Древние и новейшие методы политического сыска

Глава 1

— Mademoiselle, laissez-moi recharger votre drobovique…

***

Белая ночь сводила Павла Павловича с ума. После родной Малороссии, пёстрой Бессарабии и тихой провинциальной Москвы Петербург казался ему предместьем ада. Летом здесь невозможно уснуть, посреди ночи гремят револьверы, тренькают гитары, хихикают женщины, из каждой подворотни доносится рыбный запах, и пучеглазые хмыри выходят убирать мусор, пряча под воротниками трепещущие жабры. Их здесь называют на немецкий манер фишманами, все они прут из Невы, хотя, кажется, год назад Павел Павлович видел одного в Гельсингфорсе.

После долгого, утомительного дня, не принесшего никакого удовлетворения, жандармский офицер П.П. Заварзин брёл по улице Гороховой к набережной Мойки, размышляя о своём очередном фиаско. Агент Базилевич добросовестно сообщил, что один слушатель политехнического института собирает в своём сарае бомбу для покушения на генерал-губернатора. Бравые молодцы Заварзина схватили умельца прямо на улице, провели обыск, нашли взрывчатку... Тут-то и выяснилось, что по документам студентик не имеет к сараю никакого отношения. «Вы бы, голубчик, хоть полюбопытствовали, как работают ваши коллеги в Европе, — нравоучительно сказал по этому поводу сенатор Петерс из Особого присутствия. — Знаете, как много можно доказать по волоску с головы, по грязи с подошв? Конечно, если собрать всё это вовремя и в надлежащем порядке». Но момент был упущен, и уже через два дня террорист покинул «Шпалерку».

Реки и каналы Петербурга, как магнит, притягивают влюблённых, праздных гуляк и иностранцев. Всем нравится смотреть, как ходит ходуном вода, заключённая в гранит. Всем нравится угадывать под волнами студенистые тела хтонических тварей. Вот молодой офицер идёт под руку с дамой в вечернем наряде, они о чём-то весело щебечут и выглядят совершенно беспечными. Но когда на мостовую прямо перед ними плюхается комок щупалец и челюстей, офицер мгновенно выхватывает револьвер и одним выстрелом разносит чудовище в клочья. Дама восторженно взвизгивает, успев закрыться зонтиком от кровавого студня. Эти ошмётки кавалер потом галантно счищает платочком...

А Заварзину геройствовать не перед кем, и он гораздо менее зрелищно скидывает хтонь в реку с помощью обычной трости. Голодные пасти жадно принимают всё, что падает в воду. «И как только Петру взбрело в голову поставить город в таком месте?» — думает жандарм и безуспешно пытается восстановить в памяти запрещённое стихотворение Некрасова о крепостных строителях Петербурга, принесённых в жертву болотным гадам.

В этот миг взгляд его зацепляет что-то странное, необычное. Цыгановатый парень в картузе как будто невзначай оставляет то тут, то там какие-то листовки… Да это же «Искра», проклятая газетёнка, лишившая покоя всё Охранное отделение! Заварзин срывается с места, позабыв и про свой высокий чин, и про усталость. Пытается догнать цыгана, но картуз быстро теряется в толпе. Крамольные газетки разлетаются по ветру, мокнут на камнях мостовой, ложатся на волны… и пропадают в хищных глотках неразборчивых тварей.

***

Всё лето Заварзин отчаянно искал таинственных издателей «Искры». И в один прекрасный миг получил донесение от агента Базилевича: революционная газета печатается в ночные часы на типографии Гольдберга, что на набережной Екатерининского канала. Павел Павлович распорядился послать туда облаву, намереваясь взять революционеров и их подельников с поличным.

Стояла тихая сентябрьская ночь. Заварзин спал в своей квартире на Васильевском острове и грезил об ордене. Вдруг в его сон вкралась жуткая барабанная дробь и непристойное подвывание флейт. Жандарм проснулся в холодном поту. Сквозь занавески пробивалось тревожное свечение...

— Ну вот, опять! — обречённо простонал Павел Павлович.

Гадкий грохот и дудение нарастали, и жандарм прекрасно знал, что в эту минуту из Финского залива, огромный, как Луна, восстаёт бесформенный демон Азатот. Заварзин представил себе, сколько зевак высыпало на улицы, сколько окон открылось навстречу первобытному ужасу... И вот — долгожданный раскат грома. Это залп с «Авроры». И снова — благословенная тишина. Надо же, с первого раза попали.

Чего Заварзин не знал, так это того, что в это же самое время революционеры забирали из типографии свеженький тираж «Искры». Облава явится только через час и снова ничего не найдёт. Ничего не докажет.

***

В ноябре Нева замёрзла. Во льдах, на потеху петербургской публике, застряла косматая голова крупного речного чудовища. Юные барышни в меховых пелеринах неумело расстреливали тварь из дробовиков под отчаянную лесть своих ухажёров. Смотреть на то, как отлетают мерзкие щупальца и отрастают новые, можно было бесконечно (пока замёрзшие пальчики справлялись с перезарядкой ружья).

Павел Павлович таких зрелищ не одобрял. С тоской вспоминал он Москву и чинных, благопристойных москвичек.

Впрочем, мысли его были заняты сейчас совсем другим. Революционеры, в конец распоясавшись, от печатной пропаганды перешли к устной: сегодня вечером они намеревались агитировать рабочих Путиловского завода. На этом-то Заварзин и надеялся их поймать…

В цеху собралось десятка два человек. Хмурые пролетарии слушали молодую звонкоголосую коммунистку, призывавшую сбросить цепи и двигаться к светлому будущему. Агент Базилевич (который и сообщил жандармам об этом мероприятии) прятался за станком и старательно всё записывал. Когда все уже собрались расходиться, на завод нагрянула полиция и арестовала революционерку…

— Бросьте уже эти примитивные методы, — сказал сенатор Петерс Павлу Павловичу Заварзину. — Подумать только, бездоказательно хватать человека — девицу! — и сажать в тюрьму!

— Вы разве не читали, что она говорила, Ваше сиятельство? — удивился жандарм. — Если это не антиправительственная пропаганда, то я уж и не знаю, что…

Петерс поморщился:

— А, эта писулька полицейского агента… В Европе так уже никто не работает. Вот если бы кто-нибудь ещё подтвердил…

Но рабочие ничего из услышанного не поняли и связно пересказать не смогли.

***

От безысходности Павел Павлович решился на провокацию. Его агент Базилевич сказал революционеру Иваницкому, что знает, когда генерал-губернатор — один, без охраны — пойдёт к своей любовнице. Вдвоём они сговорились его убить.

Заварзин не мог знать, что Иваницкий — агент другого жандарма, Мартынова.

В назначенный час в Апраксином переулке дежурили две засады. Со стороны Фонтанки шёл подставной губернатор (настоящий в целях безопасности отсиживался у любовницы). А в тёмной подворотне препирались Базилевич с Иваницким.

По плану стрелять должны были оба, одновременно. Базилевич, однако, рассудил, что, если он явится пьяным, Иваницкий будет вынужден действовать в одиночку. К несчастью, такая же мысль посетила и самого Иваницкого.

Жандармы начинали уставать от долгого ожидания. Подставной генерал-губернатор, бледный как смерть, стоял уже посреди переулка, обливаясь потом. (Под его шубой был скрыт тяжёлый панцирь работы инженера Чемерзина, в силу чего и достигалось полное сходство с тучным главой Петербурга.) В какой-то миг подставной не выдержал напряжения и упал в обморок. Жандармы с криками и выстрелами высыпали из укрытий. Это был провал.

А Базилевич с Иваницким ещё долго сидели в заплёванной подворотне с обшарпанными стенами, под корявой надписью: «Чемодан — мост — Нева!», — где их и задержал обычный городовой. Его привлекли пьяные выкрики, которые он поначалу принял за лающую речь фишманов.

— Как низко Вы пали! — осуждал Заварзина Петерс. — Это же противозаконно! Могли пострадать люди! Такого не то что в Европе, даже в Тамбове не бывает!

***

Холодным мартовским утром поседевший от неудач Заварзин пил чай с агентом Базилевичем в своей квартире на Васильевском острове.

— Там будут все, — говорил Базилевич. — Свердлов, Радомысльский, Бронштейн, Ульянов, Дзержинский, Розенфельд, Джугашвили… Но мне туда никак не пройти!

И он, сокрушённо вздохнув, скушал лимонную дольку.

— На Обводном канале, говоришь? — глаза жандарма нехорошо загорелись.

— Ах, Павел Павлович, да даже если Вы их там всех арестуете, Вы же опять ничего не докажете!

Заварзин загадочно промолчал.

Тем же вечером он поехал на Гороховую и, взяв с собой десять дюжих молодцев, поспешил к дому, где происходила революционная сходка.

Набережная Обводного канала была пуста. Мокрый снег, гонимый ветром, налипал на чугунные ограждения, фонари, лица притаившихся в засаде жандармов. От маслянистых вод канала, которые замерзали только в самый лютый мороз, поднималась зловонная дымка. Было уже далеко за полночь, когда прямо из парадной жилого дома, ничего не опасаясь, вышла благодушная компания из семи человек. Они не спешили расходиться, обменивались рукопожатиями и малопонятными со стороны шутками, когда к ним решительно зашагали суровые молодчики в шинелях…

— В чём дело, господа? — успел спросить Дзержинский, прежде чем раздался громкий хруст от удара в морду.

За этим последовало: пыхтение борющихся тел, ругань, хлюпанье мартовского снега, спорадические выстрелы из револьверов… Раз за разом крики сменялись плеском и хищным щёлканьем челюстей в Обводном канале. Первый, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой… седьмой.

Это была самая блестящая операция царской охранки.

Но, хотя революционная деятельность в Петербурге резко прекратилась, Павла Павловича всё равно отстранили от руководящей работы за полное несоответствие занимаемой должности.

Базилевич эмигрировал в Женеву и в память обо всех этих событиях написал стихи:

Je me rappelle Saint-Pétersbourg, Ma ville natale, où aujourd’hui Le poing de la gendarmerie Est devenu beaucoup plus lourd,

L’Empire chtonien (que j’ai sauvé), Ses rues fétides, ses bâtiments... Et je regarde le lac Léman, Et j’aime la vie que j’ai trouvée.

Je me rappelle la tyrannie, Celle qui sporule très loin d’ici. Qu’on cherche la démocratie, Tuée, au fond de l’Obvodny!

L’Empire chtonien que j’ai sauvé, En rêve, je fuis tes tentacules! Au clair de lune, le temps recule, Вода волнуется в Неве, Je vois des monstres s'élever.

Ma propre part restera secrète Dans ma conscience, couverte de sang. Et je regarde le lac Léman Avec une peur assez concrète.