Дорога домой

Глава 1

Дорога домой

Светало. А у ворот Сен-Оноре уже собралась толпа, ожидавшая открытия дверей. Судя по тёплой ночи и ясному небу, можно было подумать, что зима убралась восвояси, уступая место праздничной весне. Одни старожилы знали: заморозков можно ожидать даже в июне – месяце, бесспорно, летнем. И у погоды всегда найдутся неприятные сюрпризы для людей.

Кто-то гнал свиней на Большую бойню. Пара старух несла в корзине собранные за неделю яйца, чтобы продать их подороже. Одна молодая и по виду ещё свежая женщина держала на плечах деревянную жердь к каждому из концов которой прикрепила по глиняному кувшину с молоком.

К этой симпатичной особе и присматривался Жак Коленн, сидя на облучке своей небольшой крытой повозки. Близкий приятель Жака – серый и ушастый ослик Момо – лениво отгонял хвостом первых мух. Хорошо ему, выхолощенному – ни одна особь женского рода не подберётся! Не то, чтобы Жак так уж хотел повторить судьбу Момо, но было бы неплохо избавиться от известного рода потребностей. Вот и сейчас: никак не получалось отвести взгляд от хорошенького личика Катрин Бове – той самой, с молоком.

– Садись, подвезу! – рискнул улыбнуться ей Жак Коленн.

Вокруг раздались смешки, а Катрин нарочно сморщила маленький нос.

– Если увидят, что я на твоей колымаге приехала, то не станут у меня молоко покупать! Да и не продадут ничего!

– А тебе чтоль много надо? – Жак улыбался, демонстрируя ещё крепкие и белые зубы, которые, как жемчуг в венке водорослей, выглядывали из-за спутанной чёрной бороды.

– А чего ж нет, – хохотнула Катрин и отошла поближе к торговкам яйцами.

Ох и дразнит, стрекоза! Второй год вдовеет, а всё на людях нос от него воротит. Зато как ночь… Некоторые приятные воспоминания заставили взор Жака затуманиться.

Ворота с солидным скрипом отворились. Говорили, что их специально не смазывали часто, дабы наводить на людей почтение. Вперёд вышел сборщик платы. Торговки, так как были его старыми знакомыми, отделались небольшой мздой в виде трёх яиц и медной монеты. Жаку сборщик кивнул, как хорошему приятелю и отвернулся от него, сосредоточившись на владельце свиней: вот с него сдерут по полной.

– Посторонись! – весело прикрикнул Жак Коллен и направил Момо в центр распахнутых ворот.

Проезжая мимо стражи, Жак снял засаленный шаперон[1] и с серьёзным видом произёс:

– Домине вобике, мир вам, ребята!

– И тебя туда же! – беззлобно отозвался пожилой солдат.

Жак проехал весьма довольный собой: этому приветствию его научил один из школяров в прошлом десятилетии. Вообще-то, правильно было «Dominus vobiscum»[2], и Жак это прекрасно знал. Но если чуток исковеркать латынь да поднять настроение страже, то жизнь становилась немного легче – по крайней мере, на обратном пути никто не станет ворчать и обыскивать его повозку. Если, конечно, это не ребята сержанта Гийома Фуше – вот тот Жака взаимно недолюбливал.

***

И вот начался новый день. Жаку Коленну и Момо предстояло объездить разные места в поисках лакомых для свиней объедков. Поэтому и повозка у него была закрыта холстом: чтобы не отбивать у случайных зрителей аппетита содержанием. Хотя что здесь такого? Все хотят питаться, даже свиньи!

Всё утро Жак старательно объезжал Город – ту часть Парижа, которая располагалась на правом берегу Сены. Здесь он не оставил без внимания ни один мало-мальски заметный рынок. Особенно задержался у Крытого рынка, где собрал урожай сгнившей капусты, оставленной зеленщиками. Солнце весело золотило лужи мутной воды, протискиваясь сквозь нависавшие вторые этажи. Жак ощущал душевный подъём: день обещал быть замечательным!

Первую до верха нагруженную тележку он разгрузил на подворье францисканского монастыря, за что получил причитающуюся плату и стакан разбавленного вина. Странный народ эти монахи: им и так разрешено выпасать своих свиней под дубовыми деревьями и даже выпускать в город, но братья предпочитали платить Жаку за дополнительное питание скотины. А то и верно – мало ли как свинья в городе набедокурит. Вдруг ребёнка загрызёт, как в прошлом году? Отборные же помои, которыми снабжал их Коллен, позволяли хрюкающим постояльцам спокойно нагуливать жир в стойле. Одна польза: ему – Жаку – монетки, хрюшкам – пропитание, а городу – какое-никакое очищение. Так что Жак Коллен, двадцать лет назад унаследовавший ремесло отца, считал себя человеком до крайности полезным.

К полудню он успел ещё дважды наполнить и разгрузить свою повозку. Момо стал проявлять признаки усталости – пришлось ему повязать на морду сумку с сеном и направить к Гревской площади. Здесь Жак собирался немного развлечься. Хорошо, если бы повесили кого, но и без казней всегда что-нибудь весёлое найдётся. Момо и повозку он оставил под охраной знакомого нищего, что притворялся калекой. Сам Жак окунулся в вечно бурлившую на площади толпу. Некоторые приходили сюда в поисках работы, другие – просто развлечься. А были и те, кто уже вовсю работал: всевозможные лоточники, продавцы браги и пирожечники наполняли воздух писклявыми выкриками.

– Гороховая каша с зелёным соусом!

– Горячие пироги!

– Кто желает промочить горло?!

Жак купил слоёный пирог и набрал брагу в свою фляжку, которую носил привязанной к поясу.

Пока челюсти жевали, а горло глотало, его глаза высматривали интересное. Может быть, вертихвостка Катрин, продав молоко, тоже мелькает где-то здесь? Тогда можно условиться о новом свидании… Они жила у самого Свиного рынка, чем гордилась, потому что неизменно оказывалась первой среди любителей поглазеть на казни.

Только вот за прошлый год в огромном котле, установленном на возвышении, ошпарили всего-то одного фальшивомонетчика. А про ведьм или колдунов и говорить не приходится – уже лет десять никого не жгли. Катрин иногда жаловалась Жаку, прижавшись к его широкой груди и, играючи накручивая кольца бороды на палец. В такие минуты она становилась ласковой и нежной – как сытая кошка. И хотя губы её жаловались на отсутствие забав, это нисколько не портило очарования подобных вечеров.

Жак проглотил последний кусок пирога и уже знал, куда направится. Из Дома с колоннами, где заседали городские старейшины, вышла довольно большая делегация в сопровождении сержантов. Вся эта ватага сытых и чванливых лиц направлялась в сторону порта – а вот это уже интересно!

Жак мигом затесался в толпу, энергично прокладывая дорогу к делегации. Жирные гуси не стали бы себя беспокоить по пустякам, да ещё и солдат привлекли!

– А что такое? Куда идут? – спросил Жак у ближайшего сержанта, вооружённого палицей.

– Не твоё дело, – огрызнулся он.

– А что за суета? – обратился Жак к другому солдату.

– Нарушение городских прав, – охотно поделился тот. – Какой-то прощелыга из фламандцев решил, что наши Парижские права – чепуха собачья! Вот идём объяснять, что он неправ…

Жак вполне удовлетворился объяснением и охотно передал его остальным любопытствующим.

Фламандским прощелыгой оказался крупный виноторговец Этьен Марис. Он привёз на барже восемьдесят бочек по четыреста пинт лучшего боннского вина[3]. И ещё два мюида[4] уксуса. Всё это богатство предназначалось городу Амьену, куда должно было попасть уже по суше через предместье Сен-Дени. Но вот незадача: у мэтра Мариса имелось разрешение на выгрузку вина, и прочего в Париже с последующей перевозкой напрямую в Амьен – Сен-Дени в разрешении не значилось. За это ухватились законники, что сейчас составляли львиную долю старейшин Парижа.

Жак угрём извернулся, но оказался в первом ряду зевак, чтобы увидеть батареям выгруженных бочек, которым не дали возможности поместиться на дожидавшихся их подводах.

Высокий мужчина с сердитым квадратным лицом, одетый в зелёное и коричневое, сейчас переругивался со старейшинами:

– Это нарушение прав! Вы сами видите: в разрешении значатся только Париж и Амьен, где здесь Сен-Дени? – грозно вопрошал глава старейшин в красном шапероне и чёрной верхней одежде.

– Разве это нарушение? – с сильным фламандским говором ответил мэтр Марис, чьё квадратное лицо стало как будто ещё жёстче. – Через Сен-Дени проходит дорога на Амьен; как иначе, вы думаете, мы туда бы попали? По воздуху?

– Сен-Дени нет в разрешении и всё! – отрезал глава, затем подозвал к себе скромно одетого человека в каштанового цвета одежде. – Мэтр Букар, вы провели опись выгруженного товара? Всё ли сходится?

– Давайте закончим с Сен-Дени! – не выдержал фламандец.

– Всему своё время, – степенно отозвался глава старейшин. – Так что с описью?

Мэтр Букар, раскрыл восковые дощечки и быстро зачитал нацарапанное.

– Вино боннское и осерское в бочках, всего восемьдесят одна штука. Уксус, два мюида в четырёх бочках…

– Что? – глава старейшин стал потрясать разрешением. – Как это понимать? Здесь написано: восемьдесят бочек! Откуда взялась ещё одна?

– Это особое вино для графа Жофруа де Сен-Пьера! – резко выкрикнул фламандец. – Вон его люди – уже ждут, чтобы погрузить бочку. Остальное, то бишь, восемьдесят бочек вина, пойдут на Амьен!

– Но вы не указали этот особый груз, – маленькие глазки старейшины сузились. – Ещё одно оскорбление славному городу Парижу!

– О чём вы говорите? Какое оскорбление? – фламандец стал искать поддержку в толпе, затем показал на двух рослых лакеев, одетых в ливреи с пылающим фениксом. – Хорошо. Если желаете чинить мне препоны, то пожалуйста! Но не заставляйте ждать благородного графа – пусть эти люди заберут бочку для него!

Затем он показал на стоявшую особняком бочку меньшего размера, чем остальные.

Жака заинтересовало, что та бочка была заботливо обёрнута соломой. Видно, её содержимое и правда отличалось высокой ценностью.

Но ни блестящее имя графа, ни угрожающие нотки в голосе фламандского купца не произвели на старейшин впечатления. Они твёрдо знали свои права, а граф, попавший в опалу за поддержку мятежа дофина, да к тому же имевший дурную славу чернокнижника и алхимика, никого не пугал. Сержанты получили приказание арестовать весь груз до дальнейшего выяснения дела. На крики мэтра Мариса, что графское вино требует особой деликатности, солдаты только грубо рассмеялись.

Влекомый интересом к злополучной бочке, Жак проследил, как грузчики укатили её в ближайший, принадлежавший городу склад, куда затем стали перемещать остальной товар несчастного Мариса. Лакеи графа куда-то скрылись; наверное, отправились к своему господину доложить о происшествии.

«Не потешит старый ворон своё нутро сладеньким боннским!» – со злорадством подумал Жак. Да и почему лучшее должно доставаться этим баловням судьбы? Может, он, Жак Коленн, ничем не хуже! Разве только ему не посчастливилось родиться в шёлковых пелёнках.

Одна мысль породила цепочку других, которые привели Жака к имени Гийо Паломника, а от него вновь к вину. Стараясь не расплескать новую идею, рождённую в его кудлатой голове, Жак побежал к оставленной повозке.

Сегодня, похоже, они с Момо заночуют в городе.

***

– Ничего не получится, – Гийо задумчиво поскрёб седую щетину. – Склад хорошо охраняется, даже собаки есть.

– Так-то оно так. Но мы быстро, – уговаривал Жак. – К тому же знаю я один секретик у этого склада.

– Ты про шатающиеся доски у задней стены? – лениво поинтересовался приятель.

– Про них самых, – кивнул неугомонный Жак.

Они уже два битых часа спорили насчёт предстоящего дельца. Гийо когда-то прославился тремя подвигами: первый – убийство английского лазутчика, который непонятно зачем ошивался на Ситэ, второй – навык пить, не пьянея, ну, а третий подвиг дал ему прозвище Паломник – Гийо посетил святого Якова[5]. Но несмотря на подвиги, рисковать он не любил.

– Да чего в той бочке такого, что ты рвёшься расплатиться своей шеей?! Ведь ежели изловят – от петли не убежишь!

– Дело верное, – убеждал Жак. – Да и чего тебе или мне бояться? Ты к святому Якову сходил, даже ракушки вон у тебя на плащ нашиты – тебе точно путь на небеса проложен. А я своим трудом стольким монастырским свиньям подсобил жиром заплыть, что уж несколько-то святых мне покровительство точно окажут. О жизни загробной мы позаботились лучше попов, понимаешь. А здешнюю, земную жизнь, надо прожить с куражом, с искрой! И нет у нас ни единой души, которая бы по нам всплакнула. Так чего бояться?

– Не скажи. Помирать оно всегда страшно, – резонно возразил Гийо.

– Согласен, да вот… Разве не славно было б промочить горло тем пойлом, каким благородные балуются? И чем они нас лучше? Все от Адама и Евы народились, только эти жадюги себе всё лучшее гребут. Помнишь, как Жаки в прошлом-то веке показали, чего стоят? А Кабошьена, помнишь?..

– Да откуда мне помнить? Я тогда мелкий был, на мамкиной сиське висел, – пожал плечами Гийо.

– А сейчас я говорю, что можем мы с тобой насосаться превосходнейшим винишком! И никакого риска. Обещаю!

– Вот пристал, зараза… – вздохнул приятель, затем задумался, а после некоторого молчания достал нож и принялся его точить.

– Славно! – обрадовался Жак.

***

Бывают дни, когда небеса тебе благоволят, а удача целует, как родного сына. Днём погода радовала теплом и солнцем, а ночью – непроглядной тьмой.

Давно прокричали сигнал гасить огни, и благополучная часть города на обоих берегах Сены давно уснула. Кое-где бодрствовали неугомонные школяры, но они буянили вокруг таверн и с точки зрения Жака опасности не несли. Отряды городской стражи встречались редко, да и по большей части предпочитали себя не сильно утруждать.

Гийо жил на улице Вооружённого человека, снимая первый этаж и подвал в покосившемся доме. Над ним никого не было, так как пол-этажа начал проваливаться, и никто не захотел туда заселяться. Верный Момо остался с повозкой во внутреннем дворе дома Гийо: Жак рассудил, что двое крепких мужчин непременно справятся с относительно небольшим бочонком.

Добираться до склада Гревского порта приходилось осторожно, минуя крупные улицы. Жак и Гийо хорошо знали местность, поэтому успевали затаиться в тени подъездов, если видели отблески огней стражи или слышали колотушку сторожа. Под ногами их чавкала никогда не подсыхающая грязь, рождённая теснотой домов и нерадивым уходом, но мало помалу друзья, наконец, добрались до улицы Мортеллери, а с неё спустились к задворкам складских помещений.

Жак нашёл нужный склад, а также расшатанные доски, которые с лёгкостью разобрал.

– Я полезу и отыщу тот бочонок, – шёпотом сообщил он Гийо. – Если что – беги, меня не жди!

– Само собой, – усмехнулся Паломник.

В тёмном помещении пахло дубом и крысами. Жак замер прислушиваясь. Охрана, поставленная у дверей, не подавала признаков жизни. «Дрыхнут небось», – подумал мошенник и ощупью двинулся вперёд. И вот среди десятков бочек он обнаружил ту, какую искал: обвязанную соломой. Осторожно Жак приподнял тяжеленный бочонок и направился с ним к тайному входу.

Гийо обливался потом и вполголоса ругался, пока они в четыре руки тащили графское вино.

– Чего оно так тяжело?! Ты ж говорил бочонок маленький!

– Небольшой!.. Я сказал небольшой! – кряхтя, поправил его Жак. – И обрати внимание: он и правда меньше, чем обычные бочки!

– Как же!.. – пропыхтел в ответ Гийо.

Таиться с тяжёлой ношей оказалось в разы сложнее. Один раз даже рядом завыла собака, и Гийо чуть не уронил бочку. Но двум винным ворам явно сопутствовало везение.

***

Красные от натуги, вспотевшие и справедливо злые Жак и Паломник добрались до дома. Ввалившись в него, они со стуком поставили бочонок на пол, да и сами плюхнулись рядом.

– Если бы нас повесили, то я бы тебя в покое не оставил, – тяжело дышал Гийо.

– И я бы тебя не оставил, мы же друзья!

– Лис Ренар тебе друг, а меня избавь.

Паломник поднялся, чтобы запереть дверь. А Жак в темноте стал ощупывать бочку: часть соломы успела слететь по дороге, поэтому руки то и дело касались гладких дубовых досок.

– Давай её в подвал снесём, – предложил Гийо, когда зажёг светильник.

И опять тяжесть бочки оттянула руки, однако в подвал её спускать оказалось проще, чем тащить по узким и скользким улицам, то и дело врезаясь плечами в стены, перегородки и углы. Теперь дело шло веселей ещё и потому, что близился миг желанной награды; после усердного труда опрокинуть в себя стакан кислого сюренского – и то удовольствие! А что уж говорить о бархатистом боннском?.. Жак дождаться не мог, когда они приступят к вкушению напитка. Гийо отдувался и помалкивал, занятый двойной задачей – как не уронить бочку и удержать светильник.

И вот графская доля была уложена на сырые каменные плиты пола. «Умели же раньше люди дома строить», – подумал мимолётом Жак. Гийо поставил светильник на верхнюю ступень каменной лестницы, по которой они спускались, и принялся разыскивать что-то по тёмным углам.

– Хозяин каменщиком был, может, остался какой инструмент, – пояснил он.

– А может, ножом попробуем? – Жак погладил бок бочки почти с такой же нежностью, как белое бедро Катрин.

– Не пойдёт, – гнул своё Гийо. – Нашёл!..

К свету он вышел, держа в руках заржавленный железный прут со сплющенным концом.

– Вот этим живо откроем.

Он было потянулся к бочке, как внезапно оттуда постучали.

***

– Матерь Божья, Защитница небесная, и ты святая Женевьева, что это?! – скороговоркой воскликнул Жак.

Гийо замер над бочонком, когда изнутри раздался повторный стук.

– Пуп Вельзевула! – вскричал он.

Лом выпал из рук и со звоном ударился о камень пола. Паломник истово крестился, пятясь в сторону. Жак отскочил подальше от злополучной покражи.

Ещё несколько постукиваний – и всё стихло. Оба мужчины пристально следили за бочонком. Стук не повторялся.

– Пошли отсюда, – сиплым голосом предложил Паломник. – А завтра чуть свет к ближайшему священнику сходим – пусть придёт, пошепчет молитвы!

– Ага, а потом нас того… сдаст… – Жак уже достаточно пришёл в себя, чтоб мыслить яснее.

Вскоре его беспокойный ум заработал с лихорадочной скоростью. Да это им просто с усталости померещилось, ведь никто не мог жить в бочке вина! А если и жил – то что это такое?

Любопытство было тяжелейшим грехом Жака Коленна: оно толкало его на тысячи крупных и мелких авантюр, без которых он не мог долго обходиться. Интересно ведь стало посмотреть, куда направилась делегация старейшин! А ещё любопытнее оказалось узнать, какое графское вино на вкус. Только из-за этого окаянного любопытства он и ввязался в сегодняшнее дело! И к тому же разве можно останавливаться почти у самого конца?

Под встревоженным взглядом Гийо Жак нагнулся поднять железный ломик.

– Ты чего удумал? – Паломника парализовал страх; он словно прирос к полу.

– Если стучат, то надо открыть, – с глупой улыбкой, светящейся сквозь спутанную бороду, проговорил Жак и подступил к бочке.

В сырой подвальной тишине раздался деревянный треск. Затем два мужских вскрика.

***

– Как же так?! – Гийо вылупил глаза на вскрытую бочку, пока Жак сидел на полу, ухватившись за сердце, и жалобно стонал:

– Ох, чтоб меня!..

Великие потрясения могут производить на человека оглушающее действие. Мозг цепенеет, замораживается и тупеет, спасая себя от перегрева и последующего уничтожения.

Так и теперь: перед сильным впечатлением Гийо и Жак, разом поглупев, стояли абсолютно бездейственные и незащищённые. А из вскрытой бочки на них высунулась голова красивой девочки лет десяти. Её огромные изумрудного оттенка глаза с любопытством осматривали приятелей. Мокрые волосы прилипли к голове и худеньким белым плечам. Бледные руки с длинными пальцами ухватились за край бочки. Девочка склонила голову набок, затем снова выпрямила и сказала с лёгким чужеземным говорком:

– Спасибо, мессиры!

«Мессиры» второй раз за ночь огласили стены подвала истошными криками.

***

– Ты зачем меня по морде ударил? – обиженно спросил Жак, когда они вышли из подвала.

– Да чтобы ты девчонку не зашиб! Я же видел, как твоя рука с ломом над её головой поднялась.

– И надо было, – голос Жака дрогнул. – Русалка, дочь Мелюзины! Ты видел хвост?!

– Ребёнок! Она в первую очередь ребёнок, – устало ответил Гийо.

– За таких деточек у нас на Свином рынке жгут почём зря!

– Ну не убивать же её!

Гийо обыскивал на грязной кухне шкафы, пока не нашёл кусок чёрствого хлеба.

– А почему нет? – в Жаке проснулось крестьянское здравомыслие. – По голове «тюк» – и всё! Она даже не почувствует ничего. А мы её прямо с бочкой схороним. И никто ничего не узнает!

– Стыдись! – Гийо отряхнул хлеб от пыли. – Ребёнок же малый. Пусть и необычный. Она на сестру мою младшую похожа.

– Это ту, что вы во время голода съели? – неосторожно вырвалось у Жака.

Гийо сплюнул на пол.

– Бородищу отрастил, а ума не прибавилось. От чумы она умерла. Вместе с родителями – все трое на кладбище Невинных лежат. А про людоедов ты, наверное, от тех крестьян слышал, кто в прошлом году пришли в город.

– Может быть, – Жак всё же отошёл подальше от Гийо и его тяжёлых кулаков. – Да, жалко её. Но нас-то жальче!

Немного подумав, Гийо положил хлеб на деревянную тарелку.

– Это ещё почему?

– Граф Сен-Пьер, говорят, свихнулся совсем: алхимией занялся и прочим чернокнижием. Он нарочно её ждал! Наверное, хотел косточки её выварить и супчик похлебать!

– Ты голодный, что ли?

– Да, но не в этом суть! – Жак схватился за бороду. – Если нас поймают, то он же нас проклянёт! Или демонов каких нашлёт… Тогда уж мы не только тело, но и душу погубим!

– Хорош орать! – Гийо отставил тарелку с хлебом, и с гордостью показал на ракушки, нашитые на его плаще. – Вот это от меня всех демонов отгонит, и на тебя хватит! Да и с чего ты взял, что нас поймают?

Жак в ужасе закусил кулак:

– Вдруг видел кто, как мы в ночи бочку тащили?

– Пусть сначала докажут, что это мы были! – Паломник опять взял хлеб. – Пойдём, надо её покормить.

– Я туда не вернусь!

– Ещё как вернёшься. Ты нас в это дело втравил, тебе и разбираться!

Жак со вздохом признал правоту приятеля. А всё про́клятая голова! Верно говорил их приходской священник: все беды рождаются от любопытства!

Жак уныло плёлся за Гийо, стараясь отвлечь себя мыслями о Катрин, привязанном во дворе Момо и главное – о той еле обозримой, но вполне реальной опасности, которой он себя подвергал.

Русалка нырнула в свою бочку, когда показался огонёк светильника. Послышался слабый всплеск.

– Не бойся, мы еды принесли, – немного смущаясь, произнёс Гийо.

Часть головы и зелёные глаза вновь показались над краем бочки.

– Спасибо, – прошептала девочка.

Только есть она не смогла. Сморщила нос, как только понюхала кусок, сделала крошечный укус и окончательно скривилась.

– Не нравится, так плюй, – великодушно предложил Гийо и указал на пол.

Русалка послушно сплюнула тёмный комок. Жак поспешил завладеть не пригодившимся хлебом и теперь яростно пережёвывал чёрствую краюху.

– Ты нас понимаешь? – снова заговорил Паломник.

Девочка кивнула.

– А что ты ешь?

– Рыбу, – последовал быстрый ответ, потом она показала пальцем на ракушки и рассмеялась приятным звонким смехом. – И их!

– Ну за ними далековато идти. А вот рыбу мы тебе принесём.

– Што шначит мы? – жеванина во рту мешала Жаку нормально изъясняться.

– Верно: не мы, а ты! – Гийо ткнул приятеля в грудь. – Тебе работать надо, чтобы на виду был. А заодно и посмотришь, что в Городе творится.

Жак с усилием проглотил комок и, верно, рассказал бы Паломнику всё, что о нём думал, не стесняясь в выражениях. Только вот перехватив открытый взгляд зелёных глаз, сдержался.

Русалка на расспросы отвечала охотно. Тогда-то Жак с удивлением узнал, что его покойная бабушка, любившая рассказывать сказки, оказывается, не сильно-то привирала. И правда: существовал морской народ, изловить которого почти невозможно. Если не применять бесстыдную хитрость – уж слишком они падки на сладкое. Вот бессовестные рыбаки и словили её вместе с сестрой, бросив в воду приманку с мёдом.

– Сестра моя уснула, – русалка сложила руки под щекой и закрыла глаза. – И больше не просыпалась – её в воду сбросили с камнем. А меня в бочку засунули.

– Славно по-нашему болтаешь! – заметил Жак. – А откуда знаешь?

– Мы учимся языку у моряков. Если такой спасётся, цепляясь за дерево, то мы его отгоняем подальше и за еду заставляем нас учить.

– А потом?.. – Жака посетило дурное предчувствие.

Девочка опустила взгляд. Гийо покачал головой, как бы предлагая не развивать эту тему.

– Знаешь, зачем тебя граф купил? – продолжил допрос Жак.

– Нет… Но я боюсь. Некоторых из нас похищали и раньше – никто не возвращался! – воскликнула девочка.

– Так что же нам с тобой делать?

– Отпустите меня! Мне нужна большая река – я оттуда попаду домой…

Жак подумал, что хоть Сена и близко, но доставить к ней русалку можно только ночью. И, возможно, им не так повезёт, как в ночь кражи: их может задержать стража, на них могут напасть подвыпившие подмастерья или бродяги, бессчётные стаи собак, что рыщут в поисках пропитания… Не говоря уже о буйных школярах. Что угодно может пойти не так – хоть горожанин, выгляни бы он в окно и заметь подозрительную троицу! Одно дело – бросить бочонок с вином, чтобы спасти свои шкуры, и совсем другое – оставить на улице такую невидаль, как хвостатая девчонка!

– Мы отпустим тебя. Наверное, даже следующей ночью, – пообещал Гийо.

Жак с сомнением посмотрел на него, но Паломника было не остановить: в его серых глазах зажглась необычная нежность – как будто он и правда смотрел на свою погибшую сестрёнку.

– А как тебя зовут, дитя? – спросил Паломник.

Русалка открыла рот, и оттуда полились невообразимой долготы и несуразности звуки, которые умолкли, только когда у неё иссяк запас воздуха.

– Хм… А давай мы тебя будем звать Аньес? – любезно предложил Гийо. – А меня можешь звать брат Гийо, этот… – Жак!

Девочка улыбнулась.

***

Колокола зазвонили к утренней мессе. Прикорнувший на лавке Жак нехотя разлепил глаза. Бочку с девчонкой они вчера перенесли на первый этаж, потому что Гийо посчитал, будто там теплее. Сам Паломник дрых на полу, накрывшись своим плащом. Бочка выглядела вполне мирной, голова русалки не торчала над краем, и у Жака появилась слабая надежда, что, может быть, так называемая Аньес последовала примеру своей сестры и сестры Гийо... Но нет – вскоре послышался всплеск, а из бочки выглянула изящная голова отроковицы.

– Вы проснулись! – произнесла она мелодичным голосом. – Брат Гийо сказал, что вы мне принесёте обед.

– Ну да, – буркнул Жак, стараясь не смотреть на Аньес. – Ты это, того… Спи, рано ещё!

И не дожидаясь ответа, он нахлобучил на голову шаперон и выскочил за дверь.

Момо и повозка, к счастью, оказались на месте; прав был Гийо, когда говорил, что к нему никто не суётся! Ослик общипал чалую траву во всех местах, докуда позволяла дотянуться верёвка, и теперь укоризненно смотрел на хозяина. Но времени на извинение перед скотинкой не осталось: Жак запряг его в повозку и вывел со двора.

Город пробудился к жизни. Не на улице Вооружённого человека, где из-за сильной разрухи мало кто решался поселиться, но за её пределами. В церквях служили мессы, горожане куда-то спешили по делам, служанки выстраивались в болтливую очередь к колодцу. В свежем утреннем воздухе витал неукротимый дух суетливой жизни.

Поначалу всё шло неплохо. Жак Коллен довольно быстро заполнил свою повозку и разгрузил её в ближайшем монастыре. Топот Момо, тряска и необходимость сгребать лопатой самые сочные отходы привели Жака в благодушное состояние. А вместе с тем его стали посещать новые идеи.

Что, если свалить из города? Добраться до ворот Сен-Оноре и схорониться в своей лачуге до лучших времён? Пусть Гийо сам возится с девчонкой, если ему непременно нужно её зачем-то спасать! Всё же удар по мокрой голове и пара туазов вглубь земли надёжнее схоронили б их тайну… Но тут некстати зашевелилась обрубленная и зарубцевавшаяся совесть потомственного сборщика мусора – славные глаза у Аньес…

Она по возрасту могла быть его дочерью. Или даже внучкой. А если представить, что эту самую дочурку или внучурку какие-нибудь… негодяи сманили мёдом и продали графу Сен-Пьеру!..

Волосы зашевелились под шапероном.

Всякое-разное говорят про графа. Неизвестно, для чего именно он купил Аньес, но можно не сомневаться: пришлось бы ей туго!

За этими тревожными мыслями Жак сам не заметил, как доехал до ворот Сен-Оноре. И здесь его ждало новое потрясение: возле входа он заметил людей, одетых в ливрею с горящим фениксом. Жак сумел неприметно направить Момо в ближайший переулок. Похоже, эти молодчики оказались здесь неспроста… Неужели его кто-то заметил и сдал?

Стараясь не привлекать к себе внимания, Жак решил вернуться и провести разведку на Гревской площади, которую неосознанно избегал всё утро.

Площадь гудела. Только и разговоров было, что о ссоре мэтра Мариса и старейшин. Фламандец обнаружил потерю бочки и теперь обвинял охрану склада и самих старейшин в том, что они украли злополучное вино, чтобы сошёлся баланс. Те, в свою очередь, грозили ему конфискацией всего товара. А то и вовсе арестом. Об этом Жак без труда узнал у встреченных приятелей. Были новости и о графе, который, оказывается, поставил своих людей у всех ворот, ведущих из Парижа, а другим подчинённым велел разузнать всё возможное о похитителях. Но здесь интересы графа столкнулись с противодействием лейтенанта Шатле: он, будучи ответственным за расследования всяких беззаконий, не мог стерпеть самоуправства. Так что наряду с людьми, одетыми в ливреи с фениксом по правому берегу, рыскали отряды сержантов – те и другие успели столкнуться друг с другом, говорят, не обошлось без потасовок.

Жак, узнав всё его интересующее, направился к Крытому рынку. Здесь Момо смог пожевать пучок сена, пока хозяин покупал у торговки рыбой двух мутноглазых щучек.

***

– Пока лучше в Город не соваться: не на лакеев графа, так на солдат напорешься, – сообщил Жак.

Гийо задумчиво трогал рыбу, как будто не слушая его.

– Тебе приготовить их, дитя? – спросил он у Аньес.

Та вылезла из бочки и сидела на треногом табурете, кутаясь в холстину. Жак старался не смотреть на склизкий кончик рыбьего хвоста, выглядывающий из-под ткани. Девочка замотала головой и протянула руку к рыбе. Гийо растерянно вручил ей вялую тушку. А дальше Жака чуть не стошнило, потому что крошка Аньес впилась острыми белыми зубками прямо в нечищенный рыбий хвост: захрустели кости, ломавшиеся о зубы. Аньес полностью съела одну рыбину, а затем прикончила и вторую. В конце она сидела с перемазанной чешуёй и слизью мордашкой, мирно улыбаясь.

– Умница, – похвалил Гийо. – Хорошо ешь. Значит, будут силы.

– Спасибо, братец, – ласково отозвалась девочка.

«Смотри, как спелись!» – подумал Жак. Сам он в эти мгновения опять вспомнил о ломике и хрупкости детских черепов.

Решено было выждать пять дней, пока не уляжется суета. На это время Жак будет продолжать работать и жить на улице Вооружённого человека.

– А что, если я домой хочу! – возмутился он.

– Сначала она попадёт домой, а потом – ты! – веско отрезал Гийо, указывая на Аньес, которая продолжала мирно улыбаться.

Жак испустил тяжелейший вздох.

***

За пять дней волнение немного улеглось. Мэтр Марис уладил дела со старейшинами и, получив новое разрешение, увёз на подводах оставшиеся восемьдесят бочек в Сен-Дени. Лейтенант Шатле заявил, что у него и других дел полно, поэтому сержанты больше не прочёсывали Город в поисках следов таинственной бочки.

Но люди графа не унимались. Жак неизменно замечал их стоявшими у ворот или по сотый раз спрашивающих не замечал ли кто подозрительного бочонка, обмотанного сеном.

Жак первую половину дня усердно работал, затем покупал рыбу и возвращался в дом Гийо. Паломник же привёл в божеский вид своё жилище: тщательно закрыл ставни, сменил воду в бочке Аньес, раздобыл для неё камизу и тряпичную куклу, к которой собственными руками примотал подобие хвоста. Девочка всё чаще проводила время не в бочке: она или играла с куклой, или рассказывала что-то про морское королевство и повадки своих соплеменников. Жак старался не слушать, чтобы окончательно не погубить душу. А Гийо напротив – увлёкся рассказами Аньес.

Наконец, на пятый день решено было выпустить русалку в Сену. Жак убедил всех, что вопреки здравому смыслу сделать это лучше днём.

– Мы можем погрузить Аньес с бочкой в мою повозку; она примелькалась, и никто даже не подумает её проверять. Момо нам поможет доставить Аньес к реке! А ночью мы рискуем нарваться на каких-нибудь горлопанов…

Гийо подумал и согласился: у кого осёл, тот и выбирает время. Так что в полдень они вынесли бочку из дома и спрятали в глубине повозки, накрыв старой рогожей. Жак сел править Момо, а Гийо в плаще паломника и шляпе с полями, шёл рядом. Стояла ясная погода, которая сулила удачу.

Погода обманула.

***

Всё началось с того, что когда они вышли к реке недалеко от монастыря святого Жермена, то сразу же столкнулись с лодочником, который стал зазывать их.

– Давайте переплавлю вас на Ситэ! Или, может, на Левый берег! – кричал он, размахивая веслом.

– Да мы просто ослика хотим напоить! – остановил его Жак, ведя Момо к воде.

Свидетель им был не нужен, и, напоив осла, они вернулись в Город. Пройдя дальше, напротив Нельской башни, они встретили голосистых прачек, которые, заткнув юбки за пояс, по колено в воде полоскали бельё.

– Мы уже битых три часа не можем найти кусок реки, свободный от людей! – проворчал Гийо.

– Терпение! Ты ведь не хочешь, чтобы нас поймали! – огрызнулся Жак, понуждая Момо двигаться дальше.

Аньес вела себя очень тихо. Только по плеску воды можно было понять, что она сейчас внимательно слушает.

Их маленькая компания изъездила весь правый берег. И всякий раз неизменно кто-то да им мешал. А однажды они вовсе повстречали упражнявшихся в стрельбе солдат. Это приводило Жака в отчаяние. В городе, расположенном на большой реке, они никак не могли выпустить в эту реку одну маленькую русалку – да это бы и кур насмешило!

Так, они промаялись до сумерек, пока Жаку не пришла в голову новая отчаянная идея.

– Едем на Мельничий мост!

– Что мы там забыли? – угрюмо буркнул Гийо, который продолжал мужественно вышагивать рядом с повозкой. – Лучше ночью счастья попытаем.

– Так уже почти ночь! – Жак показал на потемневшее небо, где низко висел лунный диск. – Знаю я одну старуху, которая на ночлег пускает парочки.

– И что?

– Да то, что у неё на втором этаже есть комнатка, куда никто не хочет заселяться: там окно выломано, а новое старуха ставить не желает!

– Всё ещё не пойму, – ворчал Гийо.

– Окно на Сену выходит, а дом – на самом мосту стоит!

Это, наконец, убедило Гийо. Он заглянул в повозку, приподнял рогожку и как можно более весёлым голосом пообещал грустной Аньес, что скоро она попадёт в большую реку. Девочка прижимала к себе намокшую куклу и только кивнула.

Мельничий мост не вполне подходил для свиданий – из-за шума множества водяных мельниц, которые принадлежали Парижскому епископу. А у старухи Готон не было другого источника заработка, поэтому она была рада любым посетителям. Даже двум огромным мужчинам, один из которых зарос бородой, словно лесной человек, а другой выглядел старым паломником. Помимо подозрительной наружности, они потребовали, чтобы Готон пустила их в дом, а сама последила за ослом и повозкой.

– Мы быстро, только распробуем с другом сидра из Нормандии и вернёмся! – пообещал Жак, доставая из кошелька три новеньких парижских су.

Глаза старухи понятливо блеснули; она уселась на скамейку возле порога, взяла под уздцы Момо, а монеты зажала в пятнистой жилистой руке.

– А ты у меня вроде бывал? По запаху помню!

– Да, мамаша, бывал, – усмехнулся Жак. – Так что можешь не трудиться нас провожать, только за ослом следи!

– Слежу-слежу…

Жак и Гийо подхватили бочонок с Аньес, уже давно освобождённый от соломенного покрова, и вошли в дом. Тяжелей всего оказалось в потёмках подниматься по шаткой винтовой лестнице. Жак один раз споткнулся, и чуть не полетел вниз – благо смог уцепиться за перила.

В комнате оказалось светло от лунного света, проникавшего сквозь и впрямь неустроенное окно. Даже промасленная холстина, которой обычно занавешивали окна, не закрывала зияющего просвета. Из него в комнату заползал холод и шум от несмолкавших мельниц; богач-епископ смалывал зимние запасы зерна.

Бочку поставили вплотную к окну. Аньес живо выкарабкалась и уселась на подоконнике. Она посмотрела вниз на серебристую от луны воду, а потом на Гийо.

– Ну… Это… Прощаться пора, – неуклюже сказал Паломник, пряча взгляд.

Девочка серьёзно кивнула, потом запустила левую руку под волосы у шеи и с силой дёрнула. Затем русалка вытянула что-то блестящее словно капельки воды и протянула изумлённому Гийо две ниточки отборного жемчуга. Другой рукой Аньес продолжала прижимать к себе куклу.

– Это вам моя благодарность, – сказала она удивительно повзрослевшим голосом.

Жак, заметив, что Гийо не шевелится, проворно выхватил драгоценные нити.

– Благодарствуем. Ты нас, малютка, тоже не забывай! – он сжимал скользкие бусины.

– Не забуду, – она протянула руку к Паломнику; тот, наконец, очнулся и слегка её пожал. – Спасибо, брат Гийо! Когда я выйду замуж, то своего первенца назову в твою честь! Мой отец не король, но он знатный господин – в наших водах много рыбы. Ещё раз спасибо!

Гийо стянул с головы шляпу и почтительно поцеловал почти прозрачную руку Аньес. Жак этого не увидел, увлечённый разглядыванием крупных жемчужин.

– Прощайте! – воскликнула девочка и стремительно, как пущенная стрела, ринулась вниз.

Гийо и Жак подскочили к окну. Там внизу на поверхности воды показалась голова русалки, тонкая рука взметнулась вверх и помахала им на прощание. Паломник махнул в ответ. Потом Аньес скрылась из вида.

Старуха весьма обрадовалась, когда двое постояльцев спустились к ней. Они несли заметно полегчавшую бочку, молча отвязали осла и поспешили убраться с моста, пока стражи не натянули цепи, преграждавшие проезд. Готон только крякнула, вошла в дом и заперлась на засов; остаток ночи она напивалась скверным кислым вином, а наутро уж не могла точно сказать, кого же видела накануне.

***

Жак отдал приятелю более короткую нитку. Тот не возражал. Он вообще выглядел немного потерянным и грустным.

– На что собираешься потратить такое богатство, а, друг? – допытывал его Жак, а потом, как всегда, переключился на себя: – Я вот женюсь! На этой вострушке Катрин. Наклепаем крепких деток и свинок разведём! На повозку найму работника. И куплю нового осла – Момо заслужил отдых! Чего молчишь? Ты на что потратишь бисер?

– Я опять в паломничество пойду. Заждался меня святой Яков. А это, – Гийо отдал другу жемчуг. – Себе возьми.

– Нет! Ты чего! Хотя бы пару бусин возьми!

– Не надо мне! – прикрикнул на него Гийо.

Жак, впрочем, быстро успокоился. На следующий день он с чистой совестью покинул дом на улице Вооружённого человека, сделал пару кругов по городу и направился к вратам Сен-Оноре.

На страже стоял его приятель, который оценил шутку с искажённой латынью и ласково послал Жака к чертям. Мусорщик не обиделся. Он ехал навстречу ласковому весеннему солнышку и улыбался во весь рот. Его ожидали скорые и весьма приятные перемены в жизни.

***

Через месяц Жак объявил, что скопил достаточно денег и может позволить себе и Момо устроить более спокойную жизнь. В конце августа он уже в статусе владельца свиного стада женился на красотке Катрин и зажил прекраснейшим образом.

Гийо больше никто не видел. Из второго паломничества он так и не вернулся. Про него быстро забыли.

А полвека спустя в Париже объявился сошедший с ума моряк, который продрейфовал в море десять дней и чудом спасся. Всем, кто был достаточно щедр, чтобы угостить его пинтой вина, он с упоением рассказывал о диковинной встрече с морской дамой по имени Аньес и её сыном Гийо. Народ посмеивался над несчастным безумцем: никто давно не верил в подобные сказки…

ПРИМЕЧАНИЯ:

Шаперон – головной убор в средние векаDominus vobiscum - Господь с вами (лат), приветствие образованных людей средневековья.В одной бочке примерно 137 литров вина Мюид – мера веса для сыпучих веществ и вина, равнялся примерно 270 литрамПусть святого Якова - популярный паломнический маршрут в испанский город Сантьяго-де-Компостела к могиле апостола Иакова, паломники в качестве сувениров привозили раковины гребешка

[1] Головной убор

[2]Господь с вами (лат), приветствие образованных людей средневековья

[3]В одной бочке примерно 137 литров вина

[4]Мюид – мера веса для сыпучих веществ и вина, равнялся примерно 270 литрам

[5] Популярный паломнический маршрут в испанский город Сантьяго-де-Компостела к могиле апостола Иакова, паломники в качестве сувениров привозили раковины гребешка