Дружина

Глава 1 Ранение

Стон, даже не стон – предсмертный скрежет последнего из врагов, замер. Он посмотрел на свой обоюдоострый в Суздале кованный меч. Знаменитым Людотой-Мастером. С зазубринами. С которого стекали теплые капли крови. В наступившей тишине ощутил, как тяжелым доспехом словно наваливается на него усталость. Да и ранен он вдобавок ко всему.

В кутерьме боя этого не заметил. А сейчас вот бок отдавал тупой болью и голова начинала предательски кружиться. Не хватало рядом с зарубленным и только-только навек замолчавшим хазарином рухнуть. На глазах у дружины. Он еще крепче сжал рукоять меча с изображенным на ней змеевиком – оберегом, долженствующим защитить от смерти и болезней. Защитит? А кто ж его знает.

– Хевдинг ранен, – прохрипел кто-то за спиной, – Свен, кажется. Здоровенный детина. И совершенно белобрысый, с заплетенной в две аккуратные косы рыжей бородой. Ему б гриднем быть, молод совсем. А он ишь чего удумал: в старшую дружину напросился. Взяли. Уж больно крепок и во владении секирой искусен. Разве что о его юной неразумности напоминала привычка корчить из себя берсерка: что в походах на ромеев, хазар или булгар, что в полюдье, Свен норовил без шлема покрасоваться и поорать что-то дикое и истошное в бою.

Дружинники над Свеном посмеивались. Только за спиной. Если посмеиваться в лицо, то по лицу же и схлопотать, не ровен час, можно. На привале Свен любил с секирой поиграться. Завораживало. Так гридни тут же сбегались. Посмотреть. Да и не гридни – тоже.

Свен подхватил хевдинга подмышки. Придержал. Не дал упасть. Тут же и Ипа подоспел. Печенег. Не в пример Свену невысокий, даже, пожалуй, самый невысокий в дружине. В меховом темно-синем и доходившем ему до колен халате-безрукавке и поверх него – кольчуге, в остроконечном шлеме. Кривоногий, приземистый, смуглый, с бритой бородой и слегка и раскосыми глазами. Ипа напоминал воинам колдуна. Он и вправду в травах разбирался. Знал разные заговоры. Слыл в дружине за шамана и лекаря, но при этом, в отличие от Свена, был крещеным. И даже как-то доверил хевдингу свое полученное в крещении имя – Василий.

Дело ясное – в дружине все свои. И даже – братья. Но все равно: нельзя настоящее имя свое называть. Иначе получит человек власть над тобой. Магическую. И все – пиши пропало. А хевдингу можно. Это ж он пару лет назад пощадил раненого Ипу, собственным убитым конем придавленного и потому не успевшего, после отраженного дружиной набега, ускакать с сородичами в степь. Свен, вон, уже и секирой взмахнул, чтобы, значит, ее на шею Ипину опустить, да тут услышал хевдинг произнесенное по-гречески: «Прими, Господи, душу мою».

Ох и непривычно эти слова звучали в устах печенега. Но звучали. В последний момент хевдинг отвел, точнее – оттолкнул, руку скандинава и поймал на себе его недоуменный взгляд: Свен по-гречески ж ни бельмеса не понимал. А хевдинг крещеный был. Давно уже, еще когда молодым совсем в Варяжской страже басилевса ромеев служил. Сначала-то и не собирался. Креститься, в смысле.

В страже вообще как-то к этому спокойно относились: иные крестились, иные умудрялись делать это и по нескольку раз. «Чтобы удача возросла», – говорили. А один вообще веру сарацин принял, когда халифу в Кордове служил. И заслужил у воинов уважение: так, как он, не молился в страже никто. Даже христиане, не говоря уже о тех, кто почитал Одина. И вина в рот ни брал, и от свинины нос воротил. А как про Кордову рассказывал и службу у халифа – заслушаешься, особенно про гурий, встречавших павших за веру воинов, стражникам слушать нравилось.

И вот как-то хевдинг – тогда еще и обыкновенный воин с только-только пробивающейся бородой – увязался со своим товарищем, Эйстейном, в церковь Святой Софии. Он уж не раз мимо нее проходил, но вот зайти все как-то не решался. Эйстейн крещеный был и товарищу все говорил:

– Крестись, Христос со святым Георгием, а никакой ни Один ведь даруют нам победу в битвах.

– А если погибну, я тогда к Одину в Вальгаллу не попаду, так, что ли?

– Попадешь, только там ни Один никакой за царским столом, а Христос. Настоящий Царь и воин. И святой Георгий подле него.

За разговорами по мощеной многолюдной улице, по которой средь многоголосого разноязычного гомона гулко грохотали повозки раздавался стук копыт, и дошли до церкви.

Вблизи она оказалась еще больше. Будущий хевдинг помялся перед вратами, попереминался с ноги на ногу, да и переступил порог. Точнее Эйстейн его за локоть затащил, заодно и шапку с головы стянув. Как зашел варяг, так и ошалел. И про Одина тотчас позабыл. Это потом ему товарищ рассказал о Божественной Литургии. А тогда он и понять не мог: то ли на небе уже, то ли на земле еще.

В общем как-то враз сомнения рассеялись: Христос, или как его еще ромеи мудреные – а у них, у ромеев, все мудреное – называли: Пантократор, и есть настоящий и басилевс, и конунг. На следующий день крестился. А пока служил, то и на греческом сносно говорить научился.

В общем, выходили Ипу. Оказалось, что крестился он во время набега на земли дунайских булгар, где они разграбили какой-то монастырь. И когда уже Ипа схватил в одной из монастырских церквей в охапку какую-то утварь и пошел к выходу, на колени перед ним рухнул нестарый еще монах, на чистом печенежском языке предложивший себя в рабство, но только просил все эти сосуды не уносить – мол, священные они.

– Я тебя и так в рабство могу забрать, – усмехнулся Ипа и пнул его ногой. Монах аж отлетел в сторону и как-то нелепо завалился на бок. Но не успокоился, схватив Ипу за сапог и продолжая что-то верещать, со слезами на глазах, перемежая печенежские слова с греческими.

Ипа отпихнул его, но потом что-то перевернулось в его душе, что – он и сам не смог толком объяснить. Печенег повернулся и водрузил все почти утащенное обратно. Откуда взял.

– Не знал я тогда, что вошел в алтарь и, в числе прочего, потир прихватил, – рассказал как-то Ипа хевдингу, вздохнул и перекрестился.

А монах тот потом сам за ним увязался, хотя кочевник только рукой, точнее – плетью, на него махнул: – На кой ты мне?

Но тот настырным оказался: схватился за стремя Ипиного коня и бежит рядом. Печенег только плечами пожал: мол, как знаешь.

На первом же привале выяснилось, что булгарин когда-то воином был. Саблей и копьем, по его же словам, владел искусно.

– Покажи! – приказал Ипа.

Показал, хотя и нехотя – монахам-то запрещено оружие в руки брать. И стал с тех пор Ипу обучать. Печенег-то из составного лука хорошо стрелял, а глядя, как монах с копьем да саблей управляется, осознал: встреться они в поле – не ушел бы он живым.

А еще монах про Христа рассказывал. Только не то, что Эйстейн. В рассказах булгарина Христос представал как Бог Любви, прощающий своих врагов и подставляющий вторую щеку. Последнее до Ипы доходило с трудом. Точнее – не доходило совсем. Но вечерами он долго смотрел на звездное небо и все бормотал: «Тэнгри, ответь, что мне делать?»

Пока подобный вопрос он не задал монаху и получил ответ:

– Так Христос сотворил не только нас с тобой и все живое на земле, но и Тэнгри. И в Царствие Небесное тебя, коли крестишься, Христос введет, а не Тэнгри.

Подействовало. И на следующий день здесь же, в Днепре, монах крестил Ипу и тот стал Василием.

А спустя несколько дней хазарская стрела настигла булгарина. Он умер не сразу, успев попросить Ипу похоронить его по-христиански и не мстить хазарам, а пленных отпускать.

Ипа обещал. Не то что чтобы отпускал, просто не трогал, хотя от добычи никогда не отказывался.

В общем, вдвоем со Свеном они оттащили раненого хевдинга к сосне. Пока Свен придерживал его, Ипа быстро лапника натаскал, а затем Свен скинул темно-зеленую и отороченную лисьим мехом на плечах, там же застегивающуюся двумя позолоченными фибулами, шерстяную накидку и расстелил ее на лапнике.

Положили. Печенег осмотрел раненого и нашел на правом боку вмятую буквально под острым углом пластину доспеха. Аккурат под ребрами. Кьертиль – короткая шерстяная куртка под доспехом, – смягчила удар хазарского палаша. Но предотвратить попадание клинка в тело не смогла.

Свен стоял рядом и качал головой: не нравился ему этот доспех ромеев. Ламинарный. Как и сами ромеи не нравились. Свен терпеть их не мог. Доспех и в самом деле был великоват – даже поверх меховой куртки. Да и староват. Вот и не выдержал удара.

Рана оказалась глубока. Ипа быстро развязал мешочек на поясе, извлекая оттуда травы. Не глядя на Свена, проговорил:

– Быстро костер разводите и воду кипятите.

– Ага, – пробормотал Свен и вместе с подбежавшим слегка запыхавшимся Волком Хромым бросился собирать хворост. Волк и в самом деле прихрамывал, но не сильно. Был когда-то ранен печенежской стрелой в колено. Оттого поначалу на Ипу волком и смотрел. Потом попривык к нему и даже вроде как подружился с ним. И если Ипу колдуном считали, то Волка – оборотнем.Бывало, в походе каком в полнолуние проснется кто из воинов, а Волка и нет, только вой стоит поодаль.

На все расспросы Волк только отнекивался. Да и смотрел иной раз по-волчьи – исподлобья. Был он роста среднего. Из вятичей, обитавших в приокских лесах. Отороченную волчьим мехом, надвинутую до самых бровей, шапку не снимал даже летом. И спал в ней. Кольчугу не признавал и выглядел косопузым – небольшой топор всегда носил под коричневым видавшим виды кожухом – тем самым, который мехом внутрь. Только на ногах у него, как и у хевдинга, были красные кожаные сапоги. Разве что у хевдинга они были покрасивее и поновее.

Свен на них одно время с завистью смотрел. Сам-то носил кожаные башмаки с шерстяными стельками, одеваемые под вязаные шерстяные же носки. Башмаки эти завязывались ремнями на икрах. Поверх холщевых широких темно-зеленых штанов.

Волк, как-то заметив завистливый взгляд Свена, вознамерился сапоги ему отдать – у него в котомке попроще были. Запасные.Да малы они оказались Свену. На такую-то лапищу. Скандинав только рукой махнул. Досадливо. И перестал с завистью смотреть на Волкову обувь.

Сражался Волк палицей – не чета, конечно, секире Свена или мечу хевдинга, но все же. Да и управлялся с ней Волк ловко.

Вот они вчетвером и были отправлены прослышавшим о хазарах конунгом в дозор. И напоролись. У тех как раз привал был. В плен только вот не удалось никого захватить. Хазар вдвое больше было. Четверых положили. А трое ускакали.

Пятый – здоровый, почти со Свена ростом, и, судя по оружию, знатный, облаченный в кольчужную рубаху без ворота и с разрезом на подоле, с редкими для хазар наручами, бежать не собирался.

Его лица, полностью защищенного прикрепленной к остроконечному клепаному коническому шлему кольчужной бармицей, закрывавшей, в том числе, щеки и подбородок, хевдинг не видел. С ним и сцепился. Зарубить-зарубил, но и бок умудрился под персидский однолезвийный палаш подставить.

И теперь вот лежал на лапнике и плаще Свена с пересохшим горлом.

– Пить, – прошептал чуть ли не одними губами.

Ипа молча приложил снег к губам хевдинга и, обрабатывая рану, покачал головой. Хмурился печенег, не нравилась ему рана.

Свен с Волком уже разводили костер и прилаживали котел, наполненный снегом.

Хевдинг открыл глаза. Верхушки сосен на фоне пасмурного неба, крупные хлопья падающего на лицо снега – все это вдруг стало расплываться в каком-то тумане, обрывки фраз тихо переговаривавшихся его воинов словно уносились вдаль ветром. И он то ли помер, то ли впал в забытье.

27 апреля – 3 мая 2021 года. Чкаловский

Глава 2 Отдел

Голова не просто болела – раскалывалась. А память упорно цеплялась за обрывки сна. Ну да, снилось же что-то. Захватывающее. «Но что – убей, не помню», – подумал. Единственное – верхушки сосен. Да. Вот они были. Покачивающиеся. И, кажется, еще крупные хлопья снега. Все. Дальше провал. Только какое-то внутреннее ощущение, что он помирал.

Глаза открывать не хотелось. Как представил, что опять увидит этот чертов бардак: давно неметеный, непропылесошенный пол; раскиданные тут и там манатки и гору немытой посуды на кухне. И еще протекающий кран, раздражающий своим мерным капаньем. А что во рту творилось – лучше и не говорить. Собственно то, что в нем творилось, и заставило сползти с постели. Скомканной.

Как только принял вертикальное положение, голова стала раскалываться еще больше. Будто нечто в ней уже не молоточками – молотом – било изнутри черепа, грозясь пробить его и вывалиться наружу.

Кой-как он поднялся и всклокоченный, шатаясь, в семейных трусах и полустянутом носке на правой ноге добрел до кухни. До крана. Капающего. «Да и хрен с ним», – пробормотал. Чистой кружки под рукой не оказалось. Та, из которой обычно пил чай, одиноко стояла подле сковородки с недоеденным в ней чем-то, на крытом желтой клеенкой столе, и была наполнена иссиня черной жидкостью. Заваркой недельной давности. Пришлось пить из-под крана. Вода лилась по давно небритой щетине, грязной посуде и капала на пол и на полустянутый носок.

Вроде полегчало: молоточки убавили свою долботню, хотя тяжесть в башке осталась. И на душе вот все вместе скреблись: и кошки, и бурундуки и еще какие-то твари. Все никак не мог привыкнуть к тишине, хотя уж с месяц как она ушла.

Он мысленно произнес «Она» с большой буквы. Хотя раньше надо было и произносить, и думать, и ценить, и любить и прочее. А не видеть в ней живую мебель. И бесплатное приложение к нему самому. Теперь-то уже все.

То проклятое утро он все забыть не мог – память оказалась упорной и безжалостной. Проснувшись тогда после очередной ссоры, осознал, что – все. Слова закончились, как и срез жизни. Им самим раскуроченной, но в чем-то счастливый – для него, не для нее – остался позади.

В общем, вода из-под крана вернула к зыбкому существованию. Полез в холодильник. Лучше бы не лазил. Мало того, что он протекал, так в нем, кроме открытой и наполовину опустошенной банки консервов из шпрот, больше ничего не было. А, нет – в углу, вон, еще валялось надкусанное яблоко. Ни того, ни другого не хотелось.

Стал собираться на работу. Хорошо хоть жесткой привязки ко времени нет. Можно как начальнику отдела и к обеду явиться. Сколько сейчас? Глянул мутным взором в сторону висевших на кухне часов. Долго смотрел, сощурившись. Ну, ладно, минутная – так ведь, зараза, и секундная стрелки не двигалась. Застыли, в общем, часы, на полвторого. И где теперь мобильник искать в этом бардаке? Небось, еще и разряженный.

А, ну его – махнул рукой и стал собираться. Но сначала в ванну, где почему-то полотенце – постирать бы его – валялось на полу, рядом с зубной щеткой, на скомканном коврике. Прежде, нежели с трудом занес ногу в ванну, успел заметить, что часы у него на руке. Тикающие. Ею когда-то подаренные. Снял.

Долго стоял под контрастным душем, тупо поглядывая на отвисший живот, потом столь же долго числил зубы, про себя еще с усмешкой подумав: «Бессмысленно и беспощадно». Вышел вроде посвежевшим, хотя и со все той же тяжестью в башке, пустотой на душе и в мыслях. Пригладил ладонью мокрые волосы, потому как, поди, найди теперь расческу. Единственную и с двумя сломанными зубчиками. «И так сойдет», – пробубнил, стараясь не смотреть в зеркало.

Взял висевшие на спинке стула брюки, из кармана которых с грохотом вывалился мобильник с битым экраном. «Вот хорошо, еще б зарядку от него найти», – пробормотал он сам себе под нос. А, ну вот уже она, воткнута под ночником, почему-то включенным.

Напялил брюки, смятую белую – белую, это громко сказано – футболку и столь же мятый пиджак с висевшей на нитке верхней пуговицей. «Надо бы пришить», – подумал раз пятый за неделю. Минут десять искал в шкафу свежие носки. Нашел пару, в которой один-таки оказался с дыркой. «А-а, и по фиг», – решил, напяливая.

На улице стоял май и светило теплое солнце, изредка скрываясь за неспешно плывущими барашковыми облаками. Легкий ветерок освежал. Он небыстрым шагом, то есть совсем не в такт свойственной городу спешке, отправился на работу.

По дороге заглянул в «Пятерочку», взял с полки, не глядя, жестяную банку пива, долго отсчитывал на кассе мелочь, а потом свернул в сквер, в тенек, просидев на лавке сполчаса, почему-то возле урны, безучастно глядя на проходящих мимо мамаш с колясками и прогуливающихся пенсионеров, попутно вспомнив, что забыл побриться.

Наконец, через час был на работе. За заваленным бумагами столом своего тесного кабинета на втором этаже небольшого, красного кирпича, задания позапрошлого века. До революции в нем купец жил, а теперь вот филиал Института российской истории. С ним, значит, во главе.

Вскоре заглянул Сева. Высокий белобрысый молодой аспирант с зачесанными назад коротко стриженными волосами, бритыми висками и рыжей, заплетенной в две косы, бородой, в черной футболке с изображенным на ней викингом с секирой, весьма аспиранта напоминающего.

Сева год как закончил университет, поступил в аспирантуру и собирался ехать в Норвегию – писать диссертацию по какой-то совсем уж мудреной теме: об орнаменте на двулезвийных скандинавских секирах VIII века.

Аспирант был полным контрастом своего шефа. Мало того, что под два метра ростом, так и еще и накачанный и с разукрашенными татуировками руками, точнее – с выбитыми на них рунами. Массивную шею украшал болтавшийся на тонкой нитке железный молот Тора, нередко выпадающий из-под футболки.

Носил Сева камуфляжные штаны разных расцветок, а слушал скандинавский фолк-метал, выдержанный в строго языческом стиле. Работал, не вынимая из ушей наушников и потрясывая, в такт убойным композициям, головой. Иногда подпевая. На обед всегда пил пиво исключительно шведское Mangofeber dipa.

Месяц назад притащил в отдел целую коробку и широким жестом предложил всем угощаться. Шеф как-то угостился, но ему не зашло. Ибо шеф, в смысле пива, был убежденным патриотом, в том числе и по бюджетным соображениям. Сева употреблял в обед строго по банке, неизменно закусывая холодной курицей, из-за чего в отделе стоял специфический запах. К оному, впрочем, все быстро привыкли.

Вообще шефу было забавно наблюдать как однажды Сева вместе с Василием пытались смешать кумыс с этим самым заморским пивом. Василий – невысокий и коренастый, с черными как смоль густыми волосами и бритым подбородком, доктор наук и специалист по вооружению печенегов, приехал к ним в командировку из Алма-Аты.

Именно он, дважды женатый и дважды разведенный, с двумя детьми от разных, как он выражался «экс», с которыми, по его же словам, у него прекрасные отношения, все пытался убедить шефа смотреть на происходящее проще. Еще когда шеф не развелся, но его семейная жизнь представляла собой агонию – не распространявшийся о личном, он почему-то в первый же вечер все перипетии поведал тогда почти незнакомому командировочному.

Иногда неунывающему Василию даже удавалось заставить шефа смотреть на жизнь проще. Жаль, ему уезжать через неделю. В другую командировку – в Болгарию, на раскопки аккурат поблизости от Рыльского монастыря – главной местной святыни, в стенах которой Василий, как человек весьма верующий – себя он называл «практикующим христианином», – собирался остановиться.

История «практикующего христианина» благочестиво умалчивала свое сочетание с наличием двух «экс» и перспективу появления третьей. Оную он как-то привел в отдел на, как выразился Василий, экскурсию.

После намекнул шефу, что у симпатичной брюнеточки-риэлтора есть сестра – столь же симпатичная, только постарше и тоже риэлтор. Шеф в ответ только отмахнулся.

– Вам Волков звонил, – бодро отрапортовал Сева, несколько сочувственно глядя на помятого шефа и поигрывая мышцами на круглых и выпирающих из-за рукавов футболки рельефных круглых плечах, – просил передать, что на экспедицию дали добро и с Вас магарыч. При этих словах Сева отсалютовал шефу банкой пива, что лучше всяких часов свидетельствовало – в отделе наступило время обеда. Впрочем, обед в отделе носил перманентный характер.

Волков был замом шефа. Хотя ему и не полагалась такая должность. Великолепный историк, лучше всех в Союзе, а ныне в России, разбиравшийся в истории вятичей, полностью описавший комплекс их вооружения, он был не очень разговорчив и обладал сложным характером, из-за чего так и не защитил кандидатскую диссертацию, хотя его монография на докторскую тянула.

Критику со стороны, как он говорил, чиновников от науки Волков воспринимал болезненно, точнее – не воспринимал совсем, послать мог легко и непринужденно, что как-то органично вписывалось в его интеллигентный облик и столь же интеллигентную и скупую на слова манеру общения. Носил много лет бородку эспаньолку, исключительно один и тот же костюм и однотонный шейный платок. Всегда аккуратно причесанный, уже седеющий и с небольшой залысиной на макушке, был близорук, но очки не любил, оттого постоянно щурился.

Женат никогда не был. И воспитывал один сына, которому вот-вот должно было исполниться семнадцать. Почему воспитывал один и почему не был женат – не рассказывал. Женщин, сколько помнил шеф их давнее знакомство, сторонился всегда. И вообще был немного странным, часто повторял к месту и не очень: «В школе меня оборотнем называли».

Почему-то в отделе к нему все, включая шефа, относились с опаской. Не побаивались, нет, именно с опаской, причем иррациональной, и каким-то даже почтением. И почему-то все, вопреки логике и здравому смыслу, действительно верили, что Волков и в самом деле – оборотень.

– В общем, одобрена экспедиция, – проговорил вслух шеф.

– Одобрена, – кивнул Сева, – едем?

– Ну раз одобрена, то само собой едем, – проворчал, ибо оживший молот снова стал поддалбливать башку изнутри. Ассоциация, что ли сработала, с тем, что висел на Севиной шее?

Ехать они сбирались на самый юг Рязанской области, аккурат, где она граничила со степью. Там недавно было обнаружено погребение знатного хазарского воина в полном вооружении. Собственно, Волков его и обнаружил. Логово – как он сам говорил – у него там неподалеку. Деревня в смысле, из которой он родом. Каждое лето проводил в ней с учившимся на программиста, но увлекавшимся историей сыном, раскопками занимаясь.

Там, верстах в трех – у Волкова все было в «верстах» – от логова располагалось городище вятичей. «День-деньской, а то и ночи, в детстве проводил и там же историей заболел», – в минуты редких откровений рассказывал зам.

И все в погребении этом совпало. И скандинавский нож, украшенный резьбой, с рукоятью без упора – хоть и косвенно, но по Севиной теме. Там же Волков обнаружил тяжелый печенежский составной лук с массивными костяными накладками. Это уже для Василия. Ну и хазарский кованный в Персии палаш. Такими и занимался шеф. А именно отыскивал следы древнеиранского оружия на Руси.

Сначала решили всем отделом поехать сами. Но вот незадача: отпуска-то у всех в разное время. Не выйдет. Да и громогласный Сева не унимался:

– Нет, ну, шеф, а чо мы так-то должны ехать, пускай бабло на экспедицию отстегивают. Обязаны, блин.

Волков соглашался, только в более спокойной манере:

– Сева прав, финансирование положено. Мы и так, помнишь, на свои года четыре назад в Татарстан ездили, на раскопки близ Кермека. Нам тогда ни копейки не выделили, хотя обещали: мол, как приедете, все получите.

– Помню, – ответил шеф, барабаня пальцами по столу, в такт молоточкам в висках.

В тот же день написали соответствующее письмо в Институт о необходимости финансирования и отправили с ним Волкова. И вот через неделю результат. Положительный.

Спустя час после Севы заглянул Василий.

– Слушай, я тут подумал: с вами еду.

– А как же Болгария? – спросил шеф, про себя радуясь, ибо с алма-атинским командировочным у него сложились какие-то, ну, доверительные, что ли, отношения. Может, потому что ровесники.

– Подождет Болгария, а командировочные я на нее получил. Короче, разберемся. Еду с вами.

– Без барышни хоть своей? – усмехнулся шеф.

– А что, можно ее взять, с сеструхой? – подмигнул сразу насторожившемуся шефу Василий, быстро добавив: – Шучу, не пугайся.

Из-за плеча командировочного выглянул Сева.

– Ну так когда едем-то, шеф?

– Так, Волков вернется завтра. На сборы – пять дней. Короче, в конце недели.

– Ура, – хором и бодро ответили оба подчиненных.

– Ура, – произнес с улыбкой шеф, про себя решив сегодня же навести порядок в своей берлоге.

6 – 14 мая 2021 года. Чкаловский

.

6 мая 2021 года. Чкаловский

Глава 3 Землянка

Наполнявший покоем треск горящих поленьев и еще немного тупая боль в боку. Ну да – ранен же. И шепот. Негромкий. Рядом. Ипа что-то говорил Волку. Без тревоги в голосе. Значит, не помирает он. И хазар поблизости нет. И еще – судя по запаху копоти, овчины и дерева – под крышей они.

Хевдинг открыл глаза и первое, что увидел – низкие своды состоящего из проложенных соломой жердей двускатного потолка. Повернул голову: слева, шагах в четырех от него, закопченные сосновые бревна стены, с прорезанным в ней небольшим окошком, закрытым ставнями.

Перед собой хевдинг увидел топившуюся по-черному печь-каменку. Подле нее на устланном медвежьей шкурой полу сидели напротив друг друга, скрестив ноги, Ипа и Волк. Волк даже в натопленном жилище не снимал шапку, все также надвинутую на глаза.

О чем они говорили хевдинг не расслышал.Голова не болела, но слегка кружилась. Видимо, крови много-немного но успел потерять. Да и когда в забытьи был, что-то странное с ним творилось. Бродила, что ли, душа его по каким-то мирам. Не нашим.

Случается такое, как ему поведал однажды средь лютого мороза в дремучем лесу один содай из мордвы. Содай – это сродни волхву у вятичей. Попал тогда хевдинг с дозором в хазарскую засаду. Выжил один. Даже ранен не был. Только коня под ним убили. Пока пробирался обратно, заплутал и уже замерзать начал, как на содая этого самого набрел. Не на этого точнее, а на эту.

Невысокая и даже полноватая, облаченная в звериные шкуры, старуха внушала какой-то необъяснимый страх. Из-под меховой шапки ее виднелись черные волосы с белой прядью – признак содая. Черные волосы как-то уж сильно не сочетались с изъеденным морщинами старческим лицом. Она-то его и вывела к своим, хотя хевдинг понимал, что могла и волкам скормить, они, вон, не переставая, тогда выли вокруг.

Так вот, пока он был в забытьи, странные какие-то существа ему все мерещились, в странном же обличье. Хевдингу чудилось, что воины его в не пойми кого превратились. И еще то ли крепости, то ли дворцы, не похожие на виденные в Константинополе, тоже были. И чудовища под небом – не чета нынешнему, осеннему.

Нет, то было ясное, ему еще в память врезались проплывавшие по нему барашковые облака. И еще женщины – они напомнили хевдингу слышанные в столице ромеев рассказы принявшего сарацинскую веру варяжского стражника о прекрасных гуриях, встречающих павших за веру воинов. Его, впрочем, гурии не встречали. Но мимо проходили – видно, кого другого ждали.

Хевдинг провел ладонью по лицу, подумав: «Чего только не привидится». Накрыт он был овчинным тулупом, лежал на деревянных полатях в одной расшитой шелковой, с длинными рукавами, рубахе и сшитых из мягкой кожи штанах. Босой. Последнее доставляло блаженство, вряд ли с чем сравнимое – после стольких-то дней то под осенней моросью, то под снегом в лесу, когда о том, чтобы стянуть сапоги и не приходилось мечтать.

Слева раздался едва слышимый скрип, прервавший беседу Ипы и Волка: и так приотворенная – дабы выходил дым из топившейся печи – дверь отворилась еще больше и в землянку протиснулся, согнувшись в три погибели, Свен. В своем красном и запорошенном снегом плаще. Вообще, если бы не юное лицо, скандинава в плаще этом не то что за хевдинга – за ярла б принимали. И плащ ему даже как и не положен был. Но Свену его лично матушка сшила, и сродник привез из далекого Каупанга, расположенного средь норвежских фиордов.

Сам же хевдинг на все попытки дружинников укорить Свена – мол, такой плащ в пору хевдингу носить – только рукой махнул: не приставайте к парню. Может, удача полюбит его, и он сам когда-нибудь во главе хирда встанет или как его называли на здешний манер – дружины. Вообще хевдинг хоть и был христианином, но к удаче своей относился очень трепетно – оставит она его, не будет у него дружины.

А после того несчастного боя с хазарами так почти и случилось. Никто не хотел идти с ним больше в дозор. Старые дружинники шептались: оставила удача хевдинга. И конунг не неволил, готов был отпустить, хотя сам хевдинг без единой царапины возвратился. Кто-то так и пробурчал: «Ну вот сам пускай в дозор и ходит. Его-то, может, удача и не оставила, но тех, кто с ним – не хранит».

Хевдинг уж засобирался обратно в Константинополь – благо Эйстейн все еще служил в Варяжской страже. Да тут прослышал конунг о хазарах, вновь появившихся в землях вятичей, а дружины под рукой нет – со старшим его сыном еще из полюдья не вернулась. Пришлось хевдинга посылать. Не все согласились ехать с ним. Но Ипа, Волк и Свен не колебались. Конунг Ипу хотел поставить во главе отряда, хевдинг и не возражал даже. Но Ипа наотрез отказался. Остальные его поддержали.

И вот, на тебе, теперь наоборот: все целы, а он один ранен, и пленных, как назло, взять не удалось. «И на том слава Богу, что живы все», – рассудил про себя хевдинг.

Из размышлений его вывел топот Свена, напустившего в землянку мороза и бросившего на утоптанный, покрытый звериными шкурами земляной пол две тушки застреленных зайцев.

Следом за скандинавом в землянку протиснулся, спускаясь по ступеням прислоненной к двери деревянной лестницы, старик. Cогбенный и приземистый, с длинной, чуть ли не до пояса, бородой. В сером кожухе он выглядел такими же, как и Волк – косопузым. Шапки, несмотря на наступившие уже холода, на нем не было. Как не был добрым и его взгляд из-под густых черных бровей.

Без всяких расспросов хевдинг понял причину: чужие люди заняли затерянную в лесу землянку, нарушив покой. Волхва? Судя по всему – да. Интересно, Ипа рассказал ему о вере во Христа? Он всем, кто другим богам поклоняется, рассказывает. Свен и Волк не стали исключениями. Простодушный Свен только плечами пожал: мол, не вижу разницы между твоим Христом и Одином. Волк же молча выслушал и ответил, что он Христу и молится, только у него Он именуется Стрибогом. Ипа переубеждать не стал.

Хевдинг слышал от Волка, как сколько-то весен назад – у Волка отчего-то все веснами измерялось – в здешних лесах убили монаха, приехавшего к ним из далекого монастыря.

Предваряя тогда вопрос хевдинга на одном из привалов на берегу отделявший степь от земли вятичей Прони, Волк, подбрасывая хворост в огонь, произнес только два слова:

– Чужак был.

Оно и понятно. Чужак – он сродни мертвяку или колдуну. Беду может накликать. Чужим ведь богам поклоняется. Да и сам конунг – его много кто из местных князем называл – местным-то пришлым виделся. На дружину во время осеннего полюдья не нападали и даже смирились, коль конунг/князь защиту от хазар обещал, но вот быт свой оберегали. Сколько раз хевдинг натыкался, что в лесу, что подле городищ местных, на дубы, украшенные кабаньими клыками.

На соответствующий вопрос, заданный, тогда же, у костра Волку, услышал:

– Вепрь. Хозяин их. От него они начало свое ведут. Ему поклоняются.

– А ты не из них, выходит?

– Не из них, – ответил Волк и поднялся, пробормотав, что сходит еще хвороста принесет и намекая на нежелание разговор продолжать. Сидевший подле них Ипа толкнул в бок:

– Он не из них, не знал, что ли?

– Откуда? – удивился хевдинг.

– Разве ж похож волк на вепря? – спросил печенег без всякой усмешки.

– А ты сам-то веришь в это?

– Вот что?

– Ну в то, что Волк, – оборотень.

– Коли не видел бы оборотня, не поверил бы – при этих словах Ипа перекрестился.

Хевдинг почувствовал тогда, как его начинает снедать любопытство, но спросить побоялся. Что-то подсказывало: ни к чему ему знать лишнее, а Ипа и не напрашивался с рассказом.

Но вот и сейчас в голове у хевдинга промелькнуло: а вдруг волхв этот, один посреди дремучего леса обитающий – оборотень и есть. Все-таки хорошо, что у них в дружине Волк, как-то с ним рядом оборотни не страшны.

При этих думах своих хевдингу вспомнился Эйстейн – его крестный, который устыдил бы его за такие, как он говорил, суетные верования.

Волхв о чем-то шепотом беседовал с Волком, затем Волк, набрав в деревянный корец воды из небольшого ушата, подошел к хевдингу со словами:

– Твой Христос спас тебя и волхва послал. Вовремя. Ипа говорит: рана загноиться могла. Недоволокли бы тебя. Откуда, правда, старик взялся – не ведаю. Землянка-то эта почти на нашем пути в дозор. Не было ее, когда сюда шли. Я проверял все на несколько верст.

– Когда ж ты проверить успел? – спросил хевдинг и вспомнил, как на одном из привалов Свен рассказывал: мол, просыпаюсь ночью по нужде, а Волка и нет, хотя его очередь сторожить, но при этом чую – рядом он где-то. Совсем. А меж деревьев – волк. Огромный. По словам Свена, схватился он за оружие, глядит, а зверя и след простыл.

Волк в ответ на вопрос хевдинга промолчал, а старик будто бы не слушал их разговор, на другом конце землянки разделывал со Свеном зайцев и что-то там готовил из снеди, наполняя помещение запахам сушеных грибов.

– Еще ночь, – продолжил Волк, – пролежишь и отправимся в путь. Выбираться нам надо. Хазары снова могут нагрянуть.

В это время дверь неожиданно отворилась. Через секунду Волк стоял уже на пороге с небольшим топориком в руке – тем самым, который носил за пазухой. Прямо перед незваным гостем.

15 – 22 мая 2021 года. Чкаловский