и выпили за здравие друг друга. Бодуэн принялся за еду. В ушах у него приятно гудело, иногда мерещился звенящий голос Элиаса.

Аль-Саиф задумчиво смотрел, как в его кубке полощется отражение половинки луны:

- Это вино не пьянит, лишь помогает смотреть на некоторые вещи с другой точки зрения. Когда ты живёшь внизу, тебе видны только дома, улочки, грязь и сор. Но когда ты поднимаешься наверх, на крепостную стену или на минарет, на крышу - тебе открывается прекраснейший простор. Когда ты паришь, как птица, видишь очень многое.

Бодуэн, слушая его, поискал глазами шахина. Верно, где-то спит, присев на ветку.

Араб угадал мысли юноши:

- Славная у тебя птица.

- Это больше, чем друг. Его зовут Сарен. Он сам меня нашёл, когда мне было девять лет…

Бодуэн опустил голову. Убрал от себя пустую тарелку и кубок. Поднял глаза:

- Господин Аман, вам опасно находиться рядом со мной. И вам, и Фатиме, и всем! Вы прикасались ко мне, это ужасно. Я болен проказой, если бы я знал об этом раньше, меня бы здесь не было! Я сам узнал… только сегодня. Вчера. Мне Мантикор сказал, в пещере, - Бодуэн опустил взгляд, собираясь со словами и с силами. Вновь посмотрел арабу в лицо:

- Благородный Аман, вы многое видели в жизни. Скажите… ведь это правда, да? - юноша протянул к арабу заботливо перевязанные ладони. - Меч обжёг меня, Див царапал, Гервульф ранил - мне практически не было больно. Посмотрите на мои руки - те синеватые пятна? Мне говорили, что это от холода. Они появились после того, как я простыл, зимой. Прежде такого никогда не бывало. Скажите, ведь это она, да?

Аль-Саиф взял юношу за руку, чуть глянул на неё в отсвете костра, погладил:

- Тебе не смею лгать. Это так. Я видел это много раз. И ещё днём понял.

- Почему же… только вы сейчас мне об этом сказали… Если бы не Мантикор, я бы ещё долго, возможно, не подозревал, что со мной… - шёпот юноши сливался с темнотой ночи. - Я знаю, почему они мне ничего не говорили. Они хотели, чтобы я был счастлив. Но ведь это опасно! Теперь понимаю… ведь они сторонились… - Бодуэн вцепился пальцами в края одеяла. - Но ведь… но ведь…

- Ты из благородного семейства? - озвучил его терзания Аман.

- Из очень знатного! - вопль отчаяния подлетел к звёздам и упал вниз. Юноша заплакал. - Я не могу, не могу… поверить! Какой позор! - Бодуэн ощутил, как кто-то добрый и могучий обнял его. Как к последней защите, юноша прижался к нему, уткнулся головой в грудь. Аман, утешая мальчика, в одночасье ставшего отщепенцем, качал его, как родного сына. Или внука.

- Ш-ш-ш-ш, всё хорошо… Аллах с тобой, Бог с тобой… Бог не оставит преданных своих…

- Вы… не понимаете… - Бодуэн судорожно вздохнул. - Всё ещё хуже… гораздо! Мой отец…

- Бог милостив, - араб ещё сильнее его обнял. - И являет чудеса. Служи ему верой и правдой, и Он вознаградит…

- Это потому что я ужасный грешник, да?

- Вовсе нет! Пророк Айю́б доверился Аллаху в горе и в радости, и был вознаграждён. Ты угоден Всевышнему, иначе бы Он не явил через тебя сегодняшние чудеса. Мы славим Аллаха за встречу с тобой!

- И я счастлив тому, что мы встретились… - только теперь Бодуэн осознал, насколько сильно он устал. Труды и тревоги дня отступили, страшный вопрос рассыпался сам собой на руках у Амана, и юноша понял, что никогда не останется один, что бы ни случилось в его жизни. Положив голову арабу на плечо, иерусалимлянин заснул, и снился ему тихий уютный сад, в котором плещет фонтан и гуляют павлины, и льётся нежная, чуть печальная, но счастливая мелодия.

Свиток Седьмой. Ладонь Фатимы и Ловец человеков

* * *

Проснувшись, Фати ощутила, что в её жизни случилось нечто очень значительное. Она вскочила на ноги и резко выпрямилась. Тут же у девушки закружилась голова, и она вспомнила, что вчера они с дедушкой в компании франков пили весёлое, искрящееся, пряное вино. Нарушение запретов - особое удовольствие, тем более, когда это одобряет дедушка! Затем Фати вспомнила, что пили они и за здоровье Бодуэна, и он должен уже был прийти в себя. Желание увидеть юношу разгорячило кровь, сарацинку бросило в жар, и Фати, легко убрав скромное ложе, огляделась в поисках своего смелого друга.

Со стороны речки раздавался смех и плеск. Фати поняла, что это купались франки, лицо её залила краска. Девушка отвернулась от воды и накинула на голову платок - теперь не было нужды притворяться мальчиком.

Аман жарил на углях двух подстреленных куропаток. Бодуэн водил Бастиана, проверяя, как конь себя чувствует после вчерашних приключений. Крылья у скакуна исчезли - закончилось время действия волшебного средства. Так для себя решил Бодуэн, но у него у него не было полной уверенности, что чары рассеялись полностью. Конь чувствовал себя хорошо, ласково фыркал, касаясь мягкими губами запястья юноши.

Иерусалимлянин потрепал коня по гриве:

- Всё хорошо, - зверей Бодуэну опасаться не надо, им проказа не передаётся. Будто молния ударила юношу, когда за спиной его раздался голос Фати:

- Асселям алейкум! Как ты спал?

Бодуэн резко повернулся, сделал два шага назад, словно бы невзначай, встал рядом с конём:

- Алейкум ас-селям! Спал, как в ладонях у Бога! Как ты спала?

- Очень хорошо!

- Прости, что, должно быть, напугал тебя. Я не собирался терять сознание.

- Пустяки! Хвала Аллаху, все живы!

Они замолчали. Бодуэн искал глазами Амана, как своё спасение. Но араб сидел к ним спиной, и юноша выбрал тактику отступления:

- Я собирался размять коня. Скажешь дедушке, что скоро вернусь?

- Я могу поехать с тобой?! - глаза Фати загорелись.

- Боюсь, верблюд для этого не особо подойдёт… - Бодуэн отвёл взгляд.

- Я попрошу коня у Андрена!

- Нет-нет, не нужно. Просто скажи Аману, что скоро вернусь.

Девушка обиделась, скрестила на груди руки:

- Ну и езжай!

Бодуэн ничего не ответил, вскочил в седло и послал коня лёгким шагом прочь. Прочь от лагеря и из её жизни! Девушка была убеждена, что в другое время он бы с радостью взял её с собой, но что-то случилось. Совсем недавно. Она ему больше не интересна?! Фати с досады топнула ножкой.

На плечо к ней сел шахин и доверительно потёрся головой о щёку девушки.

- Не подлизывайся! - отмахнулась сарацинка. - Ты-то знаешь, в чём дело?

Сокол склонил голову набок, что-то клекотнул.

- Если бы я понимала, что ты говоришь… Дело во мне?! - девушка уставилась на птичье лицо в надежде что-то прочесть. Сокол пронзительно вскрикнул и улетел.

- Ну, хоть не во мне… - вздохнула Фати.

Бодуэн вернулся сразу после общей трапезы. Аман дождался его и разделил с юношей завтрак. Фати казалось, что её водят за нос.

Вьюки погрузили на верблюдов, и странники отправились в путь. Дорога их лежала в Наблус, а оттуда - в Иерусалим. Бодуэн рассказывал о местных достопримечательностях, не приближаясь к спутникам на расстояние вытянутой руки. Крутился он возле Амана, нет, чтобы подъехать к Фати! Девушка решила обидеться и перестала на него смотреть. Бодуэн, чтобы развлечь путников, рассказывал христианские, иудейские и арабские легенды, вспоминал речи Платона и Аристотеля. Франки и Аман его заслушивались. А Фати думала о том, сколько он всего знает и, наверное, принадлежит к знатному роду. Но девушка всё равно на него не смотрела и потому любовалась на открывавшиеся виды.

Голубая дымка подёрнула склоны хребта, зеленеющие нивы оставались позади, только самые смелые кустарники - терновники и тамариски - изумрудными прожилками растекались по голым скалам. Горы приближались, манили. Сами собой смолкли разговоры. Это было очарование тишины. Тишины насыщенной, полной звуков.

Гулко стучали подковами копыта коней, более глухо ступали верблюды. В причудливых каменных нишах, созданных ветрами и дождями, попискивали и посвистывали даманы - пушистые бурые зверьки поменьше зайца, с аккуратными ушками и пальцами, похожими на копытца. Они ловко шныряли по вертикальным поверхностям скал, пожёвывали сухую траву на утёсах, грелись на солнышке, сбившись в стайки. У края тропы лениво ползли три ежа. Под изящным карнизом ущелья гнездились голуби и серые ласточки. Полоска голубого неба, как небесная река, петляла над головами всадников, указывая путь к Иерусалиму. Длинный уж, переваливая лишённое ног тело, извивался среди камней. На выезде из ущелья сердито ухнула спугнутая сова, которая так уютно затаилась в тени до исхода дня.

Далее тропа пролегала над долиной, создавалось впечатление, что она парит над миром. Здесь было не так уж и высоко, но почему-то охватывало ощущение полёта. Казалось, что небо стало ближе.

Не одна Фати почувствовала это, потому что Бодуэн, подняв руку, словно провёл пальцами по небесно-синему своду. Вернее, по небесному киселю, потому что воздух над головой чудился вязким и густым. Казалось, воткни в небо вилку и она будет стоять, так насыщен был лазурно-солнечный цвет.

После перевала возобновились разговоры. Аман спел песню о прекрасной Лейли́ и преданном ей Маджну́не (13). Затем взял слово Гервульф и поведал историю о фее Мелюзи́не (14) и полюбившем её графе. Малыш Тьенну исполнил шуточную песенку, а Андрен пообещал сплясать на привале. И он сплясал, ловко выбивая коленца. А Фати дулась, и на просьбу дедушки спеть отозвалась решительным отказом.

- Как хочешь, - пожал плечами Аман и больше ей ничего не предлагал.

Девушка видела, что Бодуэн не стал есть со всеми, будто он особенный, и ей стало ещё обиднее. Сарацинка решила вечером спросить у дедушки, почему юноша перестал с ней общаться.

На подступах к Наблусу Бодуэн вспомнил о колодце Иакова, у которого, по преданию, Христос беседовал с самаря́нкой. Франки вновь захотели поклониться святыне, хотя посещали её два дня назад. Но как круто за это время поменялись их души! Рыцари возвращались из пустыни преображёнными и мечтали служить Иерусалиму. «Бир-Яку́б», - повторила Фати арабское название колодца. Её заинтересовало это место.

Когда дневное светило по ступеням облаков спускалось к закату, стала видна гора Гаризи́м и раскинувшийся у её подножия Наблус. Над городом виднелся жёлто-красный стяг барона Ибелина: он стоял, как сложившая крылья птица - ветра не было.

Стремительно ползли тени, скача по холмам тёмными спинами шакалов. Горы и скалы окрасились в розовато-жёлтый цвет, плодородная долина потемнела и пригнулась. В город стекались тонкими струйками жители после дневных работ. Бодуэн и франки перекрестились, глядя в ту сторону, где находился Иерусалим, скрытый от глаз грядой.

В город вошли на закате. Людные днём улочки стремительно пустели, христиане собирались к вечерне. Ударил протяжный, раскатистый колокол, будя души и прогоняя нечистого. Ему отозвался переливчатый хор других колоколов - Наблус наполнился небесной музыкой. И резкий, пронзительный и напевный крик муэдзина тягуче вставил свою ноту, паря над правоверными.

- Хороший голос, - оценил Аман. Он вспомнил муэдзина Большой мечети в Дамаске, который каждый день пронзительно визжал с минарета пророка Исы́ (15), словно бы Страшный Суд уже наступил и ангелы режут его мечами. Арабы остановились, чтобы совершить нама́з, а франки зашли в маленькую церковь, посвящённую Георгию Победоносцу. Бодуэн остался сторожить коней и верблюдов. Он приткнулся у стены и напоминал собой сокола, которому подбили крыло. Или сразу оба. Аману было достаточно одного взгляда, чтобы представить, что творилось в душе у юноши. Лоб араба прочертили скорбные складки. На всё воля Аллаха! Так покоримся же ей! Фати молилась сосредоточенно и отрешённо, но в её тёмных глазах теплилась некая мысль.

В церкви Георгия Победоносца воск лился со свечей. Монах-черне́ц читал, сидя на лавке. Букет нежных цветов украшал икону Богородицы. Лики, темнеющие в позолоте, лучистый иконостас, распахивающий врата Небесного Иерусалима, аромат ладана. Свет, нисходящий с нимбов. В душах франков поселилось смирение и благодарность. Они поставили свечи за встречу с Бодуэном, за чудесное избавление. Гервульф смотрел на лик Богородицы и чувствовал, как в его душе совершается переворот. Он ощутил на себе благословение, неявный трепет объял душу. Словно ключом отперли дверь, и его захватил поток свежего воздуха. Гервульф понял, что стал Иерусалимлянином. Это покалывание в пальцах, ощущение чуда и света. Рыцарь понял, что его спутники испытывают то же самое. Такого сознательного взгляда у малыша Тьенну Гервульф не видел никогда. Андрен преобразился. С его лица сползла маска забияки и драчуна, глаза сияли. Гервульф не знал, что это было. И не хотел знать. Как драгоценность, нёс он в сердце сосуд, наполненный светом, и ни за что не хотел его расплескать. Плакал он, не плакал - неважно. Сколько они там стояли - неважно. Время замерло в озарении.

Когда франки вышли из церкви, уже легли плотные, густые сумерки. На западе, над невидимым морем, мерцала полоса затухающей зари. Бастиан, белея приведением, призывно заржал. Бодуэн, Аман и Фати ждали фраков у стены, с которой сползала вьющаяся лоза.

Бодуэн предложил отправиться на постоялый двор:

- Через квартал и налево, - он махнул рукой. - А там я вас покину.

Фати встрепенулась:

- Ты разве не останешься ночевать? В пустыне сейчас холодно и опасно! - её глаза в сгущающейся темноте блеснули тревогой.

- К сожалению, нет, мне нужно быть в Иерусалиме. Конь немного отдохнёт, и тронусь в путь, - юноша говорил просто и естественно, но Фати чуяла «подвох».

- Дедушка, скажи ему, пусть отдохнёт! - девушка обратилась к высшему авторитету.

- Мы не можем удерживать нашего друга силой! - отозвался Аман. - Раз нужно ехать, пусть едет!

Фати шагнула к Бодуэну:

- Тогда я провожу тебя!

Араб с улыбкой «осадил» внучку:

- Потише, Звёздочка! Бодуэн сам решает свою судьбу.

Юноша, ничего не ответив, повёл новых друзей к постоялому двору. Задав животным овса и резаных овощей, арабы и франки прошли вовнутрь странноприимного дома. Бодуэн вновь остался с животными под предлогом охраны имущества. Фати решила, что это уже просто смешно.

Гервульф с порога позвал хозяина гостиницы и велел выделить для Амана и Фати лучшие комнаты. За еду и кров заплатил Андрен. А малыш Тьенну вместе с носильщиками перетащил вьюки с приданым в комнату Фати.

- Дедушка! - обратилась сарацинка к Аману, сидя за столом. - Почему он так странно себя ведёт?

- Кто? - старый воин удивлённо поднял брови.

- Бодуэн. Он словно гнушается нас. И не хочет со мной разговаривать! - плечи девушки дёрнулись, в голосе прорезался гнев.

- Видишь ли… Он рассказал мне про встречу с Мантикором, - араб вздохнул.

- И что ему сказал Мантикор? - девушка вцепилась пальцами в край стола. Неясная картина происходящего стала приобретать очертания. Верно, Бодуэн стал таким подавленным именно после беседы со Стражем. И тогда он стал её сторониться. В чём же дело?! Разгадка казалась ей страшной и одновременно желанной. На вкус - горькой и жгучей, и губы сами тянулись к этой чаше.

- Это не моя тайна, - сказал Аман правду.

- Это как-то связано со мной?!

- Нет же! - посмеялся старик, однако глаза его таили печаль. - Скажу только, что будет лучше, если вы перестанете общаться.

- Это почему же?!

- Потому что это опасно. Иначе быть беде.

Фати сникла. Она поняла, что больше от дедушки ничего не добьёшься. Ей стало очень грустно. Значит, дружбе с иерусалимлянином конец. Но утешало то, что он делает это не по своей воле, а потому что так сказал Мантикор. Девушка улыбнулась сквозь слёзы:

- Хорошо, дедушка, спасибо!

Аман смотрел на внучку. Разумеется, о союзе с христианином никогда бы не могло быть речи, но пережитое ими вместе приключение оставило в душе девушки ярчайший след. И в душе юноши - тоже. И потому ещё печальней становилось необходимое расставание, которое не подразумевало ни дружбы, ни вообще какого-либо общения. Но на душе у старого воина было неспокойно. Чтобы как-то утешить внучку, старый воин добавил:

- Бодуэн относится к тебе с огромным уважением и, поверь, будь его воля, он всегда был бы тебе преданным и верным другом.

- Правда? - Фати подняла на дедушку сияющий слезами взор.

- Правда!

- Тогда он и есть мой друг! Пусть на расстоянии! - сказав эти слова, Фати разрешила мучивший её вопрос. Они друзья. Пусть на расстоянии. И точка! И никаких запретов. Она моментально успокоилась, слёзы высохли. Через мгновения девушка уже весело щебетала, как высушившая пёрышки, пригревшаяся после грозы птичка.

Франки присоединились к трапезе, и Фати удивляло то, что Бодуэн не общался и с ними тоже. Девушка завернула в платок хлеб, сыр, финики, и с узелком отправилась на конюшню. Бодуэн, завернувшись в плащ, сидел на голой земле и, казалось, дремал. Но стоило Фати подойти, как он открыл глаза и встал:

- Пора нам расстаться.

- Это тебе. Ты ничего не ел, и… спасибо тебе за наше спасение. От франков и от Дива. Благодаря тебе Див исцелил дедушку, - девушка протянула иерусалимлянину узелок.

Бодуэн взял его, кивнул:

- Благодарение Богу, что всё так сложилось.

- Аллах велик!

Они помолчали.

Фати выдавила:

- Ты уезжаешь.

- Да.

- Мы ещё увидимся?

- Нет.

- Почему?

Бодуэн помотал головой:

- Потому что нельзя. Это всё, что я могу сказать.

Девушка видела, что он мучительно хочет добавить что-то ещё.

- Ты можешь мне довериться?

- Нет, - он взял коня за повод и шагнул за порог.

- Тебя не выпустят из города, стража уже закрыла ворота! - Фати пыталась удержать ускользающий от неё мираж, который навсегда, она знала, останется в сердце. Юноша странно усмехнулся. Не оборачиваясь, проронил:

- Прощай.

- Постой! Исполни, пожалуйста, мою просьбу… напоследок, - девушка выбежала на улицу за ним. - Покажи мне Бир-Якуб. Прямо сейчас. Прошу.

Бодуэн не знал, почему он согласился. Почему ему так сложно было уехать. Он пытался, но не мог перешагнуть черту. В Наблусе, на этом постоялом дворе, он оставлял прошлую жизнь и отправлялся в неизвестность. Оставлял эту девушку, которая тоже не хотела с ним расставаться. Оставлял Амана, который целебным бальзамом любви облегчил боль его раны. Бодуэн не знал, почему он согласился.

Он оставил коня и отправился с ней к колодцу. Шли по улочкам. Чёрная бездна небосвода всасывала в себя звёзды. Бесконечность плыла над Наблусом. Неяркие огни озаряли сторожевые посты и одинокие окна, чьи хозяева или постояльцы не спали. Сад, ограждённый стеной, скрывал в своих тенях девичий голос, поющий о песках, о верблюдах и о любимом, которого ждут домой. Песня переливалась через стену, рассыпалась по мостовой лунными бликами, терялась в листве склонившегося у дороги померанцевого дерева.

Полудикая собака, вывернув из подворотни, заворчала было, увидев двух путников, но, принюхавшись, добродушно замахала хвостом. Она проводила людей до поворота и канула в темноту, распластавшуюся по земле возле древней башни.

Фати была уверена в том, что Бодуэн тоже хочет нарушить молчание и разрушить возникшую между ними стену. Девушка с сожалением вспоминала ощущение единения и восторга, которое она испытывала, когда они спускались в колодец к Диву. Но та пора сверкнула яркой молнией и исчезла. И от этой мысли в груди разрасталась пустота, подобная небу, поглощающему звёзды.

Она бы взяла его за руку, как брата, и прижала бы к груди, чтобы растопить все преграды между душами, созданными для любви. Нежность, и трепет, и жар нахлынули на девушку. Фати бросила взгляд на иерусалимлянина. Он был белый, как видение, облитое звёздным светом. Серп месяца плыл у него над головой, а под ногами стелилась лунная дорога. Казалось, дотронься рукой - и он исчезнет. Фати вспомнила, что юный воин владеет ударом Джирджиса. Кто мог его научить?!… Когда? В их братстве нет предателей или дураков, раздающих секреты направо и налево! Ещё одна тайна взволновала кровь. У ворот стражники безропотно пропустили белого воина и его спутницу, стоило Бодуэну показать им перстень на руке. Фати поняла, что иерусалимлянин - значительное лицо. Возможно, его отец занимает важный пост. Быть может, это принц, который, подобно Гаруну ар-Рашиду , переодетый, путешествует по своей стране и помогает попавшим в беду? Мысли плясали разноцветными огоньками. Фати одолевала усталость, но она шла, твёрдо намереваясь довести дело до конца и вызвать Бодуэна на откровенность. Она знала, что это важно. Всё дело - в невысказанной мысли, которую она читает в его глазах.

Городские стены подались назад, скрылись из глаз, отпустив путников на ночной простор. Впереди, над грядой, небо голубело бирюзово-зелёной полосой. Звёзды, рассыпанные драгоценности небесных дев, вдруг ясно засияли, осенённые благостью Аллаха. Ночь дышала, проносясь по холмам жгучим ветром.

- А где Колодец? - спросила Фати. Она видела впереди только тёмный силуэт христианской церкви.

- Иерусалимская королева Мелиса́нда (16) построила над ним храм, колодец внутри, - Бодуэн смотрел на зеленеющее над горизонтом небо.

- Понятно. Значит, я к нему не пройду, - голос девушки перешёл на шёпот. С ней творилось что-то непонятное. Она готова была заплакать от внутреннего смятения. Бодуэн уходит, и она его не удержит.

Юноша следил за её лицом, и, очевидно, истолковал отразившиеся на нём чувства по-своему:

- Я знаком с настоятельницей монастыря, если ты хочешь, тебя пропустят.

Тишина окутала душу Фати. Воистину, Бодуэн - необыкновенный человек!

Сарацинка притихла, когда их провели к матушке-настоятельнице монастыря. Пожилая женщина с волевым подбородком, едва увидев полуночных гостей, радостно закивала и заулыбалась. Бодуэн попросил её пустить в церковь помолиться мусульманскую девушку, на что монахиня согласилась. «Они знают друг друга, при том хорошо», - следила за ними Фати, закутавшись в покрывало. Мать-настоятельница благословила Бодуэна движением руки и добавила: «Вечно вам не спится! Рашид и без Гаруна днём и ночью найдёт, кому помочь на Святой земле…»

Непонятная фраза в некоторой мере подтвердила догадки девушки. Бодуэн происходит из знатного рода и странствует, переодевшись в простую одежду. Кто же он на самом деле - Иерусалимлянин, «святой Джирджис», «Гарун ар-Рашид» (17)?

Перед церковью Фати охватила робость. Она никогда не бывала в христианских храмах, и девушке пришло в голову, что она попадёт в иной мир, из которого уже не выберется. Ободряло то, что рядом был Бодуэн. С ним сарацинка легко прошла через каменный портал входа. Под потолком висел полумрак. Аллах Всемогущий, сколько людей! Все они, со строгими ликами, смотрели на Фати глазами, за которыми таилась бездна, подобная звёздному небу. Только глубже. Девушку пробрала дрожь. Зачем они так смотрят! До сознания Фати дошло, что все эти люди - нарисованные. Нет, она не поверит, что их написал живой человек! Они такие страшные! Враждебные Фати! Ещё чуть-чуть, и она бы убежала, но, бросив взгляд на Бодуэна, девушка окунулась в возвышенное спокойствие. Бояться нечего. Его умиротворение передалось сарацинке. Она посмотрела вокруг другими глазами и увидела радостность, светоносность. Любяще играли голубые, зелёные, красные краски, тёплое золото струилось с нимбов и растекалось по утвари и убранству церкви. Фати увидела пророка Ису - хоть одно знакомое лицо среди всей этой неизвестности! Девушка улыбнулась Исе, как старому другу, а потом смутилась. Ох уж эти франки! Путают правоверных, изображая пророков и святых, как живых людей! Вперёд была вынесена икона, изображающая благочестивую Мариам, мать пророка Исы. К ней слетал ангел Джабраил с благой вестью о том, что у женщины родится сын. Икона была увита цветами, перед ней стоял в кувшине букет белых лилий. Они источали аромат, очаровавший девушку. Фати умилилась сердцем. Она высвободила из-под покрывала руку и осторожно дотронулась до лилии. Упругие лепестки, полные сил, словно сияли. Блеснув жемчужным наручем, девушка спрятала руку обратно. Бодуэн чуть улыбнулся на её жест. Юноша провёл девушку направо, где за кованой решёткой стоял вырубленный из камня, практически квадратный, колодец. К нему за железное кольцо крепилась цепь, оканчивающаяся простым кожаным ведром, таким, какое используют бедуины.

- Это и есть Бир-Якуб!? - Фати казалось, что стук её сердца отражается в сводах церкви.

- Да, - Бодуэн сделал шаг за ограду, девушка последовала за ним.

- Похож на колодец, в котором живёт Див! - не удержалась девушка от сравнения. Её пробрала мелкая, колющая дрожь. Настало время разговора.

- Здесь Христос встретился с самарянкой, - Бодуэн смотрел на колодец, глаза его казались бездонными. Девушка прикоснулась к холодному камню святыни - он обжёг, как свет звёзд.

Ведомый своими мыслями, юноша проронил:

- Бог своей милостью являет разные чудеса… - его голос прозвучал, как вздох пустыни.

- И вчера, и сегодня он являл их через тебя, Аллах велик, на всё воля Аллаха! - Фати практически повторила слова, что сказал Бодуэну до этого Аман. Лицо юноши озарил свет благодарности:

- Да хранит тебя Бог!

- Да сохранит тебя Аллах!

Непонятно, почему, они рассмеялись. Стена стала таять.

- У меня есть оберег, - девушка опустила глаза. - Он хранит от порчи, болезней и бед. Это очень сильный амулет, - она сняла с шеи хамсу и протянула иерусалимлянину. - Он достался мне от матушки. Я дарю его тебе, Бодуэн Аншуаве.

- Нет, я не могу это принять, - юноша отстранился, уголки губ у него дёрнулись. - Он твой, пусть тебя хранит!

- Теперь твой, - Фати приподнялась на цыпочки и лёгким движением надела на шею иерусалимлянину заветную хамсу. На лице у Бодуэна отразились удивление, испуг, смятение и радость:

- Больше… так не делай, - взял он себя в руки и выдохнул воздух. - Ведь я… - слова застряли в горле. Её взор так лучился, она так улыбалась, что он не мог одним проклятым словом погасить этот огонь и заставить её убежать в страхе и отвращении. Он не сможет сказать ей, что он - прокажённый. Не сегодня. Сегодня они расстанутся навсегда, и каждый пойдёт своим путём. Пусть она будет спокойна и счастлива за себя и за него. Бодуэн взмолился, чтобы её обошла любая хворь, чтобы Бог простил его слабость и оградил её от любой опасности. Тяжесть из сердца ушла, юноша улыбнулся и рассмотрел подарок. Хамса представляла собой ладонь лазурного цвета, со звездой Давида и маленькой рыбкой посередине. - Ловец человеков. Из рода Давидова, - символы, изображённые на хамсе, согрели душу юноши.

- Ты - Ловец человеков? - Фати изумилась. - Почему?

- Нет, я не это хотел сказать. Христос - Ловец человеков. Он и апостолы ловят сетями заблудшие души и возвращают их к Богу. Рыба - это один из образов, который нам напоминает о Христе.

- Пророк Иса - Рыбак. Значит, ты тоже - Рыбак. Без тебя этих франков съел бы Див, а теперь они живы и хотят служить Богу, - девушка смотрела Бодуэну в глаза и читала в них ночь и печаль.

- Слава Богу, что Он спас их души. Королевским советникам бы твоё разумение!

- Девушка-мусульманка вряд ли сможет стать приближённой иерусалимского короля, - улыбнулась Фати.

- Ну, это как посмотреть!

Они улыбались друг другу тёплыми улыбками, стоя у колодца Иакова.

Сарацинка нежным жестом указала на хамсу:

- У нас её называют «Ладонь Фатимы». Фатима - дочь Пророка, да воссияет его имя, и жена имама Али. Её ладонь дарует надежду и мир, - прошептала девушка, её охватила детская радость.

- Да будет мир, - улыбнулся Бодуэн.

Юноша опустил руку и чуть не коснулся колодца:

- Иисус, путешествуя по Самарии, попросил здесь воды у Фотины Самарянки, на что она ответила, что иудеи и самаряне не общаются. Иисус сказал ей в ответ: «Всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять, а кто будет пить воду, которую Я дам ему, сделается в нём источником воды, текущей в жизнь вечную» (18). Так сказал Христос самарянке у колодца. Прости, - спохватился юноша. - Так написано в Святом Евангелии, но я ни в коем случае не пытаюсь обратить тебя в свою веру!

- Твои слова мудры. Будь все христиане такие, как ты, мы бы жили в мире.

- А все мусульмане - такие, как ты.

В благоговейном молчании они покинули пространство колодца, вышли из церкви, вернулись на постоялый двор и, не теряя времени, иерусалимлянин вскочил в седло. Белый воин простился с Фати и Аманом, и франками, и ускакал, мелькнув голубоватой тенью на перекрёстке улиц.

Фати с грустью посмотрела на посеребрённые крыши. Её смелый друг улетел на легконогом коне в Иерусалим, и вряд ли они там свидятся. «Прощай, Фатима, дочь Юсуфа! Счастлив будет тот, кто возьмёт тебя в жёны!» - так он сказал. И уже на скаку крикнул: «Ты - звезда на небе Палестины!»

«Звезда на небе Палестины…», - Фати лежала на простом деревянном ложе, покрытом соломой и покрывалом. Волшебный звёздный жемчуг из пещеры Дива девушка спрятала в расшитый мешочек и повесила себе на шею, вместо подаренного амулета. Девушку переполняло ощущение чудесного, которое вошло в её жизнь с появлением иерусалимлянина. «Да хранит тебя ладонь Фатимы, прекрасный неизвестный, да сбережёт тебя Аллах от всех бед!» - взмолилась девушка, прижав мешочек к груди. Прислушиваясь к сердцу, сарацинка улыбнулась и отправилась в мир грёз, где ей встретился прекрасный жених Хасан, похожий на Бодуэна, и в снах своих Фати сияла от счастья.

(13) Лейли и Маджнун - герои трагической истории любви, популярной на Ближнем и Среднем Востоке.

(14) Мелюзина - фея из кельтских и средневековых легенд. Часто изображалась как женщина-змея или женщина-рыба от талии и ниже, иногда с двумя хвостами. Считается родоначальницей рода графов Лузинья́нов.

(15) Иса ибн Марья́м - пророк в исламе, отождествляется с Иисусом Христом.

(16) Мелисанда (ок. 1101—11 сентября 1161) — королева Иерусалима с 1131 по 1153 год, регент своего сына в 1153—1161 годах.

(17) Гарун ар-Рашид - арабский халиф, герой сказок «Тысячи и одной ночи».

(18) Ин. 4:13-14

Свиток Восьмой. Одиночество и дорога в Иерусалим

***

Одиночество - таков отныне удел Бодуэна. Одиночество и неизвестность. Теперь он должен присоединиться к тем, кого, Боже мой, страшится и презирает весь белый свет. Огромная, безрадостная и унылая армия прокажённых. Как найти выход… Юноша ехал, бросив повод. Дорогу ему освещала луна. Прохладный, сонно-ленивый пустынный ветерок касался белокурых волос. Невидимыми пальцами дотрагивался до лба и улетал, влекомый ночными течениями. Словно молодой конь, юноша втянул ноздрями воздух. Огляделся. Благодать! Впереди - целая ночь и пустынная дорога, обрамлённая скалами. Воодушевление влекло его вперёд. Ничто не напрасно, ничто! Он справится. А Бог дарует чудо. Какое - Бодуэн не смел надеяться. Он мог попросить у Дива исцеления для себя, но отдал этот дар Аману. И не жалеет ни о чём. У каждого - своя стезя, и неторопливый шаг коня вёл его к Иерусалиму. Сокол-шахин спит где-то укрывшись крылами, а Бодуэн едет, оставшись наедине с Богом. Свод небес прочертила падающая звезда. По холму пробежал шакал, сверкнув глазами. Пустыня и тишина.

И Бастиан, и Бодуэн знают дорогу к Иерусалиму, оба знают её с детства. Бодуэн знал, что его ждёт жизнь, полная трудов, и спрашивал себя, готов ли он к ней. Готов ли… В первую очередь, нужно сказать отцу. И Учителю. Неважно, знали они и скрывали, или не знали… Он обязан сказать. Завтра же всё скажет. Кололась рана на руке и царапина на боку. Заживёт. О, Господи, как же всё-таки прекрасна жизнь! Бодуэн чувствовал жизнь каждой клеточкой своего существа. Она переполняла его, лилась через край, как из чаши. И всё равно, что будет потом. Жизнь прекрасна! Прекрасна пустыня, залитая лунным и звёздным светом. Прекрасна сама по себе и потому, что за холмами переходит в цветущие рощи, а там, ещё дальше, за рощами и грядой - Иерусалим. Только, Боже, дай силы исполнить то, чего Ты хочешь, и душа возрадуется о Тебе! Рассмеявшись, Бодуэн легонько ударил коня коленями. Бастиан, поняв сигнал, вскинул морду и понёсся вперёд плавным галопом, сравнимым с полётом птицы. Жемчужный хвост арабского скакуна полоскался на ветру.

Одиночество? Нет. Юноша ощутил на шее амулет Фати и взял его в ладонь. Звезда Давида и лазоревая рыбка. Глубокие и смеющиеся глаза девушки, которую он встретил совершенно случайно и вряд ли ещё увидит. Всех благ тебе, Фати! Всех благ, земных и небесных! А верный конь мчал белого воина в Иерусалим.

Свиток Девятый. Иерусалимская Песнь

***

Иерусалим погружён в ночь. Огни горят на башнях. За пределами Святого города есть квартал, который все обходят стороной. Там живут прокажённые, своей общиной. В их дела не вмешиваются. К кварталу отверженных подъехал всадник. Его конь устал.

Бодуэн с тревогой в сердце оглядывал унылые жилища. Его удел всё же отличается от жизни этих несчастных. К худшему или к лучшему это, он не знал. Ему хотелось понять, что они чувствуют, чем живут. Страх трепещущей птицей захолонул грудь. Юноша остановил коня у крайней хижины, спешился и негромко постучал. Внутри кто-то завозился, через изматывающие душу мгновения дверь отворилась. На пороге стояла женщина в лохмотьях, на руках и на ногах у неё виднелись язвы, перемотанные тряпьём.

Лицо припухлое.

Судорожно сглотнув страх, Бодуэн промолвил:

- Мир вам… Разрешите, напиться воды…

Женщина уставилась на него, словно не понимая, что говорит этот путешественник. Что ему может быть нужно от неё?! От таких, как она? Смысл слов наконец-то дошёл до её сознания. Она преобразилась, улыбнулась, закивала. В глазах радость. Человек из другого мира, из мира радостного и здорового, постучался к ней и просит воды. Он обращается к ней, как к равной. Счастливая, женщина вынесла чистенький ковшик, в котором плескалась влага.

Она не узнает, никогда не узнает, что ночной гость, попросивший у неё воды - такой же, как она. Такой же, как спящий за пологом муж. Такой же, как ребёнок, лежащий в колыбели. Счастливые, слезящиеся глаза женщины. Они смотрели на Бодуэна, как на дивного посланца, как на ангела. Она не спрашивала у него ничего. Достаточно того, что он обратился к ней, молвил слово. Бодуэн вернул ей ковшик и отдал все деньги, какие у него были. Женщина осыпала его благодарениями. Бодуэн глянул на бледную полосу на горизонте - когда взойдёт солнце, он вернётся домой и решится его судьба. Бодуэну почему-то было странно спокойно. На всё воля Божья.

Он повёл коня в поводу и, подстелив плащ, сел возле ворот святого Лазаря на землю. Оборвал несколько былинок замёрзшими пальцами. Посмотрел на небо. Вверху, на стене, сменилась стража. Небо… Оно разверзалось великолепием звёзд. Шептало о чём-то, уносило. Глубокое, тихое, зовущее. Оно качнулось, как если бы Бодуэн плыл на корабле. Он слышал музыку, зов звёзд. Встал. И сами по себе на сердце пришли слова. Он протянул к звёздам руку и запел:

О, Иерусалим, Душа мира!

Спишь ты, Иерусалим, но слышишь меня!

Дай мне силы, Иерусалим,

Встретить новый день. Ты вырастил меня,

Ты питал меня, вдохновил!

Дай мне силы жить, Иерусалим! Дай мне силы…

Звёзды, венец Господень,

Вы смотрите на меня, вы баюкаете меня,

Но в ваших глазах я вижу

Слёзы. Это слёзы тоски, это слёзы любви.

О чём вы плачете, звёзды?

О чём вы молчите? О чём поёте вы, звёзды?

Небо, ты смотрело на меня

Четырнадцать лет, четырнадцать лет звало!

Куда теперь идти, что делать?

Только к тебе идти, Иерусалим, только к тебе!

О, небо! О, звёзды! О, Иерусалим!

Я гуляю по небу вместе с вами, вы - мои друзья!

Подскажите мне, звёзды и небо,

Где дорога моя, где мой путь, где сердце моё!

О, Иерусалим, ты спишь!

Но ты слышишь меня и песня звёзд - твоя песня,

И узор неба - твой узор.

И моё сердце - твоё сердце, Иерусалим!

О, зовёшь ты меня, но для чего?

Что служба моя тебе - какова она? Чего ты ждёшь,

Иерусалим, когда в груди моей -

Рана? Исцели её, Иерусалим, светом своим,

Светом звёзд, светом неба!

Пой песню, Иерусалим! Пой песню заутрени!

Пой вместе со звёздами и небом!

И я пою с тобой, Иерусалим, пою песню крылатую!

Я слышу зов твой, Иерусалим,

И ему следую. Следую ему по сердцу и по совести!

Освети дорогу мою светом

Искренности, отвори Золотые врата в час Пришествия.

Лёгкий ветер вздохнул Бодуэну в лицо. Юноша забыл про раны, про трудный путь, про проказу и гулял среди звёзд. У стен Иерусалима. И видел чудо. В городе, в песке, в звёздах. Божий промысел пробивался травами среди камней. Это чудо жизни. И квартал прокажённых, темнеющий уродливым пятном, показался ему какой-то неведомой необходимостью. Кто он такой, чтобы судить. И кто он такой, чтобы отворачиваться от жизни. Если бы Бодуэна сейчас кто-то увидел, то решил бы, что это какой-то блаженный дурачок скачет у стены. Но Бодуэн дурачком не был. Он был иерусалимлянином. Причастным к самому великому счастью - к счастью служения Богу и Истине. Объятый трепетом, юноша коснулся ладонью шершавых стен. Что есть сердце человека, как не источник любви? Юноша чувствовал себя этим сосудом и готов был нести любовь людям. Впереди ещё был остаток ночи. Иерусалимлянин сел на свой плащ и стал наблюдать движения звёзд. Огромный покой лёг на его сердце тёплой ладонью и одновременно накрыл с головой. Блаженство от осознания проделанного пути подарило отдых и смыло все тревоги. Рядом было что-то большое и великое, и этому нечто Бодуэн готов был доверить свою жизнь.

Незаметно пришёл рассвет. Иерусалимлянин выпил его, как чашу. Согрелся в лучах, почувствовал обновление.

Когда ворота святого Ла́заря отворились, Бодуэн, замотавшись в плащ, прошёл в город. На улицах начиналась знакомая сутолока, через час-два пыль над Иерусалимом будет стоять столбом. От волнения у юноши пересохло в горле. Кажется, жажда теперь будет его верной спутницей. И почему обмирает сердце перед знакомыми с детства воротами? Бодуэн не помнил, как прошёл через них, не помнил, как отдал Бастиана конюшему. Встретились служанки - заулыбались, закивали, поклонились. Они не знают… Неотвратимость шагала следом за юношей. Нет, она идёт уже плечом к плечу с ним. Встретился отчим, сэр Рено́ Сидо́нский - Бодуэн вежливо поздоровался с ним, держась на расстоянии. Он тоже не знает… Или знает? Выражение лица отчима было доброжелательное и чуть лукавое, как всегда. И омрачённое чем-то. Неужели отец снова заболел? Неотвратимость пошла впереди Бодуэна, когда он взобрался по лестнице в библиотеку. Ноги подкашивались.

Юноша подумал, что ему стоило бы с дороги прежде искупаться и сменить одежду, тем более, после общения с прокажённой, и он повернулся уже, чтобы уйти и исполнить задуманное, но мягкий голос Наставника окликнул:

- А, сын мой! С возвращением!

- Отец Гийо́м, счастлив Вас здесь застать! - юноша поклонился, чувствуя, как у него дрожат руки и колени.

- Как твоё странствие? - светлые, неясного оттенка, глаза Учителя смотрели на воспитанника с пониманием и внутренней радостью.

- Я благополучно добрался из Вифлеема, как видите…

- В одиночку? - отец Гийом улыбнулся.

- Да. Учитель, я бы многое Вам рассказал, но… Как здоровье отца?

Брови Наставника сошлись у переносицы скорбной складкой:

- Ему вчера стало хуже и… он никого не хочет слушать. Позвал к себе этого лекаря, Тибо.

- Тибо́ же дурак! - Бодуэн проглотил ком. Разговор с отцом откладывается, отцу хуже, Тибо - не лекарь, а мошенник. Своенравие отца ставит под угрозу его же здоровье. Див, франки, Фати, проказа - слишком много всего! Юноша закусил губу, чтобы унять дрожь.

Кажется, это уже не дрожь, а лихорадка.

- Отец Гийом, - Бодуэн отёр со лба испарину.

- Что с тобой? - взгляд Учителя стал серьёзен и внимателен.

- В странствии… я встретил знающего араба… Это благородный и мудрый человек. Он сказал, что у меня проказа. Это правда?

Сказал. Дрожь прошла. Расправились плечи. Бледный и будто враз исхудавший, юноша стоял перед своим Наставником. Отец Гийом закрыл глаза, потёр переносицу, вздохнул:

- Как не вовремя…

- Это правда, Вы знали об этом?! - голос Бодуэна подлетел на непривычно высокие ноты. Горло сдавили тиски.

- Знал, сын мой. Знал. И отец твой знает.

Широко распахнутые глаза юноши отражали ужас, который происходил в его душе. Они всё знали и всё равно прочили его в…

Полог, закрывающий коридор, одёрнулся, слуга с глазами, готовыми выскочить из орбит, залетел в библиотеку:

- Принц Бодуэн, Ваше Высочество! Ваш отец, король Э́ймери…

Юноша шагнул к нему, крикнул резко, как ножом по тарелке:

- Говори!

- Его Величество, наш король… умер.

Под ногами у Бодуэна оборвалась бездна.

* * *

Продолжение следует…