Долгая служба

Глава 1

…А шел тогда «Стойкий» от Камчатки мимо Японии, в Батавию, а далее должен был присоединиться к эскадре — так мичман Ляшенко сказывал.

И вроде бы шли сначала хорошо, а потом пришел с зюйд-зюйд-оста такой свежий ветер, что капитан начал опасаться, как бы не выбросило нас на японский берег. И стали мы забирать все больше на ост, в открытый океан, да только вскорости пожалели, что не спрятались в какую-нибудь, хоть и немирную, бухту. Потому как ветерок все крепчал, и тремя днями позже буря наступила вполне настоящая.

И был момент, когда думали — все, конец и нам, и «Стойкому», и батюшка наш, как был в рясе, выскочил наверх и побег к капитану на мостик. Я-то не слышал, а Игнат, рулевой, говорил потом, что батюшка требовал собрать команду отходную петь, чтобы приуготовиться к гибели — да капитан велел ему не позорить флот и отправляться в каюту. Однако же, не дошел — только вроде идет, за леер держится — но прошла волна, захлестнула палубу, и как и не было никого. А куда кидаться — следующая волна уже на перекат идет.

Дальше толком ничего не помню. Помню, что тянул снасть, помню, что привязывал концы отлетевшие — а что, куда — все вылетело. Просыпаюсь, а тихо. «Стойкий» поскрипывает хоть и жалобно, но уже не отчаянно, вахтенный покрикивает голосом обыденным, море ревет, но уж не оглушительно.

Встал я из люльки — а как ложился в нее, не помню — вышел на палубу. Там уже приборку наводят, рею заменяют, оснастку попорченную чинят. Стало быть, миновало.

И вот день идем, второй идем, ветер все тише, только вдруг кричат «Лодка!» Какая может быть лодка в глубоком океане, да после бури? Ан нет, «Человек в лодке!» Ну, что же, помчались мы убирать паруса, лег «Стойкий» на поворот, спустили концы и двоих матросов с кошками. Выхватили из волнения и лодку, и человека, подняли на борт бережно, как мать младенчика.

В лодке — ни весел, ни бутылки с водой, ни ковшика, ни котомочки. Один старый-престарый китаец, усы до пояса. Ай, старик, и как его угораздило? Бегут, несут ему воды питьевой — выпил ходя, кивнул благодарственно — а поглядеть на него так сухой, ни ниточки промокшей, стоит твердо, глядит важно.

И пошел, смотрим, пошел крабом прямо на мостик. Капитан наш, Михаил Александрович, кивнул — значит, допустите, — и вот уже разговаривают. Только глядим — почернел наш капитан лицом, нахмурился, за подбородок держится. Ходя же прямо стоит, рукой в море указывает, другой на палубу тыкает. Покачнулся капитан, взялся рукой за ограждение и на нас смотрит — и вижу я, что плачет Михаил Александрович.

Тут со мной рядом Михеев охнул — видно, тоже разглядел.

— Полное построение! — крикнули нам, — все на палубу!

Выстроилась команда — двоих не хватает — батюшки Пантелеймона и марсового Свитина. Капитан велел флаг приспустить.

— Офицеры и матросы российского флота! — говорит, — всякие тяготы и затруднения переносили мы без жалоб и справлялись. Легла на нас большая беда, однако же и ее одолеть возможно.

На корабле ни звука, только китаец тихонько покашлял.

— Были у меня странные мысли прошлым утром, — продолжает капитан, — и вот уважаемый посланец государя Янвана подтвердил мои подозрения. Крепитесь, товарищи, и знайте — все мы умерли позапрошлой ночью.

В рядах забормотали, зашептались да и притихли. Каждый, видать, вспомнил, как утром соображал, что ж той ночью было — да и не соображалось.

— Поскольку, по моей вине, погибли все мы без последнего причастия, да к тому же, обидел я служителя Церкви — не могут нас забрать ангелы господни. Однако же и чертям нас взять невмочно, поступили мы всем судном в хозяйство китайского государя мертвых Янвана.

С тем прислан нам распорядитель.

Ходя с мостика спустился, идет между рядами, то направо, то налево смотрит. Глаза узкие, усы длинные, халат — вроде серый, старый, а поближе подходит — видно, что чистого шелку и серым по серому расшит дивными узорами.

— Стойкость и милосердие, — говорит он на чистом русском языке, и руку поднимает, а руке той ковшик, из которого его, на борт поднятого, водой поили.

— Стойкость и милосердие, — повторяет, — каково войско, такова и служба. Недомыслие же, самонадеянность и вера слабая зачтутся вам через трижды по пятьдесят пять лет, после чего владыка Янван отпустит ваши души с общим ходатайством о помиловании в небесную канцелярию.

Так и работали мы на владыку китайского, и надо сказать, что уроки нам назначали честные, с уважением. Первым делом, помню, отправил нас управитель в Батавию же, потому что ожидалась там большая гибель, когда вулкан извергся. Стояли мы в подводной глубине с оружием, и огненных чертей обратно в огонь шугали. Странно было поначалу что дышать не нужно обязательно, а дышишь только по привычке да ради удовольствия, но к чему русский человек на службе не притерпится. Потом еще где-то посуху с китайскими чертями дрались — те вроде бунтовали, две деревни мирного люда сожрали, вот нас и прислали разобраться. Михееву тогда полный отпуск вышел — изорвали его черти так, что и управитель наш не сложил, так-то руку-ногу прирастить это он легко — и написал управитель бумагу какую-то, закрепил печатью. Встал Михеев как был целый, отдал честь капитану, сложил бережно бумагу за пазуху и ушел пешком в синее небо. Перекрестились мы все и вздохнули с облегчением.

Бывало и так, что души христианские приходилось из моря выводить, до порога небесного — все больше и больше в китайском море крещеного люду погибало. Англичан из глубин вывели — да я думал, нету их столько во всей Англии. Наших-то одно время было немного, а потом… Под Цусимой мы стояли — плакать бы, да посмотришь вверх — как отражение над нами стоит в ожидании караул архангельский, и Петренко божился, что видел в нем Михеева. Под Сахалином за корабликом раз ика увязался — женщина была на борту, геолог из Москвы. А спруты эти женский запах чуют, недаром в старину, пока святой Брандон всех иков из северной Атлантики не выгнал, там нельзя было и на берегу бабе на борт взойти — не вернуться тому кораблю. Это нам все Фу-И, управитель наш, рассказывал. Ух, намаялись мы этого спрута оттаскивать, большой он, упрямый — медведь водяной, а мы все на нем, как шавки висим…

Скоро уж срок нам настает, и пойдем мы за Михеевым, наверх, по синей дороге. Сколько горя мы видели — живому не вместить, а особенно как легли на дно обок друг друга две подводные лодки, и обе без креста — одна со звездой красной, на другой коло мертвецкое, черное. Вышли моряки оттуда в водяное пространство, увидели друг друга и снова в бой бросились. Так и бились, пока не пришли — за кем черти, за кем ангелы. А из первой лодки — двадцать человек нам на смену остались. Потому что некрещеные. Один Петьки Фомина праправнуком оказался, штурман молодой.

Нам сейчас послабление за выслугой вышло. Иногда отпускают до берега — табаку прикупить настоящего, или даже вина зеленого (правда, нам оно уж не в интерес, да и вкус у него уже не тот вовсе стал). Так, ты говоришь, самосад? Или китайского выросту? Нет, мне китайского не надо, мне бы вот такого… Да, спасибо. Понравится — еще приду, чего-чего, а денег у нас больше, чем нужно. Только еще бы разобраться… давай я тебе покажу, какие у меня есть, ты выбери сама что нонче в ходу. Доллары-то? Ну, на, долларов возьми.

Может, через полгодика еще выберусь. И тебе подобру, внученька.

Что?… Э, какие шутки. Это же ты для живых бабушка. А хочешь что хорошее сделать — поставь свечку, давно за нас никто на берегу не молится. Душно.