Екатеринодарский излом

1

Верим мы: близка развязка

С чарами врага,

Упадёт с очей повязка

У России — да!

Зазвенит колоколами

Матушка Москва.

И войдут в неё рядами

Русские войска.

Александр Кривошеев

«Марш корниловцев»

1.

Весной и летом привольные степи меж Доном и Кубанью радуют людской глаз. То вспыхнут алые маки в седом колышущемся море ковыля, то отразят синь неба, подобно озерам с живой водой, заросшие льном низинки. Осенью разнотравье желтеет, вянет и вскоре топорщится старой платяной щеткой. Зимой череда сменяющих друг друга снеговых буранов да слякотных оттепелей и вовсе превращает цветущую благодать в облезлую, грязную овчину. Даже глянуть противно.

Возвращавшиеся в ранних февральских сумерках из разъезда казаки не понукали коней. Не было нужды. Умные животные и сами ощущали близость теплого овина и горячей болтушки, ускоряя рысь.

Пожилой седоусый урядник и откровенно зевающий рядом с ним атаманец-рядовой ничуть не переживали, что не повстречали ни красных, ни белых. На кой ляд надо, спрашивается?

А вот двое казачков помоложе перешептывались недовольными голосами. Горячая кровь требовала скачки, рукопашной сшибки, лихого азарта погони. Потому, заметив в бурых стеблях на склоне отлогого холма крадущуюся серую тень, один из парней приосанился и подхватил свисающую с запястья нагайку.

— Ух, знатный бирючина! Айда, Яшка, погоняем!

На строгий окрик старшего отмахнулся:

— Не боись, Кузьмич! Мы скоренько...

Урядник покачал головой, а атаманец только крякнул:

— Вот взгальной! До околицы не нагонишь — шкуру с задницы спущу.

Да кто его слушал?

Незаморенные дончаки стремительным намётом догоняли волка. От Яшкиного свиста крупный, серый с рыжиной, зверь мотнулся вправо, влево, потом пошел ровным махом. Оглянулся разок через плечо, а верховые уже зажали его в клещи, замахиваясь плётками.

Волчара не стал ждать обжигающего удара поперек спины. Он крутанулся на задних лапах, клацнул зубами у самого храпа наседающего справа коня. Жеребец шарахнулся вбок натуральным козлом, запрокидывая голову с прижатыми ушами. Парень бросил плеть и, чтобы не свалиться, ухватился за переднюю луку. Он успел заметить, как волк с кошачьей грацией взлетел на грудь второго казака.

— Тимоха! — трясущаяся рука не в раз нащупала рукоять шашки.

Но Тимофей уже ничего не слышал. Его застрявшее сапогом в стремени безжизненное тело волок в степь ополоумевший от ужаса конь.

Яшка остался один на один с хищником. Дончак храпел, плясал, приседая на задние ноги, и никак не хотел идти навстречу отсвечивающим зеленью глазам.

Тогда бирюк сделал первый шаг.

Вжикнула впустую острая сталь. Перепуганный казак посунулся за шашкой, а в этот миг блестящие клыки, казалось, лишь на миг прикоснулись к яремной жиле коня. Горячая кровь брызнула в лицо летящему кувырком человеку.

Выплевывая мокрый снег, Яков поднялся на карачки, пошарил по сторонам в поисках оружия. Не нашел. Бросил затравленный взгляд на хищника и обмер. Не было волка. Прямо перед ним расправлял плечи худощавый заморенный мужичонка годков, эдак, тридцати. Крупные хлопья снега таяли на голых руках и спине, глаза отсвечивали тусклой прозеленью, а тонкие губы на заросшем светлой щетиной лице кривились в противной усмешке.

От этой самой усмешки занялся дух казачий, сердце сжалось в ледышку, да и стало совсем.

Голый, зябко поводя плечами, подошел к ничком лежащему телу, потеребил Якова за плечо. Сказал тихонько:

— Эх, казачки, казачки, не на того вы нарвались...

И принялся сноровисто раздевать не успевший остыть труп.

2

Пули, чмокая, впивались в раскисшую землю.

Цепь лежала.

Люди уткнулись носами в чернозем, исходящий дурманящим ароматом оттепели. Когда кусочки свинца, повизгивая, проносились мимо злыми черными шмелями, каждый норовил вжаться еще глубже. Втиснуться заскорузлыми шинелями между редкими бодыльями типчака и тонконога. Стать маленьким, незаметным, ненужным.

Вдалеке, едва заметный на темном фоне редеющего к станции перелеска, надрывался, ухая, бронепоезд. Весь перевитый алыми лентами «Лабинский коммунар». Предусмотрительно взорванная «железка» не давала облитому сталью, обложенному мешками с песком чудовищу подобраться вплотную к атакующим, затрудняла прицельный огонь.

Заряды шрапнели взрывались высоко над лежащими и даже где-то правее. С ухарским посвистом разлетались стальные шарики, никого не задевая, впустую. Видно потому разрывы воспринимались весело, наподобие рождественских хлопушек — дым, грохот, град конфетти.

А вот короткие и сердитые пулемётные очереди из окон обшарпанного здания паровой мельницы по правому флангу не давали поднять головы.

Атака захлебнулась, едва начавшись.

Лежал, понеся жестокие потери, Партизанский полк Богаевского. Цепочки легкораненых тянулись в тыл. Раненые посерьёзнее шли при поддержке товарищей, а кое-кого тащили и на носилках.

Офицерский полк подошел на полверсты западнее. С ходу сунулся в штыки. Зло огрызающаяся всхрапом пулеметов мельница оставалась далеко, это давало шанс на прорыв.

И стремительная атака удалась бы, когда б не одно «но». Если бы не плоская безымянная высотка с окопавшимся расчетом. Черноморцы, судя по мелькавшим рукавам черных бушлатов и бескозыркам, косили из тупорылого «максима» весело и прицельно.

Потеряв полвзвода убитыми и раненными, добровольцы легли.

Ротный — подполковник Петров — матерился в рукав, витиевато поминая матушку полковника Гершельмана, бросившего ночью Выселки. Конный дивизион покинул станцию без приказа, без всякой видимой причины, позволив большевикам с налета, не встретив сопротивления, занять важный стратегический пункт. Теперь об него ломали зубы бойцы Богаевского. Утром главнокомандующий бросил на подмогу партизанам Офицерский полк.

А отогревшаяся под солнечными лучами земля исходила, парила пряным духом весны.

— Николай Андреич, Николай Андреич... — говоривший быстрым шепотом подпоручик был молод, русоволос и так перемазан черной грязью, что напоминал готтентота. — Господин ротмистр!

Малорослый офицер в венгерке с заплатой на рукаве подкрутил седеющий ус. Повернулся, переложив трехлинейку на сгиб локтя.

— Опять?

— А что «опять», Николай Андреич? — зачастил подпоручик. — Нам же его достать — раз плюнуть. Давайте сейчас во-он в ту балочку. Перекинемся и быстренько...

Ротмистр посуровел лицом.

— Нет.

— Как — «нет»?!

— А вот так. Нет и все тут. И не спорьте, Сережа.

— Да как же — «не спорьте»! Мы ж как на ладошке. Сколько людей положат, пока к высотке пробьемся!

— Это война, — губы Николая Андреевича сжались в тонкую линию. — Здесь иногда убивают, Сережа. И это война людей...

— Но вы же здесь, на этой войне! На войне людей!

— Да. Но я воюю штыком и пулей, а если совсем туго придется, кулаком.

— Кулаком! Так неужели нельзя ничего сделать? — подпоручик в расстроенных чувствах вырвал прошлогоднюю травинку — желтую и суставчатую, как лапка паука.

— Почему нельзя? — пожал плечами ротмистр. — Сейчас я кого-нибудь из них выцелю.

Он прижал приклад к плечу и зажмурил левый глаз.

— Вот чего мне не хватало в Трансваале, так это родной трёхлинейки. Конечно, немецкие «Маузеры» тоже ничего, а вот «Ли-энфилды» в сущности своей...

Не договорил. Задержал дыхание и нажал на курок.

— ... дерьмо.

Пулемет клюнул носом землю и захлебнулся.

— Ай, ротмистр! Ай, чертяка! — привстал на одно колено Петров, готовясь бросить роту в штыковую.

Увы, рано.

«Максим» выровнял ствол, затарахтел, посылая пригоршни горячей смерти в сторону цепи.

Приободренные было метким выстрелом Николая Андреевича добровольцы вновь рухнули ничком в грязь.

— Стыдно, господа, стыдно! — раздался над головой громкий, чуть хрипловатый голос. — Вы же офицеры! Русские офицеры!

Подполковник обернулся — над ним нависала белая папаха, под которой виднелись давно небритые щеки и искаженный в презрительной гримасе рот.

— Я, Сергей Леонидович, нижние чины на германском фронте вот так вот, за здорово живешь, под пули не бросал, — голосом обреченного, но твердо отвечал Петров. — А уж офицеров тем более не брошу.

Марков перевалился с каблука на носок, привстал на цыпочки, бравируя пренебрежением к свистящим вокруг пулям.

— Что ж, господа, устали — отдыхайте. Не сыровато лежать? Глядите, не простудитесь. А я пойду, пожалуй. Скучно тут, знаете ли...

Генерал пружинистым шагом прошел между ротмистром и юношей-кадетом. Николаю Андреевичу почему-то бросились в глаза голенища хромовых сапог — правое надорвано и наспех застегано белой дратвой.

— Погодите, Сергей Леонидович, — привстал подполковник. — Положим половину людей. И так уже, — он махнул рукой, — Краснянский и Власов убиты, Лазарев ранен. Кажется тяжело.

— Нечего годить, — отрезал Марков. — На том свете годить будем.

Сорвал папаху, закричал, срываясь на фальцет:

— Господа офицеры! За Бога, Россию и Корнилова!!! За мной! Ура!!!

И бросился вперед, переходя на трусцу.

Цепь поднялась. Офицеры дали залп с колена, и пошли за командиром. Вжимали головы в плечи, опасливо провожали краем глаз горячую, пахнущую горелым порохом и металлом смерть, но пошли.

Пожилой ротмистр выстрелил еще два раза, метя в мелькающий за щитком «максима» черный бушлат, а потом побежал, до боли вцепившись в полированный приклад.

— За Корнилова! Ур-р-ра!!!

На бегу Николай Андреевич пару раз оглядывался на искаженное яростным криком лицо Серёжи, потом под ноги ему свалилась фигура в долгополой кавалерийской шинели. Перепрыгивая тело, ротмистр узнал убитого — капитан Грузской, еще вчера вечером мечтавший о бане и читавший по памяти стихи Гумилёва.

Пулемет внезапно замолк.

Вот и неглубокие, с ленцой отрытые не на полный профиль, окопы красных. Перекошенные страхом лица, спины в серых солдатских шинелях, втоптанная в жирную глину бескозырка.

Далеко впереди, позади станционных построек тоже крики ура, перестук ружейных выстрелов.

— Корниловцы в тыл зашли! — на бегу бросил подполковник. — Не выдал Неженцев, вовремя поспел.

Бой закончился быстро.

Еще мгновение назад люди кричали, стреляли, тыкали друг друга штыками, готовые, казалось голыми руками рвать противника... И вдруг на тебе — тишина. Только одиночные выстрелы — добивают спрятавшихся большевиков, да стоны раненых. Своих раненных, потому что чужих приканчивали без малейшего сострадания. В этой войне пощады не давали и не просили.

Николай Андреевич присел, привалился плечом к пристанционному забору из крашеного в весёленький голубой цвет штакетника. Сплюнул под ноги густой тягучей слюной. Ярость и накал борьбы сменились отупляющим холодным безразличием. Что-то кричал, надрываясь, Марков. Кажется, благодарил. Подполковник осматривал личный состав, недовольно качал головой, подсчитывая потери.

Окруженный десятком текинцев прорысил вдоль станции Корнилов. Такой же усталый, как и его мышастый калмыцкий жеребец. Трехцветное полотнище флага трепетало на длинном древке в руках темноликого командира конвоя.

— Что худо, Николай Андреевич? — Петров задержался на секундочку. — Не те ваши годы, чтоб в штыки бегать.

— Пустое, Иван Карпович, — отмахнулся ротмистр, — не в таких переделках бывал. Вы Сережу не видали?

— Подпоручика Ларина? — ротный посуровел.

— Его.

— Боюсь вас огорчить. Знаю, вы к нему как к сыну относились...

— Оставьте, господин полковник, я ж не барышня кисейная. Что с ним?

— Видел, упал. Как вдоль насыпи бежали. Вроде споткнулся, а сейчас нигде не вижу.

— Спасибо, пойду поищу, — Николай Андреевич поднялся — усталости словно и не бывало.

Подпоручика он нашел, как и сказывал подполковник Петров, у подножья высокой железнодорожной насыпи. Сергей лежал лицом вниз, подтянув колени под живот, словно собирался встать. Но встать уже не мог. Никогда. Тонкая струйка крови перестала течь из простреленного виска, загустела, слиплась сосульками на русом вихре.

Ротмистр сел где стоял — на влажный, покрытый капельками росы щебень. Прикрыл остекленевшие глаза покойного.

— Прости, Ученик. Если сможешь... Стань тем, кем всю жизнь мечтал.

Заскрипели камешки под подошвой сапог.

— Ротмистр Пашутин, — подошедший поручик дернул щекой, поправил висящую по-охотничьи — дулом вниз — винтовку, — подполковник зовет.

— Передайте подполковнику — сию минуту буду.

Поручик ушел быстрым шагом, поддерживая правой, здоровой, рукой заведенную в перевязь левую.

Пашутин наклонился над телом Ларина, расстегнул шинель и вытащил из внутреннего кармана изящный, вырезанный из желтоватой кости амулет — сжавшийся для прыжка зверь, по виду — волк, но с головой человека. Секунду, другую постоял в бездействии. Только глубокая морщина легла между насупленных бровей. Потом тонкие и обманчиво слабые пальцы сжались, напряглись. Амулет хрустнул и осыпался на едва проклюнувшуюся травку — одни верхушечки, не поймешь, какую именно — костяной крошкой.

3

Март утверждался в своих правах. Все чаще пригревало солнце, озимой пшеницей зеленели поля.

Добровольческая армия ползла волнистой кубанской степью, как раскормленная до немыслимых размеров тысяченожка-кивсяк. Огрызалась ружейным и редким артиллерийским — каждый снаряд на счету — огнем от наседающих разрозненных отрядов Автономова и Сорокина[1]. Вышибала яростными штыковыми ударами из станиц и хуторов наиболее упорные группы красных, зеленых, серо-буро-малиновых...

Дружно, корниловцы, в ногу,

С нами Корнилов идет;

Спасет он, поверьте, Отчизну,

Не выдаст он русский народ...

Николай Андреевич Пашутин шагал по изувеченной тысячами сапог, вспоротой тележными колесами земле. Шагал в колонне Офицерского полка. Несмотря на пятьдесят прожитых лет не отставал от молодых и не «пас задних» в стычках. Однако смерть Ларина что-то надломила в его душе. Ротмистр ни с кем не заводил разговоров, словно немой. Только кратко, зачастую односложно, отвечал на вопросы. На привалах чистил винтовку или молчал, опять таки, глядел в одному ему видимую даль.

После ожесточенного сопротивления под Усть-Лабинской большевики неожиданно оставили станицу Некрасовскую без боя.

Изрядно поредевшая рота Петрова набила покинутую избу на краю станицы, как петербуржцы конку в день тезоименитства государя-императора. Полыхала жаром печь, дожирая остатки брошенных неизвестными хозяевами стола и лавок. О том, чтобы прилечь, отдохнуть не шло и речи. Пашутин привалился поясницей к стенке, немало не заботясь о том, что вымазывает венгерку о затертую побелку, опустил голову на колени. Постарался хоть ненадолго забыться во сне.

— Совсем плох наш ротмистр, — долетел до его ушей приглушенный голос.

Наверное, произнесший фразу офицер надеялся, что не будет услышан. Напрасно. Николай Андреевич не только расслышал, но и узнал голос — корнет Задорожний.

— Не пора ли в обоз? — отрывисто бросил второй — капитан Алов, легко контуженный под Лежанкой, а потому злой на весь свет. — Старикам там самое место.

— Когда вы, Борис Георгиевич, стрелять научитесь, как Пашутин, — оборвал его Петров, — или хотя бы вполовину так, я обещаю поговорить с ним насчет обоза.

Несколько человек сдержанно засмеялись. Алов зашипел в усы, как завидевший терьера кот, но ума не спорить хватило.

«Моя это война? — подумал Пашутин. — Убивать одних людей, защищая других. Или не людей я защищаю, а рухнувший в одночасье порядок, уклад жизни? Или я просто мщу? За превращенный в пепелище замок Будрыса, за слипшийся от крови черный локон Агнешки, за обезображенное, истыканное штыками тело Айфрамовича? Как мне оправдаться? Не перед людьми, перед самим собой и своей совестью? Как объяснить Финну смерть молодого, перспективного члена общества, еще не прошедшего период ученичества?»

Взвизгнула несмазанными петлями дверь, впустив стылый воздух подворья, и сиплый, сорванный голос устало произнес:

— Господа, ротмистр Пашутин здесь?

— Здесь был, — откликнулся Задорожний. — Отдыхает.

— Здесь я, здесь, — Николай Андреевич одним движением поднялся. — Чем обязан?

Вошедший офицер, вопреки замученному голосу, выглядел молодцевато и, судя по совсем короткой щетине, довольно часто находил время для бритья.

— Господин ротмистр, вас полковник Неженцев просит прийти.

— Что за штука? — удивился Петров. — Зачем?

— А, ерунда, — махнул рукой посыльный, — перебежчика взяли. Сказался офицером. Нужно подтвердить.

— Ну, что, пойдете, Николай Андреевич? — подполковник повернулся к Пашутину.

— Если Митрофан Осипович просит, — ротмистр развел руками. — Вдруг, правда, знакомого увижу?

[1] Автономов Алексей Иванович (1890 — 1919 г.г.) — красный военачальник, участник Первой мировой и Гражданской войн. Главнокомандующий вооруженными силами Кубанской советской республики.

Сорокин Иван Лукич (1884 — 1918 г.г.) — красный военачальник, участник русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Главнокомандующий Красной армией Северного Кавказа.

4

Полумрак штабной избы Корниловского полка ожесточенно сопротивлялся слабеньким атакам замызганной керосинки. Держал позиции, как хорошо врывшаяся в землю пехота.

Аккуратный и подтянутый Неженцев, любимец Корнилова, да и всей добровольческой армии шагнул навстречу Пашутину из-за стола. На черкеске тускло отсвечивал георгиевский крест.

— Вы уж простите, господин ротмистр, сорвали вас, понимаешь... — полковник попытался перебороть зевок, но не сумел. — Вы же в пятом гусарском служили?

— Так точно, господин полковник. Пятый гусарский. Александрийский. Эскадронный командир. Потом командовал разведкой полка, — Николай Андреевич подошел поближе и разглядел набрякшие мешки под глазами Неженцева, серую от постоянного недосыпа кожу, туго обтянувшую скулы.

— Тогда помогите нам, пожалуйста. Задержали вот, понимаешь... — Митрофан Осипович кивнул на ссутулившегося на лавке человека. — С патрулем по-французски заговорил, одежда казачья... Черт знает что! Сказался гусаром из пятого александрийского.

В это время задержанный поднял голову и, встретившись глазами с ротмистром, встал.

— Николай!

— Саша! — удивленно воскликнул Пашутин, невольно делая шаг вперед.

Ошибки быть не могло — светлые, пускай и давно не мытые, волосы зачесаны назад, зеленые, усталые глаза, независимый разворот плеч. Шрам в уголке рта — вроде как кто-то «галочку» поставил.

— Вижу, узнали, — проговорил штабс-капитан, приведший Пашутина.

Николай Андреевич кивнул.

— Прапорщик Чистяков Александр Валерьянович. На германскую пришел вольноопределяющимся. Под моей командой с марта пятнадцатого года. За храбрость представлен к Георгию четвертой степени. Осенью шестнадцатого произведен в прапорщики.

— Так, — Неженцев побарабанил пальцами по столу. — Вы можете за него ручаться?

— Да, — Пашутин не колебался ни мгновения. — Как за самого себя.

— Так, так... Господин Чистяков, вы каким образом к нам выбрались?

— Прибыл в середине февраля в Новочеркасск. Думал, поспею, — утомленно проговорил прапорщик. — Спрашивал о Корнилове. Мне сказали, что в Ростов ехать поздно. Отправился за Дон. Догонял. От большевиков скрывался. Потому двигался медленно, но, как видите, догнал.

— Казацкое обмундирование, оружие откуда?

Чистяков нехорошо усмехнулся.

— А это меня еще под Лежанкой разъезд донцов арестовать хотел.

— И что?

— Да ничего. Я у них вовремя красные ленточки на папахах разглядел. Не дался.

— Вот так вот разъезду и не дался, понимаешь... — нахмурился Неженцев.

— Прошу прощения, Митрофан Осипович, — вмешался Пашутин. — Я прапорщика в деле видел не раз. Сколько их было?

— Казачков? Двое. Жалко их. Не на ту сторону встали, сердяги.

— Двое Чистякову не помеха, — Николай Андреевич развернулся к Неженцеву. — Верю. Сам учил.

Командир ударного полка помолчал, выстучал ногтями по столешнице увертюру к «Хованщине». По крайней мере, Пашутину, не отличавшемуся особым музыкальным слухом, так показалось.

— Ладно! Верю. Могу дать рекомендацию для Сергея Леонидовича. Зачислим прапорщика в Офицерский полк. Вы ведь не откажетесь вдвоем служить? А то переходите ко мне, господин ротмистр.

— Благодарю, Митрофан Осипович. Коней на переправе не меняют. Все равно, одно дело делаем, — пожал плечами Пашутин, — а я к своей роте привык.

— Ну, как знаете. Не смею более задерживать.

Офицеры раскланялись. Ротмистр со старым однополчанином вышли из штаба Корниловского полка.

— Ну, здравствуй, Ученик, — Николай Андреевич порывисто обнял Чистякова, коснулся щекой светлой щетины.

— Здравствуй, Наставник. Не чаял уж свидеться.

Острый серпик месяца низко навис над островерхой крышей станичного правления, словно ожидая цепких лапок Солохиного ухажера. Вдали перекликались часовые. В воздухе носился аромат весенней свежести и пробуждающейся от спячки земли.

5

И снова месили прохудившиеся сапоги липкую землю, в которой вязли колёса подвод и проваливались копыта коней. То ли по незнанию, то ли легкомыслию командования, армия угодила в край, сочувствующий большевикам. Зажиточное казачество осталось севернее, а здешняя голытьба не спешила оказывать содействие поборникам «старого режима». Хутора оставались не просто пусты, с них увозили всё, что можно было использовать как фураж или провиант. Пришлось урезать дневной рацион. Длинная, многоногая и многоголовая колонна ползла на юго-запад. Если раньше Корнилов, Деникин и Алексеев ещё колебались, не лучше ли подождать в какой-нибудь станице или в Майкопе соединения с частями кубанского краевого правительства, не так давно бросившего Екатеринодар, то после станицы Некрасовской всякие сомнения отпали. Погода портилась, начались обложные дожди. Где эти казачки? Прорываются к Майкопу? Разбиты войсками Автономова? Просто потерялись в степи и разбежались по зимникам? Нет, промедление смерти подобно, как учил Александр Васильевич Суворов. Весной восемнадцатого года время работало против добровольческой армии. Остановишься, проявишь нерешительность, потеряешь всё. Только штурм, только победа.

Разъезды из конных дивизионов Гершельмана и Глазенапа рысили по обе стороны походного порядка. Дозоры не рисковали забираться далеко вперёд. В любой миг можно было нарваться на превосходящие силы противника — трусоватого и осторожного, не стремящегося ввязываться в открытый бой, но готового с радостью наброситься на слабого истощённого врага. Редкий день обходился без перестрелки, после которой сытые донские кони местных жителей легко уносили своих седоков от погони. Каждую ночь часовые поднимали тревогу.

Николай Андреевич, к удивлению всех офицеров отряда, воспрянул духом после встречи с Чистяковым. Теперь его задору втайне завидовали даже юные и полные сил прапорщики. Ротмистр первым бросался вытаскивать из грязи завязшую подводу, иной раз брал винтовку у валящегося с ног, уставшего однополчанина, даже если тот был лет на двадцать моложе. Прибившийся к «добровольцам» в Некрасовской прапорщик Чистяков от него не отставал. Благодаря его непоказному жизнелюбию и прибауткам, которые оказывались всегда к месту, рота Петрова подтянулась и дважды была отмечена Марковым, как лучшая в полку.

Но чем ближе к Екатеринодару, тем тяжелее становилось идти.

Дневные дожди сменялись ночными морозами. Одежда не успевала просохнуть и покрывалась коркой льда. Бивачные костры мало спасали. Да и много ли их разожжёшь в степи? Ковыль и типчак на дрова не нарубишь.

Деникин окончательно слёг с бронхитом. Николай Андреевич видел его в кибитке, укутанного одеялом по самые глаза. Поверх папахи — башлык, покрытый инеем. Заострился нос, резче очертились скулы. Только стёклышки пенсне напоминали прежнего Антона Ивановича. Алексеев, хмурый и нахохлившийся как сыч, сидел напротив него, и что-то говорил, говорил, говорил, взмахивая в такт словам правой ладонью, а левой придерживая запахнутую на горле шинель.

Полную противоположность представлял Корнилов. Ежедневно в седле от рассвета до заката. Скуластый, как печенег, посеревший от недосыпа и нервного напряжения. Но подтянутый и бодрый. Один его вид вселял уверенность и надежду на благополучный исход казалось бы безнадёжного дела. Позади генерала, как обычно, рысил конвой из текинцев, сухопарых, темнокожих, словно вырезаны они из дерева, а после выдублены знойными ветрами пустыни.

Под Ново-Дмитриевской офицерский полк первым форсировал быструю Шебшу, отбросив в короткой перестрелке большевистские части. Офицеры шли по грудь в ледяной воде, держась за конские хвосты. Мокрый снег бил в лицо, немели пальцы. Выбравшись на противоположный берег, люди не могли согреться — приплясывали, толкались плечами, жались друг к дружке. Мест у костров не хватало.

Вдобавок к непогоде начала работать неприятельская артиллерия. Заржали, заметались кони, обрывая постромки. На переправе опрокинулась пушка.

Гранаты ложились всё ближе и ближе, взрывая чёрными кляксами снежную целину. Одна угодила в костровище. Разметала по сторонам людей. Кто-то полз, марая кровью снег, кто-то остался лежать не подавая признаков жизни.

Упругая волна воздуха толкнула Николая Андреевича в спину, бросила лицом в липкий снег. Упираясь руками, он через силу приподнялся. В ушах стоял колокольный звон, бегущие мимо сапоги двоились и троились. Чьи-то руки подхватили ротмистра под локти.

— Живой? — словно через вату пробился знакомый голос.

Чистяков?

— Живой, спрашиваю?!

— Живой, живой... — пробормотал Николай Андреевич, отстранённо воспринимая звуки собственного голоса, который казался чужим.

— Идти сможешь?

— А? Что?

— Нам в атаку!

Пашутин потряс головой. В правом ухе что-то щёлкнуло, булькнуло.

— Взводными колоннами! — командовал Петров. — Дистанция сорок шагов! За мной! Марш!

Сжимая трёхлинейку, ротмистр бежал вместе со всем по направлению к Ново-Дмитриевской. Точнее, делал вид, что бежит. Несмотря на все усилия, офицерам удавалось передвигаться только скорым шагом. Глубокий мокрый снег, в который ноги проваливались по середину голенища, сковывал не хуже, чем болотная жижа. По колонне расползались негромкие разговоры — отрывистые и короткие фразы, чтобы не сбивать дыхание. Из них стало ясно — Марков решил идти на штурм станицы, не дожидаясь пластунов Покровского, которым было приказано наступать с юга, и конницы, пошедшей в глубокий обход для удара с тыла.

Холодало, обмерзали усы. Ледяной изморозью покрывались шинели.

На ходу Пашутин косился на хищный профиль прапорщика, старавшегося не бросать Наставника одного. Глаза Чистякова то ли блестели от задора, то ли светились в темноте, выдавая истинную сущность.

Способность связно мыслить постепенно возвращалась к Николаю Андреевичу.

«Зачем мы здесь? — думал он, отчаянно борясь с мокрым шинельным сукном, которое так и норовило обвиться вокруг ног и опрокинуть. — Разве это наша война? Сотни лет Детей Протея волновали лишь внутренние беды. Да, мы жили бок обок с людьми, но старательно отмежовывались от их забот и хлопот. За исключением, разве что, извечного противостояния с Орденом Охотников. И вот теперь я бегу, сжимая трёхлинейку, а рядом со мной — один из наиболее сильных и талантливых учеников. Это при всём при том, что один из них — молодой и подающий надежды — погиб пару недель тому назад. А если ещё и этого настигнет шальная пуля или накроет шрапнельный разрыв? С кем мы останемся? На кого я смогу положиться, с кем работать на благо нашего сообщества? Нужна ли нам эта война? Люди устроили государственный переворот. И даже не один. Первый — в феврале, а за ним ещё один — в октябре семнадцатого. И теперь идут брат на брата. Сражаясь на германской, мы по крайней мере осознавали, что защищаем родной край. А теперь? Междоусобица. Каждый шаг, хоть большевиков, хоть добровольцев, ведёт лишь к ещё большему разрушению державы. Великая Империя катится в тартарары. И, главное, и те, и другие ищут лучшей жизни, но каждый — исключительно в своем понимании, не намереваясь выслушать доводы противоположной стороны. Нам это зачем? Дети Протея всегда встраивались в любое человеческое сообщество...»

Бросая мокрый снег из-под копыт, проскакали четверо всадников.

Впереди — ровный и невозмутимый Корнилов. Чистяков проводил его долгим пристальным взглядом. Следом за командующим ехал, ссутулившись в седле Романовский. Начальник штаба хмурился и втягивал голову в плечи. Их сопровождал адъютанты Лавра Георгиевича — подпоручик Долинский и корнет Хаджиев. Первый белокурый, второй — чёрный, как головешка, со злыми, острыми глазами. Штабная кавалькада обогнала пехоту и скрылась в метельной круговерти.

Ещё полчаса борьбы с непогодой, которую только сторонний наблюдатель мог назвать ходьбой, и обостренным нечеловеческим слухом Николай Андреевич различил голос Маркова:

— Промедление смерти подобно, господа! Полку рассыпаться в цепь. Атаковать неприятеля! За Бога, Империю и Корнилова! Ура!

— Рота! Цепью! Дистанция три шага! В атаку! Марш! — продублировал подполковник Петров.

— Ура... Ура... Ура... — нестройно, но решительно отозвались офицеры, разворачиваясь для атаки.

Ледяное крошево летело в лицо. Смёрзшиеся дождинки секли щёки. Слезились глаза.

Николай Андреевич сжимал винтовку, как смытый волной моряк цепляется за нижнюю планку штормтрапа. Даже обострённые чувства, подаренные нечеловеческой природой, не помогали. Где станица? Там, впереди, за неясной серой пеленой метели. Там враг, невидимый и неслышный до поры до времени. Где свои? Впереди первая линий цепи — призрачные тени, напоминающие сказочных существ из-за надвинутых поглубже башлыков. По бокам тоже. Справа — Чистяков, идущий упругим шагом, а слева — поручик Синцов, слегка прихрамывающий из-за старой раны. Где-то впереди генерал Марков в неизменной белой папахе. А далеко позади продолжают переправляться через Шебшу добровольцы и длинный обоз.

Внезапно белесый мрак разорвали огоньки выстрелов. Затарахтели пулемёты.

Споткнулся и неловко упал поручик Синцов.

Пашутин припал на одно колено, выстрелил, целясь на мерцающие вспышки.

Передёрнул затвор.

Страха не было. Только злость.

— Ура!!!! — пронеслось над цепью.

— За мной! Вперёд! — отчаянно, закричал ротный Петров. — Ура!

— А-а-а! — подхватили офицеры.

Николай Андреевич не помнил, как за спиной оказались те полторы-две сотни шагов, что отделяли его от околицы станицы. Свистели пули. Падали люди — иные молча, как снопы, иные кричали от боли, отчаяния и обиды — почему я, почему не сосед справа или слева? Пулемёты захлебнулись один за другим. Пришла пора рукопашной.

Первого из выскочивших ему навстречу красных ротмистр застрелил в упор, даже не целясь. Мужичок в шинели нараспашку и с нечесаной бородой жалобно ойкнул, закатил глаза и повалился, цепляясь непослушными пальцами за плетень. Второго свалил Чистяков ударом приклада. Третий — коренастый казак с лихим чубов, выбивающимся из-под папахи — успел махнуть шашкой. Пашутин вбил ему штык между рёбер. Потянул винтовку на себя, упираясь корчащемуся врагу ногой в живот...

— Psja krew![1]

Николай Андреевич сам не осознавал, почему иногда, злясь, переходил на польский. Может, сказывалось давнее знакомство с Краковским отделением Детей Протея?

Штык сломался, оставив добрые две трети в теле казака.

И какой толк теперь от винтовки в рукопашной?

Забросив трёхлинейку за спину, Пашутин наклонился и выкрутил из судорожно сжатого кулака эфес шашки. Примерился. Тяжеловата, армейского образца. Но рукоять легла в ладонь, как влитая.

Прапорщик терпеливо ждал, заряжая винтовку патронами, которые извлекал из кармана шинели.

— Побежали дальше?

— Побежали.

Бой шёл уже по всей Ново-Дмитриевской. Каждый дом, каждый лабаз, каждый хлев брали с боем. Добровольцы и красные смешались в кровавой круговерти, и уже никто не мог сказать — впереди неприятель или позади. Но ярость и отчаяние офицеров сделали своё дело. Огрызаясь и отстреливаясь, большевистские отряды откатились на противоположную околицу. Стоявшие там резервные части не ожидали такого быстрого отступления своих и не успели занять оборону — выскакивали из домов, где отогревались, растрёпанными, с незаряженными винтовками и, не слушаясь команд, побежали вместе с остальными.

Подполковник Петров, легко раненный в плечо, надсаживая горло, собрал изрядно поредевшую роту и повёл её к станичному правлению. Пашутин и Чистяков присоединились к однополчанам. По всей Ново-Дмитриевской слышались ещё выстрелы и крики. Добровольцы пленных не брали. Просто не хватало людей, чтобы охранять их, да и тратить на них провиант, которого вечно не хватало, не собирался никто. Потому комендантский отряд попросту расстреливал бросивших оружие, да и прочие офицеры не далеко от них отставали. И не из-за какой-то изощрённой жестокости, а из самых что ни на есть практических соображений — всякий, кого сегодня пожалели и отпустили на все четыре стороны, завтра мог снова взять в руки оружие.

Приземистое здание правления ещё обороняли. Из двух окон стреляли наугад. Судя по звуку — наганы и маузеры. Из третьего короткими очередями бил ручной пулемёт.

Рота легла в раскисшую грязь. Часть офицеров укрылись за ближайшими домами и заборами.

— Слюшай, полковник! — Николай Андреевич узнал голос корнета Хаджиева. — Выбивай их, да! Сейчас генерал тут будет! Все будут! Гони краснопузых, да!

— Рота! — Ответил дрожащий от с трудом сдерживаемой злости голос Петрова. — Пачками! Огонь!

Пашутин знал, как их командир бережёт личный состав. Если адъютант потребует немедленной атаки, то может услышать о себе много нелицеприятного.

Затарахтели беспорядочные выстрелы.

Ротмистр высунулся из-за угла, вскинул винтовку к плечу. Пять раз подряд нажал на спусковой крючок, целясь в окно, изрыгающее пулемётные очереди. Поднявшийся рядом Чистяков добавил свои пять пуль. Кто из них оказался удачливее, сказать трудно, но «льюис» заглох, захлебнулся, выпустив последнюю очередь в истоптанный снег перед правлением.

— За мной! Вперёд! — гаркнул Петров.

Офицеры рванулись на штурм. Первые, кто взбежал на крыльцо, забарабанили прикладами в запертую дверь. Штаб-капитан Розен сунулся было к окну, но получил пулю в упор и крестом распластался в палисаднике. Корнет Задорожний, низко пригибаясь, подбежал к подоконнику и, подняв «браунинг» над головой, семь раз выстрелил в темноту. Наугад, и, скорее всего, не попал.

— Бомбой бы их... — прошипел Чистяков, привалившийся спиной к стене в шаге от Николая Андреевича.

Ротмистр молча перезаряжал винтовку. Несмотря на метель и пронизывающий до костей холод, он с наслаждением вытянул ноги, сидя на снегу, и положил шашку на колени. Хорошее оружие — добрая сталь да и заточка отличная. Пашутин не считал себя великим мастером-фехтовальщиком, но удар ему правильно поставили ещё в прошлом веке. Сегодня старые и, казалось бы, давно забытые навыки пригодились. Самое малое троих красных он отправил в гости к Богу... Или к кому они там уходили после смерти? Может, к Карлу Марксу? «Нет бога, кроме Маркса, и Ленин пророк его...» — промелькнула внезапная мысль, которая в другое время и в ином месте могла бы вызвать улыбку. Сейчас вместо веселья сам собой возник звериный оскал. Оборотень-универсал, входивший в высшие круги сообщества Детей Протея и потративший большую часть жизни на борьбу с теми из собратьев, кто по той или иной причине нарушают старинный Закон о неубиении человека, даже слегка испугался себя такого...

В этот миг на площадь перед станичным правлением выехала кавалькада — генерал Корнилов со штабом. Пашутин разглядел усищи Эльснера, хмурого Романовского и горбатящегося в седле, куда он пересел из повозки перед началом боя, Деникина. Рядом с главнокомандующим рысил озирающийся по сторонам Долинский.

— Куда ж они выперлись... — крякнул Петров. Бросился навстречу. — Господа! Господа! Рано ещё...

Очередь из «льюиса», грянувшая прямо над ухом у Пашутина, перерезала подполковника пополам. Пули разбросали снег в аршине от копыт мышастого генеральского жеребца.

Николай Андреевич снизу, без замаха ударил шашкой по толстому, похожему на самоварную трубу, кожуху. Следующая очередь пошла над головами штабных. Деникин прижался к гриве коня. Романовский рванул повод так, что его дончак ударил крупом ширококостного гнедого под Эльснером. Один лишь Корнилов не пошевелился. Ни единый мускул не дрогнул на лице Лавра Георгиевича. Всё это ротмистр успел заметить, поскольку время, казалось, остановилось для него. И лишь когда, схватившись за край подоконника, в черноту окна размазанной тенью влетел Чистяков, события продолжили разворачиваться с привычной скоростью.

Пулемёт заглох. Теперь уже навсегда.

Долинский справился с артачащимся конём и выскочил вперёд, прикрывая собой главнокомандующего.

Выбитая дверь упала внутрь дома и в правление ворвались «добровольцы».

Крики, выстрелы, топот ног.

Словно какая-то сила толкнула Пашутина выскочить на крыльцо:

— Первый взвод! Обходи справа! Второй взвод в дом! Пленных не брать! Третий взвод! Беглый огонь по окнам!

В считанные минуты кипевшие яростью офицеры очистили здание. Кое-как отстреливаясь, красные выкатились через чёрный ход, попали под удар первого взвода, оставляя на снегу тела убитых и раненых, побежали к северной околице.

— Ваше превосходительство! — отрапортовал Николай Андреевич, прикладывая ладонь к козырьку. — Станичное правление свободно!

Корнилов, сохраняя прежнюю невозмутимость, спешился.

— Где офицер, ворвавшийся первым?

Пашутин оглянулся.

Его ученик как раз сходил с крыльца, поправляя полуоторванный рукав шинели.

— Прапорщик Чистяков.

— Взгляните, господа, — генерал обернулся к штабным, которые передавали поводья ординарцам. — Вот на таких людях и держится Россия! Что бы мы делали без них?

В четыре шага он поравнялся с Чистяковым, порывисто обнял его.

— Благодарю вас, прапорщик, за службу! Россия-мать не забудет вас! — повернулся к Пашутину. — Вы приняли командование ротой? Почему?

— Подполковник Петров убит.

— С сего момента вы — командир роты. Так и доложите Маркову.

— Есть! — Козырнул Пашутин, совершенно не понимая, зачем ему этот ворох забот?

Кроме того, ему не давало покоя обострившееся, как всегда в мгновения опасности обоняние. Если от Лавра Георгиевича исходил твёрдый аромат решимости и спокойствия, но смрад ненависти, окружавший прапорщика, едва не сбивал с ног... Однако новое назначение совершенно не оставляло времени для неторопливых размышлений и попыток разгадать головоломку. Проводив взглядом скрывшийся в правлении штаб, Пашутин побежал тяжёлой рысцой вокруг здания собирать роту. Нравится тебе или не нравится, а приказ есть приказ.

[1] Сукин сын! (польск.)