Госпожа Рябиновой башни

Глава 1

Грег врал так забористо, что его бесплатно кормили в каждом трактире по пути следования труппы. Иногда даже наливали кружечку эля, лишь бы не замолкал, а все потешал общество своими баечками.

Я прямо диву давалась, откуда он берет все эти россказни про духов, ведьм, оборотней и прочее старье. Каждый знал, что нынче в Альбионии не осталось ни капли колдовства. Может все ушло через море с драконами, а может — просто пропало.

Но это знание никому не мешало слушать Грега, разинув рот.

Хозяин труппы, дядюшка Барни, вовсю пользовался тем, как любит Болтуна Грега народ, и вечно выпускал его развлекать посетителей трактиров, пока мы ужинали.

Вот и нынешним вечером он распинался о чем-то таком чудесном. И я слушала вместе со всеми, забывши про свое неверие напрочь. Уж больно складно врал, того гляди совсем заслушаешься.

— Стало быть, как выйдешь на перекресток в ночь Отворения врат, в самую полночь, — надобно просить старых богов, чтобы указали тебе путь. Ежели будет на то их милость, то и увидишь тропку. И приведет она тебя в такие места…

— На какой перекресток? — среди слушателей порой попадались недоверчивые.

— Да на любой! — моментально нашелся Грег. — Ибо каждое скрещение путей в такую ночь дорожка в особые места, смекаешь?

— Ну и куда ж она приведет, дорожка та? — крестьяне во всем любили ясность, оттого и донимали рассказчика.

Но сбить Грега с толку было не так-то просто.

— Сказано тебе, темнота, — насмешливо хмыкнул он, поднося ко рту кружку с подогретым вином, — как пойдешь по тропке, так и попадешь в места особые, колдовские. Их по здешним лесам мноого. Да только просто так они никому ни в жизнь не откроются. Вот ежели в ночь Отворения врат — дело другое.

Вино с хитрыми пряностями, что заказал на всех дядюшка Барни, знатно закружило мне голову. Иначе зачем бы я выкрикнула громче иных мужиков:

— Ты, Болтун, говори да не заговаривайся! Зачем простому человеку колдовство? Нечего бродить в такую ночь по всяким тропкам. Уж не знаю, как там чудесные места, а на разбойничью заимку нарваться — проще некуда. Или на зверя какого, не приведи Единый. Ведь и косточек тогда не найдут. Так что не сбивай мужиков с пути.

На меня Грег посмотрел с обидой. Ну да, вроде как я своего задирать принялась, а такое в нашей труппе было не в чести. Но все-таки ответил мне в тон, укоризненно качая головой:

— Ты, Канарейка Джен, не любо, — так не слушай, а сказывать не мешай. Про пути-дорожки колдовские еще деды наших дедов знавали да внукам своим заповедали. Ясное дело — просто так, без нужды, туда соваться нечего. Но вот ежели страсть как хочешь новую судьбу получить, то другой дороги тебе нету.

— Да я бы, может, с радостью свою судьбу переменила! — я чувствовала, что меня несет, но остановиться уже не могла. — Только нет больше в нашем мире чародейства. И никто, ни старые боги, ни сам Единый, не сможет указать мне никакого пути. Вот если только сама найду…

Я перевела дух и откусила от тыквенного пирога. Пироги в этом трактире были особо хороши.

Грег следил за мной со странной усмешкой. Не иначе — замыслил что-то.

— Ну так и найди, раз такая бойкая, — весомо обронил он. — Сама. Выйди ближе к полночи на перекресток — тут поблизости я один приметил — и отыщи заветную тропку.

— И выйду! — рявкнула я, уже понимая, что влипла в недоброе дело. — Показывай, в какой стороне твой перекресток.

Дядюшка Барни забубнил что-то насчет того, будто молодежь мается дурью. Но мы его, ясно, не послушали. Вышли на трактирное крыльцо, и Грег махнул рукой:

— Туда ступай, не промахнешься. Да поспеши, дело к полуночи. Коли вернешься, — расскажешь, чего повидала.

И снова усмехнулся этак, загадочно. Не то пакость подстроил, не то благодеяние сотворил. Я только плечом дернула и пошла, куда показано.

Перекресток и впрямь оказался близко. Только не видно было ни демона. Тут-то я и порадовалась, что лампу-светлячка с собой захватила.

Надо же старых богов почествовать, по сторонам перекрестка поклониться, а в такую тьмищу и куда кланяться не найдешь.

Вздохнула я, отбила поклоны, как положено, и сказала:

— В ночь Открытия врат кланяюсь вам низко, старые боги. Тебе, пресветлая матушка Лива, тебе, Орн Богатый, тебе, лесная хозяйка Салва, тебе, мать ночи Ула! Коли будет на то ваша милость, укажите мне путь, дайте новую судьбу взамен прежней!

Проговорила я все это, и замолчала. Стояла, водила фонарем по сторонам… и таки дождалась. Будто сама собой у меня под ногами образовалась неширокая тропка, уводящая вкось от перекрестка куда-то в лес.

Там, куда она вела, было сыро и мрачно, и холодный осенний ветер гудел среди вершин.

Мне сделалось жутковато, но отступать было очень уж позорно. Поэтому я собрала все свое нахальство, воинственно шмыгнула носом, подняла фонарь повыше и шагнула на тропу.

Глава 2

Тропка вилась, изгибалась, а я шагала по ней и старалась не замечать, как страшно вокруг. Ночной лес, Отворение врат, какая-то там новая судьба взамен участи певички в бродячей актерской труппе, — всего этого для одной ночи было точно многовато.

Да и лес встречал меня неласково. То над самым ухом угукнет неведомая птица. То ветка зацепит за рукав, словно желая остановить, удержать от продолжения пути. То мокрый лист слетит прямо под ноги, — не поскользнешься, так оступишься.

Шла я так, шла, и уж принялась было высматривать, под каким кустом поискать себе ночлега.

Неужто это и есть моя судьба — ночевать в лесу под кустом? Тогда я уж лучше вернусь к дядюшке Барни, у него всяко веселее и сытнее будет.

Фонарь мигнул и погас — вот это фокус, как же дальше идти-то, в полной темноте? Я остановилась и задумалась.

Сколько стояла бы я так, не знаю, но тут об колени потерся кто-то невидимый и явно дружелюбный. Я наклонилась погладить зверушку и увидела слепящие яркой зеленью глаза. Неужели кот? Да какой крупный!

— Ваше племя в лесу не живет, пушистый господин, — просительно проговорила я, — Так, может, ты проводишь меня к своим хозяевам?

Кот явственно фыркнул и побежал прочь по дорожке, иногда оглядываясь на меня. Его светящиеся глазюки служили мне ничуть не хуже погасшего фонаря.

Шли мы совсем недолго, я даже успокоиться успела. Уж как-нибудь уговорю хозяев пустить на ночлег. Могу отработать чем. Или спеть им песен покрасивее на сон грядущий.

Я так задумалась, что едва не уткнулась носом в какое-то высоченное строение, похожее на башню. Вот ведь! Откуда, интересно, башня посреди дремучего леса? Не лень же кому-то было в глуши этакое, прости Единый, строение городить.

Строение окружали целые заросли не видной в темноте, но остро и горько пахнущей рябины. Я успела вспомнить, что рябина не растет там, где творится злое черное колдовство, и тут дверь башни распахнулась.

На пороге стояла удивительная старая леди. Очень старая, моя бабка, например, по сравнению с ней — молодуха, как есть. Но держалась хозяйка башни прямо, смотрела живо и весело, да и одета была в шелка и бархат. Совсем, совсем не крестьянский наряд.

Такие одежды, как у нее, я видывала на картинках в книге с древними легендами, которую однажды спьяну купил мне на ярмарке дядюшка Барни. Решил, что мне надобно просвещаться.

А я и спорить не стала. Припрятала подарочек, да разглядывала, когда находилось время. Очень уж там наряды у старинных дам да кавалеров были прелестные. Я бы тоже в такое нарядилась — жаль, что теперь этакой старины нигде не найдешь.

— Проходи, девушка, — пригласила старая леди. — Время позднее, так что ты можешь остаться в Рябиновой башне на ночлег.

Да уж, если как и звать эту башню, так только Рябиновой. В жизни я не видала, чтобы столько рябины росло вокруг жилища.

Я переступила порог и огляделась. Надобно сказать, пожилая хозяйка держала свое владение в порядке. Полы были выстланы чистым тростником, деревянные балки и галерея наверху наполированы от души, свечи в тяжелых шандалах горели ровно и ярко.

Но странное дело: в этой обстановке я почувствовала себя так, словно не вошла в башню, а провалилась в прошлое, в какие-то незапамятные времена.

Мой пушистый проводник обнаружился возле огромного камина: он вылизывал заднюю лапу, и всем своим видом показывал, что его дело сделано. Я улыбнулась котейке и тут же перехватила внимательный взгляд хозяйки.

— Ты, девушка, чьих будешь? — с любопытством спросила она.

— Дядюшки Барнета я, из труппы. Прозываюсь Джен Канарейкой. За голос и… ну, словом, яркую одежду люблю. Ездим повсюду, народ веселим. Я вот пою — говорят, хорошо, — не без гордости заметила я.

— Комедиантка, значит, — усмехнулась непонятная дама.

— Что ж, пусть и комедиантка, — мне отчего-то стало обидно от ее тона. — Какое место мне по судьбе положено, на том и пребываю. Как все равно канарейка на жердочке.

— Меня в здешних краях зовут старухой Маб, — представилась наконец и хозяйка. — До сего времени я была госпожой Рябиновой башни.

Ну и славно. А то я уж и не знала, как ее величать. Если человека по имени не звать — он ведь и обидеться может.

— Очень приятно свести с вами знакомство, госпожа, — я наклонила голову. — Уж больно вовремя мне ваша башня встретилась.

Старуха тихо засмеялась, и от ее смеха мне невесть с чего стало холодно. Ну вот будто ледышкой кто по спине провел.

— А скажи, Канарейка Джен, зачем это ты решила в такую ночь прогуляться по лесу?

Тут, ясное дело, пришлось мне объяснять ей все до тонкости. И как Грег байки травил про новую судьбу, и как меня на слабо поймал, и как я тропку нашла.

— Так вот и пришла я к вашему дому, госпожа, — закончила я свой рассказ. — Не знаю, в чем моя судьба. Может, завтра поутру что решится?

— Может, и решится, — Маб снова засмеялась. — Что ж, юная леди, спой-ка мне какую-нибудь песню, из тех, что сама любишь больше других. Потом выпей моего чайку, да будем ко сну собираться. А о своих делах ты завтра и сама все поймешь. Не зря говорят, что утро вечера мудренее.

Глава 3

Я огорчилась, что не захватила с собой любимую лютню, да что уж, пришлось так петь, без музыки. Благо, природа одарила меня сильным голосом. Было бы еще столько же ума — цены бы мне не было, как вечно повторял дядюшка Барни.

Вдруг мне стало еще грустнее от того, что со своей труппой я, может, больше никогда и не повстречаюсь. Кто его знает, что принесет мне завтрашнее утро?

Не иначе, от этой своей печали я и запела «Королевну» — любимую песню Грега. Сказочную, таинственную и печальную — самое то для осеннего вечера. Старая леди Маб слушала меня внимательно и чему-то там своему улыбалась. Даже кот подошел поближе, уселся и смотрел внимательно, будто понимал чего.

А я разливалась соловьем (ладно, не соловьем, а как мне и положено, — канарейкой) про колдовскую метель и плачущих в небе чаек, про мечту о полете и вышитых рукавах королевны, что краше весны и пьянее лета. Допела, выдохнула и предложила:

— Если глянулось вам, леди Маб, — могу и еще чего спеть. Я вовсе не устала.

Старуха отмахнулась.

— Отдыхай, девушка. Голосок у тебя и впрямь чудесный, да только время к ночи, так что довольно на сегодня песен. Пей чай, и я отведу тебя в спальню.

Чаек старая леди заваривала из каких-то духовитых трав — напиток и согревал, и даже вроде бы пьянил немного. Или это во мне еще бродили остатки трактирного вина.

— Спасибо вам, почтенная, — поблагодарила я, осушив кружку, — за приют да за чай. И за доброе отношение.

Старая леди глянула на меня непонятно, вроде бы виновато даже.

— Погоди благодарить, Канарейка Джен, — сказала она. — Может, ты еще не раз проклянешь меня за эту доброту.

Мне бы насторожиться, да выспросить, о чем это она. Но уж очень хотелось спать — глаза закрывались сами собой. И я решила оставить все разговоры до утра.

Спальню мне выделили прямо королевскую — в жизни не спала на такой огромной постели, под таким толстым и мягким одеялом. Кот пристроился у меня в ногах, мурлыкнул и засопел.

— Добрых снов тебе, пушистый господин, — тихонько засмеялась я, укуталась поплотнее и сладко уснула.

Но отдохнуть спокойно до утра не вышло: скоро я очнулась снова в нижнем зале. Стояла перед старой леди. а она говорила что-то вовсе несусветное:

— Теперь госпожа Рябиновой башни — ты, Джен Канарейка. Это и есть твоя новая судьба. Башня твоя стоит на границе Той стороны и мира живых. И только тебе дана отныне воля пропускать потусторонних созданий на земли смертных или закрывать перед ними двери.

— Леди Маб, но как же я… — прошептала я в ужасе.

— Зови меня королевой Маб, девочка, — улыбнулась старая леди.

И на глазах принялась молодеть. Седые волосы превратились в золотые кудри, фигура стала юной и гибкой, глаза засияли, будто дорогие каменья. А за ее улыбку любой из знакомых мне парней запросто пошел бы на смерть.

Вот оно как. Прав был, выходит, Болтун Грег-то. Во всем прав.

По нраву мне или нет, — в мире есть еще колдовство. И если старая… демоны, уже снова молодая королева Маб не соврала, — я оказалась прямо посреди него, точно муха в янтаре.

Помянутая Маб меж тем глянула в мое ошалелое лицо и утешила, как могла:

— Не огорчайся, девушка. Ты обживешься здесь, как когда-то обжилась я. Кот Ши поможет тебе — он не простой зверь, и в его силах защитить тебя от многих врагов. А мне пора домой, в родные края. Служба моя исполнена. Прощай, Канарейка Джен.

Я еще хлопала глазами, стараясь понять, от чего такого может защитить меня обычный (хоть и крупный) кот, а Маб вдруг обернулась птицей неведомой породы, — серебристой, с золотым клювом и темными глазами. Курлыкнула что-то напоследок и вылетела в окно.

— Леди Маб! — закричала я, что было мочи, птице вслед. — Я не смогу! Какая из меня госпожа?!

Она не ответила, понятно.

Я почувствовала, что задыхаюсь от страха… и проснулась. Верхом на мне сидел Ши, когтил одеяло и мяукал, как оглашенный.

— Котик, — с надеждой проговорила я, — это ж просто сон, правда? Твоя хозяйка сейчас внизу, ждет меня к завтраку? Да?

Ши коротко мявкнул. Как будто хотел сказать, что его хозяйка нынче я, и нечего, мол, попусту переживать.

Ну нет. Никто в целом свете не может сказать, что Джен Канарейка берет на себя больше, чем может исполнить. Я ведь и не обещала ничего старой леди Маб. Так отчего же она решила, что я справлюсь со всем, что она пожелает мне оставить?

Никогда я так быстро не собиралась. Поди, и пяти минут не прошло, а я уже скатилась вниз по лестнице со слабой надеждой встретить в зале хозяйку.

Но нет. Зал был пустой. Только из открытого окна на галерее несло холодом — за ночь, похоже, ветер стал сильнее.

Я выскочила из башни вон и походя подивилась, сколько же рябины вокруг, и какая она уже зрелая, красная, словно кровь. Тропинка привела меня прямо сюда, — значит, она где-то поблизости. Я металась по лесу, едва не рыла носом землю, но так и не нашла заветную тропку.

Она, видно, исчезла, доставивши меня, куда следовало.

«Вот уж это ты попала, Канарейка Джен» — подумала я, уныло шагая обратно в свое новое пристанище.

Вошла, огляделась, села за стол и пригорюнилась. Надо было что-то делать. Но что — я никак не могла взять в толк.

Сверху пришел Ши, оглядел меня и принялся тереться об ноги — жрать просил, не иначе. Вот у них, у животных, все просто — дай им поесть, погладь по мягкой шкурке, и они довольны.

— Сейчас найдем тебе что-нибудь, — пообещала я и отправилась искать кухню.

Кухня, слава всем богам, нашлась, а рядом — кладовая с изрядным запасом съестного. Одних тыкв была целая гора. Ши получил миску молока, я отрезала кусок от каравая, лежавшего на столе, вернулась в зал и снова тяжко задумалась.

Я бы еще долго жалела себя и думала, как выбраться из заварухи, в которую угодила, но тут кто-то очень сильный заколотил в дверь. Не в ту, через которую вошла в башню я. Была еще одна — в глубине зала. И вот в нее-то молотили так, будто где-то приключился пожар.

Глава 4

— Иду! — крикнула я погромче (мало ли, может, они там глухие, оттого и колотят, словно дверь хотят с петель снести) и подошла к двери.

Она, бедная, прямо сотрясалась от могучих ударов. Я отперла замок и на всякий случай сделала шаг назад. Рядом поощрительно муркнули — Ши исправно нес свою охранную службу.

На пороге обнаружился плечистый парень в черном. Красивый, подумала я. Из таких, за какими девки табунами бегают. И лицо подходящее — мрачное и надменное, не подступишься. Герой, с какой стороны ни глянь.

— Позови старуху Маб, девушка, — сказал он.

Мог бы и поздороваться, между прочим, — небось, не переломился бы.

— Доброго вам утра, господин, — мило улыбнулась я в ответ. — Позвать королеву Маб я не смогу.

Парень нахмурился — не понял меня, стало быть.

— Не сможешь? Почему?

— Потому, что она обернулась птицей и улетела. Сказала, что возвращается в родные края, — мстительно доложила я.

Так его. А то ишь, какой серьезный. Пусть-ка удивится по-настоящему.

Но больше удивляться гость не стал, будто его знакомые дамы, что ни день, оборачиваются птицами и куда-то там улетают. Только брови приподнял и спросил:

— А ты-то кто, девица?

— Я Джен, — произнесла я как можно уверенней, — И я теперь госпожа Рябиновой башни.

Вот тут он удивился. Да присвистнул так, что у меня аж уши заложило.

— Вон оно как! Госпожа.

Я кивнула и очень понадеялась, что выгляжу хоть немного похожей на хозяйку башни. Сама-то я в этом сильно сомневалась. Мне до сей поры и слышать не доводилось о таком: чтобы простая девчонка становилась госпожой. Да еще башню в свое распоряжение получала.

Парень, однако, поверил. Ну, у него и выбора не было. Поклонился этак, коротко, и представился, наконец:

— Я Том, егерь Файлинн, королевы Бузинного холма. Раз ты теперь здесь хозяйка, то нынче на закате пропустишь мою госпожу и ее охотников в мир людей.

— А джигу тебе не сплясать на кривой дорожке? — фыркнула я, несколько освоившись в новой роли. — Ишь, какой скорый! Пропусти его, да не одного, а еще вместе с его госпожою, и с той госпожи свитою. Кто знает, каких дел вы натворите в мире смертных? А ведь я нынче за то в ответе перед старыми богами!

— Даже если так, — усмехнулся парень, — Ночь Отворения врат миновала, и на ближайшие три дня они открыты. Ты не сможешь помешать нам вершить суд и расправу.

Единый и все присные его! Я-то думала, они прогуляться поедут. Ну, может, впрямь поохотятся, хотя какая охота после заката? Чего там в лесу разглядишь в такое время? А у них, ты гляди-ка, совсем другие дела в мире смертных завелись.

Дядюшка Барни всегда так советовал: если не знаешь, как с человеком сговориться, да с какой стороны к нему лучше подойти, — пригласи его на беседу, усади, напои-накорми. Окажи всякое вежество. После такого обхождения уж наверняка столкуетесь.

И хотя мне больше всего хотелось захлопнуть дверь перед носом этого… егеря, я все-таки сдержалась и предложила:

— Не желаете ли отведать чаю, господин Том? Я нынче не завтракала, и добрая компания нам с Ши не помешает. А за едой я бы послушала, кто такая ваша госпожа, и что за суд она собралась чинить в моем… в мире смертных.

Парень смотрел, будто оценивал. Да демона ему в глотку, я вроде завтрак ему предлагаю, а не всю себя с потрохами и башней в придачу! Стояли мы с ним, таращились друг на дружку, но потом он решился-таки. Даже улыбнулся по-дружески.

— Что ж, госпожа Джен, я принимаю ваше предложение. По правде говоря, я и сам с утра голодным хожу. Так что дурак бы я был, если б отказался от еды и питья. А взамен расскажу вам, что смогу, о благородной Файлинн и ее Охоте.

Ши понял, что мы сговорились, громко мяукнул и пошел впереди нас на кухню. Дорогу, стало быть, показывал. Или тоже на завтрак намекал — уж не знаю.

Кот угадал верно: первым делом я налила ему в блюдце молока и нарезала сыру. А уж когда он принялся чавкать вовсю, — пошла искать, чем позавтракать нам с Томом.

В придачу к сыру и хлебу в кладовой я нашла яйца и окорок. Пожарила яичницу, вскипятила воды в котелке и заварила чаю. Егерь за мной следил молча, не мешал, но и помогать не рвался. И я задумалась, как быть с ним и с его хозяйкой.

Раз уж эти врата между мирами открыты — я вроде бы и не могу остановить Файлинн и ее свиту. Так что надо бы разузнать о ней и ее делах побольше. А там, видно, придется договариваться и с ней тоже. Что бы она там себе ни задумала — надо все же постараться отвратить ее от недобрых дел.

«Так она и стала тебя слушать, Канарейка!» — посмеялась я сама над собой.

И тут же решила, что раз мне выпала честь хозяевать в Рябиновой башне, — я буду делать все, что смогу, ради выполнения этого долга.

Поев, Том подобрел, как и все мужчины, и сам спросил:

— Что ты хотела узнать, Джен?

Я почесала в затылке. Узнать я хотела все, но что он мог мне рассказать — вот вопрос. Что-то не слыхала я, чтобы слуги из приличных домов охотно сплетничали с посторонними насчет своих хозяев.

— Говори, что можешь, егерь Том, — решила наконец я. — А я уж сама соображу, есть ли в твоих словах для меня какая польза.

Он начал рассказывать, и я поняла, что до сих пор встретила мало, очень мало колдовства. На Той стороне его было куда как побольше.

Глава 5

Том подумал и приступил к рассказу:

— Старуха Маб знала все это и без меня… Но раз ее больше здесь нет, и она оставила хозяйкой тебя, Джен, — слушай.

Там, под Бузинным холмом не сменяются времена года, — там царит вечное лето. Но моя королева откуда-то знает, когда приходит срок осени в ваших краях. Тогда она берет серебряное зеркало — из тех, что делали ее далекие предки — смотрит в него, и видит…

Тут я не утерпела:

— Что видит? Разве в зеркале можно рассмотреть что-нибудь, кроме как себя?

Том засмеялся и посмотрел на меня, будто на дурочку. Странный он парень. Что с того, что я не сведуща в чародействе? Он и сам, небось, не родился с этими знаниями. Отчего-то я знала, что егерь — такой же человек, как дядюшка Барни, Болтун Грег, да и я сама, если уж на то пошло.

И хотя мне до смерти любопытно было узнать, как его занесло под Бузинный холм, на жительство к Добрым соседям, больше перебивать его я не смела. Еще откажется рассказывать — и где мне тогда вызнать хоть что-нибудь про его хозяйку и эту ее странную охоту?

— Это особое зеркало, — продолжал свою речь Том. — Простой человек в нем и самого себя не увидит. Только гладкую серебряную поверхность, да и все. А вот чародеи — те могут произнести заклинание и рассмотреть все, что им надо. Такое зеркало покажет и соседей, что собрались идти на тебя войной. И ураган, что начинается за дальним горным перевалом. И смертных, что забыли честь и совесть, добиваясь того, чего желает их душа.

— Да таких кругом и безо всякого зеркала полно! — снова не стерпела я. — Не знаю, как у вас, в ваших колдунских краях, а у нас за всяким дерьмом далеко ходить не надо. Само на глаза лезет.

Терпеливый мне попался собеседник. Любой из прежних моих знакомцев уже щелкнул бы меня по носу да перестал тешить баснями. А Том только пожал плечами и снова принялся объяснять.

— Тут, понимаешь ли, Джен, дело в том, что для подданных королевы Файлинн есть лишь одно наказание.

— И какое? — рот, что ли, себе зашить?

Подумать не успела, а уже сызнова болтать начала. Но егерь не обиделся. Вроде ему даже нравилось, что я вопросы задаю. Иначе давно бы дверью хлопнул, уж я таких красавчиков знаю. Больно они девками избалованы, и коли им чего не по нраву — нипочем терпеть не станут.

А этот терпит же, невесть почему.

— Самое страшное наказание для народа Бузинного холма — это изгнание, Джен. Пока они живут под рукой госпожи Файлинн — все они пользуются дарами вечной молодости, вечного лета и неиссякаемых богатств. Но стоит им вызвать гнев королевы — и она изгоняет их прочь. А снаружи бывает зима. И богатства они с собой забрать не могут. Да и стареют, словно обычные люди.

Понимаешь теперь, отчего подданные моей госпожи всеми силами стараются избегать ее гнева?

— Чего не понять? — пробурчала я. — Кому же охота скитаться в ненастье бедным, голодным, да еще и старым?

— То-то и оно, ты разумная девушка, — кивнул Том. — Но королеве по нраву творить справедливость. И если это редко удается ей у себя дома — она пользуется возможностью сотворить ее в мире смертных.

Итак, она смотрит в серебряное зеркало и видит тех, кто заслуживает наказания. Каждый год только троих. Потому что после Отворения врат у нее есть только три вечера, чтобы от заката солнца до полуночи свершить суд и расправу.

— А почему ты сказал, что вместе с госпожой Файлинн я должна пропустить к людям и ее охотников?

Ну вот, я опять, похоже, сморозила глупое.

— Уж не думаешь ли ты, девушка, что королева сама, своими руками ловит преступивших законы божеские и человеческие? Нет, сперва ее охотники загоняют эту дичь. А уж потом…

Хоть и не за мной должна была гнаться эта Дикая охота (уж такое-то я знаю, темными всадниками, вылетающими на демонских конях из отворенных врат, пугают детишек повсюду, не только в этих землях), а все-таки стало мне страшно до жути.

А еще миг спустя я поняла, что мне нечем улестить эту королеву из подхолмья. Все одно она будет творить, что задумала.

— Ладно, егерь Том, — сказала я спокойно, как могла, — я пропущу твою королеву вместе с ее свитой. Ждать вас, стало быть, надо перед закатом?

Том смерил меня странным взглядом: ясно, что подумал обо мне что-то этакое, но что — нипочем не разгадаешь.

— Да, ты поняла верно, — подтвердил он. — Едва солнце опустится за лес, я снова постучу в твою дверь.

Тут Ши решил напомнить о себе — встал, хвост распушил и давай шипеть, словно предупреждал о чем-то. К примеру, что он бдит возле хозяйки, и, случись что, не даст ее в обиду.

Проводила я Тома и решила малость оглядеться в башне. А то уже и гости жалуют, а я все еще знать не знаю ничегошеньки про свое новое жилище.

Глава 6

В покои Маб я шла не без опаски. Как-то оно нехорошо — в чужих вещах ковыряться. У нас в труппе за такое и темную могли устроить, чтоб неповадно было.

Пострадала я этак от собственной скромности минуту-другую, да потом и порешила, что сама хозяйка больше в Рябиновую башню не вернется, а стало быть, вроде как она мне наследство оставила.

Единый его знает вообще, найду я там что-нибудь полезное или нет? Может, там ничего такого, нужного, и нету.

Так я успокаивала себя, пока поднималась в старухину спальню.

Была она куда как богаче той, где я провела минувшую ночь. Бархатные занавеси и балдахин над кроватью, камин из мрамора, резная мебель темного дерева… словом, уж лучше останусь я в той комнате, что мне отвели.

Не по мне эта роскошь. Неуютно мне в ней. Полюбоваться, разве что, да выйти. А жить в таком — благодарю покорно. Это будет все равно, как если корову вместо стойла в королевский дворец завести да оставить.

На своем месте животина там окажется? То-то, что нет.

Я почесала нос и задумалась. Не найдется ли здесь чего полезного? Может, вещицы чародейные, какие в сказках помогают со злом совладать?

Только не было в покоях ни шкафа, ни полок. Разве вот небольшой сундук в углу. Я пожалела, что не прихватила с кухни хоть ножа, чтобы открыть запоры. Но сундук оказался не заперт.

Крышка откинулась к стене, и я сунула голову внутрь. Ну, чего тут хорошего имеется?

Сверху свиток из пергамена валялся, — старый, сразу видно, даже по краям обтрепался немного. Может, в нем заклинание какое записано? И Маб его наизусть заучила, оттого, улетая, здесь и оставила?

Нет, вроде стихов что-то. Записано явно мужской рукой, уж больно почерк резкий, уверенный. Я порадовалась, что дядюшка Барни всех своих артистов силком грамоте учил. Присмотрелась… да, точно, стихи записаны. Да такие чудные:

Люблю любовь, где двое делят

Хлеб и ночлег.

Любовь, которая на время

Или навек.

Любовь, как бунт, назревший в сердце,

А не сердечный паралич.

Любовь, которая настигнет.

Любовь, которой не настичь.

И внизу еще подписано: «Помни обо мне всегда, моя королева. Буду ждать тебя вечно. Родерик».

Ишь какой затейник этот Родерик-то. Будто и не просит ни о чем. И не признается, что, дескать, любит до невозможности. Стишки написал — а там женщина пусть чего желает, то и думает.

И ведь покупается наша сестра-то на это с потрохами, летит, что мотылек на пламя… Я вздохнула.

Сама я ни разу еще не влюблялась, так, чтоб по-настоящему. Да и кто на певичку из бродячей труппы станет всерьез внимание обращать?

Теперь-то я госпожа, — так, глядишь, и встречу кого-нибудь? Вот егерь Том, к примеру, хорош. Присмотрюсь к нему, чем он мне не пара?

Представивши, как мету подолом перед егерем, я хихикнула. Нет уж. Недаром дядюшка Барни говаривал, что больно норовистая я. И себя ценю высоко. Так нечего, стало быть, дешевить, не мое это.

Есть же присказка в народе, что суженого конем не объедешь. Если мне какой человек по судьбе придется, так уж не пропущу, поди.

Свиток с посланием коварного Родерика я на стол положила, и опять в сундук полезла.

И от следующей находки, бережно завернутой в шелковое полотнище, аж взвизгнула, так обрадовалась. Это была лютня, да такой тонкой работы, словно ее и не людские руки сотворили.

Прошлась я пальцами по струнам, и поняла, что инструмент вовсе не расстроен. Можно подумать, Маб на нем, что ни день, играла. Не отказала я себе тоже, поиграла немного.

Веселую плясовую, что на гуляньях музыканты заводят.

А затем и балладу о любви тихонько сама себе напела. О той любви, что в воздухе растворена, о странствиях и подвигах во имя ее, и о тех, кто согласен платить за свою любовь какую угодно цену.

Еще разок вздохнула, и снова сунулась в сундук. Там уже почти ничего и не было — только маленький ларчик резной кости. В нем, на бархатной подушечке, — перстенек золотой тонкого плетения с нежным таким, розовым камнем.

А поверх всего лежал клочок бумаги, будто вырванный откуда-то. И на нем совсем другим — мелким, бисерным, — почерком было написано такое, что я не поверила своим глазам.

«Некогда я получила этот перстень в дар от королевы Бузинного холма взамен на обещание пропускать ее трижды в год после Отворения врат для сотворения суда и расправы на людских землях. Тот, кто сумеет вернуть ей перстень, заберет у королевы Файлинн ее право суда над смертными».

Вот оно как. А я-то гадала, с чего это госпожа Бузинного холма так запросто распоряжается людскими жизнями. Оказывается она, ловкачка, как-то уговорила Маб на неравный (совсем неравный!) обмен.

Выходит, эта записка оставлена следующей хозяйке Рябиновой башни. И раз теперь здесь хозяйствую я, то и записка, стало быть, мне.

И мне придумывать, как бы всучить госпоже Файлинн обратно ее гадкий перстенек.

— Ничего, — решительно заявила я вслух, — небось, придумаю что-нибудь. Кроме меня, некому.

Не скажу, чтобы эта мысль меня очень успокоила. Скорее, совсем наоборот.