Девушка из рода Скъядлунгов

Глава 1

Мальчишка прибежал ранним утром, когда люди из усадьбы Асплунд, что стоит на берегу Агни-фьорда, только-только поднялись. Старая госпожа Ульвхильд вполголоса наставляла служанок, прятавших в рукавах сонные зевки. Молодая госпожа, её внучка Фрейдис сидела тут же, на девичьей скамье, и расчесывала волосы узорчатым костяным гребнем.

— Корабль! — закричал Тови, влетая прямо в дом. — У Рыбьей скалы корабль!

Ленивые разговоры в большом покое тут же умолкли, и сердце Фрейдис сжалось в предчувствии дурных новостей. Забыв о приличиях, она во все глаза уставилась на мальчишку, что тяжело дышал, опираясь спиной о стену.

— Не стойте столбом, принесите воды! - прикрикнула госпожа Ульвхильд на замерших служанок, и обратилась к мальчишке: — А ты пока рассказывай. Какой корабль, откуда идет?

Извилистый Агни-фьорд был хорош всем, кроме одного: широкая гора, прозванная Медвежьей, заслоняла от обитателей усадьбы входящие в его устье корабли. А вот с её вершины, из усадьбы Медвежья Лапа, было хорошо видно, какие корабли направляются во фьорд. И если сосед решил прислать младшего сына, чтобы предупредить их...значит ли, что дело плохо?

Не успела Фрейдис подумать об этом, как мальчишка, отдышавшись, с недетской важностью принялся излагать:

— Я сам корабля не видел. Видел пастух один, с пастбища у Ясеневого ручья. Он сказал, что корабль большой — много весел, много скамей. И чья-то голова на носу, вроде барана или козла, не видно толком. Рассмотрел только, что рога у неё блестят.

Госпожа Ульвхильд вдруг побледнела, пошатнулась — Фрейдис едва успела подхватить её и усадить на скамью.

— Это «Меднорогий», — проговорила она и, видя, что Фрейдис не понимает, добавила: — Корабль Торстейна Красного Плаща. Того морского конунга, который в прошлом году убил торговцев с Гутланда и напал на усадьбы в Эске-фьорде. Который приказал продать в рабство дочерей тамошнего хёвдинга, а самому старику вынул нутро через спину. Говорят, у Красного Плаща корабль на тридцать гребцов... а на носу баранья голова с медными рогами...

— Он разграбит Асплунд, — помертвевшими губами прошептала Фрейдис, разом осознавшая, куда клонит Ульвхильд. Кто-то из женщин ахнул, видно, додумавшись до того же, что и Фрейдис. — Заберет меха, золото...всё, что наторговал отец! Что же нам делать, бабушка?

Мысли её метались, точно листья, подхваченные ветром. Казалось почти невозможным, что мирному Агни-фьорду вдруг угрожает опасность серьёзнее, чем медведь или стая оголодавших за зиму волков. Фрейдис выросла в достатке и спокойствии; она слышала, конечно, о бесчинствах морских конунгов, войнах, голоде и неурожае. Но до сей поры беды обходили стороной усадьбу Асплунд, а потому казались чем-то далёким, не имеющим отношения к её обитателям.

— Мы спрячемся, — после недолгого размышления проговорила госпожа Ульвхильд, куда более прозорливая и мудрая, чем её юная внучка. - Заберем самое ценное, уйдем на восточное пастбище. И пошлем весть в соседние усадьбы. Быть может, они успеют собрать людей до того, как эти негодяи решат поджечь Асплунд. И будем молить богов о том, чтобы они не вывернули мимо Драконьего камня.

Фрейдис лишь нервно вздохнула. Плохо же дело, если им приходится полагаться на чужую помощь да Драконий камень!

Он таился под синей гладью Агни-фьорда, почти невидимый, но от того не менее опасный. В прошлом не раз бывало, что неопытный кормчий направлял корабль прямо на его шипастый гребень, раздирая днище. Но в последние годы Драконий камень дремал: на памяти Фрейдис ни один корабль не встретился с ним. Не то корабельщики стали лучше, чем в былые времена, не то дракон наконец насытился. Но нечего и думать, что такой умелый мореход, как Торстейн, вдруг не заметил скалы под водой. Ах, как же не вовремя отец забрал почти всю дружину на торг! Будь он здесь, морской конунг и приблизиться не посмел бы к Агни-фьорду!

После слов старой госпожи поднялась суматоха. Все как-то разом осознали, что беда близко, и чужой корабль вот-вот нарушит мирное течение их жизни. Женщины загомонили, принялись лихорадочно суетиться. Кто-то из служанок заплакал, но хлесткая пощечина от старой хозяйки мигом уняла её слезы. Дети, испуганные и оробевшие, молча жались к матерям, но те лишь отталкивали их: отойди, не мешайся!

Фрейдис тоже кинулась было собирать самые ценные украшения и платья, но все валилось их рук, и узел никак не хотел завязываться. Из головы никак не шел Драконий камень. Как было бы славно, налети Торстейн Красный Плащ прямо на каменные шипы! И если добрые дисы не спешат на помощь обитателям Асплунда, не следует ли немного помочь им? Стоит лишь направить «Меднорогого» чуть в сторону, совсем немного! Это сложно, но разве не невозможно для колдуньи?

Улучив минутку, Фрейдис подошла к бабушке. Она была уверена, что та правильно поймет внучку. Не зря же про госпожу Ульвхильд говорили...всякое. Разумеется, каждая уважающая себя хозяйка усадьбы немного смыслит в «домашней» ворожбе. Однако для того, чтобы зашептать рану, погадать или сделать руническую палочку вовсе не обязательно иметь колдовской жезл. А у бабушки он был, это Фрейдис знала наверняка. И не раз замечала, что знает и умеет та куда больше, чем старается показывать.

Однако госпожа Ульвхильд вовсе не поддержала сумасбродную затею Фрейдис.

— И думать об этом забудь! — отрезала она, едва выслушав внучку. - Я уже слишком стара, чтобы испытывать судьбу. А тебе о таких вещах и знать не следует! Лучше иди-ка, собирай вещи, и побыстрее, пока этот морской разбойник не решил, что мы только его и дожидаемся.

Фрейдис оставалось только покорно кивнуть. Она вовсе не собиралась идти наперекор бабушке; однако мысль, однажды высказанную, оказалось не так-то легко выкинуть из головы. Фрейдис крутила её так и этак, ощущая тревожное волнение, поднимающееся из самых глубин её существа. Ей было зябко и страшно, но вместе с тем радостно, словно морской конунг Торстейн, сам того не зная, готовился преподнести ей самый дорогой подарок, который только возможен на этом свете.

Наконец, устав бороться с самой собой, Фрейдис решилась. Если бабушка хочет бежать от опасности — что же, её право. Но она, Фрейдис из рода Скъядлунгов, предпочитает сама решать свою судьбу!

В суматохе сборов никто не заметил, как молодая хозяйка прокралась в женский покой и склонилась над сундуком госпожи Ульвхильд. Фрейдис хорошо знала, что бабушка хранит колдовской жезл на самом дне, под мешочками с травами, гадательными рунами и палочками. Ключ от сундука обычно висел у неё на поясе, однако ещё в детстве Фрейдис обнаружила, что ключ от её собственного сундука с приданым при должной сноровке отпирает и этот замок.

Перебирая остро пахнущие травы, Фрейдис мучилась от страха, что кто-нибудь войдет в женский покой, но больше от того, что бабушка перепрятала жезл в другое место. Однако вскоре пальцы её коснулись прохладной бронзы, и Фрейдис со вздохом облегчения вытащила искомое. Небольшой, чуть длиннее локтя, жезл был весь изукрашен чеканными сплетениями рун. Набалдашник изображал драконью голову, и это показалось Фрейдис добрым знаком. В самом деле, кто дозовется морского дракона лучше, чем его пусть и маленький, но все же собрат? С тайным трепетом Фрейдис провела пальцем по резной чешуе, а затем, опомнившись, быстро спрятала свою добычу под накидкой и вышла из покоя.

Во дворе трое рабов, подчиняясь приказам госпожи Ульвхильд, вытаскивали из кладовой товары, что привез из Альдейги её сын и отец Фрейдис, Лейф Насмешник. Большую часть он увез на рынок в Бьорко, но и дома оставил немало. Меха, оружие, тонкие шелковые ткани и низки драгоценных бус — лакомая добыча для такого негодяя, как Торстейн Красный Плащ. Это только зовется он красиво, подумала Фрейдис, морским конунгом. А на деле — разбойник, и дружина у него такая же: преступники, сыновья без наследства и сбежавшие от хозяев рабы.

— Чего стоишь? — прикрикнула бабушка, заметив её. - Бери что-нибудь и беги на пастбище!

Фрейдис подхватила первое, что попалось ей под руку. Это оказался меч в ножнах, перехваченных шнурком. Его навершие было замотано полотном, и одно это давало понять, что ценности меч немалой. Помнится, отец оставил несколько для продажи, и ещё один в подарок хёвдингу, надеясь, что тот разрешит их с соседом давний земельный спор.

Вместе с другими женщинами Фрейдис выскользнула за ворота, добежала до осиновой рощи. Но там чуть поотстала, свернула не на тропу, ведущую к восточному пастбищу, а направо, вглубь рощи. Фрейдис не боялась, что её заметят: тёмно-бурая накидка хорошо скрывала от случайных взоров, а намеренно вглядываться никто не станет — не до того.

Ноги быстро несли её тропинкой, знакомой до последнего шага. Над обрывом у поросшей мхом скалы Фрейдис играла ещё девочкой, но и, став старше, приходила часто. Ничего особенного в этом месте не было, но ей всегда как-то по особенному хорошо думалось здесь. Все невзгоды и горести оставались внизу, в долине, словно не смели подняться вслед за ней. Кроме того — и сейчас это было немаловажно — с этого уступа открывался хороший вид на весь Агни-фьорд.

Под сенью деревьев было ещё достаточно темно, но теперь, выйдя на открытое место, Фрейдис увидела, что огненная колесница богини Суль высоко поднялась над морем. Должно быть, сейчас за Медвежьей горой хирдманы Торстейна на время оставляют весла. Фрейдис видела это так же ясно, как если бы стояла рядом. Вот они снимают с бортов щиты, и Торстейн — Фрейдис никогда не видела его, но сразу же узнала по красному плащу — что-то говорит им, усмехается, указывая вглубь фьорда, за темную громаду Медвежьей горы. В сторону усадьбы, сообразила Фрейдис. Его хирдманы смеются, проверяют оружие, надевают кольчуги и кожаные рубахи.

И меняют висящий на мачте белый щит, знак добрых намерений, на ярко-красный. Руки Фредис разом ослабели, колени подогнулись. Меч в ножнах, который она не решилась бросить по пути, глухо стукнулся о камень, и этот звук помог Фрейдис придти в себя. Оказалось, она стоит почти у самого обрыва, слепо уставившись куда-то в пустоту. Жезл Фрейдис по-прежнему крепко сжимала в руке, а вот меч лежал у её ног, острием указывая в сторону моря. От падения шнурок развязался, полотно на рукояти развернулось, открыв свету её красоту.

Фрейдис присела, положив себе на колени колдовской жезл, и осторожно потянула меч из ножен. При свете он оказался куда красивее, чем казался ей на ощупь, с украшенным серебряной проволокой навершием и позолоченной узорной гардой. Наверное, именно этот меч отец приберег для хёвдинга — такого бы и сам конунг не постыдился. На лезвии у гарды были вырезаны три руны Тюра, дарующие победу в битвах. Взгляд Фрейдис невольно обратился к жезлу. Между этими двумя вещами была какая-то связь, и дело не в рунах — хотя, конечно, и в них тоже. Не иначе сама богиня Вар, которой ведомы все тайны, подтолкнула руку Фрейдис к этому мечу. В деле, которая та задумала, сгодится любая помощь.

Размышляя так, Фрейдис подняла глаза к морю и не удержалась от сдавленного вскрика. Из-за Медвежьей горы выворачивал корабль. Он был ещё достаточно далеко, но взгляд Фрейдис, обостренный отчаяньем и страхом, сумел различить и блестящие рога бараньей головы на носу корабля, и красный круг щита на его мачте. До этого мгновения она ещё могла надеяться, что мальчишка из усадьбы Медвежья Лапа ошибся, и все они ошиблись, поверив ему. Теперь же сомнений нет; всё так, как и говорил Тови. Так, как видела она сама.

Времени на раздумья не оставалось.

— Ты, дракон морской пучины, — чеканя каждое слово, начала свое колдовство Фрейдис, — пробудись от снов тяжелых! Видишь, по волнам студеным мчит к тебе тот конь морей?

Не самое лучшее заклятье, и кеннинги* не самые удачные, но иное не шло на ум Фрейдис. Не отрывая взгляда от приближающегося корабля, она сорвала с запястья и бросила в море золотой узорчатый браслет, подаренный отцом. Сердце кольнула острая игла сожаления, но Фрейдис не позволила этому чувству разрастись. Чего стоит даже самый красивый браслет рядом со спокойствием всей усадьбы?

— Огня моря дам бессчетно, серебра и меди звонкой, ничего не пожалею, только пробудись, дракон!

С каждой произнесенной строчкой её голос креп, и странное, ни на что похожее чувство проникало в душу. Мир вокруг стал стократ яснее, понятнее и ближе. Трепетание листьев на ближайшей осинке, птичий гомон, веселый бег ручья — все было связано, цеплялось одно за другое. Стоя на скалистом утесе, Фрейдис могла бы дотянуться разумом до дальнего пастбища и подсмотреть сон, что видел сейчас нерадивый пастух. Могла бы увидеть суматоху в усадьбе, где корабль Торстейна заметили только сейчас. Но Фрейдис не стала делать ничего из этого. Ей был нужен только каменный дракон.

Он словно бы спал — и не спал одновременно. Фрейдис едва ли могла описать ощущение, овладевшее ею, когда она коснулась его разума. Словно дракон был ничем, пустой оболочкой, а оболочка не может хотеть ни золота, ни серебра и узорной меди, ничего. Браслет, брошенный Фрейдис, забрали себе морские девы, и подарок пришелся им по вкусу — волны у подножия обрыва стали темнее и злее. Но дракон продолжал спать, и с какой-то обреченной ясностью Фрейдис поняла, что есть только одно средство, способное его пробудить.

Не давая себе времени одуматься, девушка вытащила нож и полоснула себя по левому запястью. Жезл в её руке разом потяжелел так, что Фрейдис едва смогла удержать его. Она ощущала себя пристанищем неведомой силы, слишком могущественной и яростной, чтобы хрупкое человеческое тело могло её вместить. Оттого её мучило странное чувство неправильности, неестественности происходящего. Сердце билось часто и тревожно, кружилась голова. Фрейдис простерла руки над морем, всей душой желая одного: вырвать дракона из его тяжелого сна. Наполнить его.

И когда первые капли её крови смешались с морской водой, дракон пробудился.

Почувствовав это, Фрейдис рассмеялась, зло и безумно. Кровь капала из раны, но она даже не подумала её перевязать. Зачем? Она больше не была Фрейдис из рода Скъядлунгов, дочерью Лейфа Насмешника, и ей не нужен был старый каменный дракон, чтобы одолеть морского конунга.

Она сама была драконом.

У неё длинное гибкое тело, одетое в медную чешую. Шипы на спине, хвост, зубы, длиннее и острее, чем самый лучший меч. И голод, острый и терзающий голод, который никак не утолит пара капель её собственной крови.

Она человек. Девушка из рода Скъядлунгов, темноволосая и светлоглазая. «Лучшая невеста всего Нидде-фьорда», как любила говорить бабушка Ульвхильд. За её спиной — поколения предков, усадьба Асплунд, жизни и судьбы её обитателей, ради спасения которых она и призвала силы, которых сама не понимала. Она стояла на скалистом уступе и смотрела в воду, где под толщей воды ворочалась, пробуждаясь ото сна, она же — но облаченная в драконью шкуру.

Фрейдис-из-моря, Фрейдис-дракон, чуяла скользящий по воде корабль и хотела напасть немедленно, но та её часть, что осталась человеком, шептала: ещё немного, ещё чуть-чуть. Потерпи. От её рук исходила сила, что питала их общую мощь, потому ей лучше было подчиниться...пока.

Фрейдис-на-берегу хохотала, глядя на то, как «Меднорогий» движется навстречу собственной гибели. А Фрейдис-из-моря дождалась, пока волны над ней потемнеют, и выгнула шипастую спину.

Треск раздираемых досок напоминал звук, с которым свиньям вспарывают брюхо. Проклятья и крики под водой слышались приглушённо; впрочем, человеческого языка она все равно не понимала. Помедлив немного, Фрейдис-дракон вынырнула из морской глубины и обвилась вокруг корабля, наслаждаясь ужасом, отразившимся на лицах оторопевших людей.

Тот, что в красном плаще, первым выхватил меч и попытался ударить, но лезвие лишь скользнуло по чешуе Фрейдис-из-моря, не причинив вреда. Смешно! Она хлестнула длинным хвостом по борту, сокрушая его. Сквозь крики и треск прорезался истошный, нечеловеческий вой — кажется, кончик хвоста вспорол кому-то из хирдманов живот. Мгновением позже мачта, хрустнув, переломилась, и висевший на ней алый щит ушёл под воду. Ей понравилась эта игра; Фрейдис-из-моря ударила ещё раз, и ещё, и ещё раз, пока «Меднорогий» не развалился на две половинки.

Точно свадебный пирог, подумала Фрейдис-на-берегу. Кровь по-прежнему сочилась из взрезанного запястья, но она едва ли замечала это, увлечённая разворачивающейся на море схваткой. Люди Торстейна барахтались, цеплялись за обломки — и всё же сопротивлялись. Мимо просвистели несколько ножей, но один, брошенный чьей-то умелой рукой, вонзился ей прямо под горло. Фрейдис-из-моря взревела, ощутив боль; та, что стояла на берегу, пошатнулась. На мгновение ей стало пусто и холодно, словно дыхание Хель на миг коснулось живого сердца. Но тут же в глаза ударил холодный блеск. Три руны Тюра на лезвии меча горели ярким огнем, и Фрейдис-на-берегу выпрямилась, вновь устремляя колдовской жезл к морю.

И ни сам морской конунг, ни его дружина больше не пытались сопротивляться. Ими овладел безрассудный ужас — не такой, что заставляет человека, презрев опасности, бросаться на противника, а тот, низкий и недостойный, от которого слабеют руки и мокнут штаны. Едва ли они ожидали, что в мирном Агни-фьорде вдруг оживут древние чудовища, что обычно водятся лишь в сагах.

Так подумала Фрейдис-девушка, и Фрейдис-дракону понравилась эта мысль. Чудовище — какое верное, точное слово! Она схватила в пасть ближайшего человека, живого и трепещущего, сомкнула челюсти, перекусывая его пополам. Солёная, тёплая кровь волной хлынула в горло, и не было на свете другого вкуса, способного утолить её голод. Она радостно заревела, устремляясь к одетому в кожаную рубаху хирдману, и заглотила его целиком. Это было не слишком-то вкусно и совсем не интересно. Следующей её добычей стал совсем ещё мальчишка, худой и костлявый, почти онемевший от ужаса. Впрочем, когда она откусила ему разом обе ноги, он быстро вспомнил, что такое орать и дёргаться — так-то лучше. Так веселее.

Фрейдис-на-берегу ещё помнила, зачем нужно это кровавое пиршество; Фрейдис-из-моря забыла всё. Она бесновалась среди обломков «Меднорогого», шипастым хвостом молотила по доскам, разбивая их в мелкую щепу. Люди, смешные и жалкие, барахтались в воде, пытались вплавь добраться до берега. С ними весело было играть, и она то подныривала и хватала из глубины, то кружила рядом, пьянея от бессильного их страха, от ненависти и проклятий, что изрыгали просоленные рты. Брюхо было набито человеческой сладкой плотью до отказа, но ей было — мало, мало, мало!

Ещё один несчастный исчез в громадной пасти, издав напоследок лишь полный отчаяния вопль. Мелькнул красный, цвета запёкшейся крови, плащ, и та Фрейдис, что оставалась человеком, радостно закричала, взмахнула колдовским жезлом. Чудовище не помнило, но помнила она — то был морской конунг Торстейн Красный Плащ.

— К нам пришел властитель брани за добычей и за славой! Только сам он стал добычей, пал от рук драконьей девы! — пропела она, едва ли не приплясывая.

Фрейдис-из-моря не понимала человеческих заклятий, но толика веселья Фрейдис-на-берегу передалась и ей. Она ударила по волнам хвостом, подняв целую тучу брызг, и изогнулась, свила длинное гибкое тело в кольца. Воды вокруг неё были красны от крови. Из дружины «Меднорогого» не осталось никого. Но голод не утих, и Фрейдис-чудовище обратила свой взор на казавшуюся сейчас крохотной постройку на берегу. Там были люди, много людей, и их страх сладко щекотал драконью глотку. Будет ли так же сладка их кровь?

Нет. Нельзя позволить дракону сорваться с цепи. Иначе он сожрет не только дружину «Меднорогого». Дракон не помнит родства, не знает жалости — только голод. Длинным языком он слизнет с берега усадьбу, вместе с бабушкой Ульвхильд, с лошадьми и овцами, с перепуганными рабами. А напоследок, как заморскую сладость, дракон заберет саму Фрейдис. Потому что невыносимо душе быть разделенной на две половины. Нужно стать цельной. Может, тогда утихнет эта неумолимая жажда крови?

Нельзя. Нельзя! Из последних сил Фрейдис-девушка удерживала ту часть самой себя, что сейчас пребывала в обличии дракона. Изнемогая, она не позволяла ей приблизиться к берегу, и Фрейдис-из-моря могла лишь шипеть в бессильной ярости. Но страшнее этого было только то, что какая-то часть Фрейдис хотела, чтобы чудовище вырвалось. Ей понравилось быть сильной и могущественной; понравилось играть чужими жизнями, словно соломенными куколками. Разве не лучше быть драконом, чем всего лишь человеком, пусть и из рода Скъядлунгов?

Её душа рвалась на части; казалось, ещё мгновение — и будет поздно. Фрейдис слышала, как громко стучит её сердце, но ещё громче в ушах отдавалось биение сердца той, второй. Они обе были равно сильны и равно злы друг на друга. Обе жаждали прекратить это мучительное состояние раздвоенности, но для этого одной требовалось одолеть другую.

Три руны на лезвии у гарды вспыхнули ярко, ослепительно, и в груди Фрейдис — той, что ещё была человеком — словно лопнула туго натянутая тетива. По жилам разлился огонь, такой невыносимо-обжигающий, что она завыла, будто раненая волчица.

А потом разом все кончилось. Фрейдис-на-берегу и Фрейдис-из-моря вновь стали одной девушкой, ощущавшей такую усталость, словно небо обрушилось всей своей громадой на её плечи. Колдовской жезл казался непомерно тяжелым. Фрейдис выронила его, и он упал рядом с мечом. Бок о бок друг с другом, они ещё больше походили на две половинки одного целого. Словно две Фрейдис, девушка и дракон, подумала она, и от этой мысли ей стало так страшно, что она осела на землю и спрятала лицо в ладонях, словно стараясь скрыться от всего мира.

— Тише, тише, милая, - проговорил знакомый голос. Чьи-то ласковые руки коснулись волос, и дрожащая Фрейдис не сразу поняла, что это госпожа Ульвхильд гладит её по голове. - Не плачь. Ты умница, ты сделала всё так, как нужно было сделать.

— Но, бабушка, — всхлипнула Фрейдис, — почему ты не говорила мне? Почему не сказала, что это так...

Она осеклась, не зная, что сказать. На языке всё ещё ощущался солёный привкус моря и крови. Или то были просто слёзы? Госпожа Ульвхильд вздохнула:

— Я знаю, как это тяжело. Видят боги, я не хотела, чтобы ты брала колдовской жезл. Но надеялась. Это ведь то испытание, которые можно одолеть только в одиночку. Ну же, не плачь, милая. Всё пройдет, ты привыкнешь. В нашем роду, в роду Скъядлунгов, все женщины хоть раз, да бывали драконами.

Примечания:

*Особенностью скальдической поэзии было использование кеннингов — особых метафор из нескольких слов, обозначающих один предмет. Так, в своем заклинании Фрейдис использует кеннинг «конь морей», обозначающий корабль, а также «огонь моря» - золото и «властитель брани» - воин, т. е. Торстейн. В целом, заклинание Фрейдис составлено с некоторым нарушением правил скальдической поэзии, что она сама и отмечает.

Асплунд (Осиновая Роща) — название усадьбы. Хёвдинг — вождь у германских и скандинавских народов. Гутланд — шведский остров Готланд. «вынул нутро через спину» - намек на «Кровавого орла», полулегендарную казнь эпохи викингов. Дисы — духи-покровители. Альдейга — Старая Ладога, один из крупный торговых центров времен викингов. Бьорко — Бирка, крупный торговый город в древней Швеции. Колесница богини Суль — солнце. Хирдман — дружинник. Хель — богиня смерти и повелительница загробного мира в скандинавской мифологии.