Дорога перед нами

1. Острова на краю света

Евсефор прошел сквозь опустевшую рыбацкую деревню. Похоже, тут давно все умерли, такая глухая тишина стояла, и даже трупного запаха почти не было. Или его уносил ветер. Юноша спустился к морю и отыскал у причала лодку, оглядел ее — нет ли пробоин или щелей, проверил снасти, осмотрел парус. Весел не оказалось, но он, обойдя безлюдный берег, нашел неплохие в одной из оставленных лодок.

Он наполнил бочонок пресной водой из местного колодца. Может, не стоило ничего брать здесь, где все умерли от поветрия, но даже если он заразится, у него остается возможность успеть, он видел, что некоторые болели и по две-три недели, а от жажды он умрет через пять дней, а то и раньше. Он должен успеть добраться до тех дивных Островов-на-краю-света, где живут бессмертные, должен упросить их снизойти до печального мира людей, помочь победить страшное поветрие. Когда он молился в пустом храме их разоренного болезнью монастыря, ему было видение. Ангел, махнув крылом, приоткрыл завесу на Царских вратах, распахнул створки, и там, в глубине алтаря, Евсефор увидел море, а в море — острова. Потом видение растаяло, но Евсефор уже знал, что делать. Он попросил благословения у настоятеля и отправился в путь.

Теперь перед ним простиралась бескрайняя синева, и где-то там, в бесконечной дали лежали Острова-на-краю-света. Где именно в море Океане искать эти дивные острова, он толком не знал. Все сведения о них, которые удалось Евсефору получить из рукописей, где излагались рассказы очевидцев, были весьма расплывчаты и туманны.

К тому же он все-таки заразился, если не в той деревне, то где-то еще. Ему оставалось лишь плыть, отдавшись на волю Божью, надеясь, что ветер и волны принесут лодку к спасительной земле.

Жар солнца иссушал, жар болезненный вытягивал последние силы. Евсефору оставалось лишь положиться на милость Божию, предав свой дух в Его руки. И милость Божья, действительно, была с ним. После десяти дней скитаний в бескрайней синеве Океана и неба, его лодку прибило к берегу. Вскоре его обнаружил здешний землевладелец господин Бай Бинъюй. Был он не просто землевладельцем, он принадлежал к одному из древнейших родов целителей и травников, великих знатоков лечебной магии. Из поколения в поколение передавалось в этом роду предание о том, как их предки — потомки великого духа Шэнь-нуна[1], скрываясь от преследований небесного императора, обнаружили проход между мирами и бежали от своих гонителей в страну Байчжоу — на Белые острова. Свои знания, углубляя и приумножая, они также передавали из поколения в поколение, не тая их, однако, ни от кого, делясь со всеми желающими их получить. Потому на Белых островах было так много людей, сведущих в медицине, потому жизнь обитателей островов была столь длинной, что попавшим сюда случайно рыбакам и мореплавателям они казались бессмертными.

Господин Бай сразу заметил признаки болезни у человека в лодке. Прикрыв лицо платком, надев перчатки из тонкой кожи, которыми всегда пользовался, собирая травы, он осмотрел несчастного и определил болезнь. На островах Бай Бинъюй не сталкивался с подобным, однако читал записи, принесенные еще его давними предками. В те далекие времена болезнь эту не умели лечить, однако теперь, усовершенствовав магические способности, узнав множество растений, дающих силу противостоять любой болезни, люди из рода Шэнь-нуна могли потягаться со злыми духами, насылающими страшные поветрия.

Приняв меры предосторожности, господин Бай велел слугам отнести больного в лесную хижину, где господин любил в уединении предаваться размышлениям и чтению. Там он и взялся лечить беднягу.

Едва очнувшись, Евсефор умолял своего спасителя снизойти в мир смертных и спасти людей от гибели. Бинъюй не понял слов, однако понял суть просьбы. Он давно уже думал о том, чтобы, покинув острова, направиться к земле людей, помогать и делиться накопленными знаниями. Общаясь с Евсефором, он немного выучил эласский язык, а также язык Пэоны, некогда великой империи, утратившей былую мощь, однако не потерявшей культурного влияния. Язык Пэоны знали во многих странах, находящихся на территории, принадлежавшей некогда этому государству.

Евсефор, набираясь сил после болезни, с восторгом внимал поучениям господина, пусть слов им недоставало, но господин Бай рисовал пояснения, показывал жестами. Постепенно узнавая язык, проникая в глубины знаний, Евсефор все больше утверждался в мысли о верности предпринятого шага. Но он торопился вернуться, почти не надеясь, что господин покинет свой родной остров.

Однако Бай Бинъюй стал собираться в путь. Пока он готовил все необходимое: травы и семена, пилюли, мази, инструменты, — Евсефор бродил по острову, карабкался на белые скалы, срывая незнакомые растения, спускался к морю, собирал водоросли. А по вечерам расспрашивал господина об их названиях и свойствах. Так прошло несколько месяцев. Взяв нескольких слуг — самых самоотверженных и преданных, снарядив корабль, собрав экипаж из молодых, отчаянных и любознательных моряков, в середине осени, когда подул попутный ветер, господин Бай Бинъюй с Евсефором отправились в путь. Бай Бинъюй, стоя на корме, долго смотрел назад — туда, где растаяли в дымке Белые острова, где он оставил семью — жену и двоих детей — на попечение своих родителей, и куда он больше никогда не вернется…

Евсефор же, убежав на нос корабля, нетерпеливо вглядывался вдаль, где на горизонте должна была появиться земля — его многострадальная Эласа, измученная болезнью и войной. Несчастные люди ждали помощи, и помощь готова была явиться.

Прибыв на материк, господин Бай исцелял и обучал. Он обошел с Евсефором Эласу и Сребну, а потом, оставив ученика, морем добрался до Шемеша, прошел вдоль океанского побережья, все также исцеляя и обучая, и добрался до Авиции — наследницы великой Пэоны, где и остался жить, получив от тамошнего государя земельный надел и пожизненное жалованье. Он по-прежнему брал учеников и дожил до глубокой старости.

Прощаясь с сыном, Бай Бинъюй сказал, что если тот будет хорошо учиться, всегда сможет, оказавшись на земле людей, отыскать отца по следам. Он и не думал, что через много лет его внучка пройдет его путем, собирая подсказки, оставленные дедом. Следуя этой дорогой сквозь миры и времена, она обретет любовь, место, найдет свое предназначение и, наконец, вернется в родной мир, чтобы встретиться с Ланье — последним учеником деда.

[1] Шэнь-нун — (кит. упр. 神农, пиньинь Shénnóng, божественный земледелец) — в китайской мифологии один из важнейших культурных героев, покровитель земледелия и медицины, один из Трёх Великих. Его называют также Яньди (кит. 炎帝, «огненный император») и Яован (кит. упр. 药王, пиньинь Yàowáng) — «царь лекарств».

2. Знахарь

Спустя сорок лет

Мать почти ничего не рассказывала о том, как пришла к учителю: когда, почему, зачем. И тем более, никогда не заговаривала о том, как встретилась с отцом. Но по случайно оброненным фразам Ланье сумел восстановить события, предшествовавшие его появлению на свет.

Семья Нюи, к которой принадлежала его мать, и семья Тоннэр — обе состязались за высокое положение при дворе и за доверие государя, а король Жоффруа, безвольный, слабый, подверженный влиянию, склонялся то к одним, то к другим. Наконец, Тоннэры оклеветали Нюи и, добившись расположения государя, жестоко разделались с соперниками, кого-то отправив в изгнание, кого-то посадив в темницу, а кого-то лишив жизни. Мать Ланье, Сэризье, тогда была юной девушкой. Ее отца, как главу старейшей семейной ветви, ждала смерть. Накануне ареста он нашел человека, готового помочь дочери бежать к Бай Бинъюю, с которым некогда был знаком. Учитель принял девушку, кое-чему обучил, не зная, сколько сможет заботиться о ней.

Через несколько лет замок Тоннэр на полуострове Брекильен посетил государь, изъявляя тем самым свое величайшее благоволение. Хозяева в честь его величества устроили охоту. Юный Фруа Тоннэр — младший сын влиятельного вельможи — то ли заплутал в лесу Гвин-Коад, то ли нарочно отстал от свиты государя, чтобы проверить свою догадку о скрывшейся в лесах Брекилен дочери врага. Так или иначе, он добрался до домика Бай Бинъюя и встретился с последней из рода Нюи. Возможно, он опасался, что девица окажется мстительной и честолюбивой, что, обучившись магии, она отомстит роду Тоннэр, однако он увидел сломленную тяготами жизни болезненную девушку, вряд ли способную на осуществление коварных замыслов. Учителя Бая в то время не было: он ушел в соседнее село к больному и, видимо, остался ночевать. Уже смерклось, и Фруа попросился на ночлег. Сэризье отвела его в комнату для гостей, но уйти он ей не позволил. Развлекшись с девушкой, господин Тоннэр уехал, со смехом назвав свое имя.

Сэризье была в отчаянии и ничего не смела рассказать наставнику, однако тот быстро догадался, что произошло, а уж когда его ученица попросила известное средство, все стало совершенно ясно. Он уговорил Сэризье оставить ребенка, ведь малыш не был виноват в грехах своего отца.

…Теперь Ланье и сам был знахарем, лекарем, кудесником почти не хуже своего наставника, который все реже ходил к больным, все чаще поручал ученику готовить лекарства, сам же предавался созерцанию и молитве. Когда матушка захворала и стала понемногу угасать, Ланье сразу понял, что конец скоро. У них с матерью не было задушевных отношений: привыкшая в детстве к роскоши столичного дворца, она так и не полюбила простую жизнь в лесу. Быт ее тяготил, еда не нравилась, сын стал для нее напоминанием о позоре, боли, клевете, о гибели семьи. В последние месяцы она стала раздражительной, привередливой, чрезмерно требовательной и придирчивой. Ухаживать за ней было тяжело, неприятно. Бай Бинъюй относился к юноше с большой теплотой и сочувствовал ему. Хотя Ланье и не жаловался наставнику, тот всегда умел поддержать своего ученика, помочь. Господин Бай учил Ланье больше обращать внимание на настоящее, стараясь вызвать сочувствие к страданиям человека, нуждающегося в помощи. Ланье отодвигал детские обиды, принимал смиренно упреки и недовольство матери, извиняя ее тем, что она больна и глубоко несчастна.

Перед смертью она требовала, чтобы он поклялся отомстить всем Флорье и Тоннэрам за гибель рода Нюи.

— Обещаю сделать все возможное, — просто отвечал Ланье.

— Поклянись! — шептала она.

— Матушка, — вздыхал Ланье. — Сказано: «Не клянись». Так мало в жизни человека зависит от его воли.

Сэризье ненадолго утихала, но вскоре снова начинала требовать клятв и уверений. Последние дни матери стали для Ланье пыткой.

Похоронив мать, Ланье ушел из Гвин-Коад и полгода странствовал по Брекильену как знахарь. Учитель Бай терпеливо ждал, пока улягутся в ученике волнение и досада, гнев и тоска. В тот вечер, когда Ланье вернулся к наставнику, Бай Бинъюй гадал на стеблях тысячелистника. И выпала сорок вторая песня «Книги Песен»:

«Судите, Небеса, и рассудите спор мой: от человека льстивого и неправедного избавьте меня. В благоволении Небес сила моя, почему же я сетую, когда причиняет мне скорби враг? Пошли свет Небес, и введет меня на Святую гору. И взойду к жертвеннику, и восславлю милость Небес, играя на цитре. Отчего же скорбишь, душа моя? Зачем смущаешь меня? Уповай на волю Небес и спасена будешь».

В этих словах, по мнению наставника, крылось обещание перемен, посланных Небесами. И корень блага будет заложен в этих переменах.

Вскоре мэнгу пришли с востока и лавиной обрушились на Авицию — дикие, безжалостные.

— В этом ли корень блага? — с горечью спросил Ланье наставника, выслушав вести о жестоких сражениях и о победах врага.

— Подожди, — улыбнулся тот. — Подожди и все увидишь.

И верно, в имение Гвин-Коад явился свет Небес, человек, ставший для Ланье смыслом жизни. Его небесный колокольчик — Синлин. Так и оказалось, что наставник — знахарь и кудесник был прав, говоря, что горе и бедствия таят в себе корень блага.

3. Принц

Спустя полгода

Ланье уже несколько минут прислушивался к приближающемуся шуму: топоту копыт, человеческим голосам. Легкое волнение, ожидание перемен. Это было то, о недавно напоминал наставник. Значит, именно теперь пришло время и нельзя ошибиться.

У лесной усадьбы остановился небольшой отряд всадников, они тут же принялись стучать в ворота. Ланье открыл.

— Эй, где старик? — окликнул выехавший вперед жилистый мужчина с генеральскими перьями на шлеме. Эти вельможи… Ланье усмехнулся. Кроме себя они никого не считают достойными уважения.

— Приветствую вас, господин, — Ланье небрежно поклонился. — Мой наставник у себя в кабинете. О ком прикажете доложить?

— Я генерал Тоннэр. Со мной его высочество принц Синлин, единственный законный наследник престола и надежда нашего государства.

Пустые громкие слова. Ланье поморщился от тона, каким они были сказаны. Такой пафос, а за ним — насмешка. Впрочем, от этого человека… хм, от своего батюшки он не ждал ничего хорошего. Ланье должен был, по завету матери, ненавидеть всю династию Флорье, принесшую гибель ее роду, но сейчас он почувствовал лишь жалость к этому бедному принцу.

— Вы, генерал, и его высочество можете пройти. Остальные пусть располагаются снаружи. Да, за забором. Лошадей вводить внутрь нельзя, и людей у вас слишком много, чтобы они могли у нас разместиться.

— Генерал Жуа, идите со мной, — велел генерал Тоннэр. — Ваше высочество, поторопитесь, — бросил он, не оглядываясь. Только теперь Ланье обратил внимание на юношу, сидевшего на очень красивом чубаром коне. Видимо, это и есть принц? Ланье с интересом рассматривал его. Лет шестнадцать, не больше. Худощавый, высокий, с бесцветным от усталости лицом. Двое суток в седле? Он никак не отреагировал на слова генерала.

— Ваше высочество, — позвал Ланье. — Идемте. Я провожу вас в дом. Там вы сможете отдохнуть.

Принц как бы нехотя слез с седла и замер, уткнувшись лицом в попону, сжав в руке ремень подпруги.

— Ваше высочество, — снова заговорил Ланье, видя, что никто в этом отряде не обращает внимания на принца. — О вашей лошади позаботятся, не беспокойтесь.

Но принц не пошевелился, вдруг у него подогнулись ноги, и Ланье поспешил его поддержать. Потерял сознание? Нет. Он просто уснул. Ланье, сдерживая усмешку, попытался растормошить его, но юноша, пробормотав неразборчивое, продолжал спать. Ланье со вздохом взвалил его на спину и потащил в дом. Его высочество был довольно тяжелым, и Ланье мысленно поставил зарубку: генералу Тоннэру придется и за это заплатить. Так замучить ребенка!

Он уложил принца в свою постель, укрыл его и, увидев, как тот устраивается поудобней, повернувшись на бок, неожиданно ощутил такой приступ умиления, что сам удивился. Это называется любовь с первого взгляда, — хмыкнул Ланье. И не удержался, поправил светлую пыльную прядку надо лбом принца. Он даже спал, как настоящий принц, и Ланье почувствовал острое желание ему служить… Глупости. Он пошел подготовить ванну для принца. Пусть пока поспит, но потом он разбудит его. И так вся комната пропахнет конским потом…

***

Синлин открыл глаза. Незнакомая комната была залита солнечным светом. Он смутно припомнил, как оказался тут вчера. Вставать ему не хотелось: после долгого перехода все тело болело. Он снова закрыл глаза, завернулся в одеяло, понежился еще немного в постели.

— Ваше высочество, вы ведь проснулись? Уже полдень… Пора вставать, — этот голос Синлин уже слышал вчера.

— Доброе утро, — отозвался он, не вылезая из-под одеяла. — Это ведь в вашей постели я лежу?

— Подданные должны служить наследному принцу всем своим имуществом, — отозвался Ланье насмешливо.

— Простите, что причинил вам неудобства, — вздохнул принц. — Я еще минуточку полежу, можно?

— Вы плохо себя чувствуете? — встревожился Ланье.

— Да нет, просто… нет, все нормально. Я встаю, — обреченно проговорил Синлин и сел в кровати. — Вы вчера помогли мне помыться и переодеться… я плохо помню. Наверное, я спал…

— Вы вели себя очень хорошо, ваше высочество. Сами шли, куда вам говорили, делали, о чем вас просили.

— Спасибо. Меня зовут Синлин. А вас?

— Моя фамилия Нюи, — Ланье пристально посмотрел на принца, но тот не обратил внимания на эту фамилию. Он ее уже не знал. Глупо было бы ему мстить, даже если бы Ланье и собирался следовать наставлениям матушки. Обидно все-таки, что целый род предали забвению, так что рожденный всего лет через пять ребенок даже и не знал об этом. — Ланье Нюи.

— Можно я буду звать вас по имени? И вы меня зовите Синлин и на «ты». Не надо этого высочества. Одна тоска от него. Хочется, чтобы был хоть один человек в мире, который зовет просто по имени.

— Почему именно я? — все же Ланье был польщен этим доверием. Хотя и понимал смутно, что увязает в нем, как муха в меду.

— У вас хороший голос, Ланье. И еще… — Синлин потупился. — Мне просто больше некого об этом попросить.

И верно, больше некого попросить звать его по имени. Бедный ребенок. Ланье немного досадовал на свою мягкость, но этот юноша вызывал в нем неподдельное сочувствие. Никакого высокомерия — ладно. Эти генералы с кого угодно сбили бы спесь. Но доверчивость, искренность бесконечно трогали его сердце…

Синлин встал и нетвердой походкой направился к двери. Ланье вспомнил его стертые до крови колени и поежился.

— Куда вы, ва… куда ты, Синлин?

— Где здесь можно умыться и, ну, оправиться? У вас ведь есть уборная?

— Я провожу.

4. Темнота

Спустя полгода

Ночь была пасмурной, тьма стояла непроглядная, потому-то они и выбрали для побега это время — Синлин знал. Чем темнее, тем безопаснее. Оказаться в душном покрывале ночи было не так уж и страшно, пока рядом находились люди. Генерал Тоннэр держал принца за руку, как маленького, но Синлин не возражал: в глухом мраке хотелось на кого-то опираться. Они вышли за ворота усадьбы Жуа-дэ-ван: ни один фонарь не горел на улицах, но все же сквозь тучи проникал какой-то свет, потому Синлин различал смутные силуэты ведущих его людей. Тревога росла, становясь сверхъестественной, необъяснимой.

Его увозят, чтобы спасти, он уходит, выполняя волю отца и желание матушки, он чувствует, как генерал Тоннэр сжимает его ладонь — всё в порядке. Сердце стучит уже под самым горлом, воздуха не хватает. Ах, да, генерал давно спрятал его в повозке, накрыв шкурами: он уверял, будто так безопаснее. Повозка остановилась, снаружи что-то происходило. Синлин увидел, как в кромешной тьме открывается черная дверца и мертвая темнота заливает его убежище. Он захлебнулся, закричал — и проснулся. Открыл глаза в ту же непроницаемую тьму, душную, тяжелую. Резко сел в постели, оглядываясь по сторонам, привыкая к реальности. А реальность была такой же безжизненной и черной, как сон. Синлин вертел головой, пытаясь понять, где он, но не видел почти ничего и не слышал ни звука.

Вдруг непроницаемое безмолвие расступилось, выпуская из своих глубин что-то живое. Оно нависло над ним, и совсем близко Синлин услышал чужое дыхание.

— Кто здесь? — Синлин в ужасе отпрянул в сторону.

— Тише-тише, это я, Ланье. Тебе что-то приснилось? — Ланье присел на постель рядом с другом.

Плечи Синлина обхватили теплые руки, Ланье прижал его в себе, успокаивая.

— Прости, я разбудил тебя? — спросил Синлин, немного расслабившись.

— Я не спал, ничего страшного.

— Почему ты не спал?

— Думал, — в голосе Ланье звучала улыбка.

— Мне страшно. Очень темно и тихо.

— Возможно, будет гроза, потому тебе неспокойно. Спи, все хорошо.

— Я боюсь спать, — признался Синлин.

— То, что тебе снилось, больше тебя не потревожит, — Ланье погладил принца по волосам. Синлин положил голову на плечо другу.

— Давай зажжем свечу, — попросил принц.

— Нельзя. Мы уснем, свеча догорит, генерал будет сердиться, что мы зря расходуем свечи.

— Тогда полежи со мной, пока я не усну, пожалуйста, — взмолился Синлин.

— Полежать? — Ланье смущенно хмыкнул. — Это, право, как-то неловко. Я посижу рядом, ладно?

— Нет, полежи, — настаивал Синлин. — Братья всегда так делали, если я боялся.

— Что, сразу все залезали к тебе в постель? Все четверо? — пошутил Ланье.

— Ну, во-первых, в последние годы они редко бывали дома все вместе, — невозмутимо ответил Синлин. — Но каждый из них всегда был готов побыть со мной ночью и охранять от призраков, таящихся во мраке, — добавил он с улыбкой.

— Избалованный мальчишка, — ласково проговорил Ланье.

— Мы же друзья, — протянул Синлин, пытаясь уложить Ланье на подушку. — Мы ведь почти как братья, почему ты артачишься?

— Почему бы тебе не уложить с собой Хо? — деловито спросил Ланье.

— Хо — это совсем другое дело, — вздохнул Синлин. — Он маленький. Это я должен его защищать, а мне-то самому хочется оказаться под защитой. К тому же он спит. Не будить же его!

— Ладно, маленький принц, — сдался Ланье. — Побуду с тобой немножко.

Они улеглись рядом и уснули очень быстро: и Синлин, боявшийся темноты и страшных снов, и Ланье, снов не боявшийся, но промучившийся бессонницей полночи, тревожась о своем принце, думая о том, как поступить, чтобы никто не превратил жизнь Синлина в темный ночной кошмар.

5. Выгодная женитьба

Спустя два с половиной года

В этом году весна была ранняя: уже в конце третьего месяца сошел весь снег, земля подсохла, кое-где пробивалась трава, и вербы стояли, белея своими, как говорил Хо, «котиками». Весна торопила их покинуть замок генерала Тоннэра с его тягостным гостеприимством, похожим на заботу тюремщика об узнике, давшим еще не все ценные показания.

Синлин с тоской посмотрел на мощеный досками двор, где, стоя прямо у него под окнами, переругивались две служанки. Пришла весна, пришла пора двигаться дальше. Только вот куда? Иногда ему казалось, будто проще перенести столицу на север, подальше от границы с недавно возникшим государством кочевников, захвативших добрую половину его страны. Они использовали пашни под пастбища и притесняли местное население. Так говорили те, кто бежал с юга…

Перебраться в северную столицу и забыть обо всем: о родителях и братьях, отдавших жизни за эту страну и за него, о долге перед людьми — его подданными. Прогнать назойливых генералов и вельмож, изо всех сил старающихся взять над ним власть, лишить свободы выбора. И что потом?

Генералу Тоннэру прекрасно удавалось заполучить возможность влиять на принимаемые королевским советом решения. Он и в свой замок на зиму Синлина пригласил, и дочку намеревается выдать замуж за юного короля. Ладно бы просто выдал, а то желает соблюсти все глупые формальности, которые подобает соблюдать: показательный турнир за руку девы, где предполагаемый жених неизменно должен победить…

— Но если я проиграю, я могу не жениться на ней? — жалобно спросил Синлин.

Ланье ласково рассмеялся:

— Ты же все понимаешь. Ты нужен генералу Тоннэру, тебе сейчас нужен генерал Тоннэр. Это выгодный союз. Иначе никак.

— Я понимаю,— тяжело вздохнул Синлин. — Но, видишь ли, я ее боюсь. Исольт так похожа на своего отца и внешне, и по характеру… Будто под видом девицы скрывается облаченный в доспехи воин. Я никогда не смогу ее полюбить. А ведь у нас должны быть дети! — добавил он с отчаянием.

— Ну об этом тебе сейчас и подавно не стоит волноваться, — утешил его Ланье.

— А о чем тогда стоит? — скептически переспросил Синлин. — Разве любовь — это не самое важное в мире, всегда своевременное, всегда бесценное? Кто говорил мне об этом?

— Любовь любви рознь, — усмехнулся Ланье. — И потом я никогда не смел ставить любовь выше долга перед государством.

— Чур меня, чур! — рассмеялся Синлин. — Можешь хотя бы в такие моменты не дразниться?

— В какие такие? — строго переспросил Ланье.

— Мне тревожно, мне грустно, мне страшно, наконец…

— Ну, Синлин, не беспокойся, — Ланье взял его за руку. — Этот турнир — всего лишь формальность, твоя женитьба давно решена, ты ничего не можешь изменить, зачем же напрасно переживать?

— Знаю, что победитель уже определен и турнир — лишь дань традиции, но мне все равно тревожно.

— Да, я тоже думал об этом, — согласился Ланье.

— О чем об этом? — удивился Синлин.

— Для врагов генерала Тоннэра турнир — отличная возможность убить тебя и ослабить его. Начать смуту. Словом, все по новой. То, против чего мы боролись последние три года.

— Вот утешил, — поморщился Синлин.

— Но есть и хорошая новость, — улыбнулся Ланье.

— Неужели? — насмешливо отозвался Синлин.

— Мы никому не дадим тебя убить.

— И каким же образом? — Синлин недоверчиво поднял бровь.

— Есть очень хорошие защитные чары, — Ланье, чуть пошевелив пальцами, накинул на Синлина сияющую сеть заклинания. Оно было легким и мягким, как шелк, и теплым, как прикосновение дорогого человека. Синлин улыбнулся блаженно и обнял Ланье:

— Можно никогда их не снимать?

— Нельзя, — ласково усмехнулся Ланье.

— Почему?

— Чары вызывают привыкание.

— Ну и что?

— Ты скоро перестанешь их чувствовать, потому что они постепенно теряют силу дарителя, и чтобы ощутить то, что тебе так в них понравилось, тебе придется самому подпитывать их своей энергией. От них все сложнее будет избавиться, как от дурной привычки. Ничего не поделаешь: любое колдовство имеет побочный эффект.

— Но сегодня ночью-то можно? К тому же мне надо к ним немного привыкнуть. Не представляю, как идти на битву, когда ты весь окутан любовью.

— Скажешь тоже: любовью, — усмехнулся Ланье. — Это всего лишь чары.

— Знаешь, чувство такое, будто ты на руках у мамы… — Синлин отвернулся, закусив губу. — Прости, никак не могу привыкнуть. Как вспомню их… — он прерывисто вздохнул. — Так странно. Столько времени прошло, я будто уже и не я, не тот я, живу в другом мире, а все равно, каждый раз…

Ланье молча обнял его.

— И главное, — с жаром добавил Синлин. — Когда я вижу тебя, когда сморю на Хо, я понимаю, что мне так повезло, я был таким беспечным счастливцем столько лет! Шестнадцать! А Хо только в этом году тринадцать будет, и он ничего не видел лучше моего походного шатра.

— Правда? — насмешливо переспросил Ланье.

— Он сам мне недавно сказал, — улыбнулся Синлин. — Сказал, что в замке ему не нравится. Когда я спросил, не хочет ли он вернуться домой, то есть в родную деревню, он замотал головой и сообщил, что ничего не видел лучше нашего походного шатра.

— Это из-за любви, — покачал головой Ланье, иронично прищурившись.

— О да, конечно, — подхватил Синлин. — Между нами троими царит мир и согласие. Так и должна проявляться любовь. По любви вашей узнают вас [1]. Конечно, выходит, шатер лучше. Здесь-то генерал отправил Хо к слугам. Не положено ему спать в покоях короля. Когда войдем в столицу, я ему отведу комнатку рядом со своей спальней.

— Будет по ночам тебе пятки чесать, — невозмутимо заметил Ланье и добавил: — Возвращаясь к завтрашнему дню. Если ты почувствуешь, что кто-то сражается с тобой всерьез, не как в показательном поединке, используй вот это, — он, как фокусник, достал откуда-то из воздуха тонкую пластину, похожую на металлическую.

Синлин взял ее в руку, и пальцы тотчас онемели:

— Что это? — удивился он.

— Парализующие чары. Убери в кармашек на твоем поддоспешнике, а то рука онемеет.

— В какой еще кармашек? — удивился Синлин, подходя к доспехам, подготовленным для завтрашнего турнира.

— Хо пришил, — пояснил Ланье, подходя следом, и усмехнулся: — Нравится?

Кое-как пришитый кусочек ткани напоминал кривую, сморщенную заплатку.

— Он так хотел хоть чем-нибудь помочь, — добавил Ланье.

— Вижу: так постарался, — улыбнулся Синлин.

— Клади быстрее, — поторопил его Ланье.

— А оно меня не парализует? — с опаской спросил Синлин и, сунув в кармашек пластину заклятья, принялся растирать онемевшие пальцы.

— Нет, через ткань не действует, — успокоил его Ланье, беря в руки и начиная осторожно массировать его ладонь.

— А как же я им воспользуюсь, если оно действует только при непосредственном контакте?

— Просто позови меня мысленно.

— Позвать тебя? — усмехнулся Синлин.

— Конечно, кто же, как не я, тебя избавит от всех бед? — подмигнул Ланье, сжав пальцы Синлина.

— Все равно я боюсь, — признался Синлин. — Даже не знаю, чего больше: жениться на Исольт или выйти завтра на турнир и показать всем, какой я неумелый воин…

— Ты прекрасно владеешь мечом, и сам это знаешь, — перебил его Ланье.

— Но так не люблю делать что-то напоказ… — с горечью отозвался Синлин. — Так не люблю, что с перепугу опозорюсь.

— Ну-ну-ну, — Ланье притянул его к себе, обнял за плечи.

Тут кто-то поскребся в дверь, а потом в комнату протиснулся вечно взъерошенный Хо с какой-то плошкой в руках:

— Ваше величество, — спросил он. — Хотите моченой брусники?

— А мед? — уточнил Синлин.

— Чего нет, того нет, — сокрушенно вздохнул Хо.

Синлин тоже вздохнул, потом потянулся к плошке:

— Ладно, давай сюда…

[1] Отсылка к: Ин. 13:35: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою».

6. Десять лет войны

Спустя семь лет

Вот они и вошли в столицу.

Путь войны длиной в десять лет привел их, наконец, к этим величественным стенам, жестокая битва распахнула ворота для войска нового короля. Синлин ехал по прекрасно знакомой дороге, по которой они, дети, каждое лето выезжали в летнюю резиденцию князя Флорье, по которой осенью возвращались, чтобы продолжить занятия.

Следуя по улицам, так изменившимся за эти годы и в то же время хранящим дорогие его памяти черты, Синлин почему-то вдруг живо вспомнил свои возвращения в столицу к отцу, братьям, любимым игрушкам и книгам, к дорогому наставнику, который столь бережно его учил. Он невольно глянул туда, куда убегала улица, ведущая к Жуа-дэ-ван — усадьбе князя Флорье, двоюродного брата правящего монарха — правившего когда-то давно, в другом мире, в иной реальности. Ланье проследил за его взглядом: надо потом спросить об этом...

Дворцовый комплекс был так же величествен и красив, как прежде: он не был разорен, когда войско мэнгу ворвалось в город, в отличие от других усадеб, позже или отстроенных заново, или пришедших в полное запустение.

Здесь, во дворце, Синлину предстояло жить, но душа его рвалась прочь, в огромный сад Жуа-дэ-ван, где каждая дорожка была знакома с детства, каждый уголок хранил частичку его счастливого прошлого. Отдавая распоряжения и принимая доклады, он едва мог усидеть на месте, думая лишь о том, как бы ускользнуть из королевского дворца и посетить свое родовое имение. Когда все дела были переделаны, уже смерклось. Синлин подозвал Ланье и разложил перед ним на столе карту столицы:

— Сегодня, конечно, ты останешься во дворце, но после, когда мы немного обустроимся, тебе необходимо будет подыскать себе жилье где-нибудь снаружи. Вот, выбирай.

Ланье рассмеялся:

— А не выйдет так, что я выберу усадьбу кого-то из твоих суровых генералов?

— Кажется, они тут все помечены: вот Гэ-дэ-солей — резиденция графа Жуа, вот Ораж-э-тампэт генерала Тоннэра… Да, не все мои нынешние генералы и приближенные имеют свои дома в столице. Надо этим заняться, — он бегло глянул на Ланье. Тот кивнул: подготовить список пожалований за заслуги.

— А это? — снова опустив взгляд на карту, Ланье указал на зеленое пятно к востоку от королевского дворца, примыкающее к нему почти вплотную. — Жуа-дэ-ван?

— Резиденция князя Флорье, — со вздохом подтвердил Синлин.

— Твой родной дом?

— Если хочешь, можешь жить там: лучше ты, чем кто-то чужой, — сказал Синлин и вдруг, оживившись, добавил: — Я тебе его пожалую! Пойдем посмотрим!

— Прямо сейчас? — удивился Ланье.

— Прямо сейчас, — кивнул Синлин. — Тут есть подземный ход, соединяющий дворцы отца и дяди.

— Невероятно! — изумился Ланье. — Мне это подходит. Я принимаю твой дар, мой государь, — он шутливо поклонился. — Но при условии, что и в королевском дворце у меня будут свои комнаты: мало ли — придется задержаться по службе допоздна…

— Это-то конечно, — согласился Синлин. — Так мы идем смотреть?

— Хо тоже?

— Без него никак. Будет фонари в саду нам зажигать.

Но фонари не понадобились: луна сияла так ярко, что не хотелось примешивать к белому божественному свету желтый человеческий огонь. Даже при этом приглушенном мерцании было видно, что все десять лет здесь кто-то жил: сад был ухоженным, не заросшим. У Синлина заныло сердце. Однако ночь и тьма милостиво позволяли забыть о неприятном. В темноте сад казался таким же загадочным, как и в детстве, хранящим в каждом закоулке неизведанные тайны. Синлин бродил по знакомым дорожкам, словно плутая по зачарованному миру прошлого, как прежде, со старшими братьями отправляясь в путешествие, полное опасностей и приключений. Ланье и Хо следовали за ним молча, боясь разрушить волшебство воспоминаний.

— Боже мой… Грот Цинтай… — пробормотал Синлин, спускаясь к пруду. — Хо, подай факел.

С огнем в руках он нырнул в темноту. Хо последовал за ним, а Ланье лишь заглянул внутрь. В гроте ничего особенного не было, вернее, там не было совсем ничего. Синлин разочарованно вздохнул: все их тайники были опустошены, все нехитрые детские сокровища, видимо, выкинуты теми, кто тут жил последние десять лет. Зачем? Может, они искали настоящие богатства? Между тем, все остатки княжеской казны генерал Тоннэр вывез в ту страшную ночь…

Волшебство развеялось. Настроение пропало.

— Идемте, осмотрим основное здание? — не скрывая расстройства, спросил Синлин.

На главных дверях дворца висел замок. Тот самый замысловатый замок, подаренный когда-то деду послом из далекого западного королевства. Замок, ключи от которого служили для князей и княжичей Флорье символом дома, знаком верности семье и родине. Эти ключи отец давал братьям, отправляя их на службу в приграничные гарнизоны. Этот ключ повесил на шею Синлину, отпуская его в ту ночь. Прогоняя его в безнадежную неизвестность, бросая в бездну одиночества и отчаяния, в кромешный мрак десятилетней войны. Синлин вздохнул, словно переживая заново события прошлого: страх, боль разлуки — вечной разлуки, ведь он знал, что никогда больше не увидит ни отца, ни матушку, ни братьев…

И если замок остался висеть на двери, значит тот, кто пришел в его дом, отобрал ключ у кого-то… Синлин прервал тоскливую мысль и тихо сказал:

— Замок, наверное, придется поменять.

— Зачем? — не понял Хо. — Ведь у вашего величества есть ключ!

Ланье несильно ущипнул юношу за руку. Он примерно понимал, что чувствует его трепетный впечатлительный государь. Хо стрельнул в него глазами, но промолчал, ни звука не издал, наверное, и сам догадался, что ляпнул глупость.

— Впрочем, как хочешь,— Синлин достал из-за пазухи ключ и протянул Ланье. — Это теперь твой дом. И замок тоже твой. Поступай, как считаешь нужным.

Ланье принял из его рук изящный ключик с ажурной головкой, сжал в ладони. Этот ключ станет символом доверия между ними, и Ланье всегда будет беречь его, как зеницу ока. Будет беречь своего государя.

— Ну, открывай быстрее, — раздраженно бросил Синлин. Ланье захотелось его обнять, успокоить. Столько лет прошло, а он все еще так остро переживал эту боль.

— А можно завтра, при свете дня, ваше величество? — ласково спросил он. — Мой государь устал сегодня и огорчен. К тому же в темноте мы ничего не увидим.

— Как хочешь, — выдохнул Синлин.

Заходить внутрь ему сейчас совсем не хотелось. Было страшно увидеть, как все переменили, как перевернули вверх дном его детство пришлые чужие люди. А если даже и не переменили, чувствовать их присутствие в своем прошлом он совершенно не хотел. Не хотел, открыв двери, встретить заключенные там десять лет войны.

— Идем назад, — Ланье мягко взял его за руку. — Поговорим о твоем подарке, когда ты будешь готов.

— Как хочешь, — Синлин повернулся, поддаваясь Ланье. — Как хочешь, — снова повторил он, будто привыкая к тому, что отдал бесценную память о детстве кому-то другому, пусть другу, самому близкому человеку на свете.

Ланье не стал ничего говорить. Пройдет еще немного времени, и срок их с Синлином дружбы сравняется с жизнью, прожитой им до войны. Тогда, возможно, воспоминания перестанут перевешивать настоящее.

7. Добрый путник

Спустя двенадцать лет

Сквозь проход Талатта вышел в лес, прямо из-под провалившегося дерева. Уже вечерело, а куда идти, было непонятно.

Сколько раз зарекался вот так соваться в незнакомые проходы, и вот опять. С другой стороны, что за честь лезть в уже открытый кем-то проход, уже известный мир? Самое интересное — забраться туда, где еще никто не бывал.

Придется, однако, ночевать на дереве. Талатта выбрал дерево поудобней и хотел было забраться наверх, как услышал за спиной шорох в кустах и, резко обернувшись, увидел выходящего из зарослей старика.

— Здравствуйте, молодой господин! — окликнул его пришедший. — Заблудились в лесу?

— Можно и так сказать, — согласился Талатта. — А вы что тут делаете, дедушка?

— А я тут живу, я вроде как смотритель охотничьего домика. У моего господина тут охотничий домик.

— Ясно, — кивнул Талатта. — А ничего, если я сегодня переночую в охотничьих угодьях вашего господина? Вот тут, на дереве?

— Зачем же на дереве? — удивился старичок. — Переночуйте со мной в доме. Накормлю вас, помоетесь. А завтра покажу дорогу. В город ведь идете? В столицу?

— Да, — подтвердил Талатта, следуя за проводником сквозь густой подлесок.

— Вы ведь не местный, молодой господин? Из какого города пришли? Из какой местности?

— Вряд ли название моей деревушки вам что-то скажет, господин, — вот ведь влип! Если старикан так будет расспрашивать, Талатте не выкрутиться. — Не о чем тут говорить.

— Понимаю, понимаю, — старичок мягко рассмеялся. — Не всем хочется рассказывать о своем прошлом, от которого они ушли. Меня, кстати, Нур Лиссмус зовут. На моем родном языке — значит «Добрый путник».

— Почему путник? — спросил Талатта. Кто ж так детей называет? Или он сам так себя прозвал уже во взрослом возрасте?

— Все мы путники и странники в этом мире. Каждый своим путем следует, — старичок раздвинул ветки орешника, и Талатта увидел полянку, посреди которой стояла небольшая хижина, крытая соломой — домик ухоженный и аккуратный: видно, что за ним хорошо следят. В стороне от дома торчали столбы коновязи, к самому крайнему, кажется, была привязана лошадь, а может, это куст в темноте так шевелился. Чуть дальше тонули в сумерках и смородиновых кустах баня и кухонька.

— Я на кухне сплю, — заметил старичок. — Идемте со мной, молодой господин: накормлю вас, чем Бог послал. И баньку я топил как раз сегодня. Вот и помоетесь с дороги.

Он отвел Талатту в баню, повесил фонарь на крючок над дверью, плеснул на камни какой-то душистый отвар. Едва Талатта вдохнул густой травяной пар, улетучились тревожившие его до сих пор мысли, что все это немного странно: и проход оказался как раз рядом с охотничьим домиком, и стоило ему выскочить в этот лес, как появился человек, готовый помочь. Помывшись, Талатта переоделся в принесенные старичком рубаху и штаны. Талатта уже и не удивлялся заботе хозяина, пусть у него были свои вещи, но здешняя одежда сильно отличалась по покрою, так что ему это даже было на руку. Пока он ел кашу с мясом и кореньями, запивал ее каким-то слабым алкогольным напитком на меду и целебных травах, старичок-смотритель рассказывал о делах в столице, о короле — самом милостивом и добром, его советнике — самом мудром и одаренном, ученике бессмертного с Белых островов, о его уме и добродетели, о его заботе о государстве и короле, о его прекрасной гвардии — блистательных отважных воинах, готовых отдать жизнь за страну и государя…

— Эй, да ты засыпаешь что ли? — улыбнулся Нур Лиссмус, слегка касаясь щеки Талатты. — Тебе бы в постель лечь. Идем, провожу.

Едва коснувшись подушки, Талатта уснул и спал крепко всю ночь. Ему снилась дорога в столицу, домики пригорода, торговых и ремесленных слобод, шумная пристань на реке, огибающей холм с величественной крепостью. Снилось, как он въезжает в Западные ворота, как едет по улицам, как является с докладом к своему старшему офицеру, тот, приняв у него бумагу, записывает что-то в толстой тетради, ставит печать и отпускает его отдыхать. Ему снилось, как он идет в казармы, как находит свое место. Он недавно поступил на службу и не знает еще своих соседей, но они знакомятся, идут в кабачок выпить за знакомство, пьют и смеются, пьют, пока Талатта не засыпает прямо на столе…

Проснулся он с первыми лучами солнца, похлопал глазами, соображая, почему он не в кабачке и не в казарме. Вспомнил, как его отправили в охотничий домик за отчетом о лесных происшествиях. Его веселила эта формулировка: какие в лесу могли быть происшествия? Лисы зайца не поделили? Сорока оклеветала ястреба? Белка подала жалобу на куницу? Он представил, как звери приходят к старичку Нуру с докладами и прыснул. Сразу встал, оделся в аккуратно сложенную рядом форму своего гвардейского отряда, похлопал себя по кармашку на куртке, где всегда носил именную табличку, достал ее полюбоваться: очень уж она ему нравилась, он ведь совсем недавно вступил в ряды гвардии, погладил пальцем чеканные буквы имени: Талатта Марино. Заглянул в поясную сумку: так и есть — смотритель накануне уже отдал ему отчет. Завтрак нашелся на столе, а старикашка сбежал куда-то, видно, разбирать лесные происшествия. Выйдя из домика, Талатта нашел у коновязи свою лошадь, уже оседланную, сел верхом и отправился в город.

Ехать было довольно далеко, но к вечеру он добрался до столицы.

В лучах заходящего солнца столица была блистательна, великолепна: стены из белого камня, точно сияющие позолотой, окованные медью ворота, вспыхивающие красноватым огнем, разноцветные резные башни дворцов, купола и колокольни храмов, горящие осенним пламенем деревья — и отражение в реке этого ало-золотого великолепия, и струящаяся на сверкающую сокровищницу земли прохладная голубизна неба. У Талатты перехватило дыхание: столица была прекрасна. Она всегда снилась ему, и всегда, просыпаясь, он убеждался, что сны и половины ее красоты не отражают. Сладкое тепло от именной таблички в кармане форменной куртки потекло, заструилось в самое сердце. Талатта улыбнулся. Он принадлежал к стражам этого города, этой страны и — государя. Мысль о государе наполнила его душу восторгом: легкий прозрачный образ светловолосого мужчины с мягкой улыбкой в голубых глазах скользнул по краю сознания, точно белоснежным крылом коснулся души Талатты. Государь! Да хранит государя Небо!

Все еще пребывая в эйфории, Талатта направился к реке. Солнце опустилось ниже, и сияние столицы на противоположном берегу немного померкло. Улегся и неумеренный восторг Талатты, будто особо и не было ничего. Подъехав к пристани, Талатта кликнул паромщика.

— О, господин гвардеец! — паромщик поклонился. — Ездили по поручению господина! Поднимайтесь скорее.

Гвардейцев в столице уважали: они отличались отменной дисциплиной и самоотверженным служением государю и народу. Например, во время пожаров они, не щадя себя, забывая об опасности, всегда готовы были прийти на помощь, спасти людей из горящих домов, остановить пламя даже ценой собственной жизни. Они спасали, помогали, защищали.

Девушки смотрели на них с восхищением. Жаль, гвардейцам по уставу не позволялось иметь семью. Впрочем, мимолетные связи не возбранялись, так что некоторые нецеломудренные девицы стремились к сближению с героями. Щедрость их была хорошо известна. Подарки сыпались на такую девушку как из рога изобилия. Жаль, настоящие чувства были невозможны: все помыслы, вся любовь этих отважных людей принадлежала стране и государю.

Талатта отдал отчет дежурному офицеру и отправился выпить с приятелями. Может, правда, перебрал немного. Ночью снова ему снилась столица во всем своем щемящем великолепии — эта красота ранила, Талатта восхищался до слез.

Он любил свою службу, ни мгновения не жалел о выборе стать гвардейцем, служил верой и правдой, как и положено военному. Но однажды они получили приказ поймать какого-то беглого мальчишку: то ли слугу чьего-то, то ли воришку. Паренек лет семнадцати, впрочем, оказался довольно ловким, к тому же он неплохо владел мечом. Они долго гонялись за ним по городу и городским стенам, дрались и уже в темноте Талатта почти схватил его. За шиворот, как котенка. И вдруг его точно ударило по руке, так сильно, что искры из глаз посыпались, а среди этих искр проступило море, белые паруса на горизонте, портовый город, совсем не похожий на столицу. Люди, которых он точно когда-то знал, смотрели на него, улыбаясь, и говорили на языке, который когда-то был его родным… Он отдернул руку, и мальчишка сбежал, но помчался почему-то вверх, на башню, а не к выходу, и Талатта ринулся за ним. Выломав крышку люка, Талатта выскочил на верхнюю площадку башни. Парень стоял в оконном проеме. Приказ был — доставить живым, желательно живым. Талатта кинулся к нему, схватил за одежду, но тот уже шагнул в проем. Талатта рванул за полу куртки — и его затянула в окно какая-то непреодолимая сила. Внезапно он увидел перед собой не темные улицы города, а залитый солнцем лес у подножия гор. А потом все закружилось, ветер сорвал с головы его аккуратную гвардейскую шапочку, из кармана выскользнула именная табличка, и Талатту накрыли воспоминания о совершенно другой жизни. У него были родители, был старший брат. Они ждали его в городе на берегу теплого моря в маленьком домике из песчаника, увитом виноградом, окруженном фруктовым садом… Что же это?

Паренек стоял на широком скальном уступе и с сочувствием смотрел на него.

— Давай уже, вылезай сюда. Обратно тут не попасть, — он вытер о штаны кровоточащую ладонь и, подхватив Талатту подмышки, вытянул на уступ. Перед Талаттой все плыло и растекалось, но внутри него словно восстановился правильный стержень, будто стрелка компаса указала верное направление.

— Кто ты, добрый путник? — тихо спросил Талатта.

— Да обычный я странник между мирами.

Странник между мирами… Между мирами… Талатта тоже ведь был странником между мирами! На Талатту накатила темная дурнота. Что с ним было? Где он был? Сколько лет провел далеко от дома? Как его родные?

— Да, видать, тебе совсем нехорошо, — пробормотал его избавитель. — Идем, я знаю, где тебе помогут. Но, прости, мне тебя не дотащить.

— Я дойду, дойду, — заверил его Талатта и поднялся на ноги.

Идти было тяжело: и где былая его ловкость и легкость? Может, это все от того, что с него, как со старой стены штукатурка, слоями отваливалось колдовство.

Весь их путь до нужного прохода напоминал Талатте болезненный бред. Наконец, они протиснулись сквозь узкий лаз между камнями и оказались в круглом зале со множеством дверей. Талатте сразу стало легче, уютней, будто он надел привычную домашнюю одежду после тесного неудобного костюма. Ощущение, что он вернулся домой, в свой родной мир, успокоило сердце.

…Так Талатта и познакомился с Раулем и Альбером… Так началась их совместная работа над спасением странников между мирами от чар Ланье — главного советника короля Авиции.

8. Наследник

Спустя три года

Чтобы его отсутствие не вызвало подозрений, Гэлан сообщил государю, будто отправляется на охоту с друзьями. Ему гадко было лгать отцу, но тот сам виноват во всем. Его нежелание услышать и понять, его слепое доверие этому человеку... советнику — все это убивало уважение Гэлана, калечило любовь. Теперь, когда юноша принял решение бежать в княжество Луа, а потом, кто знает, может, он вообще отправится странствовать, — теперь между ним и отцом больше не могло быть ничего общего. Их недавний разговор уничтожил последние капли доверия. Только Гэлан с тоской понимал, что любовь к отцу от этого меньше не стала. Она стала еще больнее, смешавшись с жалостью и печалью о невозвратных счастливых днях детства.

На самом деле, друзей он с собой не взял. Да и не было у него давно никаких друзей, потому что этот человек убрал их из его жизни, кого напугав, кого подкупив, кого-то сослав в гарнизоны на границе. Те молодые люди, что сейчас окружали его, были приставлены Ланье, чтобы шпионить. С Гэланом не осталось никого, кроме Муано — слуги, с которым он вырос вместе и который, наверное, и был самым верным его другом. Уж его-то точно ни напугать, ни купить нельзя. А полномочий менять наследнику слуг советник не имел. Он, конечно, пытался что-то подстроить и обвинить Муано, но Гэлан просил отца о милости и получил ее, потому что отец... отец был самым милостивым государем на свете, самым добрым человеком на земле. Этим и пользовался Ланье, ненавистный принцу советник его величества.

Потому-то Гэлан велел свите ехать вперед и подготовить все для охоты, а сам с Муано направился к границе с княжеством Луа.

Как ни пытались принц и его слуга таиться, быть осторожными, все же им обоим, видно, не хватало опыта в подобных путешествиях. Как ни старались они подготовиться к бегству, упустили множество важных вещей. И главное — и самое ужасное — они не так уж хорошо знали дороги своей родной страны. Карту, безусловно, они изучили вдоль и поперек, но в жизни все оказалось сложнее. Все дороги, такие ровные и понятные на карте, на самом деле были длинными, грязными и вели непонятно куда.

Стоит ли говорить о том, что пробираясь лесами, по бездорожью, они рисковали заблудиться и никогда не добраться до цели. В конце концов, перед самой границей им пришлось ночевать на постоялом дворе, где их и нагнали посланные советником люди. Преследователи хотели схватить беглецов потихоньку, ночью, в их комнате, однако Муано был настороже, да и Гэлан от волнения не мог той ночью уснуть.

Юноши сопротивлялись отчаянно, увезти их незаметно не получилось. Бились всерьез. Муано был сильно ранен, да и принца тоже задели. Поднялся такой шум, что сбежались постояльцы, среди которых оказалось посольство с Белых островов — тех самых легендарных Островов-на-краю-света. Они посчитали своим долгом вступиться за слабых, и преследователи вынуждены были отступить.

Близился рассвет. Гэлан сидел на постели Альбера — главы посольства и, кутаясь в его одеяло, пил из белоснежной фарфоровой чашечки какой-то душистый, сладкий отвар и рассказывал обо всем, не задумываясь о том, что едва знаком с этим человеком и сам ничего о нем не знает. Он жаловался на Ланье, который убил его деда, свел в могилу матушку, отправил в ссылку дядю-крестного, лишил его друзей и самое главное, самое болезненное для Гэлана: он каждый день отнимал у него отца. Советы, совещания, доклады, обсуждения дел, игра в облавные шашки, музыка и чтение вслух… У отца так мало оставалось времени на Гэлана из-за этого Ланье. Умом юноша понимал, что глупо досадовать на отца за это, ведь советы и доклады были необходимостью, а свободное время он делил поровну между детьми и другом. Но то, что этим другом был Ланье, уязвляло принца, вызывало досаду.

Поначалу, когда он еще ребенком открыто высказывал свое неудовольствие, отец лишь качал головой, слегка улыбаясь: «Ты не можешь проводить все свободное время со мной: тебе и со сверстниками надо общаться. И мне тоже иногда хочется кому-то проиграть в облавные шашки, не поддаваясь». А матушка в последние годы жизни, слабеющая, почти беспомощная, но по-прежнему таящая злобу на советника за смерть отца, за то, что тот оттеснил их влиятельный в прежние годы род, — матушка продолжала внушать сыну, что Ланье плохо влияет на отца. Она убеждала мальчика, будто во всех бедах ее и ее семьи (а значит, и семьи Гэлана) виноват советник. Она уверяла принца, будто и в ее болезни виноват советник. Она ввела едва начавшего что-то понимать ребенка в круг заговорщиков, которые существовали при дворе, несмотря на всю бдительность Ланье. Впрочем, заговор был раскрыт, и принц попал под строгий надзор советника. Сколько Гэлан ни просил отца избавить его от излишней опеки прихвостней Ланье, тот лишь пожимал плечами: «Где ты видишь прихвостней? Почему тебе кажется, будто за тобой следят? Но вообще, конечно, важно знать, чем ты интересуешься, чем занимаешься. Важно правильно организовывать твой досуг. Тут Ланье прав. Я не был наследником престола: младший племянник царствовавшего государя. Мне позволяли все. А когда обстоятельства заставили меня взять на себя ответственность, мне пришлось очень трудно. Если бы не Ланье, нас с тобой бы на свете не было».

Ланье, Ланье, Ланье! Отец только и делал, что нахваливал его, а когда похвалить было не за что, оправдывал, пытаясь объяснить Гэлану, почему тот поступает так или иначе. Но Гэлан хотел не этого! А чего он хотел? Чтобы советник оставил его в покое, вернул его друзей, позволил хоть изредка поднимать голову от книг не для того, чтобы пойти на тренировочное поле, а чтобы… чтобы просто жить, наконец!

Альбер слушал сбивчивые речи юноши, уговаривал, успокаивал, мягко похлопывая, поглаживая по спине. Объяснял, почему ехать в соседнее государство, тем более в воинственное княжество Луа, было опасно. И Гэлан даже не задумался о том, откуда Альбер знает о внешней политике его страны. Наконец, он под действием волнений ночи, тревог пути, усталости и успокоительного отвара уснул, положив голову на плечо своего спасителя.

Небо светлело на востоке, день обещал быть пасмурным. Альбер уложил Гэлана в свою постель и позвал Гвэн. Она не спала: занималась Муано. Затем они постучали в дверь Рауля. В его комнате обнаружился весь мужской состав их якобы посольства. Услышав за стеной возню, прибежали Адриенна и Рэвэй. Словом, организовался внеплановый совет, где они обсуждали свои предполагаемые действия в свете полученной информации.

9. Охота на волков

Спустя три часа

— Ну вот, пока этому пареньку лучше не станет, дальше не поедем, — сказал Матинэ, прикрывая за собой дверь. В комнате собрались юноши их группы: девушки полночи провели, помогая Гвэн с ранеными, а теперь, после совета, отдыхали.

— Еще бы, в его состоянии даже в повозке ехать нельзя, — согласился Лионель. — Адриенна сказала: нужно не меньше пяти дней.

— Эх, — вздохнул Матинэ и, отодвинув посуду, присел на край стола.

— Тебе-то что? — бросил Рауль.

— Хочу поскорее в столицу, — Матинэ, болтая ногами, отломил кусок лепешки.

— Зачем? — раздраженно переспросил Рауль. — Не терпится начать охоту?

Ему с самого начала не нравилась идея Альбера устанавливать справедливость в этом мире, в этой стране. Лучше бы Рауль, с таким трудом сбежавший отсюда, ничего не рассказывал. Был, правда, вытащенный им случайно Талатта, который, отходя от чар, вообще ничего не соображал и такого порассказал Альберу, что тот прямо загорелся идеей спасти Авицию и ее короля. Ведь Альбер помешан на справедливости. Тогда они еще не понимали, насколько это у него всерьез. Недаром его старший брат запретил ему деятельность в их мире.

— Охоту? — недоуменно переспросил Матинэ.

— Ну да, — Рене оторвался от книги. — Охоту на волков. Точнее, на волка, который съел всех родственников наследника по материнской линии и понемногу тянет жизнь из его отца.

— Понятно, — задумчиво пробормотал Матинэ, жуя лепешку. — Но вообще вам не кажется все это странным? — Матинэ обмакнул остатки лепешки в мед. — Будто специально подстроено: едва мы пересекли границу Авиции, как нам буквально на голову свалился наследный принц и его убийцы.

— Не думаю, что эти люди собирались убить наследника, — возразил Рауль. — Хотели бы, не стали так возиться. Такой шум подняли, что даже ты проснулся.

— А что хотели? — Матинэ пропустил мимо ушей колкость Рауля.

— Вернуть домой, конечно, — пожал плечом Рауль. — Кому приятно, когда наследник бежит в соседнее государство?

— А что такого? — удивился Матинэ.

— Прямая дорога к смуте, войне, — вздохнул Лионель. — Ничего хорошего. Другой вопрос, от чего он бежал.

— От злого советника, все очевидно, — отозвался Матинэ.

— Пффф, — фыркнул Рауль.

— Злого советника! — хмыкнул Рене. — Так просто в жизни обычно не бывает.

— Но принц сам сказал. Альбер говорит… — возразил не очень уверенно Матинэ.

— Принц как раз в том возрасте, когда все именно так просто, — заметил, входя, Талатта. — Обиделся на отца и его советника и сбежал, не думая о последствиях. Так что мы, можно сказать, спасли государство от гибели, поймав принца, — он хмыкнул, присаживаясь на диван рядом с Рене.

— Как там его высочество? — спросил Рене.

— Какое именно? — не понял Талатта.

— Ну, с Альбером мы только что расстались. Вчерашнее, в общем, — уточнил Рене.

— Спит, — пожал плечом Талатта. — Набегался, переволновался. К тому же Гвэн напоила его чем-то успокоительным.

— Бедняга, — вздохнул Лионель. — Вот ведь не повезло, что советник отца — такой могущественный волшебник. Прямо Мерлин какой-то.

— Кто такой Мерлин? — спросил Матинэ.

— Это волшебник… Это из мира «Земля». Средневековая литература. Моя специальность, — пояснил Лионель.

— Не такой уж он и могущественный, если учесть, какими простыми чарами заколдовывает нас, — заметил Талатта. — Свою гвардию.

— Да на вас он силы тратить не хотел, — хмыкнул Рауль. — Тоже мне, важные персоны — неприкаянные странники между мирами.

— Сам-то ты кто? — добродушно возразил Талатта. — Если бы не чары ее высочества, был бы среди нас.

— Может и нет, — возразил Рауль. — Но Ивонна, конечно… Если бы не она… — он смущенно отвернулся.

Никак не мог научиться говорить о жене спокойно. В комнате воцарилось молчание. Ивонна… Рауль всегда с досадой и тайной благодарностью вспоминал, как она наложила свои путеводные и охранительные чары на его… крестик, одним движением невзначай поправив ворот рубашки. Тогда, когда он думал, что уйдет и больше никогда к ней не вернется, когда еще не понимал, насколько все серьезно. Только теперь, когда они уже несколько лет вместе, он осознал, что она бы ни за что его не отпустила. Держала его на привязи с помощью этих чар, — он усмехнулся мысленно, отлично понимая, что вовсе не колдовство привело его обратно к его принцессе. Но каковы хитрецы! Тогда, когда он явился, обалдевший от магии, в одночасье обрушившейся на него, они с Альбером выдвинули наивное предположение, будто в этом мире нет золота, потому, якобы, коснувшись золотой цепочки, Талатта и вспомнил что-то о своем мире. Только позже, значительно позже, когда Рауль научился чувствовать волшебство, он понял, что дело не в золоте, что именно благодаря этой защите чары того мира не подействовали на него. Так что, конечно, Ивонна.

— Все-таки это не очень правильно, — сказал вдруг Рене. Матинэ и Лионель посмотрели на него с недоумением. — Неправильно вмешиваться в чужие дела. Сколько раз мы лезли не в свое дело, ничем хорошим не заканчивалось.

— Наоборот! — возразил Матинэ, отхлебывая молоко прямо из кувшина. — У нас всегда все получалось. Вот там, ну, где в Рауля два болта прилетели, мы же смогли войти в город без боя, ну, почти… И мятежники были побеждены, а правильный король укрепил свою власть.

— Может, они и без нас бы справились? — спросил Рауль и раздраженно добавил: — Да почему ты все время жуешь?

— Пока вы завтракали, я провожал брата и сестру в столицу. У них особое задание Альбера! — Матинэ опять запихнул в рот кусок лепешки и хитро глянул на Рауля:

— Я понимаю, ты на пробитую там защиту обижаешься, но, если это не считать, то, в целом, неплохая ведь была экспедиция. Мы все отличились и на поле боя, и как разведчики, и в инженерном деле… Ну и средства, вложенные Альбером в реставрацию, тоже сыграли большую роль.

— Это дело прошлое, — отозвался Рене. — Может, там все и было правильно, я уже не знаю. Но вот здесь, конкретно в этой стране: что мы тут делаем? Кого от кого спасаем?

— Короля и наследника от злодея-советника, — заявил Матинэ. — Это же очевидно.

— А мне не очевидно, — заспорил Рене. — Мы ведь наводили справки, расспрашивали местных, сами, в конце концов, видим, как люди живут. Нормально у них тут все, учитывая уровень развития общества, я считаю, тут вообще все великолепно устроено. Кто все это сделал, как не король его советник? Зачем что-то менять?

— Альберу это скажи, — насмешливо бросил Рауль.

— Бесполезно, — махнул рукой Рене и, глянув на Рауля, добавил тихо: — Ты понимаешь.

— Здесь плохо то, — вставил Талатта, — что пропадают вольные странники между мирами. Это не дело.

— Да мало ли, где странники пропадают? — удивился Рауль. — В Живых джунглях тоже запросто можно пропасть. Что ж теперь, может, их выжечь? Если ты не можешь справиться с условиями мира, в котором оказался, нечего тебе странствовать. По крайней мере, в одиночку. Сиди тогда в мире, где застрял, служи верой и правдой злому советнику.

— Ну с чего ты взял, что он злой? — спросил Рене, заглядывая с лицо другу.

— Все так говорят, — подмигнул Рауль. — Лично я ничего толком о нем не знаю. Если он обидел маленького принца, это еще ничего не значит. Я всегда обижался на моего деда и считал его очень злым, потому что он постоянно ругал меня и наказывал, как мне казалось, несправедливо. Но сейчас я думаю, что он просто хотел меня защитить.

— О-о-о, — Лионель похлопал Рауля по плечу. — Ты повзрослел, брат.

— Я тебе не брат, — Рауль шутя щелкнул Лионеля по носу.

— Итак, что мы имеем, — подвел итог Талатта. — Обиженного маленького принца, советника, который его обидел, но мы не знаем, за что и почему. И короля, который не слушает принца, а слушает советника. И процветающее государство, где в элитных отрядах служат вроде как наемники из других миров. Заколдованные наемники.

— И Альбера, мечтающего навести справедливость, — заключил Рауль.

— Развести кругом справедливость, — пробормотал Рене себе под нос.

— А я считаю, одно то, что мы спасли принца, уже оправдывает наше здесь пребывание, — заявил Лионель. — Следует-таки поохотиться на этого волка, так прижавшего нашего бедного барашка. Даже если он намеревался вернуть принца во дворец и все замять. Принц-то забывать ничего не собирается. Этот конфликт надо разрешить. Возможно, получится это, лишь если мы обложим со всех сторон и загоним хищника.

— Раз уж мы вмешались, отступать нет смысла, — заявил Талатта.

— Куда же мы денемся? — Рауль улыбнулся. — Как только мы поняли, кто такой его высочество Альбер, мы поняли, что нам не отвертеться. Что мы теперь повсюду, куда нас ни занесет, будем нести свет справедливости.

— Надо отдать ему должное, — заметил Талатта. — Он хорошо готовится к своей облаве. Двоих отправил в северное имение Тоннэров, куда сослан дядя принца, двое нас будут ждать в столице, двое разыскивают следы дедушки Гвэн. Но самое главное — это сама Гвэн, которая должна сблизиться с советником как с последним учеником деда. К тому же она сама волшебница и целительница…

— Да, — задумчиво протянул Рене. — Можно сказать, все номера расставлены, пора трубить в рог.

Матинэ сложил ладони трубкой и пропел:

— Ту-ду-ту-ду! Да начнется охота на волков!

10. Роман о льве

Спустя десять дней

День, когда посольство с Белых островов прибыло ко двору короля Авиции, был переполнен суетой и событиями разной степени важности. Гэлан, как наставлял его Альбер, ни словом не намекнул, что на него напали люди советника. Просто какие-то грабители, наверное. Рассказывая обо всем отцу, Гэлан так и посматривал на Ланье, надеясь заметить досаду или раздражение. Но тот был спокоен, насколько может быть спокоен человек, которому рассказывают о покушении на наследного принца и его последующем спасении. Поговорив с отцом, Гэлан отошел в сторону, и в это время в зал заседаний прокралась сестра. Хотя Алуэтта и была старше его на три года, Гэлан к своим шестнадцати ее перерос. Она молча обняла брата, уткнувшись в плечо, потом отстранилась и, глядя на него глазами, полными слез — этими зеленовато-серыми, матушкиными глазами — покачала головой:

— Что же это ты наделал, братец? Зачем так заставил нас волноваться? У отца седая прядь появилась, не заметил? Разве можно так пугать своих близких?

— Ох, сестрица! — Гэлан поморщился. — Я поступил нехорошо: мне все объяснил его высочество Альбер. Слава Богу, меня остановили на самой границе.

— И верно, так промыслительно все вышло, — кивнула Алуэтта. — Но тебя, кажется, опять отец зовет. Иди! Я исчезаю, — она улыбнулась. — Приходи ко мне, когда освободишься. Хочу посидеть в беседке у большого пруда. Приходи!

Но за полдня у Гэлана не было ни минутки, чтобы заглянуть к сестре. Учитель фехтования накинулся на принца с таким остервенением, что юноша едва отбивался. И все-таки он отбился и вырвался из когтей своего наставника и успел отыскать сестру в саду. День был еще теплый, солнечный, Алуэтта сидела в беседке, увитой девичьим виноградом, и ветер шевелил коралловую занавесь листьев, играя с солнечными бликами на деревянном полу. Алуэтта читала книгу и, погруженная в события романа, не заметила, как подошел брат. Гэлан присел на скамью рядом и заглянул в книгу. Знакомая миниатюра выдала сразу, что за историю читала сестра.

— «Роман о льве»! — воскликнул он.

— Ты напугал меня, — вздрогнула Алуэтта. — Подкрался тихонечко…

— Почитай вслух, — попросил Гэлан, кладя голову на колени сестре и растягиваясь на широкой скамье во весь рост.

— Это уже не самое начало.

— Не важно: я помню его очень хорошо. Сколько раз мы с тобой читали вместе? Ты дошла до того, как Лев явился правителю Армала на охоте?

— Как раз этот эпизод и читаю: «И когда царь Джамил, преследуя антилопу, далеко ушел от своих придворных, к нему навстречу вышел прекрасный воин в золоченых доспехах, в одеждах вышитых медальонами с изображением львиных голов, со щитом, на котором отливал медью силуэт льва. Он поклонился с достоинством и проговорил глубоким низким голосом:

— Приветствую государя Джамила!

— Кто ты, доблестный воин, из какого ты рода и что делаешь здесь, так далеко от человеческого жилья, в полном одиночестве? — спросил Джамил с интересом.

— Я воин из рода Львов, имя мое Асуд. Явился служить государю, развеять чары и спасти народ Армала.

— О каких чарах ты говоришь? — удивился Джамил.

— Пока не время знать тебе, государь. Подожди немного, и все откроется».

Солнце, клонясь к закату, проглянуло между верхушками деревьев, брызнуло ослепительным светом в глаза Гэлану. Юноша зажмурился. Сквозь веки свет был темно-красным, густым, и все же почти нестерпимо ярким. Таким, наверное, как одежды Льва, как его тяжелый сверкающий плащ из расшитого золотыми узорами шелка. Гэлан вслушивался в течение сестриного голоса. Он звучал ровно, мягко, нежно, и рисовал перед воображением Гэлана пустынные места, где охотился царь Джамил, горячее небо над высохшими травами, быстроногих антилоп, белоснежных борзых и отважных воинов с луками. А потом из недр позолоченной солнцем земли встал прекрасный воин — сильный и храбрый, готовый защищать правду и жестоко бороться с ложью.

Мысли Гэлана путались, он понемногу проваливался в сон, время от времени вылавливая из потока слов отдельные фрагменты:

«Каждый день во время государственных советов Асуд стоял перед престолом государя, защищая его от чар хитроумного советника. Речи советника хищными лозами пытались подползти к престолу, оплести ноги и руки государя, чтобы заставить его и дальше мучить народ и готовить свою гибель, но, едва добравшись до ступней Асуда, эти щупальца рассыпались и развеивались. Не веря более словам советника, Джамил расспрашивал других вельмож, но чтобы принять верное решение, всегда прежде смотрел на Асуда и в его темно-янтарных глазах черпал мудрость и находил ответы.

Советника злило, что царь Джамил больше не слушает его, не желает с ним разговаривать, но много времени проводит в беседах с Асудом, играет с ним в шахмат, внимает его ученым речам. И тогда чародейка Шэр, притворявшаяся советником, приняла свой истинный облик, став красивейшей женщиной. Она проскользнула в покои государя, прислуживая ему и околдовывая его…»

Заметив, что брат уснул, Алуэтта замолчала.

Она убрала с его лба волосы, погладила по щеке. Маленький братик вырос, но по-прежнему нуждался в ее нежности и любви. Они давно уже так не читали вместе: уроки брата отнимали много времени. К тому же последние недели перед побегом брат постоянно был занят и озабочен: совсем ему стало не до развлечений и не до увлекательных книг. Он сам хотел попасть в увлекательное приключение. Теперь же, напугав всех и даже, кажется, напугавшись сам, он вернулся домой и прибежал к Алуэтте, чтобы найти немножко уюта, тепла и покоя рядом с сестрой. Чтобы вновь хоть ненадолго стать маленьким и беззащитным, чтобы кто-то старший и сильный защитил его от необходимости принимать трудные решения и брать на себя ответственность за поступки. Совсем ненадолго. На четверть часа.

Алуэтта улыбнулась, отложила книгу со всеми ее интригами, покушениями и клеветой, которые, однако, ничем не навредят главному герою и он, сразившись со своим врагом — злой волшебницей Шэр, непременно победит, освободит от чар царя Джамила и спасет народ Армала от горя и бед. Неожиданно Гэлан распахнул глаза и, схватив сестру за руку, горячо проговорил:

— Я тоже смогу победить злодея! Я спасу короля от чар…

— Конечно, конечно, — успокаивающе зашептала Алуэтта, гладя брата по волосам. — Все будет хорошо, ты со всем справишься.

Гэлан снова закрыл глаза и затих, уснул. А может быть, он и не просыпался.

11. Славный рыцарь

Спустя два месяца

Этот безумный турнир совсем Альберу не нравился. Приемный сын советника должен был жениться на принцессе, тогда и в будущем советник сможет контролировать государственные дела. Так ли это плохо? Плохо было то, что наследный принц никак не мог принять такое положение вещей: слишком уж сильна его неприязнь к Ланье. Ланье имел множество способов добиться от принца согласия. Это и было особенно нехорошо. Альбер по-настоящему беспокоился за безопасность наследника, да и за принцессу переживал. Почему бедная девочка должна выйти замуж за человека, которого совсем не знает? Может, он и достойный, но почему бы не дать ей и ему свободу выбора? Альбер хотел помешать этому браку. Он должен был это сделать. Возможно, благодаря этому, он сможет показать, наконец, его величеству, сколько дел Ланье хранит в темноте, о скольких не рассказывает. И даже если король не изменит своего отношения к другу, по крайней мере, будет повод удалить его от двора, чтобы прекратилось это пагубное противостояние согласных и несогласных. Чтобы малыш Гэлан смог вздохнуть свободно. Но турнир висел над ними всеми неизбежным злом, потому что после травмы Рене у Альбера оставался только Рауль. И если Ланье всерьез хочет бороться, то хорошего ждать не приходится. Надо поговорить! Ланье ведь должен все понимать, он должен понимать, что заигрался, что пора отступить, пора признаться во всем, сдаться на милость государя…

Альбер поспешно оделся и направился через сад к покоям советника: в эти дни тот лишь на ночь покидал территорию королевского дворца, желая всегда быть в курсе дел и присматривать за подозрительным посольством.

— М-м, его высочество Альбер почтили меня своим визитом, — улыбнулся Ланье медово, поднимаясь ему навстречу. — С чем изволили пожаловать?

— Хотел поговорить с вами, ваше превосходительство, — прямо ответил Альбер.

— Очень интересно, — Ланье приподнял бровь. — О чем же?

— Ваше превосходительство, вы разумный человек, но посмотрите, до чего вы дошли! Чуть не погубили принца, сына вашего обожаемого короля… Вам пора остановиться.

— А если я уже не могу? — Ланье жестом предложил Альберу сесть.

— Подумайте о его величестве, каково ему будет, когда все раскроется? — Альбер присел, не сводя взгляда с Ланье.

— Я лишь об этом и думаю, — серьезно ответил Ланье, садясь напротив Альбера.

— И что же вы думаете? — не скрывая некоторого ехидства, заметил Альбер.

Ланье покачал головой, слегка нахмурив брови. Все, что он думал по этому поводу, ему не нравилось. Проще всего было бы убрать этого славного рыцаря, одержимого справедливостью, но теперь уже, кажется, было поздно. Он чувствовал себя очень странно: обычно он загонял кого-то в угол, а теперь сам оказался в ловушке.

— Ваша беда, — заметил Альбер, — в том, что вы слишком хотели все контролировать. Это невозможно. Все равно что-нибудь да упустите. Например, образование и круг общения принца.

— Принца учили мои доверенные люди, — вздохнул Ланье. — Потому-то он им не доверял. Это всё его мать. Надо было избавиться от нее сразу.

— Вы делаете неправильные выводы, Ланье. Всё не предугадать.

— Но и невозможно предвидеть, что из сознательно пущенного на самотек выйдет тебе боком, — возразил Ланье.

— И всё же ваш план по замужеству принцессы при живом наследнике не имеет смысла, а убивать его вы на самом деле не хотите.

Ланье молчал.

— Вы не хотите, — повторил Альбер, пристально глядя на собеседника. — Вы в тупике. Откажитесь от этой идеи, тем более, вы не знаете, как поведет себя Эан, узнав правду о своем происхождении.

— Я знаю, — тихо ответил Ланье. — Мы уже говорили с ним.

— Вы все рассказали?

— Лучше это было сделать мне, чем, например, вам, — едко заметил Ланье.

— И вы не побоялись, — одобрительно кивнул Альбер. — Видимо, чувствовали, что владеете ситуацией. Верно же? Иначе бы не решились? Как не решаетесь с его величеством…

— Да, — согласился Ланье. — К тому же Эан — мое создание, мой воспитанник. Я знаю его лучше, чем он сам. Для него безопасность его величества и мир в государстве стоят выше личных переживаний и родственных связей, — о, он лукавил: после разговора с Эаном Ланье понял, что не так хорошо знает своего славного мальчика, как надеялся, однако это почти ничего не меняло в их отношениях с приемным сыном, но раскрывало их в другом свете. — Родной отец не смог бы воспитать ребенка лучше, учитывая вздорный нрав и кашу в голове, какие были у этого безумца. Ну и необъятное честолюбие. Я правильно сделал, что убрал его из жизни моего мальчика.

— И все же вернемся к тому, зачем я сюда пришел…

— Верно, вы ведь не сообщили о цели нашей беседы, — улыбнулся Ланье. — Я внимательно слушаю, ваше высочество.

— Откажитесь от идеи выдать принцессу замуж за вашего воспитанника и отмените турнир.

Ланье рассмеялся:

— Турнир — это формальность. Помолвка давно решена. Его величество знает о достоинствах Эана не хуже меня. Нет в королевстве юноши более подходящего принцессе, чем Эан. И вам, ваше высочество, не стоит вмешиваться в это дело. Или вы боитесь за вашего родственника? Думаете, раз победитель определен, ему грозит опасность? Ничуть. На этих турнирах ведь никто не сражается всерьез, разве вы не знали?

— Вы так мило объясняете, что я и в самом деле начинаю волноваться, — усмехнулся Альбер.

— И напрасно, — ответил Ланье сладкой улыбкой. — Но если тревога не оставляет вас, вам лучше отказаться от мысли помешать мне, выставив этого юношу против моего сына. Силы их примерно равны, так что произойти может все, что угодно.

— Зато я могу рассказать кое-что интересное его величеству, — мимоходом заметил Альбер.

— Нам надо выпить чаю, — вздохнул Ланье. — Вы знакомы с этим новомодным напитком, не так ли?

— Ваш наставник научил вас? — поинтересовался Альбер.

— Он всегда сокрушался, что даже на юге страны чай никогда не бывает так хорош, как на Белых островах. Он вывел специальный сорт, приспособленный к нашему климату, но вкус и аромат, увы, пострадали. Ко двору поставляют чай из Армала и Эласы. Но там его не умеют правильно ферментировать… Мы надеялись на торговые отношения с Белыми островами, а вы оказались самозванцами. Может, стоит раскрыть его величеству истинную цель вашего пребывания в Авиции?

Слуги принесли чайник и расписные чашечки, лишь по форме напоминающие изысканный фарфор Белых островов.

— Именно об этом я и говорю, — оживился Альбер, отпивая глоток. — Вы ведь понимаете, что мы здесь из-за вас.

— О, это честь для меня, — Ланье поклонился.

— Ланье, давайте поговорим начистоту, — Альбер одним глотком допил чай и решительно поставил чашу на стол.

— Я не хочу, — возразил Ланье, делая крошечный глоточек. — Только скажу, что если от вас его величество узнает обо мне что-то, чего не знал, я тоже порасскажу о вас и вашей компании много занимательного, перетолковав отнюдь не в вашу пользу. И вопрос, кому он скорее поверит.

— Ваше превосходительство! — Альбер посмотрел на Ланье с укором.

Ланье рассмеялся:

— Ну не глядите на меня так, Альбер, мне становится не по себе. А ведь еще я могу заключить вас под стражу или даже убить, обвинив в шпионаже или просто создав двойников, иллюзию. М? Как вам такой вариант?

— Но вы так не сделаете, — спокойно ответил Альбер.

— Конечно, — кивнул Ланье. — Незачем еще и вас заносить в рукописание моих прегрешений. Вы не пойдете к королю. Вам нужен повод, доказательства. Вы ведь не можете ничем подтвердить даже такой очевидный факт, как мою причастность к покушению на принца на границе.

— Увы, — согласился Альбер.

— Значит, вам этот турнир нужен не меньше, чем мне. Если вы хотите меня остановить.

— Я хотел договориться с вами по-человечески, но из-за своей трусости вы подвергаете опасности невинных людей: и Эана, и Рауля.

— А вы тут ни при чем? — усмехнулся Ланье. — Ох уж эти благородные рыцари: скачут верхом, ног не замарав, а грязь во все стороны летит. Однако касательно турнира отмечу вот что: юноши будут биться за руку принцессы, а между тем Рауль женат. Если я расскажу об этом его величеству…

— Мы сумеем объяснить государю всё, и он не осудит нас, уверен, — ответил Альбер. — Рауль будет сражаться за право принцессы выбрать себе мужа по сердцу. И за право Эана жениться на той, которую он полюбит, а не на той, которую укажет ему приемный отец.

— Эан действительно любит принцессу, — тихо сказал Ланье. — И, став ее мужем, он сможет завоевать ее расположение. Но если ей предоставить возможность выбирать, ни он, ни она не будут счастливы. Что может знать девушка о своем сердце в восемнадцать лет?

— Но вы слишком много берете на себя, думая, будто вы знаете это лучше, — возразил Альбер. — Если Эан любит принцессу, пусть докажет ей это. Но не битвой на турнире. Пусть раскроется перед ней, пусть покажет, что он стоит ее любви.

— У вас слишком свободный взгляды на любовь, Альбер, — краем губ улыбнулся Ланье. — Видна разница в степени развития общества в вашем мире и в нашем. Не забывайте, где находитесь.

— Ланье! Нельзя в таких случаях прикрываться недостаточным развитием общества.

Ланье устало вздохнул:

— Итак, турнир — единственная возможность для нас обоих добиться своего. Я ставлю на Эана всё, даже свою жизнь. Вы ставите на Рауля… но что? Безопасность наследника? Право выбора принцессы?

— Я лишь хочу, чтобы его величество узнал правду и поверил ей. Мне не нужна ваша жизнь. Более того, я уверен, король и поймет, и простит вас. Но узел лжи и противоречий необходимо разорвать. Я хочу, чтобы его высочество наследный принц примирился с отцом, с вами, взошел на престол в свое время и продолжил дело отца — ваше с ним дело.

— Как благородно, — заметил Ланье язвительно. — Однако жизнью рискует не кто иной, как Рауль — муж вашей племянницы, принц-консорт вашего государства…

— Мне жаль, что вы так боязливы и не доверяете королю, — с горечью проговорил Альбер. — Из-за вашего страха могут пострадать люди. Если Эан причинит вред Раулю, вам это не сойдет с рук. Имейте в виду.

Это была правда. Только если Эан победит в честном бою, Ланье может быть в относительной безопасности. Но если Эан проиграет, Ланье уже не получит то, что ему нужно: разве можно полагаться на зыбкие чувства детей? Необходимо было все это, как следует, обдумать.

— Нам ведь больше не о чем говорить, ваше высочество, — заметил Ланье, поднимаясь. — Позвольте проводить вас, — они вышли из комнаты, и Ланье, действительно, проводил Альбера до калитки, любезно открыл ее, выпуская гостя из своего внутреннего дворика, поклонился нарочито манерно. — Ступайте, готовьте вашего славного рыцаря к битве.

Альбер скрылся среди печальных облетающих деревьев, а Ланье, вернувшись в кабинет, задумался. Завтра его ждала последняя битва с этим славным рыцарем. Он решил, что последняя. Что, проиграв, сдастся на милость победителя, больше не станет бороться. Но каков доблестный воин? Ишь-ты, хотел договориться, пришел побеседовать по душам, убедить Ланье пойти и признаться Синлину во всех своих грехах. Ланье же в отчаянии готов был запутываться все сильнее и сильнее, вовлекая в это дело все больше невинных жизней. Это было легче, чем пойти и всё рассказать своему возлюбленному государю.

Нет, он не сомневался, что Синлин его помилует и простит: недаром же Ланье так оберегал, так отчаянно охранял его человечность все эти годы… Но он слишком боялся того, что Синлин увидит всю его неприглядную, лживую, лицемерную сущность. И отвернется, испытав отвращение. Разочаруется. Не сможет его таким принять. Оттолкнет, прогонит, внешне оправдав, но внутренне осудив.

Хотя, по большому счету, Ланье не было оправдания. Перед законом и людьми — не было. Лишь милость короля могла послужить для него защитой. Ланье пошел бы на смерть, будь он уверен, что Синлин простит его по-настоящему, примет все его жертвы… разделит их с ним. И в то же время, он не хотел, чтобы эта грязь и кровь касались его короля. Вот такие противоречия терзали его сердце.

Сейчас Ланье ставил на карту всё, и в любом случае его ждал проигрыш, так почему же он не мог решиться на разговор со своим умным, тонким, милосердным другом? Узнает король позже или раньше, от Ланье или от кого-то другого — это уже неизбежно…

Но нет, нет. Так у него еще остается призрачная надежда на какой-то иной исход.

И Ланье принялся за изготовление чар для Эана.

***

Погода менялась. Осень поворачивала к зиме: холодный ветер гнал облака так быстро, точно боялся не успеть сделать что-то важное. Солнце светило, но тепла уже не давало. Хорошо еще, что дожди не размыли почву, грязи не было, и рыцари могли не бояться перепачкаться во время турнира. Все шло своим чередом, и Ланье с удовольствием отмечал, что, сражаясь с Эаном, соперники быстро уступают, не утомляя его слишком, тогда как противники Рауля борются упорно. Каждому хочется дойти до финала, пусть победа им и не достанется, а все же… Если они вымотают Рауля, как следует, победа Эана будет чистой.

Наконец они сошлись — главные противники, славные рыцари, за каждым из которых стояло гораздо больше, чем просто желание победить. Удивительно, как они хорошо смотрелись рядом: одного роста, похожего сложения. И техника боя очень, очень сходная. Ах да, учителем Рауля был гвардеец Талатта. Но Эана тренировали и другие наставники, ему было чем удивить соперника. Впрочем, оказалось, что и другой рыцарь имеет свои козыри в рукаве. Поначалу они бились на равных, изучая друг друга, потом Эан начал наступать, перехватив инициативу, вот-вот он должен был взять верх. И вдруг точно облако пробежало — пара мгновений, — Рауль пошел в атаку и за какие-то считанные секунды, несколькими ударами лишил Эана преимущества. Еще удар пришелся Эану по темени, шлем разлетелся пополам — счастье, что защитные чары так сильны, и настоящая опасность ему не грозит, — и, потеряв сознание, Эан упал на траву. Ах, вот как… Ланье спешно привел в действие заклятье, спрятанное в доспехах сына, и Рауль рухнул, как подкошенный. Что ж, будь что будет, но Альбер не отделается легко.

Трибуны загудели, на поле выскочили слуги Ланье, Альбер, Гвэн и их встревоженный выводок птенцов.

— Что произошло? — Синлин посмотрел на Ланье. — Ты понял, что произошло?

— Сейчас узнаю, подожди, — Ланье поспешно спустился вниз, отыскал бесчувственного Эана и Луи, бледного, как смерть. Бегло осмотрев сына, Ланье велел везти его домой.

— Я скоро буду, — бросил он и вернулся к Синлину.

— Как Эан?

— Небольшое сотрясение. Угрозы для жизни нет.

— Так ты не знаешь, что произошло? — спросил Синлин, внимательно вглядываясь в лицо Ланье.

— Эти муравьишки так быстро утащили своего мальчика… — вздохнул Ланье. — Как только появится возможность, навещу их во дворце. Прости, мне сейчас надо позаботиться об Эане.

— Выходит, в этом турнире не победил никто… — задумчиво проговорил Синлин. — Надо отменить эту дурную традицию.

— Она вовсе не дурная, — возразил Ланье. — Ты не должен беспокоиться. Скоро суета уляжется, и все станет ясно. Тебе надо отдохнуть: я заметил, ты чем-то встревожен в последние дни.

Синлин грустно улыбнулся:

— Поторопись. Эану нужна твоя поддержка.

***

Гвэн готовила какой-то отвар, сверяясь с книгой и взвешивая ингредиенты на аптечных весах.

— Что ты делаешь? — спросил Альбер строго.

— Помимо всего прочего, я обещала ее высочеству, что просмотрю за ее мужем, — тихо ответила Гвэн.

— Сейчас придет король, все должно оставаться, как есть, — возразил Альбер.

Гвэн посмотрела на него изумленно и вдруг отвесила ему пощечину:

— Прости, мы все немного взволнованы произошедшим, — сухо пояснила она.

— Гвэн, я ведь уже объяснял, что мы должны предоставить доказательства… — спокойно отозвался Альбер, потирая щеку.

— Ты, верно, не понимаешь, насколько это заклятие страшное. Я даже не знаю, выживет ли он, и если выживет, как долго след от заклятия будет на нем лежать.

— А, ну, то есть след от заклятия все еще остается? — облегченно вздохнул Альбер.

Гвэн ничего не ответила, только головой покачала и сосредоточилась на приготовлении своего зелья. Альбер, потирая за щеку, перешел в соседнюю комнату, где лежал Рауль. У постели сидела Адриенна, время от времени меняя холодный компресс у него на лбу.

— Как он?

— Пока не очнулся, — вздохнула Адриенна. — Мне кажется, надо сообщить ее высочеству.

— Чуть позже мы переправим его в наш мир: там заклятие должно ослабнуть, так всегда бывало. Особенно с ним. А где остальные?

— Мальчики бегают по потолку в своих комнатах. Рене все повторял: «Это должен был быть я!» Как будто от этого было бы легче.

— Он-то по потолку не бегает?

— Прыгает на одной ноге, — с горечью бросила Адриенна.

— Это мог бы быть он, да, — раздраженно проговорил Альбер. — Угораздило же перед самым турниром поскользнуться на лестнице… Это все Ланье, это его козни. Он убрал Рене, чтобы попытаться меня шантажировать Раулем.

Адриенна печально посмотрела на него. Все они были заложниками его идеи несения справедливости в иные миры, но в такой переплет еще не попадали.

В комнату вошла Гвэн с отваром. На ее вопросительный взгляд Адриенна лишь покачала головой.

— Все равно, — сказала Гвэн. — Немного остынет, и будем вливать в рот по чайной ложке, — и, посмотрев на Альбера, добавила: — Я бы сообщила ее высочеству.

— Что зря беспокоить… — отмахнулся Альбер.

— Зря? — возмутилась Гвэн.

— Если даже ты не знаешь, что делать, как моя племянница справится?

— У нее, может быть, меньше знаний, но интуитивно она многое понимает не хуже меня, особенно если ситуация критическая.

— Особенно если речь идет о ее муже, — криво усмехнулся Альбер.

— В этом нет ничего забавного, — Гвэн наклонилась и, зачерпнув немного отвара, осторожно влила в рот Рауля. — Вот так…

Дверь приоткрылась, и в нее протиснулся вернувшийся от короля Матинэ.

— Ну, что? Его величество придет? — нетерпеливо метнулся ему навстречу Альбер.

— Сказал, что сейчас же поспешит навестить ваше высочество. Знаете же, у королей не принято сразу бежать куда-нибудь сломя голову.

— Вот именно поэтому я и не жалел никогда, что не могу быть королем, — хмыкнул Альбер.

Матинэ посмотрел на Рауля, потом перевел взгляд на Адриенну, та лишь безнадежно махнула рукой.

Больше никто не проронил ни слова, комната погрузилась в тишину, только время от времени Гвэн, наклоняясь к изголовью, шелестела шелком одежд: после турнира она так и не успела переодеться.

Вдруг в дверь постучали, затем вошел Хо и, окинув взглядом присутствующих, вполголоса объявил:

— Его величество здесь.

Альбер кинулся к дверям:

— Ваше величество!

— Ваше высочество, вы приглашали меня? — Синлин приподнял бровь, краем глаза пытаясь осмотреться и оценить обстановку, уловил общую тревогу и подавленность.

— Сегодня на турнире…

— Мне очень жаль, что так вышло. Обычно эти турниры лишь формальность, дань традиции, — поспешно заговорил Синлин, извиняясь. — Как себя чувствует его высочество?

— Я как раз хотел, чтобы вы посмотрели, — Альбер качнул головой в сторону постели.

Синлин подошел и слегка коснулся пальцами повязки. Его ударило острое, жесткое, жестокое колдовство так, что он поспешно отдернул руку. И, отхлынув, эта металлическая волна зазвучала такими знакомыми чарами, что у Синлина заболело сердце. Магию Ланье он не мог не узнать, какой бы тяжелой и жгучей она ни была, пусть он и не сталкивался с подобными ее проявлениями. И острота удара, и мягкость послевкусия — всё это был Ланье.

Синлин, едва справившись с охватившими его чувствами, взволнованно спросил:

— Зачем Ланье хотел убить его?

— Государь может спросить у него самого, — отозвался Альбер.

— Сначала расскажите вы, — взяв себя в руки, спокойно проговорил Синлин. Ланье приучил его выслушивать несколько мнений по любому поводу, это, в конце концов, вошло в привычку.

И Альбер рассказал всё, что выяснил от наследного принца и из разных других источников.

— Когда Ланье постепенно удалил от двора всех близких друзей и единомышленников наследника, взяв под контроль их перемещения и переписку, ваш сын…

— Пришел ко мне, — грустно вздохнул Синлин.

— И когда вы отказались его поддержать…

— Нет, я не отказался, я просто пытался объяснить ему, почему Ланье поступает так и почему я не могу никем его заменить. Конечно, он не хотел и не мог меня услышать и понять, и сам посчитал, что я не в состоянии его понять и поддержать… Это так мне знакомо. Все противники Ланье, пытаясь настроить меня против него или раскрыть мне глаза на его преступления, — Синлин горько усмехнулся. — Все они считали, будто я не слышу их. Между тем, они сами не готовы были слушать доводы разума… Простите, Альбер, продолжайте.

— После разговора с вами, юноша принял решение бежать ко двору князя Луа, как вы знаете.

— Плохо. Так опасно. Бедный мальчик совершенно не понимал, что делает.

— Зато Ланье прекрасно предвидел все возможные неприятности, которыми чреват побег наследника в соседнее государство. Он послал за принцем погоню.

— Это понятно. Я всем велел искать моего сына.

— На юношу напали. По счастью, мы оказались рядом. Наследник выжил и вернулся в столицу, но его ненависть к советнику только выросла.

Синлин согласно кивнул головой.

— При чем же здесь Рауль?

— Все дело в замужестве ее высочества, — Альбер замер, подбирая слова. — Женихом принцессы стал воспитанник Ланье, преданный ему до глубины души. Принца можно было бы попробовать переубедить разными доступными его превосходительству методами, в том числе и магическим подавлением воли, которое он с успехом использовал на странниках между мирами, составляя из них свою вернейшую гвардию. Если бы принц не поддался влиянию, ближе к делу, в случае безнадежной неудачи, можно было бы убрать принца, а молодой господин Нюи стал бы правителем государства.

— Это так похоже на Ланье, — с болью проговорил Синлин. — Вы предлагаете немедленно решить эту проблему?

— Вряд ли стоит ждать дольше, ваше величество. И так уже…

— Слишком поздно?

— Нет. Просто уже довольно всё запутано. Вам нужна помощь?

— Полчаса. Дайте мне немного времени подготовиться. Потом пусть сын возьмет дворцовую стражу и идет к Ланье. Есть бумага? Я напишу приказ, — Синлин написал несколько слов на поданном листе, поставил подпись. — Я подойду тоже.

— Вам не обязательно в этом участвовать, — заметил Альбер.

— Вы ошибаетесь, ваше высочество, — Синлин печально посмотрел на него. — Я не могу бросить моего друга в беде, — он тепло улыбнулся.

Король покинул комнату, и покои вновь погрузились в тяжелую тишину. Матинэ не ушел, и постепенно в спальне Рауля собрались все: прихромал Рене, пришли Лионель и Жильбер, явился Талатта.

— Я все же думаю, — заявила, наконец, Гвэн. — Что Ивонне сообщить нужно как можно скорее. Чего мы ждем? — обратилась она к Альберу.

— Хорошо, открою проход, — согласился он. — Пока есть время.

Гвэн собрала все травы и книги, пестрящие закладками, и они вошли в открытый Альбером проход.

К счастью, Ивонна находилась во дворце, и время упущено не было. Она уже почти привыкла к подобным возвращениям мужа, и в панику не впадала. Лионель и Жильбер вернулись, Гвэн осталась помогать принцессе. На самом деле, она очень сердилась на Альбера и не хотела сейчас с ним встречаться.

Тем временем Матинэ сбегал к Гэлану и отнес приказ отца. Юноша не верил своим глазам. Взяв отряд, он отправился в имение советника.

— Что происходит? — сухо спросил Ланье, хотя уже не нуждался в ответе.

— Приказ его величества! — запальчиво отозвался Гэлан, протягивая ему лист с подписью Синлина.

— Ах, вот оно что, — снисходительно хмыкнул Ланье. — Государь решил-таки потешить своего малыша…

— Как вы смеете?! — выкрикнул Гэлан и ударил Ланье по лицу. Удар неудачно пришелся в нос, и Ланье слизнул соленое с верхней губы, потянулся было за платочком. Принц отрывисто бросил:

— Схватить его!

Стражники скрутили Ланье руки. Он резко втянул носом воздух, снова слизнул кровь, хотел подразнить еще маленького щенка, но в этот миг дверь в кабинет вновь распахнулась и в комнату поспешно вошел Синлин, за ним вбежал Хо, а следом Альбер со всем своим выводком правдолюбцев.

— Ланье! — Синлин метнулся к нему, подал платок, потом мягко обратился к сыну:

— Гэлан, что случилось?

Юноша покраснел до ушей, потупился, отступил на несколько шагов, потом все же посмотрел на отца — в глазах блестели слезы:

— Он убил мою мать, моего деда… Лишил меня друзей, чуть не убил меня самого! Я… Просто я…

Синлин не удержался, обнял Гэлана, прижал к груди:

— Прости меня…

— Отец! — возмутился Гэлан. — Причем здесь ты? Ты ведь не знал!

— Да, — вздохнул Синлин. — Его превосходительство не докладывал мне о подобном, однако… — он сглотнул, обвел взглядом присутствующих, остановил взор на Ланье, стоящем, прижав к носу его платок, и напряженно смотрящем на своего короля, своего друга.

— Он не говорил мне, — повторил Синлин. — Не говорил. И все же я мог догадаться. К тому же мне постоянно доносили другие. Твой крестный расследовал дело о смерти своего отца, генерала Тоннэра, принес мне доклад, но я, — Синлин горько усмехнулся, — я не стал его читать, будто это могло отменить то, что произошло. Просто бросил эти бумаги в камин прямо на глазах у стоящего передо мной зятя… Потому что на самом деле я все это знал. Знал и принял. Потому что мой мудрый советник решил, что так будет правильно. Он никогда не ошибался в своих суждениях. Так что, — Синлин вдруг улыбнулся светло, — можете осудить нас обоих. Я разделю участь моего друга, ведь он всегда действовал в моих интересах.

Синлин взял Ланье за руку, стиснул его ладонь. В кабинете повисло тяжелое густое молчание.

— Да, Гэлан, — беззаботно добавил Синлин. — Я составил несколько указов. Хо, передай бумаги его высочеству.

Хо протянул Гэлану листы, исписанные мелким почерком государя, алеющие печатями.

Гэлан пробежал глазами первый лист и с ужасом посмотрел на Синлина:

— Но, отец… Ваше величество!.. Зачем? Почему?

— «Вашим величеством» отныне у нас будешь ты, — улыбнулся Синлин. — А я всего лишь презренный слуга государя

— Отец!!! Нет, так не должно быть! — выкрикнул Гэлан. — Я не хочу так.

— Я не могу быть королем без моего советника, — тихо сказал Синлин. — И не желаю. Мой последний королевский указ, как ты можешь видеть, — Синлин указал подбородком на бумаги в руках Гэлана, — отправить Ланье в ссылку. Смерти он не заслужил, ибо действовал в интересах государства, борясь с крамолой и предотвращая беспорядки. Я пытался это донести до тебя, сын мой, объясняя словами в беседе, но не сумел. Так что приказываю это просто принять как нечто неоспоримое.

— Но отец, отец!!! — Гэлан чуть не плакал: минуты его торжества обернулись таким несчастьем.

— Мальчик мой, — Синлин обнял сына. — Ты со всем справишься и без меня. Надеюсь, славные рыцари без страха и упрека позаботятся о тебе, — он бросил лукавый взгляд на ошарашенного Альбера.

— Но никто не хотел, чтобы государь оставил престол, — возразил Альбер.

— Я никогда не желал этой власти. Она всегда была тягостна для меня. Лишь благодаря моему другу, его советам, его заботе я правил почти двадцать лет… И, Гэлан, послушай, Ланье не убивал твою мать.

— Но она так говорила, так сказал лекарь, — возразил Гэлан.

— Они подкупили его или припугнули, — ответил Синлин. — Но я всегда узнаю чары моего друга. Там не было никакой магии. Просто болезнь.

— Разве нельзя как-то скрыть следы колдовства? — переспросил Гэлан.

— После смерти Исольт, желая проверить слухи о проклятии, я пригласил нескольких лекарей осмотреть ее тело. Никто из них не нашел и следа чар.

— Значит…

— Тебя настраивали против Ланье, я понимаю. Твоя мать ненавидела его. А между тем, он ее единокровный брат.

— Она знала об этом?

— Возможно. Впрочем, неважно, — Синлин махнул рукой. — Государь отпустит нас? Или велит заключить в тюрьму?

— Отец, не оставляй меня, — попросил Гэлан.

— Если ты так хочешь, — с явной неохотой отозвался Синлин. — Я могу подождать до твоего совершеннолетия.

— Отец! — Гэлан бросился ему на шею. — Спасибо!

— Тихо, — улыбнулся Синлин. — Это неприлично: на нас смотрит столько людей. К тому же тебе придется временно простить его превосходительство. Пока мы не подыщем тебе хороших советников.

— Я готов, готов, — заторопился Гэлан. — Раз он не убивал мою мать…

— Вот видите, — обратился Синлин к присутствующим. — Его величество прощает его превосходительство Нюи. Видишь, — он посмотрел на Ланье. — Видишь, все хорошо. Не надо было бояться.

— Простите, государь, — Ланье склонил голову.

— Скажи только, как помочь тому мальчику? Зачем ты это сделал? — тихо спросил Синлин.

— Не волнуйся, они справятся. Насколько я понимаю, для него это не так опасно, а госпожа Гвэн лучшая целительница, какую я знаю. Могу дать кору сладкого дерева и траву ланду, семена которых принесены из другого мира.

— Я так понимаю, ты мне расскажешь наедине, зачем так поступил с ним? — Синлин грустно посмотрел на Ланье. Тот кивнул, посрамленный и в то же время воодушевленный. — Господа, вы все свободны. Ваше высочество Альбер, надеюсь, вы будете сообщать мне о самочувствии Рауля. Кстати, Ланье, как себя чувствует Эан?

В этот миг в дверях показался Эан, бледный, растрепанный, кое-как одетый:

— Отец? Ваше величество! Что происходит?

— Все хорошо, — Ланье обнял его за плечи. — Я же говорил тебе, что пришлю слугу. Зачем ты прибежал сам? Тебе еще нельзя вставать. Луи! — кликнул он слугу. — Проводи молодого господина и уложи в постель. Эан, я сейчас провожу всех этих людей и непременно загляну к тебе, и все-все тебе расскажу, не утаивая.

— Хорошо, отец, — смиренно проговорил Эан и послушно ушел вместе с Луи. Может, он бы и поспорил, но голова кружилась, и все двоилось перед глазами.

— Возможно, ее высочество как-нибудь навестит Эана? — спросил вдруг Ланье. — И, возможно, его высочество не станет возражать?

— Подумаешь, — фыркнул Гэлан. — Мне-то какое дело? Сестра добрая и всех жалеет. Пусть навестит своего горе-жениха.

— А вы? — обратился Ланье к Альберу. — Вы теперь довольны?

— Есть еще ваша гвардия, — заметил Альбер. Талатта кивнул.

— Ясно.

— А что с гвардией? — поинтересовался Силин.

— Потом расскажу. Вели им всем уйти, мой государь. Что-то я устал от этой суеты.

— Господа? — Синлин обвел присутствующих взглядом.

Все разошлись. Последним ушел Гэлан. В дверях он обернулся к Синилну:

— Отец? Ты ведь король? Я ведь еще пока принц?

— А ты как хочешь?

— Хочу быть принцем, — и в два шага от дверей добежав до Синлина, повис у него на шее.

— Ну ступай, ступай, — улыбнулся Синлин.

Оставшись с Ланье вдвоем, они присели к столу, посидели немного молча, не зная, с чего начать разговор. За окном было совсем темно, рваные облака неслись мимо уже взошедшей ущербной луны, тревожно мерцая в ледяном лунном сиянии. Тусклый светильник теплой охрой, кончиком беличьей кисти рисовал силуэты друзей в мягком полумраке комнаты. Наконец, Ланье взял короля за руки и тихо проговорил:

— Мой славный рыцарь…

12. Моя душа

Одновременно с предыдущим эпизодом

Я долго выплывал из темноты, в которой внезапно оказался. Сначала в ней начали мелькать цветные пятна, лица, отец, лицо отца, его ладонь на моей макушке, забравшая часть боли. Голоса... Голоса вплетались в шум дождя и ветра за окном — да, за окном моей комнаты. Осознав это, я открыл глаза и одновременно разом вспомнил всё произошедшее и почувствовал боль, кажется, заменившую мне голову и шею. Было еще светло, хотя уже вечерело. Значит, я полдня провалялся в постели. Значит, я подвел отца. Я не смог победить на турнире — значит, подвел его. Понимание этого было мучительнее боли, торчащей из моей несчастной головы. Поговорить с отцом, сейчас, попросить прощения. Я дернулся, и тут же Луи, сидевший у моей кровати, остановил меня.

— Тише, тише, молодой господин! Лежите смирно. Вот, выпейте лекарство: господин сам приготовил.

Отец приготовил. Он не гневался на меня за мою оплошность. А он ведь предупреждал, он просил использовать заклятье, если я почувствую опасность, но я понадеялся на свои силы.

Луи помог мне приподняться и выпить отвар. Его готовил отец. Только это могло примирить с неприятным запахом и вкусом.

— Хорошо он мне двинул, — вздохнул я, когда Луи устроил мою многострадальную голову на подушках.

— Но и вы не остались в долгу. Ваш последний удар…

— Последний удар? — я не помнил. Какой мог быть удар, если мой противник оглушил меня в один миг?

— Да, ваш последний удар свалил вашего соперника с ног, — заверил Луи. — Скорее всего, вас признают победителем: он-то совсем плох, говорят.

— Плох? — неужели заклятие сработало само? Думать об этом не было сил. Отец не доверял мне? — Где отец?

— У себя. Сейчас позову его, — Луи встал. — Он просил сообщить, когда вы очнетесь.

Он ушел, а я лежал и бездумно смотрел в окно, за которым ветер качал пожухшие кусты чубушника. Отец, отец мой, душа моя. Он придет и одним словом развеет все сомнения, все тревоги. Никогда еще не было такого, чтобы я, чем-то огорчив его, не получал прощения. Но, видит Небо, я так старался никогда его не огорчать!

Может быть, я задремал. Когда очнулся снова, отец, уютный и бесконечно родной в своей домашней одежде, сидел рядом, положив ладонь мне на макушку. От его руки разливалась легкая прохлада, прогоняющая боль. Я блаженно вздохнул.

— Ну как ты, малыш? — спросил он ласково.

Я вдруг, так некстати, вспомнил о заклятии и спросил:

— Отец, ты не доверял мне?

Он приподнял бровь, не сразу поняв, о чем я, а потом рассмеялся:

— Я слишком хорошо знаю моего благородного честного мальчика… Ты не должен переживать из-за сработавшего заклятья. Возможно, я допустил ошибку, составляя его. Твоей вины в том нет.

Я очень хотел ему верить, но сомнения не оставляли меня:

— Разве ты мог ошибиться?

— Каждый может ошибиться, я не исключение.

— Правда?

— Мой хороший, — отец улыбнулся. — Нет ничего страшного в том, что ты сомневаешься во мне или в чем-то со мной не согласен. Ты не я, ты не можешь думать и чувствовать так, как я. Мне важно лишь, чтобы ты принимал то, что я могу поступать не так, как в подобной ситуации поступил бы ты. Хорошо?

Я улыбнулся в ответ. Я так и знал, что он успокоит меня — мой отец. Он хотел сказать что-то еще, но тут вошел его секретарь и, наклонившись, зашептал ему на ухо. Отец чуть сдвинул брови — значит, был встревожен.

— Что случилось? — спросил я.

— Его высочество наследный принц почтил меня своим визитом, — небрежно ответил отец.

— Что ему нужно? Он ведь никогда прежде не приходил к тебе! — я был очень обеспокоен: в последнее время тревога витала в воздухе, отец был напряжен и взволнован, скрывая свою тревогу под нарочитым спокойствием. Вот и сейчас…

— Все в порядке, — мягко отозвался отец. — Ты не должен переживать. Для тебя главное сейчас — отдыхать и поправляться. Правильно? — он взял меня за руку и посмотрел в глаза своим янтарным взглядом.

— Ты меня заколдовываешь, — я зажмурился. — А говорил, что не применяешь магию к тем, кого любишь.

— Эан, — отец погладил меня по голове. — Милый мой, не сердись. Тебе сейчас на самом деле нужно больше спать. А расстраиваться из-за визита принца совсем-совсем не надо.

— Как мне не расстраиваться? — ответил я жалобно. — Его высочество отнимает тебя у

меня.

— Тебе надо поспать, — ласково повторил отец.

— Не усыпляй меня, — попросил я.— Позже я усну сам. Хочу еще чуть-чуть подумать.

— Не думай слишком много, — улыбнулся он. — Я скоро к тебе вернусь или пришлю кого-нибудь из слуг, чтобы рассказали, зачем приходил принц.

Он ушел, и бесполезная тревога снова зазвенела в воздухе. Отец сказал, что я не должен волноваться. Должен спать. У постели неярко горел светильник, а за окном стало совсем темно, и черные кусты шевелились под ветром, вытягивая когтистые ветви в лохмотьях листьев, будто хотели напугать кого-то. Хоть я и сказал отцу, что хочу подумать, лучше бы он меня усыпил. Мне почему-то все время вспоминался наш вчерашний разговор, который на самом деле хотелось бы навсегда забыть. Отец, отец…

Пусть ничего не изменилось между нами, даже когда он рассказал, что не родной мне, пояснив, что есть вещи, которые нельзя скрыть и нет смысла скрывать: я бы все равно узнал рано или поздно… Я понимаю. Мне намекали на это прежде, только не знаю, зачем. Неужели кто-то мог подумать, будто узнав о своем происхождении, я смогу разлюбить отца? Никогда. Отец! Он всегда был и будет для меня самым дорогим, самым близким человеком.

Я восхищаюсь его умом, его знаниями. Никто из моих сверстников не мог бы похвастаться таким внимательным и заботливым отцом. Он всегда понимал меня с полуслова, он всегда понимал меня даже лучше, чем я сам. Никто из мальчишек, посещавших с нами занятия в придворном училище, не имел таких задушевных и близких отношений с отцом, уж я-то знаю. И когда они бранили его и клеветали, говоря, будто он околдовал его величество, я бросался в драку. О, я прекрасно понимаю его величество. Разве возможно не любить моего отца? Не прислушиваться к его мудрым советам, его разумным доводам? Кто еще мог бы стоять рядом с нашим королем, как не мой отец? Я тогда не хотел рассказывать ему об этих глупцах, чтобы не огорчать его. Не все ли равно, что говорят бестолковые мальчишки, пусть даже принц на их стороне? Но он, конечно, заметил синяки и распухший нос… Я и не хотел, а все выдал, потому что он сочувствовал мне. Он тревожился не за себя, а за его величество. Ведь любые речи о том, будто государь околдован, — это крамола, это дорога к измене, к смуте в стране. Позже оказалось, что родители этих мальчишек замешаны в заговоре, в центре которого стоит ее величество. Мальчишки больше не посещали занятия в придворном училище, а принц по-настоящему возненавидел меня.

Перед турниром отец напомнил ту историю из детства. И спросил, не жалел ли я, что рассказал ему о тех мальчиках. Нет, я не жалел их никогда. Лишь искренне сокрушался, что принц меня терпеть не может. Догадывался, что из-за отца, и особенно из-за того случая, но что ж поделать? Больно было, что из-за ненависти принца невозможно сблизиться с ее высочеством. Принцесса… Когда я думаю о ней, у меня сжимается сердце: в ней столько изящества, столько благородства. Пусть она и не ослепляет красотой, но все в ней трогает, все ранит. Отец сказал, что на самом деле ее величество была его единокровный сестрой, а значит, дети короля — его племянники. Об этом знает король. Генерал Тоннэр тоже знал, что отец — его внебрачный сын, но никогда официально не признавал его. Выходит, мой батюшка убил своего отца ради спокойствия в государстве? Я уточнил у него, и он подтвердил эти слухи. И спросил меня:

— А ты смог бы убить отца ради блага государства?

— Если только отцом был бы кто-то другой, не ты.

Отец улыбнулся и сообщил, что он так и поступил: обрек на смерть моего родного отца, а меня взял на воспитание.

— Ты прощаешь меня? — спросил он.

Я никогда не чувствовал себя сиротой, покинутым, ненужным, благодаря отцу. Разве я могу осуждать его за то, что он заботится о мире в стране?

Выслушав мое признание, он тихо проговорил:

— Твоя матушка, действительно, умерла родами. Но если бы она была жива…

— Я понимаю, отец! И благодарю небеса, что они позаботились об этом. Чтобы ничья смерть не стояла между нами.

— Эан, мой хороший ребенок, — отец улыбнулся той самой бесценной, любимой моей улыбкой, в которой столько нежности, тепла и печали, что хочется плакать. Отец… Моя душа принадлежит ему. Не находя слов, я восторженно смотрел на него. Вдруг его улыбка стала горькой, как отвар от лихорадки:

— Эан, а ты никогда не думал, что твоя любовь ко мне может быть всего лишь результатом колдовства?

Вяжущая горечь его слов стиснула мне горло. Я помотал головой: это правда, подобные мысли никогда не посещали меня.

Он обнял меня, и страх ушел.

— Никогда я не применяю магию к тем, кого люблю, — прошептал он мне в висок. — Твое доверие, твое чистое сердце, твоя открытость и готовность любить… Зачем еще какие-то чары? Просто нужно было ответить любовью.

Отец…

Вчера он задал еще один вопрос:

— Если бы пришлось выбирать между мной и его величеством, кого бы ты выбрал?

Мне даже задумываться над этим не хотелось, и я поспешно ответил:

— Если мне вдруг придется делать такой выбор, я лучше перережу себе горло.

Отец горько вздохнул и тихо сказал мне:

— Ты всегда должен выбирать государя. Запомни это: всегда.

Поэтому я и не хотел вспоминать вчерашнюю беседу: мысль о страшном выборе не давала покоя. Отец никогда ничего не говорил просто так. Значит ли это, что мне придется делать выбор? Значит ли это, что мне непременно придется выбрать государя, отказавшись от отца?

Лучше бы я позволил ему усыпить меня и проспал бы бесконечно долго, а, проснувшись, вступил в новый день, где не нужно выбирать между теми, кого любишь. В мире, где, совершая выбор, душа не раскалывается от боли.

Я никогда не смогу выбрать никого другого, мой отец, моя душа…

13. Новое начало

Спустя четыре года

В день своего совершеннолетия молодой государь Гэлан взошел на престол. Праздновалось это событие семь дней, сопровождаясь традиционными торжествами: накрытыми повсюду столами для простых людей, раздачей подарков и денег. В эти дни также миловали осужденных за незначительные преступления. Когда, наконец, праздник окончился и суета улеглась, Синлин и Ланье простились с юным королем и отправились в путь. Они, конечно, могли бы остаться в столице, и Гэлан очень просил отца об этом. Однако друзья решили удалиться на полуостров Брекильен, где среди лесов и озер в доме наставника Бай Бинъюя они когда-то встретились впервые. Их сопровождал Хо с семьей. И больше никто.

Повозкой ушедшего на покой государя правил Хо, повозкой семьи — его старший сын. Вещей взяли мало, договорившись с Эаном, что понемногу переправит книги и все самое для них ценное.

— Наверняка привезет сам, — улыбнулся Ланье, подумав о сыне.

— Вот и хорошо, что у него будет повод приехать. Расскажет нам о его величестве и об Алуэтте. И вообще как дела при дворе.

— Надеюсь, он не явится раньше нас, — заметил Ланье шутливо.

— Намекаешь на то, что мы слишком наслаждаемся дорогой и никуда не спешим?

— А ребенок соскучится, — кивнул со вздохом Ланье.

— Твой ребенок уже не такой и ребенок. Конечно, он сейчас не приедет: слишком много дел после коронации, — заметил Синлин.

— Само собой, не приедет. Если бы я не мог положиться на его чувство ответственности, ни за что не рекомендовал бы королю. Но ты сам, признайся, очень ведь беспокоишься за его величество? — улыбнулся Ланье лукаво.

— Очень, — согласился Синлин.

— Мы ведь могли остаться в столице или отправиться в летнюю резиденцию князей Флорье, или…

— Просто я не мог больше видеть, как Гэлану тяжело твое общество. Как он сдерживается изо всех сил, как ты его раздражаешь. Это, знаешь ли, очень тягостно: наблюдать, как тот, кого ты любишь, испытывает неприязнь к тому, кого ты любишь, — Синлин, вздохнув, откинул шторку и выглянул из повозки, потом посмотрел на Ланье и мягко добавил: — Я просто хотел убрать тебя от него подальше, чтобы нам с ним не мучиться.

— Я мог бы не появляться при дворе… — отозвался Ланье, как бы недоумевая.

— Еще я хотел осуществить юношескую мечту, — ответил Синлин.

— Сбежать?

Синлин улыбнулся.

— Отлично помню тот вечер, когда ты впервые выказал это желание, — усмехнулся Ланье.

— Накануне потерпев очередное поражение, мы продолжали отступать вглубь страны… — с горечью откликнулся Синлин.

— Что за глупости ты тогда о себе услышал?

— Уже и не помню. Да что там обычно обо мне говорили? Пустое место. Главным был генерал Тоннэр. Его все слушались, а я…

— Теперь-то все иначе.

— Теперь-то, безусловно. И все благодаря тебе, дорогой друг.

— И ты всё еще хочешь сбежать?

— Вот, как видишь, я бегу, — развел руками Синлин. — На этот раз от того, что мой любимый сын не любит моего любимого друга.

— Бегство ничего не изменит.

— Да и в наших ли силах вообще что-либо изменить? Сердце человека сам человек без помощи свыше изменить не может. А о помощи надо хотя бы попросить. Уже и то хорошо, что вся эта история с враждой Тоннэров и Нюи окончилась благополучно.

— Кстати, твой шурин довольно толковый.

— А я тебе говорил.

— По правде сказать, я очень на него был обижен после покушения.

— Он был в отчаянии. Я отказался его поддержать, спалил его доклад о расследовании смерти отца… Но он меня напугал почти до безумия, чуть не убив тебя.

— Если бы убил, что бы ты сделал? Тоже простил его?

— Не знаю, — покачал головой Синлин. — Я и сейчас не могу думать о том, что было бы, если б ты погиб.

— И не думай, — Ланье похлопал его по руке. — Меня не так-то просто убить.

Синлин снова выглянул в окно. Ланье, взяв его запястье, послушал пульс:

— Чем ты так взволнован?

— Да этими воспоминаниями, — рассмеялся Синлин. — С возрастом стал таким тревожным…

— Тебе надо поспать немного. Так дорога покажется короче. Вечером приедем в Конк-керне, а завтра в полудню уже будем в поместье Гвин-коад.

— Говоришь со мной, как с маленьким. Но мне даже нравится, — Синлин откинулся к стенке повозки. — Как только теперь уснуть спокойно?

— Могу тебе помочь, — невинно предложил Ланье. — Если захочешь.

— Достанешь волшебный гребешок и станешь причесывать меня?

— Ты ведь понимаешь, что дело не в гребешке, но могу и так, — согласился Ланье.

— Никто не любит, когда его заколдовывают, — заметил Синлин.

— Ты меня заколдовал, едва я тебя увидел, — Ланье улыбнулся. — Иначе чем ты объяснишь то, что такой умный человек и сильный волшебник, как я, повсюду следовал за малышом-принцем?

— Это как раз легко объясняется, — Синлин рассмеялся. — Подчинить волю невинного мальчика было намного проще, чем грозного генерала. Пользуясь доверием принца, а затем короля, ты возвысился надо всеми. Получил полную власть над страной, доступ к казне… Ну и прочее, прочее.

— Я тебя обожаю, — сказал Ланье серьезно. — Ты всё-таки меня заколдовал.

— Кто бы нас услышал, решил бы, будто у нас не совсем дружеские отношения, — покачал головой Синлин.

— Пусть думают, что хотят. Кстати сказать, подобные слухи…

— Конечно, их распространитель и все, кто повторял такую крамолу, куда-то внезапно исчезли или резко переменили свое отношение к сплетням. Я понимаю, — кивнул Синлин.

— Лишь бы мой король не переживал из-за глупости подданных, не способных понять его душу, — Ланье подложил подушечку под шею Синлину. — Отдохни немного.

— У меня такое чувство, будто мое общество тебя утомляет, — хмыкнул Синлин. — Так ты хочешь поскорее меня усыпить.

— Вовсе нет. Я просто хочу, чтобы ты никогда не думал ни о чем плохом.

— Это глупо. Это невозможно. Никто не может полностью укрыться от тревог.

— Хотя бы сейчас не вспоминай о том, что неприятно ни тебе, ни мне.

— Усыпишь меня? — недоверчиво переспросил Синлин.

— Ни за что, — Ланье укрыл ему ноги покрывалом. — Давай поговорим о чем-нибудь спокойном?

— О музыке?

— Или о литературе. Мой наставник писал стихи, ты знаешь об этом?

— Кажется, когда-то ты упоминал его талант стихотворца.

— Он писал на своем языке, но научил меня языку островов Байчжоу, и я перевел несколько песен, сочиненных им.

— Прочтешь?

— Попробую вспомнить, — он ненадолго задумался, перебирая в памяти гладкие камушки слов, и наконец, прочел:

Плывет корабль. Оборванная нить

Колышется в нефритовых волнах,

И тают облаками в небе скалы.

И вечно будет прошлое манить,

Являясь в самых солнечных мечтах,

Но предо мною — новое начало,

Начало жертв на тягостном пути,

Ведущем в синеву живых небес,

Пусть тяжек путь, но, поборов усталость,

Смогу ли я по лестнице взойти,

Смогу ли я приблизиться к Тебе,

Источник жизни, всех миров Начало?

Синлин глубоко вздохнул, будто, слушая стихи Бай Бинъюя, позабыл дышать. Помолчал немного, внимая отголоскам слов, проговорил задумчиво:

— Твой наставник был поистине великим человеком.

— Он благословил меня идти с тобой, оберегать тебя и очищать твой путь…

— Не слишком ли много ты взял на себя? — с тревогой спросил Синлин.

— Был ли я прав, убирая с твоего пути коряги и камни?

— Это были люди, Ланье. Живые люди.

— Но отстранив их, мы смогли сделать многое, — возразил Ланье. — У человеческой справедливости есть свои законы и своя оборотная сторона. Небесная справедливость на земле невозможна до тех пор, пока каждый человек не примет в душу небесный свет. До тех пор порядок связан с силой, а сила… с насилием.

— К чему же ты прочел мне стихи своего наставника? Они же совершенно о другом! О милости и о жертвенности идущего по пути, проложенном для нас Сыном Божьим.

— Да, но правитель не может идти этим путем так, как идет монах.

— В этом ты прав, однако…

— Я просто хотел сказать тебе, что теперь перед нами тоже открывается новое начало. Начало пути человеческого, а не королевского. Понимаешь?

— Кажется, понимаю, — улыбнулся Синлин. — Новое начало пути любви и милосердия...

14. Моченые яблоки

Спустя четыре года

Зима в Гвин-Коад была снежная, совсем не такая, как на юге, в столице, где влажный снег подолгу не лежал. Синлину нравилось бездумно скакать верхом по белому полю — льдистые искры снега, иней на ресницах и на выбившихся из-под капюшона прядях. Почти так же беззаботно, как в детстве, когда все беды и тревоги были еще впереди. Теперь они стали частью его: его потери, печали — всё, что можно, но не нужно было забывать.

Синлин улыбался ослепительному небу, с наслаждением выпивая игристый морозный воздух. Его охватил восторг от стремительного полета среди снега и неба, точно среди облаков. Конечно, хотелось бы разделись эту сияющую радость с Ланье, но тот не слишком жаловал подобные прогулки, предпочитая холоду и простору лугов теплый полумрак комнат. К тому же он немного приболел. Синлин постоял на обрывистом берегу Куэвр-дур, текущей подо льдом к морю, и, решив, что уехал от Гвин-коад уже достаточно далеко, повернул назад.

Вернувшись, он, не раздеваясь, прошел к Ланье: ему хотелось поделиться с другом солнечной снежной свежестью, блистающей чистотой зимнего дня. Ланье сидел в постели, укутавшись в меховую накидку, и читал. Комнату хорошо натопили, но к постели была придвинута жаровня. У Синлина на вороте плаща снег стремительно таял.

Синлин присел на постель рядом с другом:

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, — ответил Ланье и чихнул.

— Прекрасно! — передразнил Синлин и коснулся лба Ланье тыльной стороной ладони. — У тебя жар.

— У тебя руки с мороза холодные, — возразил Ланье.

Синлин помолчал, обдумывая ответ. Тут в комнату заглянул Хо:

— Ваше величество, обед сюда подать или в столовую? — он упрямо называл Синлина «ваше величество», и никакие уговоры не убеждали его, видимо, ему просто нравилось именовать своего господина таким образом.

— Ланье, а? — переспросил Синлин. — Сюда или в столовую?

— Я не хочу есть, так что мне все равно.

— Ты на меня сердишься? — удивился Синлин.

— С чего ты взял?

— Мне так показалось, — Синлин вручил Хо ворох своей одежды и вернулся. — Так в чем же дело?

— У тебя тоже не бывает аппетита, когда ты простужен, — улыбнулся Ланье. — А так все в порядке, я ведь не ревнивая женушка, чтобы держать тебя все время при себе.

— Ты, наверное, хотел, чтобы я побыл с тобой сегодня утром, а я…

— Перестань, — рассмеялся Ланье, откашлялся и продолжил: — Мы ведь старые друзья, а не юные супруги. О чем речь?

— Но ты был чем-то недоволен, — настаивал Синлин.

— Просто чувствую себя неважно, вот и все.

— А говоришь: «прекрасно». Может, поискать лекаря?

— Я сам лекарь, Синлин.

— Но…

Тут в комнату снова заглянул Хо и нетерпеливо переспросил:

— Так куда подавать обед, ваше величество?

— Сюда.

Вскоре стол был накрыт: пирог с рыбой, каша с грибами, квашеная капуста. Жена Хо готовила простую еду, но после чрезмерных изысков дворцовой кухни это было даже хорошо. Синлин и Ланье уже начали есть, когда жена Хо внесла тарелку с мочеными яблоками. Синлин замер, а Ланье и Хо буквально вперили в него взоры.

— Хм, — Синлин усмехнулся, выбирая самое красивое яблочко с румяным бочком. — Я не ел моченых яблок с той зимы в замке генерала Тоннэра.

— Это ведь я их тогда принес, — Хо закрыл лицо ладонью.

— Ты до сих пор считаешь себя виноватым? — Синлин обернулся к нему. — Ты не виноват.

— Это я их не проверил, — с горечью проговорил Ланье.

— Ну вот, еще и ты! — с укором отозвался Синлин. — Мы постоянно тогда ели моченые яблоки, кто мог подумать?

— После того, как тебя чуть не убили во время турнира, мы должны были стать бдительнее, — заметил Ланье.

— Все в прошлом. Ты меня спас, а благодаря тем яблочкам, генерал Тоннэр раскрыл заговор. Зачем сейчас тревожиться об этом? — Синлин с улыбкой откусил яблоко.

— Моя жена не знала, ваше величество, — вздохнул Хо.

— И пусть не знает, не говори ей. Моченые яблоки — вкусные. Пусть у них вкус той самой тревожной зимы, но разве мы не были тогда по-своему счастливы? Разве не было в то время чего-то, о чем приятно вспоминать и сейчас? — он положил огрызок на тарелку и налил себе в кружку сидр. — В конце концов, не случись с нами в замке генерала того, что случилось, разве обычные моченые яблоки могли бы переносить нас в прошлое?

— Ты прав, — ответил Ланье, наливая себе тоже. — Трудности и беды проходят, и как потом хорошо думать, что ты преодолел их, что все они позади.

— И что мы были вместе, — добавил Синлин. — Хо, садись, наконец, поешь с нами, что ты там суетишься?

Хо присел за стол, налил сидр в свою кружку:

— Ну и давайте выпьем тогда за то, что моченые яблоки стали знаком ваших побед, ваше величество.

— Наших побед, — улыбнулся Синлин.