Добрые дисы

Глава 1

В ту ночь Альдис снова приснился Эрлинг. Приснился не так, как снятся обычно молодым девушкам их наречённые, и как сама Альдис желала бы увидеть жениха – нет, вовсе не так. Нечёткий образ, в котором едва угадывались знакомые черты, тонул в сумрачно-сером стылом тумане; Альдис тянула руки к Эрлингу, хотела позвать его, но дыхание перехватывало, будто от долгих рыданий, и казалось, что нет и не будет просвета в этой пустой и безрадостной мгле.

Проснувшись, она долго лежала, невидяще глядя в темноту. Там, во сне, она точно знала, что за опасность угрожает Эрлингу, а сейчас не могла вспомнить и десятой доли того, что видела и ощущала. Сон развеялся, оставив после себя лишь предчувствие грядущей беды, смутное, неопределимое, а от того ещё более тоскливое.

Больше в ту ночь Альдис так и не заснула. Проворочавшись до рассвета, она поднялась вместе со служанками, хотя обычно любила поспать подольше. Но бледные солнечные лучи, проникавшие сквозь маленькое оконце под крышей, не развеяли её тревог, не добавили уставшему телу бодрости. Альдис ощущала себя измученной и разбитой, словно после долгой болезни.

Взявшись расчесывать волосы, она заметила, как дрожит в руке резной гребень. Отчего же так тревожно? Это ведь не первый морской поход Эрлинга, и никогда раньше Альдис не боялась за своего жениха. Иные хирдманы возвращались домой без рук и пальцев, одноглазыми и хромыми, или же не возвращались вовсе – но с её Эрлингом такого не произойдёт, верила Альдис. Однако сейчас, в минуту слабости, страшная догадка захватила разум, и прогнать её не было сил: что, если в далёкой земле, в Гардах, с Эрлингом случилось несчастье?

– Какая ты бледная, – младшая сестра Альдис, Сигне, тоже проснулась и теперь сидела на постели, позёвывая в рукав рубахи. – Заболела, что ли?

– Просто спалось плохо, – вымученно улыбнулась ей Альдис. Сигне всплеснула руками:

– Сон? Говори скорее, чтобы не сбылось!

Альдис покачала головой. Всем известно, что дурной сон лучше поскорее пересказать домашним. Однако же она медлила, рассеянно водила гребнем по волосам, избегая любопытного взгляда Сигне. Ей казалось, стоит кому-то услышать о её сне, и тот сразу же станет явью, такой же неотвратимой и грозной, как серые скалы, что охраняли устье Нидде-фьорда.

– Я не помню, – наконец ответила она, отложила гребень и вышла из женского покоя.

В Гранстреме и ближайших к нему усадьбах у Альдис были подруги, однако же никому из них она не смогла бы доверить своих сокровенных мыслей. Сигне всё-таки была ещё слишком мала, а к мачехе, госпоже Сванлауг, Альдис не питала ни привязанности, ни уважения. Зная, что усадьбе нужна хозяйка, а отцу – новая жена, она всё же не могла смириться с тем, как быстро и легко госпожа Сванлауг прижилась в Гранстреме. Альдис с трудом ладила с мачехой, и эта тихая взаимная неприязнь была ещё одной причиной к тому, чтобы навсегда покинуть усадьбу. Эрлинг обещал, что после свадьбы приведёт её в собственный дом, где Альдис будет единственной хозяйкой. Служанки назовут её «госпожой», на поясе зазвенят ключи от сундуков и кладовых, и соседи в один голос скажут, что Эрлингу повезло с женой.

Однако этим утром с работой у Альдис не ладилось. Посуда валилась из рук, пряжа спутывалась; она взялась за недошитую рубаху, но стежки получались кривыми, словно у девочки, впервые в жизни взявшей в руки иглу. Исколов пальцы в кровь, Альдис отложила рукоделие. У горящего очага ей отчего-то было зябко, и она провела пальцем по груди, чертя руну «суль». Пусть и ненадолго, сила солнечной богини согрела её, огненной рекой растеклась по жилам, а вместе с ней пришло и решение.

– Я прогуляюсь к берегу, – сказала Альдис, некоторое время спустя заглянув в кладовую.

– К полудню возвращайся, – отозвалась госпожа Сванлауг, что пересчитывала бочонки с сельдью. Счёт пока сходился, и оттого она была на редкость уступчива. – Мы собрались варить пиво, помнишь?

Альдис кивнула, сжимая в ладони маленький кожаный мешочек.

Утро выдалось славным, солнечным и ясным, хоть и немного ветреным. Казалось почти невероятным, что в такой хороший день может случиться несчастье. И все же тяжелый камень продолжал давить на грудь Альдис, не давая ей вздохнуть. Ночные видения не рассеялись при свете солнца, как это обычно бывает; наоборот, всё вокруг казалось каким-то неправдоподобно-ярким, словно бы ненастоящим. Альдис постояла немного, прислонившись плечом к потемневшему от времени воротному столбу, а затем решительно зашагала к морю.

До скалистого берега Нидде-фьорда идти было не так уж и долго, однако же Альдис не торопилась. Она часто останавливалась, проводила пальцами по прохладным бокам серовато-черных валунов, прижималась щекой к шершавой коре кривых берёз. Всё её существо изнывало от глухой, безнадёжной тоски. Каждый куст и камень, каждое дерево несли с собой воспоминание об Эрлинге: он любил ходить к морю, и Альдис неизменно сопровождала его в этих прогулках.

Познакомились они на йольских пирах в соседской усадьбе. Альдис сперва не обратила внимания на молодого хирдмана: таких, как он, лихих, бесстрашных, несокрушимо верящих в собственную удачу, было много в дружине Лейфа Насмешника. Но как-то вечером в весёлой суматохе пира она и Эрлинг оказались друг напротив друга в танце. И, лишь раз коснувшись его руки, Альдис уже твёрдо знала: ему, и только ему одному станет она женой. Она, никогда не отмеченная даром ясновидения, вдруг поняла это так ясно и чётко, что испугалась сама. Однако страх быстро прошёл, она улыбнулась Эрлингу, и всё шло своим чередом, случилось так, как должно было случиться. Домой Альдис возвращалась, зная, что вскоре Эрлинг последует за ней, желая посвататься; так и произошло. Свадьбу назначили на конец лета – половина года хороший срок, чтобы созвать гостей и уговориться о свадебных дарах.

Только нужно ли теперь то приданое, будет ли свадьба?

На побережье ветер свирепствовал ещё сильнее, и Альдис плотнее закуталась в плащ. Мелкие суетливые волны лизали каменистый берег, возле темной громады корабельного сарая возились рыбаки. Заметив Альдис, они помахали ей, и девушка махнула рукой в ответ, однако ближе подходить не стала. Для дела, что она задумала, любопытные глаза станут лишь помехой.

Альдис расстелила плащ возле больших серых валунов, хоть немного, но защищавших от ветра. Развязав горловину мешочка, она высыпала на колени руны. Двадцать четыре, ровно столько же, сколько собственной кровью начертал на ясеневой коре Всеотец. У него ушло девять дней и ночей, чтобы постичь их силу; Альдис же два года собирала камешки на берегу Нидде-фьорда, стараясь найти самые красивые, молочно-белые и круглые, словно выглаженные ласковыми руками морских дев. Собирала с запасом: резать знаки тяжело, особенно для слабых девичьих пальцев, а чтобы пораниться, достаточно одного-единственного неверного движения. Так что и про свои руны Альдис могла сказать, что те окрашены кровью. Однако гаданиям это было только на пользу. Ведь всем известно, нет на свете ничего сильнее, чем горячая человеческая кровь, так угодная богам и духам.

Альдис прикрыла глаза и принялась медленно перебирать руны. Округлые камешки казались теплыми, почти живыми, ласково льнущими к пальцам. В них заключена мудрость всех девяти миров, в них огненные искры Муспельхейма и холодный блеск Альвхейма, живое тепло мира людей и стылой туман владений Хель. Руны не врут и умалчивают, на прямой вопрос они дают прямой ответ. Какая беда грозит Эрлингу? И что ей, Альдис Тростинке, делать? Откликнитесь, руны, дайте совет!

Одну за другой Альдис вынула три руны, показавшиеся ей теплее прочих. Первая должна указать на препятствие, так учила её когда-то мать. Резко выдохнув, Альдис перевернула гладкий камешек – и выронила его, потрясённая. «Науд»! Руна опасности и нужды, тягость, легшая на сердце и дурная весть, все несчастья мира, заключенные в две скрещённые черты. Она подтверждала то, что Альдис уже поняла сердцем, но до этого мига боялась признать: Эрлингу грозит беда. В далёкой земле, под властью чужих богов – хватит ли ему удачи, чтобы одолеть невзгоды?

Альдис протянула руку, чтобы перевернуть вторую руну, но замерла, не решаясь коснуться прохладного камешка. Сердце колотилось так, что за его стуком она почти не слышала ни шума волн, ни свиста ветра. Сейчас всё решится. Руны укажут, стоит ли бороться или ничего переменить уже нельзя.

Медленно, очень медленно, Альдис перевернула руну и едва не вскрикнула от мгновенного облегчения. «Рауд», поиск и путь, она говорит: стремись к цели, а средство найдется. Это был хороший знак, и уже почти без опасений Альдис перевернула третью руну. «Перт». Мудрость богов снизойдёт на достойного. Нужно лишь знать, как и о чём просить.

Альдис смотрела на три маленьких камешка так внимательно, будто надеялась увидеть в них все судьбы мира. «Науд», «рауд» и «перт». Несчастье, предотвратить которое возможно, лишь обратившись за помощью к силам, что стократ могущественнее человеческих.

Нужно приносить жертвы, решила Альдис, смешивая руны и ссыпая их обратно в кожаный мешочек. Жаль, нельзя взять овцу или курицу – дисы, духи-покровители людского рода, бывают куда как сговорчивей, если их угостить. Однако от госпожи Сванлауг такую пропажу не скрыть, так что придётся довольствоваться тем, что есть. Утолить их жажду пивом или хмельным мёдом, сдобрить жертву парой капель собственной крови, и должно выйти совсем недурно. Ах, если бы Эрлинг не был так далеко… В своих мольбах Альдис обратилась бы и к чужим богам, если бы знала, каких приношений они желают.

– Гарды, – нараспев произнесла Альдис, пытаясь не ушами – сердцем почувствовать силу, что таило в себе имя далёкой земли. – Гарды…

Сзади послышались шаги, и она обернулась. Тревога, на миг кольнувшая сердце, тут же рассеялась. То была всего лишь рабыня из усадьбы, Альдис даже не помнила, как её зовут. Знала только, что та вечно болела и потому госпожа Сванлауг не поручала ей тяжелой работы. А ещё у неё был сын, не то от Халли-рыбака, не то от пастуха с южного пастбища – Альдис не разбиралась и не хотела разбираться, о чём шепчутся люди.

– Хозяйка велела передать… – едва успела сказать рабыня и тут же согнулась в жестоком приступе кашля, сотрясшем её худое изможденное тело. Альдис мельком глянула на солнце: и правда, уже полдень. Долго же она гуляла! Госпожа Сванлауг будет недовольна. Альдис поднялась, отряхнув плащ от налипшего песка, привесила мешочек с рунами к поясу. Рабыня продолжала давиться кашлем, прижимала худые руки к груди, словно старалась удержать на месте выскакивающее сердце, и Альдис против воли почувствовала не то раздражение, не то брезгливую жалость к ней.

– Когда вернёмся в усадьбу, я заварю тебе мяты и ромашки, – сказала она, когда рабыня наконец откашлялась. – Станет полегче. Пойдём!

Рабыня кивнула, однако с места не сдвинулась. Её руки были по-прежнему прижаты к груди, а взгляд прикован к той дальней, почти неуловимой глазу границе, где смыкаются море и небо, перетекают друг в друга так плавно, что не понять, где кончается одно и начинается другое.

Гнелла, вспомнила Альдис, глядя в неподвижное, задумчивое лицо рабыни. Её купили на рабском рынке в Бьорко, привезли в усадьбу и прозвали Гнеллой – за то, что первое время и слова не произнесла, только плакала. Откуда же она родом? Отец говорил… Уж не из Гардов ли?

– Даже если и так, что с того? – глухо спросила рабыня, когда Альдис озвучила свою догадку. Говорила Гнелла тихо, с трудом подбирая слова, и в их произношении было нечто непривычное, словно бы слишком мягкое и тягучее. Прежде Альдис не замечала этого; по правде сказать, она вообще редко удостаивала своим вниманием кого-то из рабынь, справедливо считая, что те не ровня ей, хозяйской дочери. И, как видно зря.

– Ты должна помочь мне, Гнелла, – доверительно произнесла Альдис, чуть наклонившись к рабыне. – Знаешь ведь, что мой жених, Эрлинг, отплыл с Лейфом Насмешником в Гарды?

Гнелла молчала, глядела исподлобья, словно не поняла смысла произнесённых слов. Однако Альдис ждала, в нетерпении постукивая пальцами по серому валуну, и она нехотя ответила:

– Слышала.

– С ним случилось несчастье. Там, в Гардах. Какое именно, я точно не знаю, да и… – Альдис смешалась, махнула рукой. – Ну, это неважно. Я хочу принести жертву и попросить у добрых дис немного удачи для Эрлинга. А ты должна мне помочь.

– Я не знаю ваших богов, и колдовства не знаю, – угрюмо проговорила Гнелла. – От меня немного будет толку…

– К нашим дисам я и сама могу обратиться, – прервала её Альдис. – А ты призовёшь своих, гардских дис. Попросишь их за Эрлинга, не забыла же, как это делается? Что молчишь? Я приказываю, ты должна меня слушать!

– Госпожа Сванлауг не обрадуется, если узнает, – покачала головой рабыня, и Альдис от досады прикусила губу. Гнелла, угадав самое уязвимое место её замысла, ударила точно в него. «Тоже мне, выискалась вещая вёльва! – наверняка скажет госпожа Сванлауг. – Меньше бездельничай, и за день умаешься так, что никаких дурных снов не привидится!».

– Ты разумная девушка, Гнелла, и понимаешь, что госпоже Сванлауг незачем знать обо всем, что творится вокруг, – зная, как падки рабы на лесть и подарки, Альдис попыталась прибегнуть и к тому, и к другому. – Ну же, соглашайся. Я щедро заплачу за помощь, – в уме она быстро перебрала все свои наряды и украшения. – Подарю новое цветное платье, и бронзовое запястье с узорами, и…

– Мне ничего не нужно, – покачала головой рабыня. – А то, чего я хочу, в силах дать мне только боги.

Она снова закашлялась, вытерла рот рукавом, и Альдис увидела на полотне тёмную полосу. Если дошло до крови, то дело плохо. Она слышала, такое бывает: человек, выросший в тёплых краях, начинает жестоко кашлять от сухого и холодного воздуха. И, если запустить недуг, то исцелить такого больного под силу только богине Эйр.

Пусть я и не богиня, в отчаянии подумала Альдис, однако же должно на свете что-то, способное прельстить Гнеллу! Её мысли метались между посулами ещё больших даров и угрозами, пока Альдис наконец не вспомнила кое о чём. А вернее, кое о ком.

– Если ты мне поможешь, – наконец сказала Альдис, – я сделаю вот что. Когда Эрлинг вернётся, я заявлю, что вдобавок к приданому хочу забрать из усадьбы тебя и твоего сына. Отец не откажет, я знаю, и госпоже Сванлауг нечего будет возразить. А потом я освобожу вас. Ты станешь свободной женщиной, и сына твоего никто не попрекнёт рабским происхождением, клянусь богиней Вар!

В лице рабыни что-то дрогнуло, переменилось. Альдис показалось, что она вот-вот заплачет, однако же Гнелла сдержалась, лишь устало кивнула:

– Хорошо. Я помогу.

Прежде чем вернуться домой, они условились, что встретятся за воротами вскоре после того, как усадьба заснёт. Теперь, когда намерения были определены, а путь ясен, в окружающем Альдис сером тумане будто бы засиял тёплый огонёк. Ах, если бы одно только страстное желание могло творить чудеса, с Эрлингом никогда не приключилось бы никакой беды!

С варкой пива дело, разумеется, не задалось. Альдис роняла ковши и ложки, просыпала зерно и едва не подожгла собственный подол, став слишком близко к огню. Не выдержав, в конце концов госпожа Сванлауг отослала её прочь в полной уверенности, что падчерица нарочно отлынивает от работы.

Время до вечера тянулось слишком уж медленно. От мрачных мыслей, резкого запаха варящегося пива у Альдис разболелась голова, и она рано ушла спать. Лёжа в полутьме девичьего покоя, она то ненадолго проваливалась в зыбкую дремоту, то подскакивала в полной уверенности, что уже утро, и она опоздала. Однако доносящиеся из-за стенки голоса домочадцев давали понять: ещё слишком рано. Успокоенная, Альдис опускала голову на подушку и вновь забывалась коротким тревожным сном.

Когда она в очередной раз открыла глаза, то сразу поняла – время пришло. Покой полнился темнотой, тихим дыханием спящих; Альдис прислушалась, но не смогла уловить ни разговора, ни шёпотка или сдавленного смешка. Выждав для верности ещё немного, она встала с постели. Осторожно, стараясь не шуметь, накинула прямо поверх рубахи темно-зелёный плащ и выскользнула из девичьей. Если кто-то и не спит ещё, наверняка подумает, будто хозяйской дочке понадобилось посетить отхожее место.

Пробираясь по большому покою, Альдис прихватила со стола кувшин, быстро зачерпнула в него свежего пива из котла. Пусть этот напиток не так угоден богам, как хмельной мёд из окованного серебром рога, всё же он достаточно хорош для принесения жертвы.

Рабыня, как и было условлено, дожидалась у ворот. Альдис лишь коротко кивнула ей и поспешила отойти в тень под размашистые лапы елей, где их точно никто не мог увидеть.

– Куда? – шёпотом спросила Гнелла и тут же зажала ладонью рот, задергалась, стараясь подавить очередной приступ кашля.

– К Белому Камню, – тихо ответила ей Альдис.

Весь день она размышляла над этим, и в конце концов решила, что лучшего места, чем Белый Камень, не найти. Считалось, что именно возле него останавливалась прекраснейшая из богинь, светлая Фрейя, когда странствовала по миру в поисках мужа Ода. Отдыхая, она опёрлась рукой о камень, и на округлом, молочно-белом боку навсегда остался отпечаток тонкой ладони. Время немного сгладило след, и всё же он был ещё довольно отчетлив – особенно если знать, куда смотреть.

От усадьбы к Белому Камню вела тонкая, изрядно заросшая тропинка, едва заметная в свете бледного лика Мани. Однако Альдис хорошо знала её, потому шла впереди, указывая дорогу Гнелле. Заметив, как та дрожит, Альдис отдала рабыне свой плащ. Ей самой холодно не было. Горячая, нетерпеливая надежда согревала, толкала вперед, и часто Альдис приходилось останавливаться и дожидаться, пока рабыня нагонит её. От усадьбы за ними увязалась ещё и белая кошка, любимица Сигне, однако же вскоре отстала, свернула куда-то в лес, коротко мяукнув напоследок.

– Уже совсем близко, – сказала Альдис рабыне, когда они прошли приметную, с расщеплённым стволом, ёлку. И вправду, спустя два десятка шагов деревья расступились, открыв небольшую поляну. По краям она была испятнана чёрными следами от кострищ, что зажигались здесь на праздник Середины Лета. А посередине, на подстилке из бурых игл и мха, словно на мягкой пуховой перине, возлежал Белый Камень. Огромный, призрачно сияющий в лунном свете, он казался важным, как старый конунг, поучающий своего юного сына. На округлом боку виден был вдавленный след, отдаленно похожий на отпечаток маленькой женской руки. Альдис, будто заворожённая, подошла ближе, приложила к нему ладонь. Её пробрало дрожью, но не только стылый холод камня был тому причиной. Подумать только, сама пресветлая богиня касалась камня – и вот теперь она, Альдис Тростинка… Неизмеримо далеко отстоят друг от друга гордая Дева Ванов и девушка из Гранстрема, и всё же есть нечто общее, связывающее их гораздо крепче, чем можно себе представить. Любовь не выбирает, жить ли ей в сердце бога или смертного; она возвеличивает человека и делает бога слабым; она – могущественнейшая из сил…

– Хватит? – кашлянула за плечом рабыня, и Альдис обернулась, едва не расплескав пиво из кувшина. Оказалось, пока она грезила наяву, Гнелла не теряла времени даром и уже набрала немного сухих веток. Для большого костра их не хватит, но ведь большой им и не нужен. Не приведи боги, отблески и дым заметят из соседних усадьб!

Когда огонь разгорелся, Альдис начертила на земле перед ним «альгиз», руну защиты – три коротких черты, словно человек с поднятыми в мольбе руками. Альдис чуяла в ней родственную душу; не зря её собственное имя и имя руны были так схожи между собой. Она распустила волосы, зная, что это обычно помогает колдовству, и заметила, что рабыня тоже потянулась к стягивающей её короткие пряди верёвочке. При этом движении на груди у неё что-то тускло блеснуло, словно бы бусина или привеска. Но откуда взяться украшениям у простой рабыни?

– Подойди-ка! – велела Альдис, и Гнелла нехотя подчинилась. Вблизи Альдис разглядела у неё на груди маленький бронзовый полумесяц, повернутый рожками вниз. Эрлинг рассказывал, похожие привески носят на бусах девушки в Гардах, и даже обещал привезти одну в подарок. «Такой нет ни у кого в Нидде-фьорде», говорил он. А оказалось, что такая – была.

Альдис молча смотрела на полумесяц. С детства она знала, что станет сначала невестой, затем женой, и остаток своей жизни проведет совсем не там, где выросла. Чужая усадьба станет ей домом, чужие люди – роднёй, и кровь её рода смешается с кровью рода чужого. Такова тропа, на которую ступали сотни и тысячи женщин её рода, и Альдис не хотела себе иной судьбы. Но сейчас она не могла отделаться от страшной мысли: как жить, когда ты остался совсем один? Каково это, оказаться так далеко от родной земли, зная, что нет у тебя больше ни семьи, ни свободы, ни даже собственного имени – только маленькая привеска на память о временах, когда всё это у тебя было? К горлу подкатил ком, и Альдис поспешно отвернулась.

– Давай начинать, – сказала она, и собственный голос показался ей тонким и ломким, будто бы испуганным.

Они стали возле костра, друг напротив друга, и освещённое пламенными отблесками лицо Гнеллы вдруг показалось Альдис совсем незнакомым, строгим и величественным, похожим на резные лики божественных изваяний в святилище.

– Светлые девы из рода богов, – начала своё заклинание Альдис, прогоняя прочь все иные мысли, – добрые дисы, жертву примите…

Продолжая взывать к духам-покровительницам людского рода, она наклонила кувшин над костром. Огонь недовольно зашипел, словно большой разозленный кот, но тут же распробовал угощение и жадно накинулся на него. Альдис лила пиво тонкой струйкой, прося благословения божественных дев, на разные лады повторяя одну-единственную просьбу: подарить немного удачи Эрлингу.

– Чтоб вернулся ясень битвы цел, здоров и невредим! – наконец закончила заклинание Альдис и над огнём передала кувшин Гнелле. Та произнесла несколько певучих, непонятных слов, видно, призывая своих богов, и тоже плеснула пивом в костёр. Жертву из её рук дисы приняли так же охотно, и Альдис немного успокоилась. Она достала маленький нож с костяной рукоятью, решительно провела лезвием поперёк ладони. Альдис видела, так делают мужчины, когда хотят побрататься. Это оказалось куда больнее, чем представлялась ей; однако же Альдис сжала окровавленную ладонь в кулак, простёрла руку над костром, чтобы алые капли упали прямо в огонь. Гнелла сдавленно кашлянула, сплюнула тёмным и вязким куда-то в сторону.

Как не вовремя, раздражённо подумала Альдис, и месяц вдруг скрылся за набежавшей тучей. Вокруг стало совсем темно, и даже костёр, маленький и словно бы потускневший, не в силах был рассеять подступивший мрак. У Альдис закружилась голова, она покачнулась и взмахнула руками, пытаясь устоять на ногах. Промелькнула мимолётная мысль – не упасть бы в огонь! – но тут же головокружение прошло.

А потом к костру шагнула женщина. Она словно бы соткалась из ночных теней и тихого шелеста еловых лап, принесла с собой свежесть горного ручья, дуновение северного ветра. Какая нужда может привести человека ночью к Белому Камню? Альдис полагалось бы изумиться, или испугаться, или испытать хоть что-нибудь, схожее с этими чувствами – но Альдис не испытывала ни страха, ни удивления. В облике неизвестной женщины словно бы явилась к ней сама судьба. А разве можно удивляться или бояться собственной судьбы?

– Зачем ты пришла, дочь Фроди? – мягко спросила гостья. Её лицо напомнило Альдис лицо матери, но стоило женщине чуть склонить голову, и сходство исчезло. – Зачем тревожишь нас?

Альдис хотела было ответить, что не она, а незнакомка пришла к их костру. Но она промолчала, видя, как из темноты выступает старуха, хромая и сгорбленная. Её седые волосы прикрывал короткий чепец, а изборождённое морщинами лицо было печально.

– Ты напрасно тратишь время, – сказала вторая гостья. – Хель не откажется от того, к кому уже протянула руки. У тебя есть, что предложить ей взамен?

Должна быть и третья, отрешённо подумала Альдис, и спустя мгновение за плечом первой гостьи увидела молодую девушку. Её золотистые волосы были распущены и перехвачены на лбу лентой, а на груди, меж золотых застёжек, змеились золотые же цепи, и вся она казалась будто бы мерцающей, пронизанной тёплым солнечным светом. Даже темнота чуть расступилась, стала прозрачнее под огненным взглядом третьей гостьи.

– Всё ещё можно поправить, – сказала девушка, тепло улыбаясь Альдис, будто старой подруге. – Пока не настал час Гибели Богов, всё на свете можно поправить. Важна лишь плата. Ты знаешь порядок, дочь Фроди. Жизнь можно купить лишь жизнью.

– Так возьмите мою!

В этот миг в душе Альдис не нашлось места ни сомнениям, ни страху. Зачем жить в мире, где нет Эрлинга? Без него не развеется тот стылый туман, наполнивший душу; без него нет ни радости, ни печали – только тоска и вечные сожаления о несбывшемся. Но позабытый костёр вдруг взвился, преграждая Альдис путь, лизнул пламенным языком руку. Боли она не почувствовала, однако же остановилась, недоумённо глядя на белую, словно бы и не тронутую огнём кожу. Девушка с золотистыми волосами покачала головой:

– Нет. Тебе начертана долгая жизнь.

– Как и Халльдору Решительному, – невесть почему добавила старуха. Альдис не знала никого с таким именем. Но Гнелла, о которой она совсем позабыла, вдруг ахнула и прижала руки к груди с таким видом, будто произнесённые слова причинили ей нестерпимую боль. Альдис взглянула на рабыню, и вдруг разом поняла, чего ей хотелось. Не цветных платьев желала Гнелла, не украшений и даже не исцеления. Ей нужна была…

– Месть! – выкрикнула рабыня, и в это мгновение она, исхудавшая и коротковолосая, показалась Альдис такой гордой, такой значительной, что могла бы встать наравне с валькириями в чертогах Валгаллы. Тяжелый труд может согнуть спину, может изрезать ранними морщинами лицо и притупить чувства. Однако есть кое-что, чего не способны отнять у человека ни рабское платье, ни испытания судьбы. Благородство крови и славный дух – вот что отличает свободного человека, поневоле оказавшегося в услужении, от раба с трусливым козьим сердцем. Это Альдис Тростинка, дочь Фроди, знала так же хорошо, как и собственное имя.

– И на что ты готова ради мести? – девушка с золотистыми волосами обратилась к рабыне так, будто заранее знала ответ. Но Гнелла покачала головой:

– Как слабая женщина может отомстить викингу?

– Женщина – нет. А её сын…

Альдис так и не поняла, кто именно из гостий это сказал. Но зато она хорошо увидела, как осветилось мучительной надеждой лицо рабыни.

– Если так, – тихо сказала Гнёлла, – то и жизни не жалко…

Она подалась вперед. Гостьи одобрительно кивнули.

– Нет! – вскрикнула Альдис, и трое – девушка, женщина и старуха – обернулась на неё. – Так неправильно! Зачем тебе отдавать жизнь за моего жениха?

– Ты так и не поняла, дочь Фроди, – с мягкой укоризной заметила женщина. – У судьбы порой извилистые тропы, но она всегда приходит к сроку.

Альдис бестолково моргнула, ощущая себя единственной, кто не понимает, о чём идет речь. А Гнелла стояла недвижимо, смотрела на таинственных гостий, и между ними словно протянулась невидимая нить. Они молчали, но, Альдис готова была поклясться, под этим молчанием скрывалось что-то иное, недоступное её пониманию. Их безмолвный разговор длился совсем недолго, всего лишь пару ударов сердца, а затем Гнелла повернулась к ней.

– Я больна, и мне недолго осталось жить, – говорила рабыня, и её тяжелый, пристальный взгляд огнём жёг Альдис. – Отомстить сама я не смогу. Но сын можешь взять на себя на мою месть. Дай ему свободу, воспитай вместе со своими сыновьями. Поклянись, что сделаешь это, и твой жених вернётся целым и невредимым. А когда Ульвар подрастёт, расскажи ему о матери. Расскажи о Халльдоре Решительном, что увёз её из родного дома и продал тому, кто заплатил больше остальных. Пусть навсегда проклянет он те две марки серебра, пусть костью станут они в его горле! Расскажи это Ульвару. И ещё скажи, чтобы он не стыдился матери. Там, в земле, что вы зовете Гардаром, я была… – Гнелла запнулась, словно бы сходу не смогла подобрать подходящего слова. – Я была дочерью хёльда. И звали меня – Велерада.

– Валь…рауд? – переспросила Альдис. Чужое имя звучало слишком странно, словно бы неправильно, и она переделала его так, как ей было привычней. В нем был грозный отзвук битвы и шелест осенних листьев, и что-то далекое, непостижимое. И ещё в этом имени была «рауд», руна, что помогает отыскать верный путь. Вторая в рунном раскладе. Дисы сами отметили желанную жертву. Всех ценней тот дар, что отдан добровольно, подумала Альдис, нет на свете ничего сильнее горячей человеческой крови.

– Будет так, Вальрауд! – наконец сказала она, и огонь взвился, вспыхнул ярко и жарко, плеснул искрами в беззвёздное небо. – Когда мы с Эрлингом поженимся, я приму твоего сына Ульвара на воспитание, свидетель тому богиня Вар.

– Волчонок вырастет в волка, – кивнула девушка. Вальрауд – теперь Альдис даже в мыслях не могла назвать её Гнеллой – радостно улыбнулась и словно бы хотела сказать что-то, но закашлялась. Она согнулась, прижав ладони к груди. Кашель сотрясал её, становился всё громче, всё суше и отрывистее, напоминая скорее собачий лай, чем звуки, издаваемые человеческим горлом. Лицо Вальрауд исказилось, сделавшись страшным, почти неузнаваемым, по подбородку текла слюна, смешанная с кровью. Она сгибалась ниже и ниже, пока не опустилась на колени. Альдис дёрнулась, намереваясь подойти, помочь – хотя чем тут поможешь? – но натолкнулась на предупреждающий взгляд старухи и замерла. А рабыня тем временем вдруг перестала кашлять. Несколько долгих страшных мгновений она раскрывала рот, словно выброшенная на берег рыба, но из её горла исходил лишь тихий хрип. Затем она упала навзничь, уткнулась лицом в мох и затихла – навсегда.

Альдис отрешённо подумала: она не расскажет приёмному сыну, как именно умерла его мать. Пусть думает, что та шагнула с земли прямиком в небесные чертоги Одина, приветствовать падших героев. Ибо Вальрауд, дочь гардарского хёльда, в глазах Альдис вполне заслужила такую посмертную участь.

– Запомни то, что произошло, дочь Фроди, – проговорила женщина в простом коричневом платье.

– Запомни и передай своему жениху, – подхватила старуха. А третья гостья ничего не сказала, только улыбнулась, и от её волос, от огненных глаз, золотых цепей на груди вдруг стало исходить такое нестерпимое сияние, что Альдис не выдержала и невольно закрылась рукой. А когда она осмелилась вновь посмотреть, на поляне больше никого не было.

Словно в оцепенении Альдис подобрала с земли плащ. Холода она не чувствовала, но по привычке плотно укуталась в мягкую шерсть. Под ногу ей подвернулся кувшин, в котором плескалось немного жертвенного пива. Альдис отпила глоток, а остатки вылила в костёр, разметала ногой дымящиеся угли. Опустевший кувшин она зашвырнула куда-то в сторону, с почти детским удовлетворением услышав звук разбившейся посуды. И лишь после этого Альдис решилась присесть рядом с безжизненным телом Вальрауд. Оставлять её здесь не стоит, подумала она. Люди сочтут смерть возле камня плохим знаком.

Альдис дотащила Вальрауд почти до начала тропинки и усадила на мох под кривой разлапистой елью. Никто не удивится тому, что больная рабыня наконец умерла. На её груди по-прежнему висел маленький бронзовый полумесяц; несколько мгновений Альдис колебалась, но потом всё-таки разрезала шнурок и забрала привеску. Сыну Вальрауд пригодится амулет, что свяжет его с матерью. Жаль, та не успела сказать, кто же был его отцом… Ну, это уже неважно: Альдис постарается воспитать мальчишку так, чтобы ни один отец, пусть даже им окажется заморский конунг, не постыдился бы!

Она поправила подол рабского платья Вальрауд, отступила на пару шагов и окинула её внимательным взглядом, стараясь запечатлеть в памяти мельчайшие подробности её облика. Эрлинг должен будет знать, какой великой ценой она выкупила его жизнь. А затем пошла в сторону Гранстрема и больше ни разу не оглянулась.

– Какая ты холодная, – едва разборчиво пробормотала сестра, Сигне, когда Альдис, сбросив мокрый от росы плащ прямо на пол, забралась под покрывало.

– Спи, – шепнула ей Альдис, устраиваясь поудобнее. Белая кошка, что лежала возле Сигне, лениво замурчала. Альдис безотчётно погладила её и нащупала запутавшиеся в длинной шерсти еловые иглы.

Завтра утром хватятся рабыни, а потом найдут её мёртвой под кривой елью у тропы. Завтра Альдис придётся осознать, кто именно пришёл, услышав её воззвание. Завтра, всё это случится завтра. А сейчас под боком уютно мурлыкала кошка, рядом слышалось тихое дыхание Сигне.

Альдис засыпала, и отныне сны её были спокойны.

Примечания:

Гранстрем (Еловый Ручей) – название усадьбы Хирдман - дружинник Гарды – скандинавское наименование Руси (позже превратилось в Гардарики, «страну городов») Всеотец – одно из имён Одина, верховного бога скандинавского пантеона Муспельхейм, Альвхейм – два из девяти миров скандинавской мифологии, населённые, соответственно, огненными великанами и светлыми альвами Хель – богиня смерти Дисы - духи-покровители, появляющиеся обычно в виде женщин. Могли быть как добрыми, так и враждебно настроенными к человеку. Три норны, определяющие судьбы мира и людей, также считались принадлежащими к дисам Бьорко — Бирка, крупный торговый город в древней Швеции «прозвали Гнеллой» - «gnälla» переводится со шведского как «хныкать», «скулить» или «плакать» Вёльва – колдунья, умеющая видеть будущее Эйр – богиня-целительница Вар – богиня истины, жестоко карающая тех, кто нарушает клятвы Бледный лик Мани – месяц Дева Ванов – одно из наименований богини любви Фрейи «маленький бронзовый полумесяц, повернутый рожками вниз» - имеется в виду лунница, популярное у славянских женщин раннего средневековья украшение «ясень битвы» - особенностью скальдической поэзии было использование кеннингов, особых метафор из нескольких слов, обозначающих один предмет. В данном случае «ясень битвы» обозначает мужчину, т.е. жениха Альдис Эрлинга Час Гибели Богов – Рагнарок, конец света в скандинавской мифологии Хёльд — наследственный землевладелец «…звали меня – Велерада. – Валь…рауд? – переспросила Альдис» – скандинавы из-за трудностей произношения переделывали иноземные имена «под себя». Самый известный пример – имя княжны Елизаветы/Олисавы, дочери Ярослава Мудрого, скандинавами произносившееся как «Эллисив».